Ангелина Мирошина
Гроза

Книга посвящена жизни одной волчицы: процессу ее взросления и становления настоящей охотницей. Параллельно в тайге разворачивается еще одна интересная история, связанная с приездом из города десятилетнего мальчика Ивана. Вместе со своей мамой он оказывается в глухой деревне, где встречает своего деда, бывшего охотника. Старик всячески помогает внуку освоиться в незнакомом месте. Ивану и Грозе суждено встретиться.

Часть 1.Сон

Глава 1

Весна. Пора возвращения, в которую происходит самый необыкновенный процесс —зарождение новой жизни. Земля, промерзшая и окутанная снегом, сбрасывает с себя оковы. Цветы, словно ручьи, сочатся сквозь снежные покровы и корнями впиваются во враждебную обедневшую таежную почву. Они рвутся наверх, к солнцу, чтобы явить красоту растерявшему свои краски миру.

Не так давно пустынные поля, луга, леса и реки стали жадно вбирать в себя неукротимые порывы великой силы. Все вокруг будто начало кричать: Я тут! Я пришел! Я живой! В холодных таежных артериях вновь, как из ключа, начинает бить кровь. Она заполняет речные сосуды и растекается по капиллярам материнских почв. На деревьях набухают почки, примятые травы вновь поднимают печальные головы и зеленеют. Букашки копошатся среди молодой растительности, из спячки выходят животные, перелетные птицы возвращаются домой…

Но не всегда новая жизнь – достояние сотен, а может, и тысяч глаз. Иногда, чтобы постичь ее секреты, приходится пробираться в самую гущу соснового темного леса, искать скрытые зверем тропы, прислушиваться к дуновению ветра и считывать знаки матери-земли.

Именно в эту дивную пору из норы, расположенной в тени деревьев, послышался тоненький жалобный писк.

Внутри было темно и тесно. Сверху на логово спускался корень молодой ели, так и норовящий ухватить себе побольше места. Логово пропахло молоком и хвоей, что принесла на лапах мать-волчица, хозяйка этой части леса. Она лежала в самом конце норы, прижавшись к стенкам, толстым, как ствол многолетнего ветхого дуба, почетного старца среди деревьев. Она была необыкновенно красива. Длинные сильные лапы, уши, так забавно подрагивавшие при малейшем шуме, лоснящийся белоснежный мех и, конечно, темные глаза – цвета опаленного каштана. У ее впалого бока примостились маленькие шерстяные комочки. Они недовольно скулили, пихались и просили молока. Их было пятеро. Все, как на подбор, крепкие и с округлыми животиками. Волчата были еще совсем малы. Им было не больше трех недель от роду. Волчица тщательно вылизывала каждого из них, не пропуская ни шерстинки на их вытянутых мордочках. Некоторые прилежно ждали, пока мать вылижет их, другие недовольно фыркали мокрыми носами и старались скрыться под братьями и сестрами. Это продолжалось около получаса. Затем, дождавшись, когда все уснут, волчица привстала, коснувшись хребтом потолка, изрезанного корнями, и выползла из норы. Нужно было вновь идти на охоту. Белоснежная волчица на мгновение замерла у входа в логово, убедившись, что в лесу было все так же тихо, поспешно, едва касаясь подушечками когтистых лап земли, легкой поступью удалилась. Волчата, слыша, что мать уходит, гневно запищали и начали копошиться, но вскоре притихли, повинуясь своему инстинкту. Они были хоть уже и не такими крохами по сравнению со временем, когда они только появились на свет, но даже молодая лисица представляла для них смертельную угрозу. Такие малыши едва ли могли защитить себя, потому пока их матери не было рядом, все, что им оставалось делать, – это раствориться в темноте логова и уснуть, уткнувшись мокрыми носами в пушистую шерстку ближайшего брата или сестры. Волчица воспитывала выводок одна. Все потому, что она отделилась от стаи вовсе не с молодым дерзким волком, а с псом. Он был одичавшей лайкой, когда-то потерявшей хозяина на охоте. Собаке крайне сложно выжить в одиночку в суровой, негостеприимной тайге. Ее скорее всего разорвет медведь или волчья стая, если голод не доберется до нее первым. Животное, привыкшее с малолетства получать корм из руки человека, с ужасом воспринимает потерю хозяина и его покровительства. Однако лайка, обладающая непоколебимым характером и волей, способна выдержать испытание морозом и жить впроголодь, забыв о теплой конуре и ошейнике, когда-то связывавшем собаку с человеком. Вот и друг Белой волчицы выжил вопреки безнадежности своего положения. Он одичал, оставив в прошлом свою кличку и человеческое рабство. Пес сам добывал себе пищу, спал в сугробе, а затем ухитрился заполучить расположение одинокой странницы. Жаль только, что их связь была недолгой. Проведя несколько месяцев в компании Белой волчицы, разделяя с ней охоту и путешествия через лес, пес пропал. В память о себе он оставил лишь смешные хвостики – калачики некоторым из своих волчат и врожденную, совершенно не свойственную дикому зверю тягу к человеческому жилищу. Однако это желание было слабо и крылось в самых потаенных уголках голодной до свободы души дикарей.

Волчата быстро росли и развивались, поэтому вскоре, когда мать совсем перестанет кормить их молоком, они познают еще один голод. К счастью, местность, выбранная Белой волчицей для рождения потомства, находилась в глухом лесу, куда не ступала нога человека, поэтому повсеместно можно было встретить глухарей, полчища белок, неустанно шнырявших среди тяжелых веток елей и пушистых крон сосен, а также косуль, робко прокладывавших путь через заросли орешника. Любой неосторожный зверек или птица, засидевшийся на земле слишком долго, попадал в пасть охотницы, и ее челюсти смыкались на крохотном тельце. Белая волчица привыкла искать пищу в одиночку, что не позволяло ей даже думать о туше оленя или крупного лося. Иногда, проходя по тропе копытных исполинов, пасть охотницы наполнялась слюной, и она с жадностью облизывалась, вспоминая свою жизнь в стае, которая питалась за счет совместного загона добычи. Сейчас, когда у нее было пять голодных ртов и неоткуда было ждать помощи, приходилось цепляться за любую возможность, поэтому волчица не брезговала ничем. Она ела даже ящериц, которых проглатывала, не жуя. Волчица уходила в лес надолго, оставляя своих детенышей одних все чаще, отчаянно стараясь заполнить время своего отсутствия сытостью их желудков.

Впрочем, волчата были увлечены своими собственными заботами и не задумывались о трудностях жизни в тайге. Проспав добрую половину дня, они обнаружили новую перемену в их жизни. У них начали открываться глаза. Они с интересом разглядывали стены норы, где провалялись с самого своего рождения, и начинали копошиться, тыкаясь мордами в новые поверхности. Теперь они могли рассмотреть корни, свисавшие прямо с крутого свода, даже ухватиться за них острыми маленькими зубами. Волчата оказались комочками неуемной энергии, стоило кому-то толкнуть ближнего, как тот целенаправленно отпихивал обидчика, издавая звуки, похожие на ворчание. Одной из первых открыла глаза маленькая самочка с серебристо-серой шерсткой. Стало ясно, что отец-пес не только передал детям собачьи хвосты, но и наградил некоторых ясными, словно ключевая вода в источнике, серыми глазами. Отныне будем звать ее Грозой.

Новый мир, открывшийся в темноте знакомой норы, заинтересовал ее, но в отличие от сестер и братьев ее внимание привлекло чудаковатое существо, старавшееся незаметно уползти к выходу, воспользовавшись суматохой. У него были хвост и лапы, прямо как у матери-волчицы, но совсем не было шерсти и ушей… Оно выглядело нелепо и будто бы вовсе не принадлежало месту, где очутилось. Гроза поспешила за тем, что оказалось первой ящерицей в ее жизни, шустро переставляя свои неокрепшие и пока неуклюжие лапы. Они словно жили своей жизнью, отдельно от тела волчицы, и отказывались поспевать за удиравшей во всю прыть ящеркой. Проскользнув в залитый светом предзакатного солнца вход, волчица, не удосужившись посмотреть по сторонам, с треском выкатилась из норы, споткнувшись о корень, и, перекатившись кубарем через несчастную ящерицу, покончила с ней раз и навсегда.

Поднявшись с земли и отряхнувшись от хвойных опилок, опавших со старой ели, чьи отяжелевшие ветви нависали над волчьим логовом, Гроза, оглядевшись вокруг, так и плюхнулась на тело ящерки. В ее маленькой голове не было места для такого огромного мира. Сколько же тут было деревьев? Не меньше сотни, нет, двух сотен елок и сосен, своими верхушками упиравшихся в небо! Где-то неподалеку лес загудел – это пела горлица, но волчица никогда не слышала ее голоса, поэтому зажмурилась и прижалась к земле. Страшный шум прекратился, и вдалеке послышались новые песни, исполняемые множеством птиц, чьи голоса только предстояло узнать и запомнить трусишке. Все ее тело дрожало от страха, она сжалась и сделалась еще меньше, чем была, и теперь походила на раненого зайца больше, чем на щенка. Природа и ее множественные голоса пугали волчишку, одна только мирная горлица привела ее в ужас! О, как хотелось ей снова лежать у теплого бока матери и ничего не видеть… Ее точно съедят, а виной этому – существо из логова, принадлежащее этому опасному миру, так не похожему на то тепло, к которому привыкла Гроза.

Но делать было нечего, что-то все же тянуло ее в этот шумный мир, нужно было побороть свои страхи. Уже с опаской, оглядываясь по сторонам и не спеша переставляя лапы, волчица последовала за следом матери. Оказалось, что все вокруг логова было усеяно отпечатками ее лап. У нее были очень большие лапы с длинными когтями, оставлявшие характерный, по-настоящему волчий отпечаток на неподатливой земле. Гроза следовала по этой дорожке и много раз сбивалась, начиная идти по совсем старым следам. Так она, уткнувшись мордой в землю, невольно обошла вокруг логова и, увлекшись, не заметила корня, коварно торчавшего из-под земли. Прежде чем ее хорошенькая мордочка встретилась бы с жесткой корой, ее отвлек звонкий визг братьев и сестер. Они тоже выбирались в новый мир вслед за ней! Волчата спешили выйти на свет, опережая друг друга в погоне за знаниями и опытом. Они спешили жить в этом старом хвойном лесу, куда каждое утро с усилием пробиралось солнце. Свет, которого они не могли видеть ранее, влек их за собой, вызывал сильнейшее желание двигаться, бежать, стремиться. Этот инстинкт они унаследовали от родителей, тоже в свое время услышавшими этот древний зов, сделавший их охотниками, которые живут движением, а не имея больше сил на то, чтобы гнаться за солнцем, погибают, отдавая тело Тайге.

Грозе не хотелось, чтобы ее обогнали, поэтому она, вмиг позабыв все свои потрясения, побежала вниз с холмика, скрывшись в зарослях кислицы. Казалось, что она затерялась среди огромного заросшего ковра, сплошь усеянного белыми цветами. Волчица оказалась в небольшой ямке, поэтому всё, что успели заметить другие щенки, – уши, мелькавшие позади логова. Она упорно пробиралась сквозь эти заросли, и вскоре ее лапы почувствовали под собой мягкое покрытие, приглянувшееся ей. Мох был для нее приятным открытием. Он чем-то походил на то, что лежало в ее логове. Гроза, как и подобает юному исследователю, извалялась в нем и даже попробовала мох на вкус, быстро убедившись, что его есть нельзя. Какое разочарование! Ведь ей только и хотелось что-нибудь грызть и кусать, остренькие клыки так и чесались, они требовали разрушения. На глаза попалось бревно, на котором еще росли грибы и знакомый мох. Видимо, это дерево было недостаточно стойким и пало от сильного ветра. Что ж, волчице оставалось только порадоваться его гибели, ведь на этом чудесном бревне находилась тоненькая ветка, так и просившаяся в пасть.

Грозу охватил действительно щенячий восторг, она обеими передними лапами уперлась в шероховатую поверхность дерева, сомкнув свои челюсти на ветке так высоко, что ее задние лапы почти не касались земли и лишь подергивались в воздухе от усилий удержать себя на заветном сучке. Она пыхтела и ворчала, покачиваясь на хрустевшей под ее весом ветке. Наконец с очередным рывком Гроза плюхнулась на землю, крепко сжимая в зубах свой трофей. Он доставил ей невероятное удовольствие и придал уверенности в собственной значимости и могуществе. Она чувствовала себя такой же большой и сильной, как мать-волчица, а может быть, еще больше и сильнее! Слегка пошатываясь, наперевес с палкой, она шагала навстречу новому развлечению – огромной горке из земли, по которой бегали друг за другом полчища маленьких, шустрых и определенно занятых муравьев.

К этим существам Гроза подбиралась осторожно, можно даже сказать, что она опасалась раздавить увлеченных работой насекомых, которых становилось все больше. Из главного хода лезли отряды муравьев-разведчиков, чьей целью было определить природу угрозы, надвигавшейся на колонию. Необходимо было защитить муравейник – их крепость, над созданием которой они хлопотали не одну неделю, а также королеву, дарившую жизнь новым рабочим, готовым вступить в ряды трудолюбивых и сплоченных лесных архитекторов. Ее-то и скрывали толстые стены и замысловатые ходы, вытоптанные и выгрызенные сотнями и даже тысячами верных подданных. Всё в этом строении было толково. К сожалению, юная несмышленая волчица не могла оценить этого. Мир одного из самых трудолюбивых видов среди насекомых с его многоступенчатой иерархией и упорядоченностью действий, быстрой реакцией на условия меняющейся среды и абсолютной готовностью жертвовать собой ради благополучия своего дома, так и остался для нее загадкой. Она не могла заглянуть в кладовые или одну из камер, чтобы узнать, как они выживают в условиях суровой таежной зимы, когда холод овладевает миром и мороз вгрызается в землю, намереваясь убить саму жизнь, что уж говорить о маленьких хрупких муравьях… Ей никогда не доводилось наблюдать как муравей откусывает отмирающую лапу товарищу, чтобы тот снова смог вернуться в строй рабочих. Впрочем, несправедливо ждать от щенка такой наблюдательности. Грозе в первую очередь хотелось играть и разрушать, а не сидеть часами у несъедобной горки, наблюдая за еще более бесполезной мелкой пищей. Как это водится среди псовых, первым в неизвестный предмет был воткнут нос. Смелое решение стало решающим моментом в знакомстве с этой колонией. Не стоило тревожить охранников, моментально впившихся в самое уязвимое и сокровенное. Гроза, вопя от ужаса и неожиданности, скуля и извиваясь побежала прочь от кусачей горки, забыв напрочь про палку, с таким трудом добытую ранее. Она ей очень нравилась, но муравьиная кислота крепко въелась в мягкие чувствительные ткани, вызывая одновременно и зуд, и щемящую острую боль. Волчице хотелось одного – как можно скорее убраться подальше от проклятого муравейника.

Поджав хвост и жалобно поскуливая, Гроза пробиралась сквозь заросли папоротника в попытках отыскать свой след. Что-то подсказывало ей, что она сможет вернуться в логово по той же самой дорожке, которую протоптала на пути к зловещей горке. Однако оказалось, что найти ее не так-то уж и просто. Над головой звучал шелест теплого ветра, едва задевавшего густые кроны нарядных сосен и елей, издалека раздавался крик пролетавшей мимо птицы. Несмотря на умиротворенность пейзажа, напряжение и тревога продолжали расти. Она вертела носом, тщетно пытаясь уловить нужный запах, но волнение только сбивало ее с толку. Волчице показалось, что она навсегда отрезана от родного логова и семьи, что мать больше никогда не согреет ее своим теплом и не защитит от опасностей, скрывавшихся в ночи. Ей стало холодно от одной только мысли об этом. И когда к ней пришло осознание всего ужаса, который сулила ей потеря родни, все ее мысли заняли поиск и концентрация на главном-запахе. Нюх, унаследованный ею от матери-волчицы, не мог подвести Грозу. Она только знакомилась со своей природной силой, ее чуткое обоняние еще не раз сослужит ей добрую службу и укажет верный путь, являясь одним из основных ее ориентиров в большом мире. Гроза поплутала еще пару минут среди кислицы и все же обнаружила то, что искала – примятую листву и следы своих маленьких лапок на осыпанной хвоей земле. Какое облегчение! Хвост волчицы тут же с гордостью был вздернут, она заулыбалась, не без бахвальства вышагивая к логову. Грозу распирало от гордости. Ее братьям и сестрам, как оказалось, возившимся близ входа и даже не перебравшимся к зарослям у пологого склона, было неведомо чувство, которое испытала она, добывая палку или совершая набег на целую колонию муравьев, что уж говорить о том, что они не пытались найти путь домой по собственному запаху. Ха, простаки! С боевым настроем и огромным распухшим носом Гроза приблизилась к ним, но была встречена не как героиня и великая воительница, а как наизабавнейшее явление. Возмутительно. Волчата затеяли игру, с визгом, полным восхищения, всей оравой наваливаясь на новоприбывшую. Они пищали с таким же задором, с каким распихивали друг друга в логове, едва находясь в состоянии что-нибудь разглядеть. Гроза страшно обиделась и сторонилась игры, огрызаясь и порыкивая, но затем, не в силах оставаться вдали от веселья, все же присоединилась к шуточной потасовке, все еще держа хвост трубой.

Глава 2

Несмотря на постоянный рост городов и технологический прогресс, не перевелись еще в мире места, которые цивилизация пока не успела отравить, где люди не гонятся за славой, карьерой и признанием, а просто живут, дышат полной грудью. Загадочный север. Суровые, густые и бесконечно зеленые таежные леса. Земля, пропитанная запахом кедра, сосен и лиственницы, изрезанная тропами дикого непокорного зверя. Источники, ключи, реки – чистейшие артерии, бьющие из-под многовекового покрова. Места, где не слышен гул копошащейся улицы, а человеческая внешность не превратилась в единицу измерения. Тут в людях сохранилось нечто первобытное и усердно отвергаемое жителями цифровых джунглей – утерянная часть самоидентификации, как это стало модно говорить. Люди, чьи мысли занимают теплый очаг и сытый скот, вопреки пренебрежению со стороны молодых обладают тайным знанием, которое они получили в наследство от диких предков и пронесли сквозь туман веков. С молоком простой матери они впитали любовь к земле, на которой выросли, к родному дому, теплому очагу и горячей пище. Приземленность ни в коей мере не делает их незначительней и тем более глупее среднестатистического горожанина. Напротив, довольствуясь малым, человек остается чист душой, не избалованный головокружительным разнообразием выборов и путей. Ему чуждо ощущение перенасыщения жизнью. Человек окружает себя вещами, которые он по-настоящему ценит, и слишком занят работой, чтобы попусту тосковать и хандрить. Многие под покровом пыльного мегаполиса начинают забывать, что, в сущности, они являются не венцом творения, а животными – слабыми, стесняющимися своей наготы, невероятно жадными и злыми. Это знание необходимо, чтобы выжить и обрести счастье в краю бесконечных лесов и гор, где твоя единственная крыша и надежда – лазурно-синий небосклон.

На окраине одного из одного из северных лесов стоит деревня с населением не более сотни человек. С трех сторон она окружена смешанным лесом, который растянулся на многие километры, в чаще своей переходя в темный хвойник. На отшибе же, где деревья растут гораздо реже, жителями была сооружена дорога – подъезд к населенному пункту для гостей и родных, иногда приезжавших позабавиться на опушке или поудить рыбу в реке. Туристы (так называли приезжих из города) любили эти места летом, но как только чувствовали приближение холода, тут же уезжали обратно в мегаполисы, чтобы не столкнуться с настоящей зимой и снегом, иногда доходившим до самой крыши крепких коренастых домиков. Они боялись пурги и наверняка не бывали в снежном буране. Их тела были недостаточно закалены и сильно обмякли для управления строптивой лошадью или колки дров. Впрочем, местных жителей их чудаковатые манеры и поступки лишь забавляли, от туристов никогда не ждали исключительной отваги и даже помощи, ведь им еще предстояло научиться жить без мобильной связи и уже такой же привычной части жизни, как желание есть и спать, – Интернета. О, первые дни пребывания в деревне меняли представление о времени. Часы будто бы стояли, лишь изредка подергивая стрелкой, издевательски подзадоривая, как кошка вертит хвостом перед обманутой, трясущейся от злобы собакой. Нужно было видеть фигуру сутулого, синевшего от изнеможения человека, представлявшего собой сплошной оголенный нерв. Деревенским приходилось его выпрямлять, облагораживать и оберегать от потрясений, как пекутся разве что только над комнатным хиленьким, но очень дорогим им растением.

Одним из таких людей был и старик Владимир. Он жил у самой опушки в маленьком, но крепком деревянном доме, который он любя называл «лачужка». Быт был так же скромен и сдержан, как и сам хозяин жилища. Человеком он был не самым приветливым, мог вспылить и хлестко остудить пыл деревенских ребят, затеявших игру под его окнами. Ругал он всегда грубо, был скуп на бранные слова, но если доходило до ссоры, вся деревня знала, что лучше ему сегодня дорогу не переходить. Словом, в гневе он был страшен. Все же не стоит воспринимать его как сурового лешего, он был не озлоблен на окружающих, а лишь чутко следил за тем, чтобы его уважали и держались на «вы». У Владимира осталось мало друзей, многие из его приятелей погибли на охоте или умерли от болезней, но оставшихся он ценил и курил свои лучшие сигареты только в их компании. Несмотря на излишнюю твердость характера, человек он был хороший, с какой стороны ни посмотри. Если просили о помощи – непременно помогал, чем мог, учил мальчишек стрелять и иногда рассказывал детям охотничьи истории. Владимир раньше был промысловиком, но после того как серьезно повредил ногу и начал хромать, больше не ходил в тайгу. Было это давно, и тот год старик всю жизнь пытается забыть.

Впрочем, вернемся к лачужке. Старый охотник живет один. Не жалуется, любит тишину и порядок. Ничего примечательного в его доме нет, кроме картин, развешанных по всем стенам и стоящих за углом, бережно укрытых двумя слоями ткани, да еще медвежьей шкуры, лежавшей у самого входа. Обставлено со вкусом, предприимчиво. Освещение тусклое, приглушенное. Во время долгих темных ночей старик зажигает лампаду и расставляет по углам свечи, разжигая огонь в старой русской печи, на которой спит и сушит обувь. Пожалуй, внешний облик хозяина не вполне соответствовует такому незатейливому интерьеру.

Владимиру чуть больше шестидесяти лет, но он не был дряблым стариком, а напротив, сохранил силу в жилистом коренастом теле и крепко стоял на ногах. У него было угловатое выразительное лицо с широкой челюстью, густые седые брови, совершенно лысая голова, оголявшая череп с впадиной на затылке, впалые щеки, большой, как это обычно бывает у стариков, горбатый нос и узкие, но обладавшиеневероятно живым, строгим и пронзительным взглядом темно-карие глаза. Словом, даже несмотря на прихрамывание, в его силуэте читались железная воля и стойкость. Он не шел, а с гордостью и достоинством лесного зверя бродил, примечая малейшие изменения в окружении, по привычке вслушиваясь в мирное пение птиц и осмотрительно проверяя время на тяжелых наручных часах.

Есть у него сторона, известная разве только самым близким. Он до абсурдного предан и нежен со своей единственной дочерью – Ритой. Ей с самого детства было позволено все, а если бы можно было отдать больше, будьте уверены, старик бы отдал. Он плакал, как ребенок, когда впервые услышал крик дочери, только что рожденной и розовой, лежавшей на груди у своей матери – его жены. С того самого момента дочь стала смыслом его жизни, семью он оберегал ревностно и никак не мог понять – хочется ему смеяться или плакать от счастья. Тогда его, еще молодого парня, можно было принять за безумца. Он бежал из любимого леса с только что подстреленной птицей домой, забывая снять сапоги и повесить ружье на стену. Друзья хоть и посмеивались над ним по-доброму, но понимали, отчего он без устали таскает жене свежее мясо, начал стрелять зайцев и часами мог горбатиться в малиннике, обдирая кожу об острые шипы. Он работал без устали и гордился своей семьей, но совсем забыл о том, что в этом краю некому их защитить. Чье-то великое несчастье запросто может обернуться для другого удобной возможностью. Жена Владимира погибла насильственной смертью. Однажды она не вернулась домой из леса, но этот случай старик пожелал навсегда оставить в самых мрачных глубинах собственной памяти. Рита стала смыслом его существования. Только ради нее он не свел счеты с жизнью. Любовь к дочери была сильнее сосущей боли в сердце и желания исчезнуть, она поглотила разум Владимира и не оставила ему выбора. Он научился готовить, варить, жарить, печь, прочел десятки книг по воспитанию и просил совета знакомых ему деревенских женщин. Рита с младенчества не чувствовала холода, даже после потери матери отец кутал ее в куски медвежьей шкуры и ткани. Пусть по-своему, но он научил ее читать, писать, бегать и даже кататься на велосипеде. Он никогда не запрещал ей лазать по деревьям и шалить, но с особой строгостью наказывал за нарушение правил и пренебрежение запретами. Владимир выучил дочь не брать соседских яблок и не обижать животных, защищать слабого и давать отпор всегда, когда обижали бы ее или друзей. Он не умел заплетать косички, но как только настало время отдавать дочку в школу, пришлось приобрести и такой навык. Мать, конечно, заменить он ей не мог, но очень старался.

Время шло, Рита росла. Она оказалась на редкость смышленой девчонкой и в деревенской школе была лучшей среди сверстников. К тому же выросла она настоящей красавицей. У нее были длинные, черные, как деготь, волосы, вытянутое угловатое лицо, на котором сидели большие, словно два блюдца, миндалевидные карие глаза. Взгляд ее точно повторял отцовский, а вот длинные тонкие ноги и белоснежные зубы она унаследовала от матери. Рита была исключительным ребенком, всегда активно помогала как ребятам с домашними работами, так и отцу с посильными ей делами. Владимир невероятно гордился ею, однако с тяжелым сердцем отпустил дочь в город, в далекую и враждебную столицу. Там лежал путь к мечтам Риты, к ее стремлениям и лучшей, как она считала, жизни… Старик не видел ее уже несколько лет. Она сообщила ему, что приедет с внуком. Владимир ждал ее к вечеру, заново начал уборку в доме, бездумно переставлял вещи, ища, чем бы себя занять, и смотрел на часы. Вот уже на месте, где раньше стоял стол, были разложены две раскладушки и бережно застелены чистым бельем. Во дворе заливались его собаки. Старик уже думал выйти к дороге, но вовремя опомнился, уже натягивая свои парадные сапоги, которые берег для свадьбы дочери. Рано.

***

Вечерело. Над домом Владимира сгущались свинцовые тучи. Они растянулись на полнеба, лениво перекатываясь и ворча. Эти гигантские воздушные массы, словно купол, накрывали деревню. Они пришли с севера, принеся с собой тени и ветра. Лишь некоторым солнечным лучам удавалось пробраться сквозь густую пелену и достигнуть земли. Небо темнело быстро, приближающийся ливень стремительно вбирал в себя свет, готовясь обрушиться на умиротворенную землю. Ливень, словно зверь в засаде, терпеливо выжидал удобного момента, случая, чье появление зачастую решает исход противостояния еще до его начала. Так старое животное, отбившееся от стада, закономерно погибает, а зверь, в последний момент заступивший за широкие спины и острые рога собратьев, в этот раз избегает смерти. Хмурые тучи, следуя своей природе, обрушили на землю дождь, увлажнив почву и позволив растениям после долгой жестокой зимы вдоволь насытиться чистой водой – самой жизнью, пребывавшей в жидком состоянии. Однако даже этот подарок судьбы унесет чью-то жизнь, восстановив баланс в чертогах этого леса. Норки, вырытые неосмотрительными зверями у рек, в песке и глине пологих склонов, будут почти наверняка затоплены, и многие выводки еще не имеющих возможности бежать от опасности детенышей погибнут. Повезет тем, кто уже умеет летать, ходить или считает воду своей стихией. В деревнях же никто, конечно, не подвержен такому исходу, если поселение было построено людьми, знавшими особенности местности в дождливые времена, а вот урожай мог пострадать, что привело бы к голоду. Недостаток пищи в тайге – опасность, сравнимая с потерей ориентира в лесу или погасшим огнем в руке путника, окруженного стаей волков. Провизия поступает в деревню крайне редко из-за труднопроходимой местности. По прибытии городские лакомства расхватывают в минуты, обыденные продукты – в считаные часы. Пусть у многих есть собственный участок земли, но в таком климате не так-то просто заставить скупую землю давать богатый урожай. Как раз сегодня ожидались две продовольственные машины, поэтому, несмотря на сильный дождь, люди выстроились в очередь у импровизированной остановки. Они жались к навесам и крышам домов, избегая коварных капель воды, то и дело попадавших на нос и отскакивавших в тень мокрой некошеной травы. Старики ворчали, оттесняя молодых от сухих мест, из-за чего те, успевшие изрядно вымокнуть, отвечали им ругательствами и разного рода проклятьями.

Владимир стоял поодаль и все поглядывал на часы. Машины задерживались. Время шло, людей все больше охватывало нетерпение. Горизонт заслоняла стена дождя, но знакомые каждому внедорожники тут же разглядели бы даже в такую непогоду. Час, полтора, два часа прошли в томительном ожидании, но ничего не было видно. Люди сменяли друг друга и уходили отогреться в теплые дома, отправляя другого члена семьи ждать товар. Владимир оставался на своем месте. Он мог бы попросить соседа занять очередь, но не стал этого делать. В одной из этих несчастных, наверное, уже увязших в каком-нибудь болоте машин возвращалась домой его дочь с внуком, которого старик видел только на фотографиях. Он ждал их появления и, щуря усталые глаза, всматривался в дорогу. Вера в чудо, в случай, в себя. Всем необходимо во что-то верить. Не обязательно возносить руки к небу, чтобы радоваться обстоятельствам, совершенно от тебя не зависящим. Все это время Владимир верил в одно – Риту. Убаюкивая ее на руках во время бурана, позволяя взбираться за яблоками на самое высокое дерево, отпуская в город и расставаясь на долгие десять лет, казавшиеся ему вечностью, позволяя оборвать связь с собой и с местом, где она выросла, – вера в мечту дочери позволила всему этому произойти. Он дал ей добро на жизнь с чистого листа в мегаполисе, который вызывал у него ужас, но взял с нее слово. Рита обещала отцу вести себя достойно. Она уехала в новую жизнь сильной и храброй, полной решимости молодой энтузиасткой с большой мечтой. Рита покоряла мир, и деревни ей было мало. Владимир не понимал, почему она решила вернуться, в последнем письме не было ни строчки о причине ее переезда. Он слишком хорошо знал дочь, чтобы поверить, что она бежит от проблем и впервые за десять лет с чем-то не справляется…

Время шло. Людей на остановке становилось все меньше. Земля под ногами постепенно превращалась в смесь жидкой грязи и глины. Вечер плавно перешел в ночь. Дождь закончился. Не оставила своих мест пара ребят, чьи родители отдыхали после четырех часов непрерывного бдения и толкотни. Они сидели на скамейке в новехоньких красных галошах, страстно споря о том, чей отец подарил их первым. Мальчишки так раздухарились, что их словесная перепалка переросла сначала в толчки и пинки, а затем, после того как был задет чей-то нос, начался самый настоящий петушиный бой. Они вцепились друг другу в волосы и, выдирая их клоками, пиная и плюясь, покатились по грязной жиже. То один прижимал друга мордой в землю, то другой с не меньшим рвением отвешивал ответную оплеуху. Владимир терпел, но как только комок сцепившихся мальчишек подобрался неподобающе близко к его большому чистому и аккуратно сложенному зонту, он тут же схватил дерущихся за шиворот, крайне громко и изощренно выказывая свое недовольство. Старик не скупился на выражения, но особенно часто звучало слово «дармоеды», высказанное с такой экспрессией, что нарушители спокойствия вынуждены были отвести взгляд и виновато нахмуриться. Такое извинение вполне удовлетворило Владимира. Он мог долго отчитывать виновников, но быстро остывал, увидев в их взгляде пусть и неохотное, но признание своей вины. Все трое теперь уселись на скамейку и играли в карты, хоть мальчишки и пачкали колоду чумазыми руками. Холодало, ребята стали мерзнуть. Владимир отдал им свою куртку. Прошел час. Глаза старика уже слипались, а спину ломило от постоянного нахождения в скрюченном положении то под крышей в толпе людей, то на остановке, поддерживая край куртки над дремавшими ребятишками. Тем не менее старик улыбался. Он вспоминал времена, когда в дождь, забыв зонт дома, бежал с дочерью на руках из детского сада, как еще неделю после этого болел и дышал через рот. На душе становилось теплее, когда старик представлял, что и его внук будет так же мирно дремать, опираясь на его плечо. Только бы его скорее увидеть! Только бы они не попали в беду по пути!

Стоит дать волю чувствам и начать задумываться о том, что пора бы сдаваться, как неожиданно срабатывает небезызвестный «эффект бутерброда». Вот и Владимир, клевавший носом и, откровенно говоря, спящий с открытыми глазами, проверил его действие на практике. Сон казался таким близким и сладким, что реальность громкого сигнала и ярких, как глаза зверя ночью, фар приближавшихся грузовиков не сразу дошла до старика. Его растолкали мальчишки, спавшие более чутко и быстрее среагировавшие на долгожданный, выстраданный долгим ожиданием груз. Они, по самые уши перемазанные в глине, улыбаясь и размахивая руками, принялись будить родителей и друзей, чтобы те поспешили за продуктами из далекого и таинственного города. Водители заглушили моторы и вздохнули с облегчением, увидев загоравшиеся одно за другим окна деревенских домиков. Пройдя многие испытания, они все-таки добрались и были рады улыбкам детей, дождавшихся диковинных сладостей, о которых им, может быть, только рассказывали родители. Они и сами когда-то сидели на этой остановке, всматриваясь в горизонт и деля (совсем не поровну) еще несуществующие сласти.

Грузовик, остановившийся ближе к лесу, начали разгружать несколько позже. Водитель ловко отворил двери и, прежде чем начать вытаскивать коробки и ящики, вытер потные ладони о штаны и подал руку женщине, с осторожностью ступившей на мокрую скользкую землю. Как только она почувствовала почву под ногами, тут же ухватилась за чемодан, большой и доверху забитый вещами. Женщина с трудом откатила его от машины, остановившись, чтобы перевести дух. Даже в темноте было заметно, как тщательно она следила за тем, чтобы он не перевернулся и вещи не упали в грязь. За ее спиной водитель подхватил мальчика лет десяти и перенес его через лужу, в которую тот чуть не угодил. Еще шаг – и парень увяз бы по колено в яме, рискуя подвернуть ногу. Обошлось.

Владимир, несмотря на непроглядную темень весенней ночи сразу узнал в женщине с чемоданом свою дочь. Уезжая в город, что было немыслимо давно, она так же суетилась со своим багажом, когда оттуда чуть не попадали в грязь все книги и новехонькие учебники. Приметив знакомые очертания, сердце старика запрыгало и, казалось, рвалось вырваться и перебить его ребра. Он почувствовал трепет в груди, и его грубые, до локтей покрытые шрамами руки задрожали. Владимир не чувствовал ни грязи под ногами, ни того, что он смертельно озяб и вымок, когда шел навстречу Рите. Женщина тоже признала его, но несколько колебалась, словно приросла к земле и более не могла сделать ни шага. Только ясно увидев улыбающееся старческое лицо, изрядно осунувшееся с их последней встречи, Рита кинулась в объятия отца. Она тихо всхлипывала и уткнулась носом в его плечо, точно ей снова было восемь лет и она упала на острые камни, изодрав ногу в кровь. Владимир и сам подрагивал то ли от удушающего чувства счастья, то ли от боли и тревоги, поражавших все то же опьяненное сознание. Так они стояли долго, затем Рита утерла свои слезы рукавом потрепанной черной куртки, которая висела на ней как мешок. Создавалось впечатление, что ее сняли с мужского плеча. Ее большие, широко раскрытые грустные глаза встретились с безумным, одурманенным любовью взглядом отца. Вот она и дома.

– Ну как ты? – заботливо спросил Владимир, кладя руки на резко опавшие плечи дочери.

– У меня не прекращаются головные боли и шумит в ушах. Я думала, что утопну или окоченею по пути сюда, а еще я совсем не помню дороги до дома… Ноги болят и руки ломит. Кажется, я обронила словарь, который ты подарил мне, когда мы тащили и выталкивали машину из канавы и все вещи разлетелись. Мне так жаль… – Рита скорбно опустила голову.

Она сбросила ладони отца со своих плеч, все еще предполагая увидеть обиду и разочарование в его глазах. Все ее тело было сконфужено и будто бы сдавлено. Она вжала голову в плечи, словно подстреленный заяц, ожидающий укуса в горло и хруста собственных костей. В свете зажигавшихся окон и фонарей импровизированного рынка у машин стало заметно, как бледна ее кожа и что под ее большими, почти щенячьими впалыми глазами будто бы сажей нарисованы черные круги. В ней едва проглядывался образ молодой бойкой девушки, когда-то бросавшей вызов целому миру. Осталось лишь блеклое воспоминание о прошлом. За большой черной курткой робко, переминаясь с ноги на ногу, стоял мальчишка. Он дрожал. Казалось, он боялся подойти ближе и вступить в круг, очерченный светом фонаря. Он, как дикое животное, сторонился нового для него человека и в нерешительности замирал, когда Владимир переводил на него спокойный взгляд. Мальчик был одет скромно, но тепло. Из-под шарфа, обмотанного в три слоя на его тоненькой шее, выглядывали круглые и серые, точно рыбья чешуя, глазенки. Взгляд их был плавающим и не мог выбрать себе объект, на котором можно было остановить внимание. Мальчик молчал.

– Что же ты стоишь как неприкаянный, а, Иван? Идем, – сказал Владимир, переводя взгляд на Риту.

Он крепко взялся за ручку тяжелого чемодана, а свободную руку подал дочери, чтобы та на нее опиралась. По пути старик постепенно осознал, как Рита была измучена дорогой, как отощала, как город покалечил ее дух и тело. Ему было тяжело думать о том, что она ему расскажет, о чем будет еще долго вспоминать и переживать. Более всего его удивило положение сына близ матери. С первого взгляда стало ясно, что Иван – не самый общительный ребенок. Владимир не услышал от него ни слова на протяжении всего пути и уже думал, что тот был немым. Мальчик все время плелся позади и даже не пытался взять мать за руку, более того, он избегал ее прикосновений и каждый раз, когда он в ночи не мог точно определить, где находилась ее рука и касался ее, тут же отдергивал ладонь, прижимая ее к груди, точно обжигаясь. Пару раз он спотыкался и падал, но когда Владимир останавливался, чтобы помочь ему встать, настойчиво мотал головой, отвергая всякую помощь. Иван был тем самым странным ребенком, которого сторонятся другие дети, с кем не хотят играть вовсе не от того, что он стеснителен, а потому, что сверстникам такие ребята внушают страх. К ним подходят с опаской, говорят с осторожностью, будто бы предупреждая возможную неадекватную реакцию. Человек научен быть аккуратным с тем, чего не понимает. Иван был той самой неизвестностью для его окружения всю свою жизнь, такой же как непроглядная темнота ночи для древнего человека, сошедшего с высоких деревьев на землю.

Деревенские улочки, казалось, расходились по сторонам, пролагая путь новоприбывшим. Блеклый свет угасал по мере отдаления от машин и суеты. Теперь дорогу освещал только карманный фонарик, который Рита носила в своем доверху набитом всякой всячиной кармане куртки. Когда она его вытягивала, на землю посыпались трамвайные билеты, скрученные в тонкие трубочки, комочки от свитера и требуха непонятного происхождения, похожая на ленточки или нарезанные обертки от конфет. У нее была привычка хранить всяческий мусор, однако Рита искренне считала его особенными вещами, вокруг которых она так часто суетилась.

Свет фонарика наконец упал на порог уже знакомой нам лачужки. Владимир слышал, как Рита вздохнула с облегчением, переступив родной порог и водрузив тяжеленный чемодан в прихожую. Однако старик чувствовал, что тяжелый груз все еще сдавливал ее грудь, впрочем, уже и его самого начало обволакивать гнетущее ощущение, стоявшее поперек горла и не позволявшее глубоко вдохнуть. Он наспех развесил вещи, аккуратно расставил обувь у стены и, предложив дочери поспать и поесть с дороги, на всякий случай провел ладонью по столу, удостоверившись, что на нем не осталось пыли. Владимир вновь вернулся в прихожую, чтобы показать Ивану дом, но, к своему удивлению, не обнаружил там мальчика. Старик нахмурился. Неужели он заплутал по дороге и зашел не в ту калитку? Владимир окинул взглядом комнатушку. Тяжелая дубовая дверь с массивным затвором была приоткрыта. Когда старик к ней приблизился, повеяло холодом. Свежий ночной воздух просачивался сквозь щель, заставляя дверь изредка поскрипывать. Владимир вышел на крыльцо. Посреди его небольшого дворика, освещенного лишь холодным лунным сиянием, как ни в чем не бывало стоял Иван. Он, точно каменный истукан, врос в землю и тупо уставился вверх. Его руки висели ровно, покачиваясь на ветру, ноги чуть ли не по колено увязли в глубокой луже, лишь глаза внимательно следили за чем-то, неспешно и едва заметно переводя взгляд. Со стороны можно было принять его за сумасшедшего, наблюдавшего за очередной своей фантазией. Мальчик будто бы усиленно старался что-то разглядеть, только вот было не ясно, что именно.

Владимир не стал окликать его, а лишь осторожно запер дверь, стараясь не издавать лишних звуков. Сначала он вынул из кармана зажигалку, а затем выудил и сигарету из полупустой пачки. Сделав пару щелчков колесиком, он закурил. Его глаза сощурились и стали походить на кошачьи, привыкая к темноте. Пока он курил, пальцы на его руках слегка подрагивали то ли от холода, то ли от переживаний. Он долго и вдумчиво смотрел словно сквозь Ивана, но на самом деле старался угадать ход его мыслей. Старик поднял голову. Над ним был будто бы натянут бесконечно широкий небесный купол, осыпанный звездами. Они складывались в знакомые ему созвездия, точно россыпь множества драгоценных камней, оброненных неуклюжим творцом. Его наносили на карту древние ученые, мореплаватели искали свой самый верный маяк, философы и полководцы искали ответы среди звездного неба, затем человек смог пробурить путь в космос, изучал его и трепетал перед его могуществом. В стране туманных городов, ярких огней и шумных улиц не видно того, на что как безумный уставился Иван. Его жизнь показалась мальчику чем-то очень маленьким и робким по сравнению с глубиной неба, в которое он глядел. Он не мог найти ни начала, ни края, отчаянно впиваясь взглядом то в одно место, то в другое. Мальчик впервые взглянул вверх, и то, что открылось ему, показалось странным сном. Никогда в жизни ему не было так страшно и хорошо. Звезды ему улыбались, и он это видел. Словно миллионы и миллиарды бриллиантовых колец сверкали в вышине, игриво увлекая его за собой. У Ивана даже заболела шея и зазвенело в ушах, когда он попытался сделать шаг с запрокинутой головой. Он крепко зажмурил глаза и похлопал себя руками по вискам. Боль ушла. Мальчик наконец-то заметил Владимира, все это время, показавшееся мальчику вечностью, курившего на крыльце. Иван слегка пошатнулся, как бы по привычке отстраняясь, но затем все же встретился с ним взглядом. В темно-карих глазах деда он заметил нечто, заставившее его сделать шаг навстречу, то, чего ранее он никогда не замечал у других взрослых. Владимир будто бы смотрел на звезды его глазами, видел то же, что и он сам, буквально чувствовал его мысль.

– Правда, красиво? – спросил старик, готовясь убрать дымящуюся сигарету.

– Очень! – почти выкрикнул Иван.

Владимир усмехнулся, выкинул тлеющий сигаретный бычок в консервную банку, стоявшую справа от ступеней, и распахнул дверь.

– Идем домой, завтра у нас будет тяжелый день, – сказал старик, шагая внутрь избы.

Мальчик последовал за ним, вприпрыжку добежав до прихожей. Дверь закрылась, все уснули.

Глава 3

Утро началось с криком петухов на рассвете. Рита спала беспокойно и проснулась вся в поту. Она всю ночь что-то бормотала себе под нос и никак не могла успокоиться. В домишко уже успели прокрасться первые солнечные лучи, нагло щекотавшие ее усталое осунувшееся лицо. Женщина с видимым усилием сползла с раскладушки, ощутив голыми ногами старый дощатый пол. Не издавая ни звука, все еще оставаясь в ночной сорочке, она на цыпочках перебралась в подобие ванной комнаты, которая по своим размерам скорее походила на душевую кабину с ведром с водой и зеркалом. Рита прополоскала горло и умылась, правда, без мыла и прочих косметических премудростей. После она накинула на себя шелковый халат с крупными красными розами на черном фоне, который по ошибке можно было принять за похоронные одежды. Женщина протерла рукавом замызганное настенное зеркало, вцепилась ладонями в свои выпиравшие скулы и застучала зубами. Звук ей понравился. Она еще несколько минут простояла у зеркала, настойчиво изучая свое отражение, потом направилась к окну. Рита высунулась наружу, перевалившись через оконный проем.

Спустя час вся изба уже полностью очнулась от ночных переживаний и погрузилась в повседневную суету. После раннего завтрака кашей, разложенной Владимиром по расписным тарелкам, обитатели домишка обсуждали домашние хлопоты и распределение обязанностей. Во время этого процесса Иван оставался в стороне, изредка кивая головой, вероятно обозначая свое безмолвное согласие. Когда решали вопрос об уходе за домашней животиной, которую составляли кролики и пара куриц, мальчик робко попросил заняться этой частью быта, несмотря на то что о ней он не знал ровно ничего. Ближе всего мальчик находился к домашним животным, когда мать оставила его с семьей его друга и они сходили в контактный зоопарк. Иван дорожил этим воспоминанием, потому что в тот день он впервые обнял мягкое тельце пушистого кролика с длинными висячими ушами.

Рите же была отведена целая изба, за порядок в которой она была снова в ответе. Владимир взял на себя приготовление пищи и всю тяжелую работу, от которой он оберегал дочь. Он все утро старался вывести ее на разговор и вытянуть из нее хотя бы немного информации, но Рита продолжала по-партизански отмалчиваться и избегала серьезных разговоров. Она могла потерять былую силу и резвость, все что угодно, но не остроту своего пытливого ума. Именно благодаря ему ей так ловко удавалось каждый раз ускользать из цепких лап житейских невзгод и бед. Теперь же, вместо того чтобы наконец рассказать отцу, что составляло ее жизнь последние десять лет, она вызвалась отправиться на поиски ягод в родной лес. Владимиру ничего не оставалось, кроме как достать большую плетеную корзину, залежавшуюся под обеденным столом, и пожелать дочери приятной прогулки. Сразу после того как Рита затерялась среди иглоподобных рослых сосен, по ее еще теплому следу помчался Иван, едва успевший натянуть на себя первую попавшуюся рубашку. Мальчик засмотрелся на что-то в доме, когда понял, что мать ушла без него. Одна мысль, что она могла находиться где-то далеко, в большой неизвестности, привела Ивана в состояние дикого ужаса. Он предпочел бы плестись за ее спиной, как это было ранее, не видя ни ее глаз, ни улыбки на ее прекрасном сияющем лице, нежели остаться одному в этой жуткой холодной лачужке.

Иван бежал во всю прыть, намеренно игнорируя крики Владимира, призывавшие его к здравому смыслу. Мальчик ни разу не обернулся, взгляд его серых, как хрусталь, глаз был устремлен вперед, на опушку. Эта местность была ему незнакома, более того, даже в городских парках он жался к матери и старался не отходить далеко от дорожек. Впрочем, это его не смутило. Стремление мальчика было сильнее всех страхов. Еловые ветви хлестали его по плечам и оголённой шее, крючковатые кусты царапали ладони и ступни ног. Иван так торопился, что совсем забыл обуться. Лес показался ему бесконечной чередой острых выступов, обломанных сучьев и непонятно откуда выраставших из земли камней, которые он просто не успевал рассмотреть. В лесу стоял резкий запах хвои и цветов, отдаленно напоминавший аромат в цветочной лавке. Здесь все ощущалось в десятки раз сильнее то ли из-за особенностей воздуха, то ли от того, что сознание Ивана было как никогда возбуждено. Он будто бы все утро простоял под холодным душем, а затем прыгнул в горячую ванну.

Расстояние, разделявшее ничего не подозревавшую Риту с сыном, можно было преодолеть в считаные минуты, если не сворачивать с узенькой лесной тропинки, вытоптанной местными грибниками. Женщина все время придерживалась ее, неспешно забираясь все глубже в лес, под покровительство елей-гигантов, чьи отяжеленные временем ветхие, но все же лазурно-зеленые ветви опускались до самой земли и будто бы заметали следы, которые оставляли на грубой почве ее тяжелые черные ботинки. Рита часто закрывала свои большие усталые глаза и передвигалась на ощупь, позволяя себе вспомнить знакомые кочки и рытвины, ставшие еще выраженнее. Когда она натыкалась на сваленный ветром ствол, то с ловкостью дикой кошки осторожно его огибала, а иногда даже перелезала, не зацепив ни веточки. Свое присутствие она обозначала лишь редкими хлопками и коротким звонким кличем, во многом подражавшим голосам птиц. Рита была научена напоминать о себе в лесу, ведь испуганный ее внезапным появлением зверь наверняка не примет ее за мирного гостя. Она чутко следила за всем, что происходит вокруг, старалась различить птиц по их трелям, всматривалась в чащу, что стояла впереди. Этот лес, точно озеро, начинался на мелководье из жиденьких молодых берез и елочек, но затем стремительно переваливался вглубь, где луч света боролся с вечнозелеными великанами.

Тьма манила Риту. В гробовой тишине хвойника она находила истинное умиротворение. Женщина ощутила, как невидимая тяжесть спадает с ее хрупких плеч и ее сгорбленная, ломаная спина наконец приобретает правильную форму. Рита хотела раствориться в молчании, резко окутавшем ее, ей нравилось ничего не слышать и ни о чем не думать. Ее сердце стало глухо по отношению к великому страданию. Она ускорила шаг, стала быстро, отрывисто дышать и суетиться. По ее телу пробежал холодок. Ей непременно захотелось пропасть. Эта навязчивая идея буквально забила все ее мысли, овладела сознанием, погасив любые попытки вернуться к здравому рассудку. Рите понравилось это ощущение, правда, она не до конца понимала, что теряет всяческий контроль над ситуацией. В ее ранее туманных и тяжелых глазах затанцевали странные искорки. Как игривые чертята, они дразнили сознание женщины, показывая ему длинные остренькие хвосты с метелками на концах. Дорожка сужалась, и на мгновение Рите показалось, что земля резко ушла из-под ее тяжелых сапог. Ее охватила внезапная радость. На ее лице сияла улыбка, казалось, растянувшаяся от одного уха до другого. Необыкновенная легкость наполнила ее легкие, и будто бы тысяча бабочек, копошившихся под кожей, разлетелась по всему телу. Мгновение. Один-единственный раз ей показалось, что она все-таки сможет освободиться и убежать, исчезнуть, раствориться. Рита с тупой надеждой продолжала убегать от собственной тени, повсеместно преследовавшей ее. Действительность отталкивала женщину, положение угнетало, а призраки прошлого не давали спать по ночам. Она просыпалась и засыпала с единственной мыслью – уйти и не вернуться.

Внезапно позади раздался пронзительный вопль. Это был детский крик о помощи. Рита узнала в нем Ивана. Его тихий голос, обычно схожий с шелестом листвы и едва ли способный на более высокие частоты, гулким эхом пронесся по лесу. Этот звук моментально вывел ее из внутреннего равновесия и пошатнул ее решимость. В голову закрались сомнения и начали царапать черепную коробку, точно злобные кошки. У Риты загудело в ушах. Она завертелась на месте, озираясь по сторонам, ища источник звука. Лес предательски стих.

Иван лежал на земле, согнувшись вдвое. Он больше не чувствовал ног, тело цепенело, только какое-то странное давящее ощущение исходило от правой голени. Мальчику показалось, что он расшиб себе голову, когда упал на бегу и теперь там зияет огромная дыра. Иван, ожидая нащупать новое отверстие в черепе, потянулся руками к волосам. Тут-то он ясно почувствовал, что его проблема не шишка на затылке, а капкан, захлопнувшийся на его голени и каким-то чудом не сломавший кость. Тяжеленное чугунное орудие пыток повисло на куске плоти, впившись в ногу до самого мяса. Болевой шок начал проходить, и тогда Иван ощутил адскую нарастающую боль. Мальчик завыл, точно дикий зверь, и схватился за ногу, стало еще хуже, тогда он начал жалобно стонать и разрыдался. Пока он истошно кричал, боль в ноге немного утихала. Долго звать на помощь он не мог, начинал пропадать голос. Иван попытался освободиться, но как только он начинал разгибать намертво впивавшиеся в него дуги, все его тело содрогалось от режущего исступляющего онемения. Мальчик лежал на земле, тихо поскуливая. Он думал, что принял свою судьбу и сдался, но все же, превозмогая страдания, снова и снова начинал разжимать капкан. Желание жить толкало его на эти жалкие попытки, хоть Иван и не мог осознать этого тогда. Недалеко прозвучал шелест травы и мха. Кто-то шел по лесу, хрустя ветками под ногами. Мальчик чувствовал в этом звуке человеческий шаг. Иван не мог знать, что это Рита нашла его и теперь спешила на помощь, – откуда? Вся его жизнь в тот момент сосредоточилась на чугунном монстре, разрывавшем его мышцы и связки. На уровне инстинктов к нему пришло осознание, что нужно кричать, звать на помощь, и он закричал.

– Помогите мне! Кто-нибудь, мне больно! – этот жалобный вопль был наполнен необычайной силой, несвойственной тихому, мягкому голосу мальчика. Сейчас Иван больше походил на зверя, чем на человеческого ребенка.

Рита не в первый раз вызволяла несчастных из капкана, правда, обычно это были лесные жители – звери, попадавшие в ловушки бесчестных людей. Только вот теперь в ловушке оказался Иван, чья нога выглядела страшно. По его голени стекала темная кровь, напоминавшая густое вишневое варенье. Мальчик вызывал у Риты чувство жалости, но как только она удостоверилась, что он капкан поддается, страх за его жизнь сменился равнодушием. Она принялась выполнять знакомые действия почти машинально, почти не заглядывая в большие испуганные глаза сына. Он же не спускал взгляда с ее сосредоточенного мрачного лица. «Ангел, не иначе» – думал мальчик. Иван видел в матери не женщину, стоявшую в шаге от полного безумия, а божество, снизошедшее до помощи такому жалкому существу, каким он себя ощущал. Мальчик возносил Риту выше самого Бога, в существование которого он не совсем верил, когда она изредка обращала на него внимание. Теперь он даже был рад, что попал в капкан и чуть не потерял ногу, что из нее течет ручей крови. Всё ради любви его прекрасной и великодушной матери. Иван с нескрываемой радостью повис на ее руках, как половая тряпка, и прижался к ее груди. Рита переносила его через коряги на своих крепких, жилистых руках, а когда уставала – тащила за ворот рубахи, подпирая слабую спину сына боком.

В деревне мальчику быстро помогли. Владимир позвал на помощь единственную медсестру, которая жила в самом центре поселения. Это была старая тучная женщина, лицом походившая на бульдога. У нее были вздернутый, вечно подтекающий нос и маленькие узкие глазки, приводившие детей в ужас. Медсестра квохтала над Иваном, не переставая плеваться ругательствами в сторону Риты, решившей не присутствовать при мучительном спасении ноги ее сына. Тучная медсестра большими потными руками наложила швы на голень мальчика, предварительно искупав его ногу в зеленке. Мальчик думал, что не переживет этой процедуры. Когда она наносила адскую жижу по краям его открытой рваной раны, Иван едва не терял сознание от боли. У него закатывались глаза и дрожало все тело, он ослабевал и растекался по кушетке, а затем снова бился, будто ошпаренный кипятком. Все это время Владимир сидел на краю больничной койки и тяжело вздыхал. Он искренне боялся, что внук потеряет ногу и, как и он сам, не сможет с былой прытью исследовать мир. Старик смотрел на Ивана с жалостью, а когда их взгляды пересекались, то Владимир неловко улыбался в ответ на мольбу о пощаде в глазах мальчика. Больше он ничем не мог его подбодрить, хотя с радостью бы принял всю его боль на себя.

Рита сидела на холодных бетонных ступенях, свесив ноги с порожка. Она не обращала внимания на что-то конкретное, бесцельно переводя равнодушный взгляд с одного камня на другой. Маленькие камушки и большие валуны служили неким украшением цветочных клумб, окружавших странные домишки с кривыми крышами. Центр деревушки был выстроен в форме полумесяца, замыкаясь с обеих сторон на больничке. Вокруг домов раскинулись сады из крепких приземистых яблонь, скрывавших за собой хлопоты хозяйских дворов. Кто-то ограждал свой дом забором из деревянных кольев, опасаясь хищных зверей и диких собак, другие же наглухо закрывались в яблонях, видимо, избегая излишнего внимания. Из одного из таких дворов выползла рыжая кошка и, гордо подняв хвост, зашагала к Рите. Холеная питомица вилась у ног женщины, вопрошающе заглядывая ей в глаза.

– Чего ты от меня хочешь, а? Нет у меня еды, – почти шепотом заговорила Рита.

Однако кошка не переставала жаться все ближе, подставляя человеческим рукам свою густую лоснящуюся шубку, будто замоченную в масле. Женщина улыбалась упорству животного и вскоре сдалась. Она окончательно смягчилась, посадила кошку к себе на колени и, ласково приговаривая, начала гладить ее от ушей и до самого хвоста. Та же, добившись внимания к своей великолепной персоне, охотно переворачивалась на бок и лениво вытягивала лапы, обнажая длинные острые коготки. В горле кошки клокотало довольное мурчание. Она щурила раскосые глаза и подергивала длинным хвостом-метелкой, в котором застрял репей. Рита, заметив это, осторожно раздвинула рыжий мех и в считаные секунды выдрала заразу. Кошка, конечно, высказалась на этот счет, с нетерпимостью и искренним недовольством отталкивая от себя уже не такие приятные кожаные человеческие руки. Она даже попыталась укусить Риту за палец, но промахнулась, разочарованно фыркнув. Вскоре ей и вовсе надоело жужжащее над головой неразборчивое мычание женщины, что позволило рыжей резко спрыгнуть на землю и, вздернув хвост трубой, побежать в соседний двор на свидание с черным котом, поджидавшим плутовку на плетеном заборе.

– А все-таки всякая животина хочет доброго к себе отношения, – проговорил Владимир, становясь рядом с дочерью и закуривая сигарету.

– Может, оно и так… Как он? – решилась спросить Рита, выдержав паузу.

– Спит, изнемог. Авдотья Петровна сказала, что ходить будет. Обошлось, схватись капкан чуть выше – и наверняка раздробил бы кость. Ты, Рита, лучше бы за ним смотрела, он у тебя взбалмошный. Как в голову что ударит, так и все.

– Я его с собой не звала, сам метнулся. Что ж мне теперь, как наседке, над ним сидеть безвылазно? Нет уж, увольте! – раздраженно отрезала женщина, хрустя костяшками рук. Губы ее искривились.

– Не рычи. Он все в рот тебе смотрит, а ты молчишь, морозишься. Он же твой родной сын, что стряслось? – рука старика начинала слегка подрагивать, будто от озноба. Владимир нутром чуял неладное и все еще ждал откровений со стороны дочери.

Лицо женщины залилось краской, загудело в ушах. Она вдруг съежилась, как натянутая пружина, и с силой схватилась руками за порожек. Рита вдавилась в холодные ступени, ведя себя как загнанный зверь. Хотелось ответить злобно и резко, но язык не поворачивался, а слова, как назло, встали поперек горла. По всему телу волнами растекалось отторжение. Женщина чувствовала, как перед глазами начинает маячить красное пятно-прицел, точно как у винтовки. Ей приходилось и раньше сталкиваться с такими прямыми вопросами от незнакомцев, не знавших ни ее саму, ни то, как она видела Ивана, приглашение выйти на честность со стороны отца было воспринято ею в штыки. Рита ощутила чудовищную усталость, и гнев растворился так же быстро, как и вспыхнул. Внутренние границы бережно укутали проблемы, истинные страхи и правду.

– Ничего. Я хочу спать, – промямлила Рита, вставая с порога и отряхивая подол замызганного платья.

Она поковыляла к дому, стараясь не оборачиваться назад и не смотреть в глаза Владимира. Женщина знала, что сейчас в них не будет ничего доброжелательного и одобряющего. Ей попросту было стыдно. Как провинившаяся девчушка, она, поджав хвост, скрывалась с глаз разгневанного родителя. Владимир махнул рукой, затушил сигарету и выбросил бычок в маленькую жестяную банку из-под консервов, которую он предусмотрительно взял с собой.

Глава 4

Мать-волчица вернулась в логово поздней ночью. Очередная короткая вылазка окончилась успешно. Хищница несла в брюхе тушку только что убитого зайца. Волчица настигла старого беляка, когда несчастный полуслепой зверь обдирал кору с молоденькой березки. Он был настолько увлечен своей трапезой, что опомнился уже в волчьей пасти, с треском сомкнувшейся на его худощавой шее. Морда белой волчицы до самых ушей была измазана в его вязкой густой крови. Она с жадностью заглотила тушку зайца и даже позволила себе пожевать его жилистые длинные уши.

Обитатели логова встретили мать громким писком и надрывным тявканьем. Каждый волчонок норовил проглотить больше мяса, предварительно измельченного в пасти белой волчицей, которое она затем понемногу отрыгивала на землю, отчаянно борясь за место у пищи. Злее и настойчивей всех был самый крупный из братьев Грозы – черноносый лохматый щенок с маленькими продолговатыми узкими глазами. Он грозно ощетинивался, перегораживая всем своим маленьким тельцем доступ к куску, и скалил детские зубы, стараясь призвать к порядку остальных волчат. В своем успехе быть первым он был уверен до того момента, пока ловкая Гроза не начала незаметно переползать на противоположную от него сторону. Она угадывала момент, когда брат строил волчат, изводясь от гнева и раздражения, а затем шустро воровала лакомые куски из-под самого его носа, виновато виляя хвостом. Мать-волчица только улыбалась ее поведению и довольно щурила уставшие глаза. Ей приходилось огибать не одну кабанью тропу, едва почуяв сладкий аромат, исходивший от молодых поросят, прежде чем снова пускаться на поиски более безопасной добычи. Каждый раз, когда волчица встречалась в лесу с подобными запахами, инстинкты твердили ей, что нужно отворачиваться и идти прочь, ведь риск пасть под клыками секача превышал соблазн подрезать пару-тройку детенышей с маленькими рыльцами и аппетитными хвостиками…

Белая охотница решила не ждать, пока волчата расправятся с мясом, а сразу выдвигаться в ночной лес. В сумерках она чувствовала себя гораздо уверенней, чем при свете солнца. К тому же ночной лес таил в себе гораздо больше загадок и существ, чем могла себе представить Гроза, с интересом путавшаяся между ног волчицы. Она, являясь неугомонным сгустком энергии, заискивающе всматривалась в глаза матери, скулила и прыгала вверх, стараясь достать до ее сосредоточенной морды. Грозе непременно хотелось последовать за белой волчицей, ведь раньше она и представить не могла, что та пропадает не просто в яркой дырке в земле, а в огромных длинных деревьях, на которые теперь был нанизан странный затемненный небосклон. Он манил ее.

Мать-волчица выбралась из густых зарослей, окружавших сливавшееся с тенями логово, и в два прыжка оказалась у склона холмика. Она надеялась скрыться от маленькой любопытной дочери в густом сумраке, среди многочисленных шорохов и свистов. Лишь ее ослепительно-белая шерсть изредка мелькала меж сосен и раскидистых елей. Волчица спешно ушла, оставив позади тихий и безопасный уголок. Началась новая охота.

Гроза, потеряв мать из виду, жалобно заскулила. Ей стало невероятно обидно, что ее вновь не взяли с собой, но в логово Гроза не вернулась. Она тоже хотела петлять среди нескончаемых деревьев и искать что-то важное, учиться бегать так же быстро и исчезать в орешнике так же стремительно, как Белая волчица! Гроза как-то вся сразу осунулась и поникла, точно молодая осинка под гнетом. Она разочарованно подобрала хвост под живот и плюхнулась на землю, неуклюже перекатываясь с боку на бок. Она сопела и фырчала как еж, всячески выражая свое неудовольствие и ища выход негативным эмоциям. Волчишка хватала пастью травинки, и яростно трясла головой, разрывая их на мелкие ленточки. В ее нежное нёбо иногда впивались острые зеленые иголки, обвалившиеся с сосен и пушистых елей, но эта боль не только не направляла ход мысли волчишки на то, чтобы оставить неблагодарное занятие, а напротив, возбуждала в ней еще больший азарт. Чем длиннее попадалась хвоинка, тем яростней работала челюстями Гроза. Из этого поединка она стремилась выйти абсолютным победителем, поэтому она вскоре забыла свою недавнюю обиду на Белую волчицу и полностью погрузилась в процесс. Только трескотня каких-то неизвестных птиц тревожила Грозу. Она поворачивала весь корпус в сторону раздражителя и не спеша наблюдала. Ничего плохого не происходило, и волчишка продолжала игру.

Во время очередной атаки Гроза с визгом перекувырнулась через голову и осталась лежать на земле, упираясь спиной в огромную старую корягу. Коряга слегка поскрипывала от тяжести волчишки, а из-под ободранной коры шустро разбегались во все стороны маленькие, едва заметные невооруженному глазу жучки-короеды. Гроза не заметила их, зато ее заинтересовало нечто другое, гораздо более масштабное. Перед ней лежала небольшая, освещенная тусклым лунным сиянием полянка. Она была полностью покрыта густорастущим мхом и зарослями голубых ягод. Волчице еще не приходилось сталкиваться с красавицей-голубикой, тянувшейся здесь вдоль небольшого лесного ручейка. Гроза бросилась исследовать диковинное растение. Она зарылась носом в зеленые заросли и, по-собачьи помахивая хвостиком, ползала от одной ароматной ягоды к другой. В конце концов ей наскучило просто шнырять от одного участка полянки к другому, и она со свойственной ей долей осторожности попробовала красивые голубые ягоды на зуб. Вкус ей понравился. Голубика будто бы растворялась в ее пасти, лопаясь и окрашивая зубы и мордочку Грозы черным ягодным соком. Малышка отъедалась впрок, поэтому вскоре от тяжести слопанных ягод у нее разболелся живот. Гроза решила попить воды из ручейка, чтобы облегчить работу своему натерпевшемуся желудку.

Каково же было ее удивление, когда в зеркально чистой глади воды отразилось не привычное светлое небо с облаками – белыми перьями, а темная и загадочная жидкость, в которой увязли какие-то яркие росинки. Их было так много, в жизнь не сосчитаешь! Волчица решила, что наверху только что прошел дождь и оставил эти сверкающие капельки. Она с интересом всматривалась в отражение. Сквозь ветви корявого дерева виднелся колокол бледной луны, одиноко висевший на небосводе в окружении многочисленных звездочек. Они будто бы смешивались и кружились в танце, оставляя лишь самую яркую из них вне круга. Гонимая всеми, она тем не менее не собиралась гаснуть, а ее свет был ослепительнее всех звезд на небе. Полярное светило поразило Грозу и возбудило в ней желание обязательно съесть космический ориентир. Волчице захотелось обладать этим светом, но вместо привычного вкуса пищи она ощутила в пасти соленые капли воды. Гроза облизала морду шершавым языком и с недоумением уставилась на расплывавшееся водное отражение, которое она потревожила. Теперь оно странно растягивалось и следовало за кругами, расходившимися от ее маленьких лап, погруженных в ручеек. Гроза теперь видела и себя на фоне ночного небосклона, маленькую и неказистую, едва напоминавшую своими нежными детскими чертами страшного хищника. Ее серебристая шерстка, еще сохранявшая щенячий пушок, слегка подергивалась на ветру. В чаще похолодало. Гроза простояла в таком положении еще немного, а затем заулыбалась, довольно щуря глаза. Она сделала для себя невероятное открытие, до которого ее грубому глупому брату никогда не добраться! Всё внутри волчицы затрепетало от радости, и она запрыгала по воде, расплескивая ее во все стороны и оставляя тяжелые капли на листьях красавицы голубики. Яркие точки – это звезды! Они соленые!

Позже этой же ночью Гроза, вымокшая и уставшая, возвращалась в логово. Время давно перевалило за полночь и приближалось к утру, на горизонте начинал завязываться рассвет. Багровое зарево только восходило на небо, разбавляя яркими красками густую тьму. Тени начали вытягиваться и прятаться за спинами своих хозяев – великанов-сосен. Свет струился из-за их стройных очертаний, стремясь объять как можно большее пространство. Наступило минутное затишье, а затем все больше голосов зазвенело на разные лады в хвойном лесу. Ночные обитатели спешили укрыться в темных норах, выжившие мыши взволнованно шуршали хвоей и листвой, а сытые охотники степенно брели через чащу на место своего лежбища. Однако не всем повезло в этой борьбе за существование. С высоченной ели, которой было не меньше трехсот лет, за маленькой волчицей наблюдал старый филин. У него недоставало глаза, а второй был уже порядком затуманен и с усилием всматривался в движущиеся объекты. Старая птица уже не могла угнаться за шустрой молодой мышью и часто промахивалась, хватая мощными когтями не горячую плоть, а трухлявые коряги. Филин и сам чем-то напоминал дряхлую древесину. Его большие глаза заслоняли тяжелые перья, неопрятно торчавшие во все стороны. В некоторых местах у него на теле виднелись проплешины, а хвост и вовсе был ободран лисой, едва не окончившей его жалкое существование. Несмотря на это, филин упорно продолжал жить и охотиться. Вся жизненная энергия, которая в нем осталась, теперь была направлена на убийство волчонка, так наивно выделявшегося среди лесного массива. Птица приготовилась к атаке.

Гроза не подозревала, что над ней нависла страшная угроза. Она была занята своими щенячьими делами. Осознание того, что что-то не так, пришло к ней только тогда, когда шуршание мышки в кустарнике резко прекратилось. Казалось, лес мгновенно стих. Древний инстинкт подсказал волчице прижаться к земле, а затем мгновенно юркнуть под ближайшую корягу. Если бы Гроза опомнилась мгновением позже, то наверняка оказалась бы в когтистых лапах старого филина. Скрежет его железных когтей по дереву заставил шерсть на загривке волчицы встать дыбом. Холодок прошел от ушей и до кончика ее хвоста. Все ее маленькое тело охватила дрожь, глаза расширились и в них отразился первобытный ужас. Над головой Грозы послышалось хлопанье крыльев и раздраженный крик. Старая птица опять промахнулась и с усилием вновь подняла свою тяжелую тушу на ближайшую ветвь. Она слегка покачнулась под весом филина, но затем вновь приняла привычное положение.

Гроза почти не двигалась и едва дышала. Ей хотелось разрыдаться и звать на помощь Белую волчицу, но она понимала, что мать ушла и не услышит криков своего щенка. Гроза чувствовала, что осталась с этим чудовищем совсем одна и никто ей не поможет, она ощущала на себе взгляд полуслепого хищника, отчаявшегося настолько, что он был готов на все ради ее нежного тельца. Волчица определила свое место в этой ситуации как мясо, пища. Ей еще не приходилось думать о себе как о жертве, ведь раньше она была тем, кто поедал плоть животных, убитых ее матерью. Она принимала как данность свою природу хищника, будущего охотника и убийцы, но ей никогда не приходило в голову, что все может быть иначе и на нее могут смотреть такими же голодными глазами, как и она сама при виде свежего ароматного мяса.

Грозе пришлось напрягать свой детский мозг совсем не детскими задачами. Ей предстояло вернуться на безопасный холмик и скрыться в густых зарослях орешника. До спасительного пригорка оставалось метров пять, что для ее маленьких лапок было серьезной задачей. Это расстояние необходимо было преодолеть в считаные секунды, пока злой рок с неба не настигнет ее. Любое падение или промедление наверняка приведет к ее гибели. Все существо Грозы противилось этой судьбе. В ней проснулась жажда жизни, переполнявшая ее тело и сознание. Маленькая волчица приготовилась к марш-броску. Словно дикая кошка, она поочередно пошевелила плечами, ища равновесия, напрягла лапы, прижавшись к земле грудью. В ее внимательных глазах сиял пытливый острый ум, оценивавший местность и решавший, когда наконец совершить прыжок. Все случилось в считаные секунды, хотя Грозе показалось, что время тянулось невероятно медленно, будто оно увязло в болоте и постепенно куда-то утекало. Маленькое неуклюжее тельце волчонка мгновенно, словно сжатая пружина, выпрямилось и оказалось вне убежища. Гроза бежала так быстро, как только умела. Ею руководил уже не разум, а все рефлекторное, что пронесли через века ее храбрые предки. Она хватала воздух открытой пастью, а сердце, казалось, подступило к горлу. Оно билось, как сотня барабанов, нещадно толкая кровь и гоня ее дальше по кругу из артерий, вен и капилляров. Гроза чувствовала колебания воздуха над головой, и шерсть на ее загривке становилась дыбом, а хвост дрожал промеж ног. Она нырнула под защиту густорастущих сосен и зарослей орешника, когда филин уже бросился за добычей. Старая полуслепая птица камнем упала вниз, едва не разбившись о землю. Филин неистово затараторил и начал усиленно моргать, поворачивая отяжелевшую голову. Он захромал и был вынужден оставить волчонка. Птица с такими большими и широкими крыльями рисковала жизнью в густом сосновом бору.

Гроза ничком лежала под ветвями орешника и жалобно скулила. Ее не отпускала дрожь, на глазенках наворачивались слезы. Маленькая волчица не чувствовала лап и описалась от страха. Мысли роились у нее в голове, но она не могла ухватиться ни за одну из них. Страх близкой смерти пробудил в ней новое знание: чтобы выжить, нужно бежать и не оглядываться. От желудка филина ее унесли быстрые лапы, которые не раз сослужат ей добрую службу.

Пока Гроза тряслась под кустом, небо совсем посветлело. Из-за макушек сосен начало пробиваться яркое солнце, раскрывшее все ужасы прошедшей ночи. Оно наградило своим сиянием тех, кто все еще мог почувствовать его тепло и насладиться весенним рассветом. Прошло не меньше часа, прежде чем Гроза полностью оправилась от невероятного потрясения и, слегка пошатываясь и путаясь в маленьких коротеньких лапках, побрела к логову, где уже вовсю играли ее братья и сестры.

Глава 5

Иван две недели пролежал в деревенской больнице. Почти все это время он прибывал в состоянии бреда. На фоне инфекции, попавшей в рваную рану, у мальчика начался жар и три дня держалась жуткая температура. Он сильно исхудал и ослабел. У него едва хватало сил на то, чтобы встать с койки и дойти до душа, чтобы вечно недовольная старая медсестра помыла его холодной проточной водой. Она небрежно обращалась со всяким пациентом, попадавшим ей на попечение, не жаловала она и Ивана. Однако к мальчику медсестра была более терпима, чем к местному алкоголику, который являлся частым гостем в бледно-желтых стенах больнички. Только детская тщедушность и глухие рыдания по ночам могли разжалобить каменное сердце старухи. Свое неудовольствие она переложила на мать несчастного, которая очень редко появлялась в палате сына. Медсестра страстно ругала Риту за ее безалаберность в кругу таких же деревенских баб, смачно вырисовывая самые гадкие подробности и украшая историю еще более дикими, правда, вымышленными деталями. Они охотно слушали рассказы старой сплетницы и неодобрительно кивали головами. Все они были охотницы до сказок и пустых разговоров, но ни одна из них не наведалась к больному мальчику. Всю его болезнь, не смыкая усталых слипавшихся глаз, за Иваном следил Владимир.

Старик приходил рано утром, управившись с делами по хозяйству, приносил с собой толстую книгу рассказов для детей. Пока Ивана лихорадило, Владимир читал ему о приключениях храбрых путешественников и про жизнь на других планетах. Множество фантастических историй, когда-то уже прочитанных Рите, накрепко откладывались в уязвимом сознании мальчика. В моменты, когда боль усиливалась и на глаза наворачивались слезы, Иван брал деда за большую грубую руку и тихо, беспомощно шлепая сухими губами, просил его читать еще и еще. Мальчик забывался в этих рассказах и будто бы отделялся от своего непутевого тела. Он чутко следил за тем, чтобы дед не прочел ему один и тот же рассказ в третий, а может, уже и в четвертый раз. Больше всего Ивану нравились невероятные похождения отчаянных храбрецов. Он мог часами слушать истории о Бароне Мюнхгаузене – своем новом личном герое. Владимир старался, как мог, читал до хрипоты и не переставал с тревогой и состраданием смотреть в большие жалкие глаза внука. Болезнь Ивана породнила их, и наконец установила ту незримую связь, что существует между самыми близкими людьми. Мальчик уверенно шел на поправку как физически, так и морально. Он больше не был забитым и совершенно потерянным ребенком. Любовь деда будто бы вернула его к жизни. Иван учился верить людям и строить с ними взаимоотношения, даже однажды осмелился взглянуть прямо в глаза старухе-медсестре, когда она навалила ему в миску холодной манной каши.

– Вы, тетенька, меня простите, но кашка больно холодная… Слиплась вся. Я бы сам подогрел на огне, но вот руки с ногами совсем не слушаются. Подогреете, а?

– Ишь раскомандовался, шелудивый! Ты мне не указывай, что в тарелку класть, мал еще! Дед придет – погреет, коль надо, – пренебрежительно ответила тучная медсестра, гордо вскинув голову. Она стала похожа на индюшку, раскричавшуюся у чана с кормом.

Больше Иван ее ни о чем не просил и не спрашивал, всё одно – откажет и накричит, а разговоров на высоких тонах он не мог переносить на физическом уровне. Услышав, как кто-то бранится и по-черному матерится на всю улицу, Иван весь сжимался и закрывал глаза, словно побитый щенок. Он боялся невидимой руки, что возьмет ремень и пройдется по его исхудавшей спине, обратившись красными полосами и синяками. Мальчик старался избегать негативных воздействий извне, ведь они возвращали его во времена его несчастного существования в серой, грязной и вонючей коммуналке. Он смутно помнил городскую жизнь. Она была застлана густым серым смогом и невыносимым шумом соседей, пронзительно визжавших и взывавших к неким высшим силам за тонкими стенами дома-муравейника. Когда это происходило, мальчик вскакивал среди ночи и судорожно искал мать, но она оставалась холодна к его слабости и предпочитала попрекать его трусостью и недостаточной стойкостью. Иван научился хранить боль в себе, не показывать страха и не плакать на людях. Это умение пригодилось ему и в таежной больничке, где его глухие рыдания воспринимались старухой-медсестрой как нытье и избалованность. Когда вторая неделя его пребывания в палате номер три подошла к концу и рана на ноге окончательно затянулась, пришло время возвращаться в маленький домик на окраине деревни. Из больницы Иван вышел на трех ногах. Тучная медсестра с бульдожьей мордой расщедрилась и выдала ему костыль, чтобы первое время мальчик меньше опирался на пострадавшую конечность.

День выдался не особо солнечный. По небу были размазаны пепельные тучки, пока что мирно пасшиеся в окружении пушистых белых облаков. Казалось, не было ничего примечательного и во Владимире, хромавшем рядом с внуком, стараясь попасть в его темп. Старик указывал на соседские огороды и дома, когда они уходили по узеньким дорожкам из центра деревни. Владимир знакомил Ивана с местными ребятишками, которые жили в этих дворах, стараясь воодушевить его на новые знакомства. Однако мальчик лишь краснел и испуганно мотал головой в знак протеста. Он был еще совсем не готов идти на такие подвиги. Соседи казались ему чем-то совершенно мифическим и тайным, людьми, чьи имена опасно называть вслух.

У судьбы же были свои планы относительно социализации Ивана. Когда он уже поворачивал за угол, чтобы по знакомой улочке зайти в свой дворик, из дырки в высоком деревянном заборе вылез то ли пес, то ли какой-то леший. Существо отряхнулось от грязи и недовольно сгорбилось. Человеческий ребенок, сейчас больше походивший на ожившую копну сена, увидев Ивана с интересом подошел ближе, чтобы его получше рассмотреть и ощупать. К рубашке мальчика тянула до локтей измазанные в земле и саже руки русая девчонка. Всем своим видом – от растрепанных волос до усеянного веснушками миловидного лица с аккуратным острым носом – она напоминала пшеничный колосок. Девочка с неподдельным интересом изучала нового жителя деревни, где все друг друга знают, и сделала важное заключение, по ее невероятно авторитетному мнению, решавшее его дальнейшую судьбу.

– Ты больной, поэтому так хромаешь? Если будешь таскать с собой такой костыль – точно в лес не возьмут! Ты мне поверь, у меня папа – главный охотник, он все знает!

Иван, услышав столь резкое замечание, сначала побагровел, а затем его будто вновь бросило в лихорадочный жар. Ему сразу стало стыдно, что он взял с собой эту штуковину, а не оставил ее у злобной бабки. Что же теперь делать?! Мальчик едва устоял на ногах и успел открыть рот, чтобы промямлить невнятное оправдание, пришедшее ему в голову, но не успел. Незнакомка не оставила ему ни одного шанса вставить хоть слово. Она ухмыльнулась и быстро затараторила, встретив в глазах знакомого ей деда Владимира веселые одобрительные искорки.

– Ой, а я же имя свое сказать-то и забыла! Божечки, ну я и глупая! Меня Улита зовут, Улита я! Папа, правда, меня Улитой Никитичной зовет, но это как-то длинновато… А тебя как звать? Откуда приехал? Я тебя тут раньше не видела, веришь?! Ах, я же живу тут, в доме с красной крышей, приходи, поиграем!

Улита так бы и продолжила разговор с как воды в рот набравшим собеседником, если бы ее не окликнула мать из того самого дома. Девочка с неохотой отозвалась, но все же домой возвращаться была не намерена. Она решила найти более интересное занятие, чем помощь по огороду. Улита шустро побежала по дорожке в сторону опушки и в считаные минуты ее и след простыл. Иван так и стоял на одном месте, наблюдая, как его новая знакомая скрывается в лесной чаще.

– Ты чего это, лом проглотил? – беззлобно усмехаясь спросил Владимир. Его позабавила соседская озорница и то, как своим появлением она обескуражила скромного городского мальчишку.

– А… ну… я растерялся, – признал свою беспомощность Иван. Ему только и оставалось, что развести руками.

Дальше они шли без приключений. День снова обрел привычную серость, лишь огромный зеленый массив возвышался на горизонте. Всю дорогу до дома дед с внуком прошли молча, в доме тоже было тихо. Рита сидела у окна и что-то читала. Услышав дверной скрип, она лишь на миг оторвалась от книги, но тотчас же вновь зарылась в пожелтевшие от времени страницы. Она знала, что Владимир хорошо следил за мальчиком и ее усилий просто не требовалось. По крайней мере, ей нравилось так думать. Сближение деда с внуком позволило ей почти полностью отвлечься от роли матери и на счастливые две недели забыть о существовании Ивана, вечно ждавшего от нее какого-то чуда. Женщина ловко перелистывала страницу за страницей, пока ее сын по-собачьи ловил ее взгляд. Он соскучился по матери, но ждать от нее проявления хоть каких-нибудь нежных чувств не осмеливался. Она уже спасла его из капкана, чего же большего он ждет, наивный глупый ребенок! В нем намертво застряла нездоровая привычка боготворить Риту, когда она нисходила до него, недостойного похвалы и ее гордости. Иван с жадностью ел щи, которые приготовил Владимир, виновато отводил взгляд, когда ложка начинала дрожать в его ослабевшей руке. Трапеза прошла тихо, трое почти не говорили, Рита продолжала читать. Вечер провели за настольной игрой, и каждый со своими мыслями ушел спать.

На следующий день случилось нечто нетипичное, можно сказать – необыкновенное. Ко двору Владимира прибилась собака одного из соседей – известного развратника и пьяницы. Иван полол грядки с матерью и забыл тяпку в доме. Пришлось возвращаться. Мальчик спешил, чтобы задобрить Риту и, возможно, услышать от нее, что он молодец и усердный труженик. Пока Иван бежал через маленький огород, на глаза ему попалась странная насыпь, которой он еще не замечал. Он присмотрелся и понял, что это совсем не обычный холм, возникший неизвестно откуда, а самая настоящая лайка, уснувшая у ржавой бочки с водой для полива растений. У нее была густая рыжая, словно опаленная солнцем шерсть и красивейший хвост-калачик, который она прятала во сне. Мальчик сначала не поверил своим глазам, никогда еще он не видел таких красивых собак, затем все же подошел ближе. Лайка, мирно сопевшая на солнышке, резко вскочила, заслышав шаги и вся ощетинилась. Ее янтарные глаза забегали по сторонам в поисках провонявшего, как всегда, спиртом хозяина с тяжелой палкой, но перед ней стоял худощавый человеческий детеныш с большими блестящими глазками-блюдцами. Собака сразу переменилась. Шерсть, дыбом стоявшая на ее загривке, опустилась, а обнаженные белые клыки сменила веселая острозубая улыбка, больше похожая на оскал. Лайка завиляла хвостом и обнюхала мальчика, завертелась около него и полезла целоваться. Иван сначала с осторожностью прятал от неугомонной собаки нос и губы, но затем сдался и тоже заулыбался во весь рот. Оказалось, что его сердце завоевать было проще простого. Лайка вилась у его ног, точно провинившаяся кошка, и ласково повизгивала. Она была аккуратной и небольшой, поэтому ставила лапы Ивану на плечи, не доставляя ему дискомфорта, и жалась к его груди. От мальчика исходило человеческое тепло. Он гладил лайку и упоенно приговаривал всевозможные ласковые слова, значения которых не могла знать собака. Мальчик зарывался руками в теплый рыжий, почти лисий мех внезапной гостьи, и на сердце у него пели птицы. Он дразнил лайку палкой, которую нашел в кустах, и играл с ней в перетягивания. Собака даже понимала, когда Иван намеренно прятался за бочкой и ждал, пока она его найдет. Когда она его обнаруживала, то непременно осыпала градом поцелуев и старалась облизать руки, нос, шею и всего нового друга. Лайка была невероятно взрывной по характеру и не могла усидеть на месте. Она всюду следовала за Иваном во время игры, и даже когда он пошел за инструментом, старалась бежать по пятам, ни на шаг не отставая от полюбившегося ей маленького человека. Она путалась у него в ногах, тыкалась мокрым носом в его теплые ладони и визгливо тявкала, требуя внимания. Собака была на редкость шустрой и доброжелательной.

Их игры прервала Рита, повелительно окликнув Ивана. Он снова был обвинен в нерасторопности и безалаберном отношении к просьбам матери. Мальчик почувствовал себя невероятно виноватым, покраснел до самых кончиков ушей и был вынужден распрощаться со своей мохнатой подружкой. Только вот собака не желала ничего знать о том, что мальчику пора возвращаться к человеческим делам. Еще чего, им же было так весело вместе! К тому же он ей приглянулся. В раскосых глазах лайки проскакивали мысли – шальные пули, но ни одна не помогала удерживать маленького человека. В конце концов она решила поступить решительно, с громким визгом и заискивающим взглядом вопрошающего прыгнув прямо на руки Ивану. От неожиданности мальчик едва не упал, неловко обхватив собаку обеими руками. Лайка тут же сообразила, что делать. Опыт столетий нашептывал ей единственный верный путь к сердцу маленького человека. Она закинула свои лапы ему на грудь и яростно принялась облизывать шершавым розовым языком его нос, щеки, губы и смеющиеся глаза. Лайка неистово виляла хвостом и пританцовывала на задних лапах, будто бы и вправду собиралась уместиться в крепких объятиях Ивана.

– Ну хватит, хватит уже, глупенькая! Меня зовут, понимаешь? Мне пора! – взмолился мальчик, отбиваясь от вездесущей рыжей бестии. Он действительно потерял счет времени и припозднился на добрые сорок минут. Иван понял это, когда бросил взгляд на настенные часы, висевшие в прихожей.

Теперь уже с инструментом в руках он бросился через двор к матери, чтобы хоть как-то компенсировать время игры со своей новой подружкой. Он уже знал, что услышит в свой адрес, понимал, какой пренебрежительный взгляд ему придется выдержать, но почему-то внутренняя тревога на время отступила. На смену ей пришла надежда в виде рыжей, точно купающееся в лучах рассвета солнце, лайки, что внимательными и грустными глазами следила за ним из-за забора. Мальчик заметил, что к ней подошел какой-то грязный сгорбленный мужик в рваной рубахе и схватил ее за шкирку. Хозяин потащил резко затихшую собаку домой, на цепь, отплевываясь и всячески проклиная новоприбывших соседей. Иван хотел уже было рвануть на помощь лайке, но его самого резким словом осадила мать, вернув в привычное ему молчаливое, покорное состояние. В ее присутствии он дрожал, словно осенний лист на голой березе. Он чуть не взвыл в голос, когда она вместо желанного внимания и любви подарила сыну холодный, пронизывающий своим безразличием взгляд. Мальчик работал смирно и добротно, помогал по силам, старательно таская и ведра с водой, и мешочки с удобрениями. Часы будто бы остановились. У Ивана от перенапряжения разболелась голова, и он был рад услышать, что Владимир готов пойти с ним на рыбалку. Тогда он засуетился, поспешил надеть теплые высокие шерстяные носки и натянуть на них красные резиновые сапоги, которые нашел за печкой. Мальчик прямо-таки светился от радости. Он первый раз отправлялся на рыбалку! Мысли о новом приключении волновали, вызывали приятную дрожь нетерпения. Он повторял про себя названия всех рыб, которых только знал и про каких читал в книжках. Мальчик смог вспомнить не больше десятка видов, однако это не сильно его расстроило. Сердце его затрепетало, словно птица в золотой клетке. Иван услышал, что Владимир говорил о том, что собирался зайти за леской во двор, куда только что мужик увел полюбившуюся ему лайку.

***

Перекинув через плечо походный рюкзачок, Иван поспешил за дедом. Они быстро собрали снасти, накопали жирных червей у навозной кучи и надежно закрыли находку в пластиковую баночку из-под майонеза. Этот наиважнейший груз Владимир доверил нести внуку, подсказав, что в посудинке могут быть дырки, за которыми следует строго следить, иначе карасей придется приманивать собственными пальцами. Старик давненько не ходил удить рыбу, поэтому только перед самым выходом понял, что леска на одной из его удочек порвана, а запасная уже вся вышла. Пришлось искать по соседям. Первым, к кому он мог обратиться за помощью был старый алкоголик и сумасброд – дед Шурик.

Домик его был похож на маленькую пещеру. В большом дворе одиноко стоял огромный столетний дуб, возвышавшийся над деревенскими постройками. В его тени лежал маленький сарайчик, уже перекошенный и почти развалившийся от времени, с пристройкой в виде каморки, находчиво переоборудованной владельцем под склад для различных увеселительных напитков. У этой лачужки стояла будка, к которой была привязана рыжая собака, издалека напоминавшая лисицу. Она встретила гостей громким визгливым лаем, заволновалась и начала грызть веревку. На шум вышел и сам хозяин дома. Это был маленький щуплый человечишка лет шестидесяти, с синюшными глазами навыкате, большим красным носом и вислыми бульдожьими щеками. Он шепелявил и едва мог связать два слова без использования ругательств. Вся его речь состояла из сплошного, ничем не прикрытого отборного мата. Дед Шурик не читал книг и не смотрел фильмов. Единственным научным трудом, который он прочел, была азбука. И то под старость он совсем перестал различать мягкий и твердый знаки.

– Шево вам надо, шощед? – спросил Шурик, опираясь на дверной косяк трясущейся от похмелья широкой рукой. Он сильно щурился, потому что изображения плыли у него перед глазами, сменяя друг друга. Одна сторона его лица опухла и напоминала место пчелиного укуса. Вид у старого алкоголика был, прямо скажем, безобразный.

– Будь добр, одолжи лески! Я внука хочу на рыбалку сводить, – уверенно произнес Владимир.

– А сколько заплатишь? Знаешь ли, сейчас все денег стоит, лишнего вздоха не сделаешь без уплаты налогов. Я бы, конешно, дал тебе так, но ты послушай… Я еле концы с концами свожу – сам видишь!

В этот момент на морщинистом лице Шурика задрожали кончики губ, и он начал тереть нос кулаком. В его телячьих глазах отражались синее небо и стая диких уток, пролетавшая над деревней. Он состроил страдальческую гримасу и вытянул вперед обе руки так, будто бы отдавался на растерзание тиграм и был готов к тому, что его сейчас же свяжут. Эта дурная привычка выработалась у него после многочисленных задержаний, когда он поочередно находился во всех формах невменяемости, а затем доставлялся в участок печально знакомыми полицейскими, чьи глаза уже давно заплыли от сала. Владимир не принял его поведения, с отвращением отпрянув от его ладоней, как от раскаленной плиты. Он осмотрел Шурика с головы до ног, перевел взгляд на дом, стоявший позади него, а затем на старые неухоженные деревья в саду. Как раз около одного из таких деревьев вертелась рыжая собака, явно заброшенная своим непутевым хозяином. Увидев ее легкие движения и пушистый хвост, Владимир решил воспользоваться пристрастием Шурика к алкоголю и поиметь собственную выгоду с его чрезмерной жадности.

– Знаешь, сосед, мы с тобой уже полжизни знакомы, живем рядом, растили детей вместе… Может, я принесу тебе бутылку водки, и ты мне кроме лески отдашь и свою собаку в придачу? На что она тебе? Вон, убежала куда глаза глядят. Решайся, сосед! Я дело тебе предлагаю.

Шурик наморщил лоб, напряженно стараясь запустить мыслительный процесс, а затем почесал затылок и все же ответил:

– По рукам! Неси водку! Забирай хоть весь моток, а собаку и подавно… Она строптивая, чертовка, бей не бей, все одно – убегает!

На том и порешили.

Владимир подмигнул Ивану и отправился за самогоном в погреб своего дома, мальчику же было наказано снять с привязи, поймать и привязать на веревку непослушную лайку. Иван еще не до конца понял, что произошло, ведь разговор был совсем коротким, а его дед настолько ловко воспользовался моментом, что Иванушка не мог поверить, что собака, с которой он уже сдружился, теперь принадлежала его семье. Он не привык к таким легким уступкам. Когда он жил в городе, ему был крайне необходим друг. Как и все дети, он просил, умолял маму купить ему щенка, но та наотрез отказывалась от любых животных и одаривала его злобными, леденящими взглядами. Теперь же в одной руке он держал длинный трос, а в другой – кусок куриного мяса. Он подзывал свою рыжую подружку, махал веревкой и приманкой, но она почему-то отказывалась к нему идти. Мальчик нахмурился. Он же с ней играл, они же ладят, почему же тогда лайка не идет? Внезапно Ивана осенило. У собаки не было имени, вернее, ее старое мальчику не понравилось, да и лайка, едва заслышав его, бежала в противоположную от него сторону.

Перед ним встал важнейший вопрос: как же будут звать его любимицу? "У каждого должно быть имя», – думал мальчик. Он внимательно осмотрел густую рыжую шубку лайки и ее умные раскосые глаза. Ни одна из знакомых ему собачьих кличек никак не увязывалась с дикой натурой этой яркой собаки. Молния, Пуля, Ракета, Шанель… Так звали собак, которых он встречал, когда гулял с матерью в городе. Все они были невероятно заносчивыми, прямо как их хозяева, ревниво охранявшие каждую шерстинку на их вычесанной шерсти, пропитавшейся шампунем и масками. Эти домашние любимцы вопреки мнению противников очеловечивания питомцев, были до смешного похожи на людей.

Эта рыжая собака ничем не напоминала Ивану своего грязного хозяина-самодура. В ее крепких лапах, широких плечах и клиновидной, почти волчьей морде отражался лес, взявший в свои зеленые ладони таежные просторы. Собака смотрела на мальчика испытующе, не отводя взгляда. Вопреки рассказам Шурика о ее твердолобости и слабости ума она намеренно не откликалась на зов мальчика, проверяя его. Лайка быстро поняла, что ее отдают. Она не могла понять смысла человеческих слов, но с завидной точностью распознавала эмоциональное состояние беседующих. Перемены не пугали ее. Ее мокрый чуткий нос не мог больше переносить едкого перегара и трупного запаха, исходившего из-под неделями не мытой рубахи старого Шурика. Ее хозяин сам не замечал, когда какая-нибудь очередная инфекция поражала его тело. Однажды, когда рыжая была еще щенком, он по пьяни отрубил себе палец, когда колол дрова. Целую неделю Шурик пил, не просыхая, забывал кормить собаку, а в одну из ночей этот самый щенок съел его подгнивший обрубок, оторвав его от ладони.

– Знаешь, сосед, а ведь это добротная собака, но нрав у нее никуда не годится! Я передумал, теперь я прошу за нее три бутылки водки! Не согласишься – подвешу ее на суку сегодня же, —довольно ухмыльнувшись, промычал Шурик. Перед его глазами начали бегать маленькие звездочки, прямо как в калейдоскопе. Он не заметил, что Владимир уже успел вернуться с бутылками «про запас».

Иван вздрогнул, услышав эту фразу. Он изогнулся так, будто его только что огрели палкой прямо по спине. Он покосился на свиное рыло Шурика глазами злобной дикой кошки, готовой разорвать любого, кто обидит ее котят. Мальчик ревниво подбежал к оторопевшей собаке, схватил ее за густую шерсть на холке и увлек за собой. Она охотно последовала за маленьким человеком, проявившим решительность, которой ей так не хватало в слизняке Шурике. «Я дам тебе самое красивое имя, – решил для себя Иван. – Пусть оно поможет тебе стать счастливее, чем ты была раньше, со своим старым хозяином. Это будет то, что я люблю, потому что я люблю и тебя тоже…» – мальчик по-быстрому ускользнул в одну из дырок в заборе и протащил за собой собаку. Иван боялся отпустить рыжую шерсть четвероногой подруги. Он не хотел, чтобы она уходила. Когда она поднимала на него раскосые умные глаза, мальчик чувствовал себя особенным, будто он – самый центр вселенной и способен заслонить своим светом солнце. «Точно! Это было так просто!» – воскликнул про себя Иван.

– Циля! Твое имя – Циля, теперь ты моя собака, моя тень, – Иван ласково заулыбался, присел на корточки и обхватил мягкую шею любимицы дрожащими от волнения руками.

Собака завиляла своим хвостом-калачиком и завалилась на бок, приоткрыв свое розовое брюшко. Мальчик несказанно обрадовался этому дружескому жесту и чуть не задушил лайку в своих крепких объятиях. Он всем весом навалился на нее, обнимал, чесал за ушами и боками, играл с пушистым хвостом. Он слышал, как бьется сердце Цили прямо под его собственным. Их ритм постепенно сравнялся и слился в единое глухое чередующееся сочетание, подобное тому, что можно услышать в раковине, которая сохранила в себе шум морского прибоя.

Мальчик положил свою отяжелевшую голову на шею собаки, зарывшись носом в ее мягкую шубку. Он закрыл глаза и заулыбался, едва сдерживая слезы радости. Циля, кажется, действительно заинтересовалась этим маленьким неловким человечком, который жался к ней, как несмышленый слепой щенок. Поначалу она с настороженностью относилась к его прикосновениям и звенящему голосу, резким движениям и бегающим живым глазам, но затем доверилась юному хозяину, освободившему ее от гнета старого сумасброда Шурика. Она чувствовала, как в мальчишеской грудной клетке бешено колотилось сердце Ивана, когда он шептал ей слова любви, отвечала на них звонким лаем и свойственной ей зубастой ухмылкой. Собака не могла разобрать многих слов, что уж там, раньше она не слышала доброго слова в свой адрес, сейчас же ее буквально осыпали ласковыми именами и прозвищами. Циля не могла ответить своему новому хозяину на его языке, однако вскоре осознала, что он и не ждет от нее признаний. Мальчик просил только о том, чтобы рыжая лайка не оставляла его одного, когда ему будет страшно и грустно, когда мама опять будет на него злиться, когда прогремит гром… Иван всегда мечтал о друге, пусть и не знавшем его языка, поневоле безмолвном, который мог бы оставаться рядом, когда ему станет трудно.

Можно сказать, что Циля разделяла его стремления, ведь за свою недолгую, но тяжелую собачью жизнь она успела познать одиночество. Она давно вышла из щенячьего возраста, когда мама-собака решала за нее, что она будет есть и где спать, тыкала ее мокрым носом, уводя от опасностей, и оберегала от злых людей. Безусловно, это время можно назвать лучшим в ее жизни. В нем не было ни горя, ни скуки, ни Шурика. Целыми днями она могла возиться с братьями и сестрами, лишь изредка прерываясь на поедание горячей мясной каши, которую почему-то приносили хозяева мамы-собаки. Затем, когда Циля подросла, ее научили охотиться и быть злой. Щенков продали, а ее с удивительно красивой, почти лисьей шубкой подарили лучшему охотнику деревни – тени того, кто остался в памяти людей. Лайка отличалась бойким нравом и громогласным голосом. Всюду ей прочили титулы, победы и невероятные успехи в охоте. На нее заглядывались и люди, и дворовые псы, провожавшие ее взглядом до края их участков. Циля была мечтой во плоти – красивая, крепкая, здоровая и злая в работе собака. Однако Шурик мало ласкал ее, часто бил сапогом по бокам и однажды вылил водку на нос. Циля чуть не лишилась обоняния. Хозяин спивался, пропадая днями, а иногда и целыми неделями. Собака научилась выдерживать голод, но не тоску. Пустота в брюхе волновала ее гораздо меньше, чем жалкое существование в пределах запертого дома с ветхими комнатушками. За стенами раздавался детский смех, возня, песни девушек, идущих к речке. Циле оставалось только спать, мечтая поскорее убежать подальше от набившего оскомину порога. Когда над ее домом разверзалось небо и начинался сильный дождь, она забивалась под дубовую кровать и скулила от обиды и страха. Даже самый храбрый щенок имеет право опасаться грозы, клокочущей над старенькой построечкой.

После непродолжительного разговора с Шуриком Владимир вернулся к внуку с полным мотком лески. Он заметил, что Иван ни на шаг не отходил от собаки и все время держался рукой за ее загривок. На лайке не было ошейника, за который можно было бы ухватиться. Владимир заметил это и покачал головой.

– Надо бы ей ошейник-то соорудить какой-нибудь, а то так побежит – не ухватишь. Эх, Шурик… Даже такой простой вещицы не имел!

Старик внимательнее присмотрелся к собаке. Он приветливо сощурил глаза и взгляд его сделался невероятно мягким. Владимир рассмотрел вытянутую лисью мордочку собаки, хоть она старательно отворачивалась и от непривычки прятала глаза. Циля опасалась мужчин и не спешила к ним в объятия. Ей было гораздо спокойнее на дистанции, вне контроля тяжелой человеческой руки. Владимир не давил на нее и не торопил, пусть привыкает. Он не тянул к ней рук, не старался ухватить за шерсть или даже лишний раз окликнуть. Между ними с первых минут общения установился крепкий нейтралитет. Циля оценила широкий человеческий жест. Сейчас она бегала на свободе, но все же чувствовала невидимый поводок, который связывал ее с новой семьей. Она могла бы давно убежать в лес и уйти жить с волками, однако в ее большом лошадином сердце было живо воспоминание о тепле человеческих рук и огне, который они извлекают из самой настоящей пустоты.

Владимир остановился у ближайшей скамейки, чтобы заменить порванную леску на обеих удочках. Он открыл свой походный набор инструментов, бережно упакованный в жестяную коробку цилиндрической формы, которая когда-то служила для хранения черного чая. Наборы грузил, крючков и кусачки сохранили аромат бергамота, смешавшийся с запахом рыбы и озерной воды. Старик тщательно установил глубину для поплавка, вымеряв ее с помощью пальцев, на глаз, что всегда получалось у него с необычайной точностью. Удочки были готовы к применению. Пришло время продолжать путь. Владимир встал с лавочки. Отряхнул штаны от трухи с сеном, застрявшими между деревянных досок, некогда сбитых вместе несколькими кривыми ржавыми гвоздями. Старик окликнул внука, и они вместе зашагали по направлению к речке, которая протекала у самой деревни. Жители по-прежнему стирали в ней белье, купались и устраивали праздники. К тому же, несмотря на невнушительные размеры, в речке водилось много рыбы, она почти всегда была полноводной. Словом, речушка кормила жителей этого захолустного уголка, так же как и любого лесного зверя, забредавшего к ее берегам в поисках воды. Над ее гладью нависали тяжелые ветви накренившейся от ветра осины. Пышная древесная крона создавала прохладную тень, в которой любили резвиться мальки, пока из глубины за ними наблюдали голодные глаза щуки. Речной берег густо зарос растительностью, и только несколько троп были пригодны для ходьбы. Головы рыбаков надежно прикрывал рогоз, шелестела сочная зеленая трава – настоящая засада. На этих местах не жгли костров и не шумели. Безмолвие маленькой реки нарушали лишь стрекозы, кружившие над водным зеркалом, словно беркуты.

Местные с особой бережностью относились к речушке, запрещали ловлю рыбы сетями и строго следили за порядком на берегу. Никому и в голову не приходило бросить пустую бутылку в заросли, ведь даже самый безнадежный хулиган понимал, что однажды он сам может свалиться в камыш, встретившись с давно забытой, позеленевшей от плесени и мха стекляшкой. Тишина. Покой. Казалось, каждый в этом местечке имел свое дело и ни на минуту не мог от него отвлечься. По-лягушачьи запели запруды, тревожным птичьим свистом отозвались травы, где-то свою жирафью шею вытянула цапля, оглядывая зеркало воды. Одни рыбы хранили безмолвие. Хотя кто знает, может быть, у них есть свой подводный язык, недосягаемый для слабого человеческого слуха. Возможно, рыбы только и делают, что поют, горлопанят на все лады и шепчутся, проплывая стройной стайкой. Правда, в силу своей короткой памяти рыбы были бы склонны часто терять нить разговора и перескакивать с темы на тему, не замечая важных деталей, но это уже формальности. Так уж устроен их мозг. Если же не вдаваться в подробности по поводу рыбьего диалекта, то на закрытом от посторонних глаз островке земли расположились два смелых рыбака – дед и внук. Они подыскали место, где уже лежало широкое бревно и в ил была воткнута рогатая палка – подставка для удочки. Недолго думая, они решили воспользоваться благом цивилизации и лишь воткнули рядом с имеющейся рогаткой еще одну. Теперь можно было ловить рыбу, не опасаясь выронить удочку в реку, уснув в ожидании клева. Под ногами рыбаков туда-сюда шныряла рыжая собака. Циля с интересом изучала новое место и, полагаясь на свои инстинкты, искала что-нибудь съестное. Она шла вдоль берега, уткнувшись носом в ил и грязь, тщетно стараясь вынюхать бобра или утку. Лайка не желала отказываться от своих охотничьих привычек и за милую душу перекусила бы горло желторотому пушистому птенцу. От одной мысли об этом ее пасть наполнялась слюной. Однако испуганный оклик маленького хозяина заставили ее вернуться обратно. Оказывается, пока Владимир обустраивал место для рыбалки, Циля ушла так далеко, что по пути назад ей даже пришлось немного плыть. Собака не хотела расстраивать маленького человека, поэтому решила полежать у его ног, ведь уткам от нее все равно не спрятаться… Она лишь изредка поднимала грустные глаза и разочарованно вздыхала, непонимающе разглядывая лицо Ивана, а затем опускала голову на вытянутые вперед лапы и закрывала глаза, засыпая. Начеку оставались лишь острые ушки-пики. Они стояли торчком и поворачивались в сторону шелестящего рогоза или неугомонной стрекозы, вертевшейся над мордой Цили. В конце концов собака не выдержала и съела обидчицу, даже не почувствовав ее вкуса. Стрекоза была настолько щуплой, что Циля проглотила ее целиком, еще пребывая в полусне. Иван не ругал копошившуюся у его ног собаку, все его внимание занимал красный поплавок, равномерно покачивавшийся на водной глади. Мальчик с предвкушением вглядывался в его колебание и выжидал момент, когда он наконец затанцует на речке. Красный буй никак не хотел двигаться с места. Слабое речное течение лишь слегка тревожило его непоколебимую позицию, поворачивая его с боку на бок, точно неваляшку. Ничего более не происходило. Иван был терпелив, поэтому не ерзал, как это сделал бы другой мальчик на его месте. Он брал пример с увлеченного деда, который старался направить поплавок в нужное место и привлечь внимание рыбы, слегка потряхивая удочкой, а значит, и червяком в толще воды. Владимир не ловил на блесну, однако даже без сверкающей приманки он вскоре почувствовал, что водная гладь заволновалась. По ней пошли тоненькие, шириною в нить, волокнистые волны. Рыба подошла ближе. Она долго присматривалась к червю на конце крючка, оплывала его с разных сторон, но продолжала осторожничать. Владимир замер, словно статуя, высеченная в скале. Он был совершенно недвижим, казалось, даже его дыхание остановилось. Он взялся обеими руками за удочку и был готов принять бой. Иван с восхищением наблюдал за тем, насколько точны действия его деда. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда леска резко натянулась и красный поплавок скрылся под водой. Владимир молниеносно подсек рыбу и вытянул на берег жирного, барахтающегося в воздухе и бьющего жилистым хвостом карася. Старик мгновенно переменился в лице и, казалось, его белозубая улыбка растянулась от уха до уха. Он крепко держал в ладони яростно сопротивлявшуюся рыбу и с гордостью, даже ребяческим задором демонстрировал улов своему внуку. Иван никогда раньше не был на рыбалке, а настоящую живую рыбу видел только по телевизору, когда показывали программу «В мире животных». Мальчик поначалу не мог понять, что дед держит в руках именно карася. Рыба имела сходство с карпом, очень уж она была большая. Когда мальчик взял дрожащими руками холодного склизкого речного жителя, рыба затрепыхалась и начала отчаянно бить хвостом. Мальчик взвизгнул от ужаса и выронил карася. Рыба упала и разбилась, ударившись о камень, торчавший из зарослей травы. Иван присел на корточки около затихшего мокрого карася и чуть не расплакался, сжав ткань на штанах в кулаки. Жалко рыбку! Золотая чешуя карася переливалась, словно которую носили богатыри. Иван видел такое в книжках. И правда, их броня едва ли не полностью повторяла рыбью чешую! Мальчик провел рукой по телу карася, и на его ладони остались чешуйки, едва заметные на фоне бледной кожи. Они тоже отливали золотым цветом и, несмотря на то что были меньше его ногтя, гнулись весьма неохотно и были крайне неподатливы. Большое открытие для изобретателя брони! Иван представил, что и он сам – богатырь в тяжелой блестящей кольчуге, с мечом и щитом – творениями великого кузнеца, что он побеждает речное чудовище, угрожающее северной деревне! Он почувствовал себя героем, тем, кем бы гордилась его мама! Только вот вместо дракона у его ног развалилась Циля, а вместо знамени он уже держал в руке пустую удочку с голым крючком. Пока он разглядывал карася, рыба обглодала червя на его удочке и уплыла по своим подводным делам. Мальчик нахмурил брови и ссутулился, жалобно ища глазами банку с червяками. Тут на его плечо опустилась старческая рука Владимира, который, казалось, совсем не заметил неудачи внука. Он все еще улыбался желтыми от сигарет зубами и посмеивался чему-то своему.

– Не беда. Еще научишься!

Глава 6

Ранним утром Гроза проснулась от прикосновений теплого шершавого языка матери-волчицы. Солнце едва выглядывало из-за горизонта, лишь начиная подтягивать свои лучи к густому ельнику на краю мира. Оно, точно кусок масла на сковороде, рассветом растекалось по небу, на котором еще были видны запоздалая луна и несколько бледных звезд. Мрак ночи сменял спасительный день, в лесных массивах начиналось движение, сопровождавшееся всесторонним шумом. Его-то волчишке не хватало в темноте безмолвной ночи. На нее совсем недавно смотрели глаза старой голодной птицы, притаившейся среди теней. Теперь, когда ели снова окрасились изумрудным отливом и распустили свои пышные кроны, Грозу больше ничего не могло испугать. Она верила, что одолела самого сильного и коварного ночного обитателя и нет в мире ничего опаснее старого филина – ее врага. В ее ушах еще долго будет раздаваться его боевой настрой и хлопанье огромных крыльев. Гроза будет бояться птицы, но как только вырастет размером с сосну, рядом с которой раскинулось родное логово, тотчас же выследит наглеца и перекусит ему шею. Так решила маленькая храбрая волчица, лениво развалившись в компании заспанных братьев и сестер. Она едва могла открыть глаза, с усилием щурясь и постоянно зевая. Ей так сладко спалось, совсем не хотелось вставать. Гроза бы целую вечность провалялась без дела, но вместе с сознанием пробуждался голод, а его голос был громче всех остальных в ее ребяческой голове. Она спешила поскорее вырасти, хоть сама того и не осознавала. Мир слишком часто желал ее примять, напугать или уничтожить. Чтобы выдержать новые испытания, нужно быть больше и сильнее, просто недопустимо оставаться хрупкой и уязвимой. Гроза стремилась стать такой же, как ее исхудалая, жилистая, но исключительно сообразительная и быстрая мать. Белая волчица еще не могла показать щенкам охоту, но если бы они видели, с каким азартом она гнала жертву и впивалась ей в шею, то наверняка завизжали бы от восхищения. Охотница была из той породы зверей, что обладают пылкой натурой и страстью к движению, не позволяющей им сидеть в тени и ожидать небесных даров. Волчица сама выходила на охоту за звездами, неоднократно скалясь и рыча на небосвод. Она будто бы проклинала его по-волчьи, в протяжном вое выплескивая все горе, тоску по любимому псу и мольбу о защите и покровительстве волчатам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.