Сергей Жебаленко
VHS, или Квадратный компакт-диск

Любые сходства персонажей

с реальными людьми,

а также событий

с реальными событиями

– НЕ случайны.

Это подлинная история,

а если что-то не совсем так, то всё равно – правда.

Пролог

VHS (Video Home System) —

аналоговый формат видеозаписи,

разработан и представлен

компанией JVC в 1976 году.

– Мародёрство? – переспросил военный. – Я за такое расстреливал на месте.

Нет, это был не «вертолёт», это был сон.

Мы сидим втроем на берегу полуденного ленивого ставка, на полянке под деревьями в тени. Сидим за столом, который был когда-то, давным-давно, сколочен из досок, причем обработанных «не сильно качественно», и я вижу потрескавшиеся узоры древесины и поржавевшие шляпки гвоздей, утопленные фактически уже в белое (серое) дерево.

Не очень далеко вижу водную гладь неподвижного жаркого серо-зеленого зеркала воды, квакают лягушки на берегу да щебечут у нас над головами какие-то пичуги.

Я на лавочке с одной стороны, а напротив меня двое – справа худощавый немолодой (но и не старый) человек неопределенного возраста с коротко стриженой головой и в синей футболке. Слева – мужчина чуть постарше, поплотнее в своей конституции, с круглым лицом и в пятнистом камуфляже. Судя по возрасту как минимум подполковник, если не выше, – знаков различия на полевой форме, понятно, никаких – ни рода войск, ни звания, ничего.

Он помолчал немного, потом добавил:

– Иногда вдвоём-втроём мы проводили некий такой военно-полевой суд, но все равно расстреливали.

И замолчал.

Худощавый хмыкнул, но ничего не ответил, повернулся ко мне.

Они оба словно ждали от меня чего-то, и я начал:

– На работу в пожарную часть я попал, будучи уже достаточно взрослым, что-то лет в тридцать, – сказал я, – водителем на пожарную машину. То есть, я дежурил, ходил в караулы, но выполнял обязанности исключительно водителя. Привозил пожарный расчет к месту вызова, работал насосом из машины (воду давал по команде), но собственно пожары я не тушил.

Худощавый слушал меня, чуть склонив набок свою стриженую и «несколько непропорциональную» кривую голову с торчавшими в разные стороны ушами.

Даже не так – уши у него были не оттопыренными, не лопоухий он был (как тут еще выразиться-то?), левое ухо чуть выше правого и оба лишь слегка наклонены вперед, как у иных борцов вольного стиля.

Это называется – уши сломаны. Только своей худой комплекцией он не сильно-то смахивал на борца-вольника; те пожилистее и покрепче будут.

И озорная (да и такая же кривая, как сама голова) ухмылка на лице.

Военный больше молчал, чем говорил.

Впрочем, нет, – он вообще молчал, и за все время разговора я от него услышал только несколько фраз.

Я хотел было продолжать, но худой перебил:

– А что, правду говорят, что вы на пожары без воды приезжаете?

– Нет, это не правда, – отвечаю я.

– Неправда, Игорь, прикинь? – легонько своим худым плечом толкает военного худой.

Так они знакомы!

Военный никак не прореагировал на это его «прикинь», и даже не пошевелился; у него был такой вид, словно его вызвали на малосущественное и неинтересное совещание, где присутствовать обязательно, но… не обязательно.

В лице у этого военного читалось и виделось некое противоречие.

Правильные черты овального, почти круглого лица, умные (но скучающие сейчас) глаза и – усы.

Даже усики.

Если мысленно их подвернуть концами чуть кверху, то они могли бы быть похожи на те, которые носили прапорщики в царской армии. Нет, не белогвардейские прапорщики, у которых в глазах тоска поселилась на всю оставшуюся эмигрантскую жизнь, а те, которые «ещё до того как». Ну, еще те… при царе которые. У которых еще блеск стоял в глазах и жизнь кипела, а взгляд непроизвольно выискивал в толпе на набережной женскую фигурку. Эти прапорщики и есаулы (или как там их еще) и в атаку неслись на своих скакунах с таким же блеском в глазах.

А у этого – ни усов кверху, ни блеска в глазах.

…но, правда, и тоски никакой…

Серьезное умное, но равнодушное к нашему разговору спокойное лицо.

– Откуда ж эти байки про пустые пожарные машины? – не унимается худощавый.

– Байки эти от тупости народа нашего, – отвечаю я. – Лишь бы языком потрепать. Ты ж ведь, судя по всему, также погоны носил и знаешь, что в карауле всегда, всё и все наготове. Как только свисток-гудок-сирена-тревога – и мы уже куда-то бежим. Так и в пожарной части, все машины укомплектованы и заправлены. В том числе и водой в бочках. И караул спит одетым – как в армии отдыхающая караульная смена, – сняты лишь сапоги, головные уборы и ослаблен поясной ремень.

Синяя худая футболка никак не прореагировала на мое замечание про его погоны, которые он (наверняка) когда-то носил, и я продолжал:

– Насос пожарного автомобиля выдает сорок литров в секунду. То есть, ты моргнул, и четыре ведра воды из бочки улетели. А емкость штатной пожарной машины – всего две тонны; пятьдесят секунд работы – и бочка пустая. Тлеющий мусорник можно поливать и поливать и поливать, а если серьезное возгорание, то тут наскоком не получится. Пока одна машина работает, второй расчет ищет в округе гидрант или водоем. А зевакам что? «Ну вот, опять пожарники без воды!».

– Пожарные, а не пожарники, – вставляет военный «прапорщик-есаул».

– Да, я знаю.

– Да, я знаю.

Это мы с худым почти одновременно.

– Ну и? – спрашивает худой.

Где-то на той стороне ставка шевельнулся нетолстый зеленый стебель камыша, и ленивая неохотная «волнушка» (не волна) медленно покатила к нашему берегу.

– Да, так вот, – продолжаю я, – первый мой выезд на серьезный пожар случился чуть не в первую же смену. Горела хата на поселке Энергетиков, и тушили мы ее часа четыре. Нужно ведь не только возгорание ликвидировать, но и конструкцию разобрать, стены разворошить и пролить водой, чтобы ни единого тлеющего уголька не осталось. Чтобы снова не загорелось.

– Ага, «разрушить до основанья»? – кивнул худой.

– Да, – ответил я, – до основания. Вернулись мы в часть после пожара, я закинул рукав в бочку, чтобы вода набиралась, заглянул под капот – всё ли там в порядке, обязательная процедура, и сижу, курю. Подходит Жека Богатырёв, командир отделения со второй машины (в своем районе мы двумя «ходами» ездим), и протягивает мне книгу со словами: «На, держи, ты ведь читать любишь?».

Беру книжку – толстая, «Один в поле воин». Интересная, я такую в юности читал. Впрочем, наверное, как и любой мальчишка, – про разведчиков. А она с угла чуть-чуть подгоревшая, почерневшая.

Спрашиваю у Богатырёва: «Это что?».

«Трофей, – отвечает. – У нас так принято. Ты ж водитель, в «бою» участия не принимаешь, а мы добычей всегда делимся. Так заведено».

Повертел я книгу в руках, гарью воняет.

И у меня в голове мысли: мы только что разворошили, разобрали человеку полдома, и причем почти до фундамента, да еще и его имущества там сгорело на полжизни, а пожарные ЭТО трофеями называют?

Возвращаю я книжку Богатырёву и говорю ему: «Это не трофей, это мародерство».

«Как хочешь», – отвечает Богатырёв и забирает книжку.

– Я за мародерство расстреливал, – снова вставляет военный.

– Прикинь? – оживляется худой и снова легко толкает плечом есаула. – А ещё мне рассказывали, что, войдя в горящую квартиру, пожарники сначала тумбочки и шкафчики шерстят, там, на предмет всяческих ценностей, денег, «рыжья». А тушить? Тушить можно потом…

– Пожарные, а не пожарники, – вставляет военный.

– Да, я знаю, – нетерпеливо отвечает худой в синей футболке и едва не кипятится. – Вы чо, гоните, что ли, мужики?

Он слегка меняет свою позу, чтобы удобнее сесть на деревянной лавочке и чуть-чуть поворачивается к есаулу.

– Давайте начнём с того, что война, любая война, любая (!), – худой поднимает к небу свой тощий палец, – это мародерство, как говорится, уже по умолчанию. Кто-то радуется трофею, который помещается в кармане или в заплечном мешке, а кто-то мародерствует отраслями и территориями. Или вы это серьезно? Игорь? Ты ж полмира изъездил!

– Я за мародерство расстреливал, – снова повторяет своё «прапорщик». – Самое большее, что я позволял забрать у убитого, это оружие и патроны. Ну, может быть, еще деньги – это вопрос выживания. Раньше на войне, ну, в те войны… можно было еще сапоги снять, зимнюю одежду. Вещи нужные, необходимые. Но по карманам лазить?

Худой снова нетерпеливо и повернувшись в мою сторону:

– Вот скажи мне, ты грамотный, если бы Кутузов перед Смоленском не разрешил мародерствовать, жечь хлеба, резать и угонять скот, тогда бы Наполеон не только до Москвы, а до самой Сибири дошёл бы. Разве не так? А эвакуация в Среднюю Азию и на Урал в Отечественную? Наши, да и немцы тоже, да и любые войска, отступая, подрывают мосты, дамбы, переправы…

– Одно дело – жечь за собой мосты и другое дело – мародёрить, – устало отвечает есаул.

– Ага! А как же твой любимый Сталин и его январский приказ от сорок пятого?

– Да, – кивает головой есаул, – этот приказ как раз и запрещал мародерство на территории Германии.

– Ну, конечно, – отвечает с иронией худой. – А ничего, что советским солдатам «для начала» всё позволили? – худой снова поднял вверх свой тонкий палец. – Твой Сталин солдатам (советским солдатам!) Германию отдал на целых три дня! А только потом отдал тот самый январский приказ…

Стриженый приподнял было свою худую ладонь над столом и бессильно опустил ее снова на серо-белую потрескавшуюся столешницу:

– А вот скажи мне, Игорь, в Африке ты африканских колхозников от кого защищал, от Наполеона? – он усмехнулся и слегка коснулся плеча своего соседа. – Таких, как мы с тобой, наверное, даже в аду не принимают. Как ты думаешь?

– Я в этом уверен, – спокойно ответил подполковник.

– И я уж не говорю о том, что война и грабёж – это самые эффективные виды бизнеса! Классика, – говорит стриженый.

Но «есаул-прапорщик-полковник» снова и несколько устало добавляет:

– И обязательно на глазах у всего личного состава.

Последнее он произнес как-то слитно – «на глазах у всего личсостава».

По-военному четко и коротко.

Глава 1 ....и я проснулся…

«И будет тебе не солнечный день,

а сплошное молоко и сметана

из метана», –

– Хрома Церепо

(персонаж и цитата вымышленные)

Это был бледный день, именно бледный. Туманный и бесцветный, как будто на мир выплеснули стакан молока, и оно растеклось по всему миру, словно по стеклу. Бледную картину окружающего мира слегка разбавляло лишь утреннее солнце, еле видимое в тумане над горизонтом. Всяческие там писатели и поэты рассказывают своим читателем, что «солнце в небе выглядело бледным медным (или золотым) пятаком».

А вот – нет!

По такой погоде оно как раз выглядит серебряным – блестит, словно раскаленный серебряный пятак. Или ртутный – так даже правильнее. Или метановый (к слову, а какого цвета жидкий метан?).

Всё остальное – в молоке.

Такую погоду водители, кстати, так и называют – молоко.

Откуда у меня подобные писательские потуги? От чего все эти сравнения и эпитеты, или как там еще всё это у них называется? Ведь я за свою жизнь кроме докладных записок и производственных отчетов больше ничего не писал.

Впрочем, вру. Были ведь еще всевозможные сочинения-изложения в школе, потом контрольные и курсовые. Диплом, наконец.

Хотя, нет, я и диплом, на самом деле-то, переписал с чужого, чуть-чуть и кое-что изменив.

И тут вдруг – бледный день и сметана…

Вот и Георгий Павлович говорит – пиши, возможно, кто-то и прочтет…

…и даже поверит.

Чаще других в моей палате, а точнее – в моем поле зрения, появлялась, конечно же, медсестра.

Рыжая.

Огненно-рыжая!

Для себя я ее прозвал так: «очень рыжая и очень медицинская сестра».

Ее жесткие волосы извивались мелкими густыми непослушными колечками.

И глаза – откровенно серые, до неприличия откровенные и вызывающе выразительные.

Ей, вероятно, было лет девятнадцать-двадцать. Таких людей называют «широкая в кости». Нет, она не была полной, скорее наоборот, но жизненная сила и неуемная энергия буквально распирали ее изнутри: крепкие быстрые руки, проворные пальцы, походка спокойная, но при этом стремительная и уверенная; низкий грудной голос начинающейся женщины. Ей было тесно в своем девичьем теле.

Мой жизненный опыт подсказывает, что к тридцати-сорока годам, когда она родит пару ребятишек, то разнесет ее по всем правилам человеческой женской природы, а пока…

А пока: плутоватые темно-серые глазки в обрамлении рыжей шевелюры под ослепительно-белым медицинским платком – картинка, разглядывай! И когда она смотрела на меня, то ее глаза, казалось, так и говорили: ну давай, вставай на ноги, и уж тогда я тебя…

Стоп-стоп-стоп… не так быстро…

Вы не ошиблись, девушка?

Это вы ко мне?

Меня это не то чтобы смущало, а скорее – забавляло. В детстве и юности я действительно пользовался вниманием девочек, потому что было у меня довольно симпатичное личико, темно-карие глаза и, главное, длинные ресницы – случаются такие красивые мальчики. А вот в молодости и в своих «средних веках» я уже не пользовался таким большим спросом, и брать их приходилось интеллектом да болтливым языком.

Но теперь, тут и сейчас, в мои слегка за пятьдесят? Кому я сейчас нужен, кроме своей жены…

Любимого человека у нее не было, это ясно: такие, рыжие, с кем попало не водятся, им подавай «прынца», героя, богатыря!.. И не только в руках, но и во всех других членах мужского тела, а главное – богатыря духа! Какой такой дух она увидела во мне?

Впрочем, духа мне не занимать, да и телом я еще крепок…

Надеюсь…

Помнится, ни в юности, ни в годы моего «полного расцвета сил» таких девушек у меня никогда не было. И не потому, что она рыжая (к рыжим-то я как раз отношусь с оч-чень большим уважением), а потому что она – крупная и, главное, выше меня ростом. А меня обычно прельщали миниатюрные, милые и беззащитные. Вот на их фоне я всегда и казался себе (да и им тоже) тем самым «прынцем», богатырем тела и духа. Чего во мне нашла эта? Что она так на меня заглядывает? Один раз я бы ее, наверное, приголубил. Не больше. Мне такие (к слову) вообще никогда не нравились: таких, как она, зовут – рыжая бестия. Да и по жизни она, скорее всего, капризная, придирчивая и доставучая.

Словом, стерва!

А стерва – она и есть стерва.

Эх, молодость…

Впрочем, не с того я начал.

До того, как я пришел в себя и начал замечать в своей палате рыжую медсестру, произошло еще кое-что.

Поэтому – все с начала и по порядку.

А в самом начале был невнятный неразборчивый шум, долгий однотонный гул, который все продолжался и продолжался и продолжался…

С какого-то неуловимого момента этот гул постепенно начал распадаться на отдельные полутона, скрипы, щелчки, стуки, голоса и другие шумы. Словно просыпаешься ранним утром, глаза еще закрыты, и ты думаешь, что еще спишь, а все эти шорохи и голоса – они из сна. Но потом начинаешь понимать, что сон уходит, или даже ушел, и все эти звуки на самом деле из реальной жизни.

И пора открывать глаза.

Потом был свет.

Блеклый матовый, со временем он превратился в побеленный потолок, словно невидимый киномеханик навел резкость. И меня это почему-то не удивило – если я в больнице, то в больничных палатах потолок и стены обычно какие?

Правильно – побеленные.

Удивило другое: мое зрение довольно быстро обрело эту самую резкость, и я сумел разглядеть на потолке даже шершавые полосы от щетки, которой тут когда-то размахивала малярша. Но когда я первый раз попытался перевести взгляд в сторону, то есть, пошевелить глазами, то голову пронзила боль такой силы, что я снова потерял сознание.

Поймал «вертолет»… Тогда и привиделись мне впервые – и ставок, и военный есаул, и худой в синей футболке… и цыганка.

Какая еще цыганка?

Очнувшись через какое-то время (а через какое время я снова очнулся-то?), я повнимательнее оглядел потолок и удивился тому, что вижу едва ли не каждую бороздочку от той самой злополучной щетки-макловицы.

А все дело в том, что еще со школы я близорук, очки ношу уже почти сорок лет, и в любой другой раз я этих бороздочек просто не разглядел бы. Похоже, что глаза очень долго были закрытыми, отдыхали, поэтому им теперь и видится все достаточно отчетливо.

Впрочем, что они мне так дались, эти шершавины на побелке?

Посреди потолка на длинном шнурке-проводе висел небольшой матовый круглый плафон. Не батарея дневных ламп, и не какая-никакая, даже самая простая дешевая люстра, а банальный матовый шар.

Да, это наша бюджетная медицина.

Палата была большая, четыре-пять коек тут бы стали свободно, но я был единственным ее обитателем. И моя кровать стояла не у стенки, как это принято в больницах, а чуть не посередине, «спиной к окну», то есть свет проникал в комнату откуда-то сзади. Прямо передо мной белая дверь, справа от нее на стене довольно большое зеркало в коричневой деревянной раме. Точнее – в красной, рама была покрашена такой же красной краской, кстати, как и полы, тоже деревянные, и мне это даже понравилось. Линолеум – оно, конечно, поэстетичнее будет, но и деревянные полы тоже ничего. Тем более, что эти – тщательно отциклеванные, зашпатлеванные, ошкуренные (и это хорошо видно), и, главное, повторяю, аккуратно выкрашенные.

Как и рама зеркала.

Помнится, ее когда-то так и называли – половая краска. Что-то среднее между коричневым и красным, и скорее – к коричневому.

Кроме моей кровати и зеркала больше никакой мебели. Хотя нет, справа от меня стул, а еще дальше сзади – тумбочка, но ее я не вижу, а лишь догадываюсь, что она там есть, доктор или рыжая сестра иногда берут с нее что-либо или кладут туда. А слева от меня стойка с капельницей и каким-то аппаратом, которого я, к слову, тоже не вижу, и от которого к моей груди тянутся цветные проводки. Монитора, повторяю, мне не видно, но я догадываюсь, что там помигивают цифры моего пульса и чертит свой ритмичный график сине-зеленая неправильная кривая. Такое обычно показывают в боевиках, когда главный герой вдруг оказывается в больничной палате, а ломаная линия означает, что он еще жив, и расплаты злодеям не миновать.

Кстати, о телевизоре. Поначалу я даже не сообразил, чего именно не хватает в моем поле зрения, и много позже, когда начал нормально шевелить своими заспанными извилинами, понял, что в палате я лежу один (спасибо энергичной супруге – позаботилась), а телевизора нет, и вот это уже непорядок.

Все, на что мог упасть мой взгляд, я разглядел внимательно, до мелких деталей, но больше всего меня удивило другое – мой слух.

И чего слыхать-то?

Гулкий и невнятный в самом начале шум со временем рассыпался разноголосой мозаикой и превратился в конкретные отчетливые звуки. Я слышал приглушенные голоса людей и скрипы дверей в коридоре, причем каждая дверь скрипела по-своему. Я мог слышать шаги людей на улице за окном. Похоже, что палата находилась на первом или втором этаже. А когда я впервые услышал шум автомобильного двигателя, то вдруг понял, что это был грузовик. Мне потребовалось всего полсекунды, чтобы понять: это булькает восьмицилиндровый мотор ЗИЛ-130.

И это меня – не удивило.

Потом в течение дня было много других автомобильных звуков: я отчетливо услышал стартер автомобиля УАЗ: ведь только этот, волговский, двигатель заводится с таким характерным лязгом и только на ульяновских машинах. Скрип тормозных колодок «Москвича» невозможно спутать ни с какими другими тормозами…

Автомобили – мне предмет знакомый, но я никак не могу вспомнить, как меня зовут, кто я и где я, и откуда я знаю, что именно с таким характерным звуком работает двигатель «Жигулей», в котором не отрегулированы клапана и так разболтана цепь привода этих самых клапанов. Мотор буквально звенит…

А еще я определил, что за окнами весна, потому что каждое утро в птичьих трелях появлялись все новые звонкие мелодии. Да и запахи весною становятся другими – ароматными и насыщенными; цветет черемуха, благоухает сирень… Причем, запахи – это и вовсе отдельная тема: тут тебе и хлорка (а чем ещё может пахнуть в больнице), и лекарства, и запахи еды, а последних во множестве прилетает в палату как раз накануне обедов-ужинов.

Но вернусь к звукам.

Долгое время я не понимал и даже не воспринимал человеческой речи. Я слышал слова и фразы, и мне казалось, что все прекрасно понимаю. Но когда человек замолкал, я тут же забывал, о чем он только что говорил.

Кажется, существует такая старческая болезнь: пока ты смотришь на написанное слово, то понимаешь его значение, но стоит отвести взгляд, как смысл написанного теряется. Именно так у меня происходило и с речью: пока доктор или рыжая сестра со мной разговаривали, я их понимал. Или думал, что я их понимаю, но как только смолкал его спокойный или ее возбуждающий грудной голос, я начисто забывал смысл всех слов, которые они только что произносили.

Как же называется, эта болезнь? Но – не склероз, это точно…

Хорошенькое возвращение к жизни.

Возвращение к жизни после чего?

Глава 2 Оператор Феликс Мудрицкий

кафе, первая встреча

14 апреля 2000 года

Эпиграф к персонажу:

– Сколько раз ты умирал, Мудрицкий?

– Не помню, раза три, наверное, четыре…

– А сколько раз у тебя получалось воскреснуть?

– О, это я помню хорошо – ни разу!

…и к трусости это никакого отношения не имеет…

Персонаж реальный, цитата вымышленная.

Феликс Мудрицкий был человеком практичным. По крайней мере, так он считал.

Например, сейчас он шел на встречу со своим потенциальным рекламодателем и в назначенное кафе пришел за тридцать минут до встречи – для того, чтобы, так сказать, сделать рекогносцировку на местности. Также он хотел еще раз пересмотреть и те сюжеты, которые клиенту уже показывал, и новые. На каждую такую встречу он всегда тащил с собой ноутбук.

Вещь эта, с одной стороны, вроде как и портативная, а с другой – Феликс любил большие мониторы (поскольку работа такая), поэтому его ноутбук был слишком тяжел как для устройств такого типа. Зато, когда поднимаешь крышку и «включаешь кино», клиент начинает себя чувствовать, словно в широкоформатном кинотеатре.

Переговоры обычно завершаются положительно.

Каково же было его удивление, когда он вошел в кафе и увидел, что Подскребаев уже на месте. Тот (по обыкновению в белой рубашке с короткими рукавами) сидел за столиком у дальней стены и разговаривал с каким-то человеком. Они расположились в самом углу рядом с густой пальмой. Или фикусом, Феликс в растениях не разбирался, – это был большой пышный куст в мелкий листок, и этих листочков было так густо, что, казалось, если забраться вовнутрь, то тебя там никто не найдет.

Эта мысль Феликсу понравилась, он взял чуть правее, неторопливо прошел вдоль всей правой полукруглой стены и устроился за соседним столиком как раз с обратной стороны этого кустистого дерева.

Подскребаев говорил, а его собеседник молча пил чай из огромной кружки и слушал.

Конкурент?

Если конкурент, то это плохо. На Подскребаева как на клиента у Феликса имелись определенные планы, но, похоже, за клиента Феликсу придется побороться.

Надо сказать, что кафе это было тихое, приятное, с хорошей кухней, дорогими и вкусными бизнес-ланчами и пользовалось репутацией у деловых людей, которые хотели бы перекусить или приятно и плотно покушать, но – в тишине. Гулять и веселиться подобная публика предпочитала в других местах, а тут даже столики были несколько обособлены друг от друга каким-нибудь таким вот фикусом или стойкой-вешалкой – так, чтобы и самому можно было пообщаться, никому не мешая, и чтобы тебя с твоими собеседниками никто не беспокоил.

Феликс Мудрицкий был человеком деликатным. По крайней мере, так он считал. Он был сама деликатность, причём самая крайняя и ярко выраженная деликатность! Он даже специально себя самого обучал, что каждую свою фразу нужно начинать со слов: «Я с вами абсолютно и полностью согласен, но, если позволите, то я хотел бы заметить, что…», ну и далее свои возражения. И, причем, в самой деликатной форме. Он этому научал себя давно, чуть не с юности, и когда ему значительно позже довелось увидеть американского актера Джеффри Раша в роли аукциониста по предметам искусства, Феликс вдруг… нет, не столько узнал самого себя, сколько проникся мыслью – как оказался близок ему этот персонаж. Феликс даже специально запомнил этот фильм, нашел его в бесплатном доступе и в хорошем качестве, скачал и поместил в специальную папку. Фильм назывался «Лучшее предложение». Джеффри Раш в этом фильме каждую свою реплику начинал как раз со слов: «Я с вами полностью согласен, однако…» И так далее.

Феликс Мудрицкий был человеком скромным. По крайней мере, так он считал.

Когда он шел по улице, то всегда – по краю тротуара и в глаза прохожим старался не смотреть. На собраниях больше отмалчивался, а в автобусе или даже в легковом автомобиле всегда занимал место где-нибудь на задних рядах и в уголке.

Он искренне полагал, что довольно неприметен, и на него никто никогда не обращает внимания. Вот и сейчас он увидел Федора Подскребаева с каким-то человеком и постарался проскользнуть серой мышкой. И это у него получилось. Он занял примеченный столик, как раз рядышком, за ветвистым широким кустом – соседей ему не видно (соответственно, и они его видеть не могли), но их голоса он слышал вполне отчетливо.

Официантка подошла к нему ровно через секунду после того, как он устроился на стуле и снял с плеча тяжелый портфель со своим широкоэкранным ноутбуком.

– Чашечку эспрессо, пожалуйста, – тихо проговорил он, не поднимая глаз, и официантка ушла.

Впрочем, Феликс и сам понимал, что он искренне заблуждается на предмет своей малоприметности, потому что такое лицо, какое дала ему природа, не заметить и не запомнить невозможно.

Человеком он был невысоким, худощавым, и личико – под стать: остренький носик опускался почти до самой нижней губы, сами губы тонкие, углы рта опущенные, а брови наоборот густые вразлёт. Глаза слегка навыкате, словно припухшие, и когда он говорил, то, казалось, что артикулировала вся его помятая природой физиономия. При разговоре двигались даже его щеки и густые черные брови. Слова он выговаривал негромко, но отчетливо, грамотно расставляя ударение и правильно формулируя фразы. Но голос его был настолько тих, что заставлял собеседника прислушиваться.

И была у него еще одна нехорошая привычка. Когда он над чем-нибудь задумывался, то начинал жевать губами, и они (и так сами по себе тоненькие) фактически исчезали, отчего он становился похожим то ли на бабу ягу с ее длинным кривым носом, то ли на обезьяну носача.

Про такое лицо говорят – кислая физиономия.

И эта его неоднозначная и болезненно привлекающая внешность угнетала больше всего, потому-то он как раз и старался быть как можно неприметнее.

Да, ещё плюс очки!

…за которые ему в детстве изрядно доставалось.

Однако на «очкарика» он с годами перестал реагировать, да к тому же наша «очкастая промышленность» научилась делать вполне приличные оправы, и Феликс за этим всегда внимательно следил.

Сегодня он надел свою лучшую – элегантную, из черной сталистой проволоки (продавщица сказала, что это титан), с тонкими дужками и прозрачными, почти невидимыми стеклами.

Мудрицкий опустил на пол свой ноутбук, но облокотил его не на ножку стола или стула, а (предусмотрительно) на свою собственную ногу, и ремень при этом перекинул через бедро – Мудрицкий был осторожным человеком.

По крайней мере, так он считал.

Какое-то время он еще держал ремень ноутбука в руке, но потом опустил его на ногу, а руки сложил на столе, словно ученик в первом классе. Он склонил голову, сосредоточившись на том, о чем сейчас говорили за деревом, и чужой разговор ему был отчетливо слышен.

– Ты прекрасно ее знаешь, – гудел из-за куста голос Подскребаева. – Она начинала с репортажей про автокросс, а потом и сама поехала – пилотом – и даже каких-то там результатов добилась, кандидатом в мастера спорта стала. А позже ее забрал к себе в ралли Николаев, он как раз штурмана себе искал. Она еще на каком-то там канале передачу ведет про автомобили… Белая такая, крашеная блондинка…

– Андреева, что ли? – негромко спросил собеседник Подскребаева.

– Ну да, точно – Андреева!

– Ты, Федор… Даже не знаю, как сказать…

Собеседник Подскребаева пробурчал что-то еще, недовольное, невыразительное, и замолчал.

Мудрицкий не понял, что именно заставило собеседника Подскребаева умокнуть.

После некоторого молчания тот снова продолжал:

– Вообще-то, Федор, ты порой так тормозишь, что… Обычно с имени и фамилии начинают, а ты всегда говоришь слишком долго и слишком много. Давай уже по существу…

– Так я ж про это существо и говорю, – словно извиняясь, продолжал Подскребаев. – Этот оператор, которого мы тут ждем, как раз у нее и работал.

Так это они про меня, что ли?

Не конкурент, мельком пронеслось у Мудрицкого в мозгу – уже хорошо.

– Федя, ты всегда так долго рассусоливаешь… ты можешь короче?

– Это я к тому, что он – очень хороший оператор. Как-то на кроссе в Харькове, я у тебя тогда еще не работал, мне довелось постоять рядом с ними: с Андреевой и Мудрицким. Я не успевал за гонкой и машинами следить, а этот с камерой умудрялся и следить, и снимать, и перевороты, и толкучку, и разборки – словом, всё!

– Ну и?..

– Говорю ж тебе, что оператор хороший, правда, нам работать с ним еще не доводилось.

– Ты сказал, что он работал. И почему же он от Андреевой ушел?

Тут к Мудрицкому подошла официантка. Она поставила на стол блюдце с чашечкой кофе и еще одно – с сахаром в синих фирменных квадратных пакетиках, с долькой шоколада и маленькой, отполированной до блеска, чайной ложечкой.

– Спасибо, – сказал Феликс и на этот раз поверх своей черной элегантной оправы поднял глаза на официантку.

Невысокая, в белом кокошнике и в таком же белоснежном фартучке, юбочка короткая, глазки в меру накрашены, голос мягкий и прозрачный, словно ручеек в лесу.

– Что-нибудь еще желаете?

– Нет, спасибо.

Девушка сделала микро-книксен, вполне дежурно, однако мило улыбнулась, обошла куст, и оттуда послышался ее мелодичный голосок.

– Николай Дмитриевич, вам что-нибудь еще?

Ответа не последовало, и это могло означать, что собеседник Подскребаева отрицательно качнул головой.

Значит, зовут его – Николай Дмитриевич, это Мудрицкий не просто запомнил, а… хорошо запомнил.

Феликс пользовался специальным приемом, который позволял запоминать имя нужного человека с первого раза. Нужно не просто отчетливо «проартикулировать», проговорить это имя про себя, а мнемонически к чему-то отчетливому привязать.

В данном случае за кустом сидел не какой-нибудь там Колёк-Колька-Николашка, а весьма такой себе солидный, хоть и молодой, – именно Николай. А отцом у него был не какой-то там Димон или Димчик, а именно Дмитрий, поэтому собеседником Подскребаева был именно Николай Дмитриевич.

И никак не иначе.

А когда ты имя своего собеседника произносишь отчетливо и правильно, не ошибившись (именно так – не ошибившись), тогда и собеседник к тебе становится значительно более внимательным, чем ты даже мог бы рассчитывать. Это Феликс когда-то вывел для себя как аксиому, возвел в разряд непререкаемых правил и следовал этим своим незыблемым и нерушимым правилам всегда и везде.

– А вам, Федор Васильевич? – это официантка обратилась к Подскребаеву.

– Еще кофе, – ответил Подскребаев. – Только принеси мне нормальную чашку, а не этот ваш… наперсток.

– То есть вам американу? Может, с молоком?

– Да, давай эту самую американу, но только молока побольше, и сахару побольше.

Из всего услышанного Феликс понял, что собеседник Подскребаева, этот самый Николай Дмитриевич, Мудрицкому – не конкурент, а даже похоже – шеф, начальник Федора Подскребаева.

И вот это – очень хорошо!

Это – просто отлично!

Великолепно!

Феликс не любил коммерческих и всяких прочих других исполнительных директоров и менеджеров, а предпочитал вести дела с генеральным директором или – что еще лучше – с учредителем или владельцем фирмы. То есть, с тем человеком, который принимает решения, а не выслушивает чьи-то доклады о том, какой Феликс прекрасный режиссер, блестящий оператор и профессиональный инженер видеомонтажа. При этом, если ты не понравился менеджеру или исполнительному директору, то до начальника информация о тебе может и вовсе не дойти.

– Ну-ну, – продолжал между тем за соседним столиком Николай Дмитриевич. – Так почему же он ушел от Андреевой?

– Не ушел, она его выгнала…

Мудрицкий удивленно выровнял свои лохматые брови и недовольно пожевал тонкими губами, поправил на носу очки.

– В таком случае, зачем нам человек с такой репутацией?

– Как это зачем? – переспросил Подскребаев. – Ты ведь сам распорядился набрать операторов, да побольше, да подешевле, а этот, повторяю, и хороший и недорогой. Тем более что сейчас он и вообще без работы.

Это я без работы? – снова удивился Мудрицкий.

– А что у него с Андреевой произошло?

– Ну, там грязная история… Собрал он как-то нарезку из видеоматериалов, там всяких: с авариями, столкновениями, с переворотами, да и продал кому-то, то ли в Киев, то ли в Москву, на какой-то канал. Там смонтировали фильм. Помнишь, когда-то видеокассеты чуть не на каждом углу продавались? Вот там Андреева себя и увидела.

Феликс, чертыхнулся, но, тем не менее, еще раз мысленно похвалил себя за то, что пришел в это кафе загодя. И вот так получилось, совсем случайно (не умышленно, конечно же), что он невзначай подслушал разговор Федора Подскребаева со своим хозяином.

А присутствие главного босса на переговорах почти всегда означало одно – Договор, Смету и счет.

Впрочем, нет, слово «Счет» – тоже с большой буквы.

Подскребаев, между тем, продолжал:

– А недавно этот Феликс открыл свое рекламное агентство. И что-то там даже зарабатывает, но по большому счету – сосёт лапу и постоянно ищет клиентов. Донецк, ты ведь сам знаешь, город маленький, все друг друга знают, рынок давно поделили… так что Феликсу сейчас несладко, я специально наводил справки. По нескольку месяцев его люди зарплату не получают, хотя налоги платит исправно. Словом – еле сводит концы с концами… как бизнесмен он никакой, а оператор – этого не отнять.

А ведь неправ Федор!

Все сотрудники у Феликса в агентстве (трое) эту самую зарплату получают исправно и систематически. И клиенты, слава богу, есть. Другое дело, что клиентов этих хотелось бы побольше, да посолиднее…

На той стороне куста какое-то время молчали.

– А что этот твой Мудрицкий – молодой, старый, семья?

– Ему что-то лет около сорока, у них дочка была, но, как рассказывают, в детстве умерла, еще маленькая, поэтому живут они вдвоем. Жена у него тоже журналистка на ТВ, что-то там про кулинарию, про собачек и про моду рассказывает…

Мудрицкий посмотрел на запястье – до встречи оставалось восемь минут, еще рано.

За кустом снова некоторое молчание.

Потом послышался голос Николая Дмитриевича:

– Ладно, с оператором… Что с нашим тюнинг-парадом?

– Пока доложить нечего, но занимаемся, Коля… занимаемся!

– А что с моим Эволюшеном?

– Турбину привезли, мотор настраивают, я думаю, что к пятнице твоя машина будет готова.

– Федор, ты ведь знаешь, куда я тебе, в случае чего, засуну это твоё «я думаю»?

Последнюю фразу Николай Дмитриевич проговорил, не повысив голоса и даже не поменяв интонации, и продолжал дальше:

– Если к пятнице мой Лансер не выедет на старт, то в аэропорт ты повезешь меня на собственном горбу!

– Колёк (он так и сказал, с буквой ё – Колёк), да не переживай ты! Все будет в порядке. Мужики из-под машины до утра не выпазили, я сам лично им жратву и кока-колу отвозил, всю ночь работали!

Несколько долгих секунд за кустом было тихо.

– На самом-то деле машина уже готова, – наконец, сказал Подскребаев, – и Макарыч уже тестирует ее. Катаются сейчас где-то под Ясиноватой… Просто я не хотел тебе раньше времени докладывать. Я жду, пока механики доложат мне… а уж потом я – тебе.

– Точно?

– Колёк я тебя когда-нибудь подводил? – переспросил в свою очередь Подскребаев, но без всякой обиды или растерянности в голосе.

На этот раз пауза продолжалась чуть дольше.

– Ладно, проехали, – прозвучал, наконец, голос Николая Дмитриевича.

Мудрицкий снова посмотрел на часы – осталось четыре минуты.

Пора.

Глава 3 Жовто-блакытный ДНР

Хроника войны, 2014 год

Эпиграф к персонажу:

– Андреев, так ты что, пацифист, что ли?

– Да, пацифист, а по гороскопу еще и Весы.

– Весы, это как? Ни рыба, ни мясо?

– Весы это равновесие.

– Какое там равновесие! Ни вашим, ни нашим.

– Весы это баланс.

– Какой баланс, Андреев! Ты – тряпка!

От: Александр Николаев[aleksander_nikolay@mail.ru]

Отправлено: 25 июля 2014 г. 15:40

Кому: Сергею Андрееву, Донецк

Тема: Привет из Сибири

Серёга, все, что сейчас происходит у вас на Донбассе, да и у нас – это страшно и несправедливо. Но хочу обратиться к тебе с предложением и просить тебя вести дневник собственных впечатлений и эмоций. Записки очевидца – это важно для будущего. Пиши, старик, обязательно пиши. Моя мама похоронена в Краматорске, у меня там родная сестра, а муж ее на заработках тут, в Новосибирске. Мы, с нашими сибирскими хохлами попервой за головы схватились и не понимаем, когда нас так сумели «развести» и разделить. В моих жилах течет польско-хохлятская кровь… У меня жена-красавица чистокровная полтавчанка Степюк. Пиши, старик, обязательно пиши.

Александр Николаев, Новосибирск.

Саша, привет!

Мы, похоже, одинаково думаем, потому что я совсем недавно пришел к той же мысли, но форму этих самых «дневников», я себе как-то не сумел придумать. Еще из юности сидит в голове штамп, что, мол, дневники пишут (писали в XIX веке) только девушки, вздыхающие (вздыхавшие) в лунной ночи, возведя глаза кверху, и опускали их только для того, чтобы видеть, куда они свои буквы и мысли пишут. И твое письмо – словно ответ на этот мой вопрос.

Быть может, и правда? Вот тебе и та самая форма…

Я с удовольствием буду тебе писать, рассказывая, что тут у нас и как, и, думается мне, что буду делать это достаточно откровенно, поскольку мы с тобой (по большому-то счету) малознакомые друг с другом люди, хотя когда-то и учились в одном инженерном институте. Это – как раз тот момент абстрагирования от сиюминутности, когда начинаешь думать и писать для потомков (эко завернул я, а?).

И один из моих первых материалов, который я собирался выложить на Facebook (или ещё куда-нибудь выложить, хотя на самом-то деле я не являюсь активным пользователем никаких социальных сетей, хотя аккаунты имею почти везде, где только можно придумать), начинался именно так: «Жовто-блакытный ДНР».

Сергей Андреев подумал всего несколько секунд, потом опустил глаза на клавиатуру и набрал первую строчку:

«Я не за тех и не за этих.

Мне не очень приятно осознавать себя гражданином той банановой республики, куда к жирному чернозему и залежам сланцевого природного газа тянет свои тощие ручонки дядюшка Сэм. Поэтому ни порошенки с яценюками и турчиновыми, ни всяческие правые секторы с ударами и батькивщинами мне аж никак не друзья.

С другой стороны, мне не нравится, что от порошенков и яценюков меня оберегают бандюки Януковича с их налетами на приватбанки, на автомобильные и ювелирные предприятии, с их так называемыми отжимами имущества, и в том числе даже автомобилей, у простых мирных граждан».

Андреев написал эти три абзаца и понял, что если дальше он продолжит в том же духе, то его однозначно прихлопнут либо те, либо другие, вопрос времени. Поэтому решил, что напишет статью как раз наоборот: о том, насколько безмерно он любит Петра Алексеевича и – одновременно – Владимира Владимировича. Тогда, быть может, наоборот – и эти решат, что «я за наших», и те решат, что «я за наших».

И Андреев ещё чуть-чуть поближе подвинул к себе клавиатуру:

«А если серьезно, то я (как раз серьезно) и решил разобраться в вопросе, что донецкому человеку хорошо от тех, и чего (в случае чего) ему отломится от этих?».

Андреев подумал и убил все, выше написанное.

И начал сначала:

«Когда Путин так изящно, всего с двумя убитыми и двумя ранеными, отломил себе Крым, то донецкий люд и выстроился в колонну по четверо на тот самый референдум, где принимались заявления по поводу приема их в российские граждане. По разным оценкам на этот самый референдум и пришли разные количества людей.

По оценкам укров – всего 36-40%, а россияне и пророссияне на всех своих СМИ говорили не о том, сколько людей пришло голосовать, а о том, что ИЗ ПРИШЕДШИХ – целые 80% отдали свои голоса в пользу отхода Донбасса к России.

К слову, брат моей жены Игорь тоже ходил на референдум, но как раз для того, чтобы… отдать свой голос за Украину.

Я ему говорю:

– Игорь, ты сам-то хоть понял, что сделал? Ты сходил утром на агитпункт, увидел эту почти километровую очередь и вернулся домой, чтобы вечером все равно пойти туда же, стать в эту же самую, правда уже «всего» многосотметровую, очередь, дождаться момента истины и поставить галочку напротив слова «Украина», попав в оставшиеся 20% статистики?

Отвечает:

– Да!

– А не проще ли было туда вообще не ходить, как это как раз и сделали те, кто НЕ ХОТЕЛ БЫ отделения Донбасса к России?

– Я таким образом выразил свою волю.

Я лишь развел руками:

– Нэмае вопросiв, як кажут у нас на Донбасщинi, – ответил я, потому что во всей Украине в таких случаях говорят: «нэма пытань».

Так вот, о донецких массах.

Когда они увидели торжество русских в Крыму, они и выразили свои чаяния и надежды на том самом референдуме – мол, хотим точно так же и однозначно – в Россию! Но когда начались (на тот момент – еще только кое-где, местами) боевые действия, когда даже не рядом с тобой, а в далеком Славянске (и в Семёновке) полыхнула стрельба, и пока только из стрелкового оружия, то 80% из тех, кто голосовал за Россию, сказали:

– Не-е, такою ценой мы в Россию не хотим, мы хотим остаться в родёмой Украине, абы только б мир был бы.

Да поздно.

На сегодняшний день уже и Славянск с Краматорском порушены, и Луганск с Донецком под прицелом градов и прочих украинских реактивных минометов, и чем всё это закончится – пока неясно.

И что касается вопроса, «где русскому крестьянину хорошо», то ответ, с точки зрения дончанина, хоть краешком глаза повидавшего войну, звучит так – та бог с ними со всеми, и с Украиной и с Порошенками, лишь бы не стреляли. Лишь бы не бомбили. И чтобы была возможность выходить из дома без риска для жизни или своего кошелька.

А будет на улицах демократия по дядюшке Сэму или новый КПСС…

Да какая хрен разница!

Лишь бы, повторюсь, не стреляли…

25.07.2014 г.»

Андреев еще раз перечитал написанное, нажал кнопочку «отправить» и опустил крышку ноутбука.

Глава 4 А почему это я в больнице?

весна, 1972 год

Удивительная штука память – сам порой удивляюсь.

Как это часто бывает в жизни (да и в природе тоже), плотина рухнула под натиском. В какой-то момент я вдруг начал не только понимать, о чем говорят сестра и доктор, но и сам попытался заговорить. Но в тот первый раз из моего горла вырвался не хриплый и непонятный бульк, как это бывает у людей спросонья или от долгой болезни, а слабый и немощный писк, словно в автомобильном колесе выкрутили золотник и тут же заткнули пальцем.

Но они оба меня услышали.

– Сергей Андреевич, – удивленно обернулась ко мне медсестра.

Доктор, относительно молодой парень, аспирант, ординатор или как оно там у них называется, словом, молодой начинающий врач, оглянулся на меня. Ничего выдающегося или запоминающегося в его внешности нет: лет двадцати пяти-шести, ничего не выражающее и ничем не запоминающееся лицо; с такой внешностью шпионом-разведчиком работать, а не доктором в больнице.

Впрочем, был у него один примечательный момент: в правой руке он держал нечто похожее на амбарную книгу, а в левой – ручку, и писал, как это всегда делают леворукие: как-то непонятно – снизу вверх или справа налево, сразу и не сообразишь – словом, левша. Писал стоя, на весу.

Он лишь оторвал взгляд от своих записей, да и то на секунду.

– Оно уже пытается разговаривать, – сказала сестра, несказанно меня озадачив.

Это я что ли значит – «оно»?

Доктор, тем не менее, продолжил писать пока не закончил строчку.

– Ну-ну, герой… как ты?..

Он подошел, коснулся моего виска (я почувствовал прикосновение), наклонился и, переводя быстро-быстро свой взгляд с одного моего зрачка на другой, внимательно посмотрел «глаза в глаза».

– Все нормально, – сказал он, – скоро танцевать будешь.

И ушел.

Сестра сняла пустую капельницу, я внимательно за ней наблюдал.

Ровные уверенные движения, она хорошо знала свое дело. Жизненной силой и скромными цветочными духами от нее веяло при каждом движении. А когда она наклонилась надо мной, чтобы поправить иголку в левой руке, я ощутил такую волну запахов, что…

Впрочем – нет, мне такие никогда не нравились…

– Я где? – наконец пробулькало у меня в горле, и своего голоса я, понятно, не узнал.

– Ты в больнице, – ответила она, выровнявшись и глядя сверху вниз мне прямо в глаза.

Ну ладно, доктор со мной «на ты» (хотя тоже странно), но почему эта малявка мне «тыкает»?

– Я вижу, что не у себя в спальне. Почему я здесь?

– Сотрясение мозга. Ты под машину попал, – ответила она.

Чего?

…я попал под машину?

Будучи водителем с многолетним стажем, худо-бедно, но дорогу-то я переходить умею, и «попасть в аварию» в моем случае – это более реально, чем «попасть под машину». Но я ничего подобного вспомнить не могу, не помню!

– Девушка, как вас зовут?

– Вера.

– Скажите, Вера, вы, наверное, хотели сказать, что я попал в ДТП?

– Я не знаю, как там это правильно называется… в общем, ты попал под грузовик.

Под грузовик?

Что за бред!

И, опять же, отчего это она мне «тычет»? Моя дочь старше ее чуть не вдвое.

– А что это за больница?

Она что-то назвала ничего мне не говорящее:

– Реанимация, травматология.

– В каком районе хоть?

Она промолчала (или сделала вид, что не расслышала), потом повернулась ко мне:

– Что? Да, областная травматология, четвертый этаж, реанимация.

В Киеве есть областная травматология? Впервые слышу.

Она как-то по-другому называется. Кажется, больница скорой помощи, нет?

Четвертый этаж, сказала она. Не ошиблась? Звуки улицы – они же вот, здесь, прямо за стеклом.

– Ты много не болтай, еще успеешь, – она поправила прозрачную трубку, которая тянулась сверху от перевернутой пухлой бутылочки, и в мою левую руку закапало с новой силой.

Что за фамильярность? – подумалось мне.

Но подумалось мне уже как-то вяло, и я начал понимать, что засыпаю, потому что было в той бутылочке (и текло по той трубочке), скорее всего, какое-то снотворное, чтобы спалось мне послаще, и чтобы мои мозги, сотрясенные неизвестным мне грузовиком, поскорее восстановились.

Она еще что-то говорила, но я опять перестал ее понимать, а потом и сама палата слегка накренилась, но мебель никуда не посунулась, и рыжая медсестра не потеряла равновесия. Она прошла по наклоненному полу к покосившейся двери, и та кривым параллелограммом захлопнулась в кривом проеме.

Сквозь действие наркотиков помнятся мне иные эпизоды, о которых я вдруг вспоминаю только потом, через какое-то время. А, к слову, через какое время я их вспоминаю, эти эпизоды?

Помню, например, докторский обход, когда, помимо прикрепленных ко мне серого и невзрачного леворукого Сергея Андреевича и рыжей Веры, заходили еще несколько людей. Все в белых одеждах. Помню седого лохматого старика. Его брови были настолько вразлет и настолько неухоженные, что про себя я его тут же окрестил постаревшим Гришкой Мелеховым из Тихого Дона. Профессор и, похоже, самый главный травматолог всей тутошней больницы.

У него за спиной стайка медицинских студентов, они семенили за ним цепочкой, словно цыплята за тощей лохматой курицей.

Еще, спросонья от того же наркотика, помню высокого мужчину, кучерявого с темными волосами – как-то само собой напросилось красивое слово «брюнет», – в белом свитере и дорогих синих джинсах, клешёных от колена. Или джинсы мне только показались расклешенными? Я сам когда-то в таких ходил. В юности. Мода возвращается? Также помню запах его одеколона.

С ним приходила полноватая женщина, присаживалась осторожненько на стуле справа от меня, но ее лица я долго не мог разглядеть, потому что она постоянно плакала и к губам прижимала пухленький кулачок с белым носовым платочком. Ни мужчину, ни эту женщину я раньше никогда не видел.

Помню ссутулившуюся старую женщину с деревянной шваброй и тряпкой в руках – нянечка. В моей палате она появляется каждые два часа… даже чаще, чем «очень медицинская» сестра Вера…

…и моет, моет, моет, моет…

Больше никто не заходил – это точно.

И что интересно, я могу вспомнить и зрительно воспроизвести узор вышивки на оборке кофты плачущей женщины, помню толстое, словно бочонок, обручальное кольцо на ее полноватом пальце, а рядом, на среднем – перстень с красным камнем (рубин, по-моему, называется), но – какой-то несуразно огромный и… на самом-то деле, некрасивый.

Впрочем, какой такой рубин? Я ведь в камнях разбираюсь также как заяц в рыбьей чешуе…

Еще отлично помню на дорогих синих джинсах у мужчины очень качественный и неестественно ровный боковой оранжевый двойной шов, джинсы явно покупались в приличном бутике. Также я отлично запомнил, как он повернулся, обошел мою кровать, а меня и накрыло волной того самого одеколона. Он вышел из моего обзора куда-то за «спину» к окну – в палате слегка потемнело.

Помню в подробностях все студенческие лица. Их было пятеро: двое парней и три девушки. Один парень – типичный студент из кинофильмов «про Шурика» в смешных роговых очках и в рубашке из крупных розово-зеленых клеток. Ворот рубашки кривовато топорщился из-под белого халата. Второй – повыше, крупнее и постарше с таким же невыразительным и равнодушным лицом, как у Сергея Андреевича. Этот также, наверное, станет хорошим доктором. Девушки – не очень симпатичные: одна длинная и худая, «шо оглобля», также в пластмассовых очках, но сама оправа куда поприличнее, нежели на «Шурике». Две другие излишне упитанные, обе не в моем вкусе, и их я не особо разглядывал. Хотя, вероятно, смог бы на допросе у следователя в деталях составить их подробные словесные портреты.

Причем тут следователь?

А потому что был и такой, но я его не видел. Сквозь наркотический дурман помню, как где-то далеко по коридору скрипнула входная дверь, и голос Сергея Андреевича продолжал разговор, начало которого я не слышал:

– Товарищ лейтенант, не раньше, чем дня через два-три. Он только сегодня в себя пришел…

Мне тогда подумалось, что речь шла обо мне.

Впрочем, почему именно обо мне? Отделение большое, разных голосов и звуков много, раненых и калеченых полные палаты, некоторые даже постанывают, я слышу. Но в отдельной палате, похоже, я лежу – единственный.

И, повторяю, без телевизора – непорядок.

Откуда такая фотографическая память, откуда такой тонкий слух, и глаза, способные рассмотреть полоски на побеленном потолке? Ведь я близорукий да, к тому же еще на правое ухо глуховат, поэтому телефонную трубку или блютус мобильника всегда держу у левого.

Что-то странное сотворил со мной грузовик, которого я также никак не могу вспомнить.

Глава 5 Николай Дмитриевич

14 апреля, 2000 г

Мудрицкий еще раз посмотрел на часы – осталось три минуты.

Пора!

Он встал из-за стола, взвалил на плечо свой ноутбук и вернулся на рецепцию у входа. Подождал, пока появилась белая юбочка с белым кокошником, расплатился за кофе и вежливо сказал «спасибо».

– Приходите к нам еще, – снова чуть присела коротенькая юбочка.

– Обязательно, – ответил Мудрицкий, но пошел, понятно, не к выходу, а прямо через зал к столику Подскребаева и Николая Дмитриевича.

Федор что-то внимательно изучал в своем наладоннике. Он его использовал и как персональный мини-компьютер, и как телефон, и даже (однажды попытался) как видеокамеру, но качество видео оказалось «никаким», на что Феликс ему и указал.

Подскребаев изрек тогда расхожую фразу, что мол: да, телефон должен быть телефоном, фотоаппарат фотоаппаратом, а видеокамера видеокамерой, но свой наладонник в качестве телефона использовать продолжал. Вот и сейчас ему кто-то позвонил, и Федор ответил короткое «Да». По сравнению с обычным мобильником он смотрелся просто огромным. Натурально – шахтерская лопата возле уха.

– Здравствуйте.

Федор сказал в телефон (в наладонник) ещё одно короткое: «Да, давай» и отбил звонок. Поднял голову и своим огромным тупым подбородком указал Мудрицкому на стул слева от себя:

– Садись.

Николай Дмитриевич вежливо ответил:

– Добрый день, – но руки не протянул, продолжал цедить из огромной фарфоровой кружки.

Зеленый чай – сумел разглядеть Феликс огромные «чаинки».

Их столик был прямоугольный (покрытый белоснежной скатертью), где посетители сидят парами напротив друг друга, и Федор усадил Мудрицкого рядом с собой…

То есть складывалась такая диспозиция: Николай Дмитриевич дает аудиенцию, а Подскребаев – как бы представляет и протежирует ему Мудрицкого.

Но Феликс продолжал стоять.

Перед Подскребаевым – опустошенный «наперсток» из-под кофе, в центре – черная лакированная пепельница без окурков (официанты их тут меняют оперативно, чуть ли не после каждой выкуренной сигареты), а перед Николаем Дмитриевичем – блюдечко с медом.

– Расскажи Николаю Дмитриевичу еще раз все то, о чем ты говорил мне, – сказал Федор. – Только коротко.

Феликс продолжал стоять.

Он напряженно раздумывал и, наконец, словно решившись, сказал, ни к одному из них не обращаясь и глядя на черную пепельницу в центре белого стола.

– А вы, Федор, вашему шефу, собственно, уже все про меня и рассказали.

Подскребаев оторвал взгляд от своей «лопаты», поднял на Мудрицкого ничего не выражающее лицо и перевел взгляд на Николая Дмитриевича. Но и тот никак особо не прореагировал, продолжал пить чай, а посмотрел на Мудрицкого лишь после того, как тот повернулся к Подскребаеву (Феликс заметил это краем глаза). Феликс опустил свой тяжелый ноутбук с плеча, неторопливо и обстоятельно устроился на стуле рядом с Федором, перекинул ремень через коленку и только после этого посмотрел на шефа Подскребаева.

– Видите ли, Николай Дмитриевич, – начал он (имя и отчество собеседника Мудрицкий проартикулировал особо отчетливо), – дело в том, что с Танечкой Андреевой, на самом-то деле, мы расстались друзьями и сейчас находимся в очень хороших приятельских отношениях. Да, львиную часть своего времени она теперь проводит в Киеве, она там фактически живет, а ее донецким офисом по-прежнему руковожу я. Ну и… естественно, осуществляю кое-какие собственные проекты, и Татьяна Викторовна об этом знает. Это – не есть тайна.

Подскребаев (пока Феликс все это говорил) вынул неторопливо сигареты из кармана, прикурил от звонко щелкнувшей зажигали, выпустил первую порцию дыма в сторону от собеседников, подтянул к себе с центра стола пепельницу и стряхнул в нее не видимый и пока еще даже не «начавшийся» пепел. На идеально отмытой и насухо вытертой черной зеркальной поверхности появилась лишь парочка белесых пылинок.

Николай Дмитриевич все так же молчал, не перебивал и никаких вопросов задавать не собирался.

Феликс продолжал.

– С вашим Федором Васильевичем мы действительно недавно разговаривали, и я пообещал ему организовать для вас съемочную группу, да и вообще – наладить съемочный процесс. Я могу это сделать без особых усилий, поскольку есть и ресурсы, и оборудование, и люди. У меня работают лучшие операторы Донецка, все они – мои ученики, и их способности мне известны. Да и опыт, как вы уже знаете, у меня также есть.

Собеседники Мудрицкого молчали, и Феликс продолжал «петь», как он это всегда делал на встречах с клиентами.

Он это умеет.

По крайней мере, он всегда был уверен, что с потенциальными заказчиками разговаривать у него получается.

Феликс кашлянул, словно освобождая дорогу для новых звуков своего голоса, и продолжал:

– Ваша спортивная команда, я это знаю достоверно, уже добилась определенных результатов, и, как мне кажется, она достойна иметь не только собственного оператора или съемочную группу, но и, я в этом уверен, готова выступить на каком-нибудь всеукраинском канале с собственной автомобильной или спортивной телепередачей. Прайс-листы большинства каналов сейчас не так шокируют, как это было, скажем, еще два-три года назад, поэтому, как говорят англичане, «почему нет»?

Собеседники Мудрицкого по-прежнему продолжали молчать: Николай Дмитриевич аккуратно отправил в рот очередную ложечку с медом и неторопливо смаковал ее мелкими глотками из большой фарфоровой кружки. Подскребаев курил сигарету, и горстка пепельного цвета в черной пепельнице начала рассыпаться все дальше от центра к краям.

Поскольку никто из них не торопился с вопросами, Феликс добавил напоследок:

– Все зависит от ваших желаний ну и, конечно, от вашего бюджета.

И – замолчал.

Подскребаев вдавил своим большим пальцем докуренную сигарету в пепельницу, но та не потухла, и тоненькая струйка дыма потянулась кверху. Николай Дмитриевич на это никак не прореагировал, но Подскребаев тут же «дотоптал» окурком начавшийся дымок и отодвинул пепельницу подальше от всех, на самый край стола.

Белая юбочка, как это всегда бывает в подобных заведениях, появилась бесшумно и незамедлительно. Перед Федором опустилась на стол большая белая чашка кофе, блюдце, полное синих изящных пакетиков (сахар), отдельно – чашечка с молоком, а пепельница с края стола исчезла, и в центре появилась новая, чистая и так же насухо и до зеркала вытертая.

– Девушка, как вас зовут? – Николай Дмитриевич, наконец, убрал от своего лица огромную кружку и поставил ее на стол – правильные черты лица, красивые чувственные губы.

– Оксана.

– Симпатичное имя, – проговорил он без всякого выражения на красивом лице.

– Спасибо.

– Вы тут недавно работаете, – даже не спросил, а скорее констатировал Николай Дмитриевич.

– Да, вторую неделю.

Николай Дмитриевич без всякой паузы (и без какого-либо перехода от одного собеседника к другому) сказал, глядя на свою чашку:

– Я буду думать.

Официантка тихо исчезла, а Феликс расстроился.

И расстроился искренне и неожиданно для самого себя.

Виду он, конечно, не подал, но ответы типа «я подумаю», почти всегда означают – «нет»!

Но Феликс ошибся.

Николай Дмитриевич после небольшой паузы продолжил:

– Мы всё сделаем поступательно, – он отодвинул от себя блюдечко с медом, сверху аккуратно положил ложечку.

Вдумчивое правильное лицо, идеальная стрижка, светлые волосы с чистым ровным пробором, строгий серый костюм, белая рубашка и галстук – естественно – серый, в тон костюма.

И туфли у него на ногах – долларов триста за пару, – подумал про себя Феликс.

– Мы поступим поступательно, – он словно поиграл этими двумя словами «поступим поступательно» и посмотрел, наконец, на Мудрицкого, – Федор вам всё расскажет, а я сейчас – прошу прощения.

Николай Дмитриевич встал – стройный высокий (как же иначе?), спина идеально прямая, Мудрицкий и Подскребаев также поднялись – одновременно.

– Так ты считаешь, что его можно и в машину? – повернувшись к Федору, Николай Дмитриевич кивнул на Мудрицкого так, словно это был не Феликс, а посторонний неодушевленный предмет.

– Я уверен, – ответил Подскребаев и пожал протянутую шефом руку.

Николай Дмитриевич повернулся к Феликсу и на этот раз руку протянул:

– Всего хорошего.

Крепкая рука, уважительно подумал Мудрицкий.

Ладошка мокрая, отметил про себя Николай Дмитриевич.

Глава 6 Бердянск

…средоточие мирной жизни. Хроника войны, 2014 год

От: Александр Николаев[aleksander_nikolay@mail.ru]

Отправлено: Чт 21.08.2014 18:02

Кому: Сергею Андрееву ответ на тему «Будущего у Донецка нет…»

Похоже, нам в мире больше не жить, мир должен был треснуть, все шло к тому. Люди очень глупы и порочны. Я, надеюсь, ты из Донецка уехал.

–-

Александр Николаев

Саша, привет!

Да, я не в Донецке, я в Бердянске; считай с 12 июля 2014 года, то есть, уже почти полтора месяца! Это первое.

Второе, я не забыл о твоем письме, о твоем призыве – писать. Но все дело в том, что моя телевизионная авторская программа – мой единственный источник дохода – утерян безвозвратно. Если в Киеве, где находится сейчас вся наша редакция и всё наше производство, если там на 5-м телеканале и на Первом деловом еще удается зарабатывать каких-то денег, то в Донецке телеканал «Донбасс» запрещён, он ушел «в кабеля», да и вообще – какая сейчас на Донбассе жизнь?

Какие рекламодатели и какое там нынче ТВ?

Я не зарабатываю с марта. Ни копейки…

А жить как-то надо…

Сейчас я нахожусь в Бердянске, живу на даче у своего брата. Слава богу, хоть за жилье платить не надо, а цены тут за квадратные метры, как ты можешь догадываться, курортные, и начинаются от 20-50 долларов в сутки. Цена колеблется в зависимости от близости к пляжу и от наличия (отсутствия) условий комфорта и цивилизации – ТВ, Wi-Fi, кондиционера и так далее. А дневные температуры тут колеблются в пределах 28-32 градуса (и однажды я видел на датчике температуры моего красивого Шевроле даже +40). При этом, в одной комнате могут находиться не 2-3 человека, а по две, три семьи!

Местные руки потирают, что «сезон» не заканчивается и, похоже, не закончится, как обычно, к концу августа.

Здесь в Бердянске (и в Мариуполе, и в других «побережных» местах) я встречал некоторых своих друзей и знакомых, которые лето начинали с виски и коньяков, а теперь перебиваются виноградным вином по 15-20 гривен за бутылку. В изобилии, конечно же, и пиво с воблой (тут судак в почете), но и для подобного «вечернего развлечения» всё равно нужны деньги. Поэтому публика уже давно начала делиться на тех, кто продолжает пить коньяки с вискарями, и тех, кто давно перешел на овощи и кислое пиво с сушеным бычком.

Я – где-то в середине, лапу еще не «отсасываю», но и разных приятных вкусностей мы себе уже не покупаем.

Всё это я тебе рассказываю еще и в оправдание того, что пишу тебе (или писал) слишком мало. Почему? А потому что, слава богу, нашел кое-какую работёнку в интернете для одного киевского ресурса.

«Лопата», конечно же (в смысле труд – тяжелый и не адекватно оплачиваемый), но хоть какие-то деньги. И чтобы заработать те же 20-30 долларов, приходится пахать часов по 5-6 в день. Я намеренно называю тебе цены в американских деньгах, поскольку и в Москве, и в Киеве работодатели считают центы и доллары за количество написанных знаков. Мой киевский клиент, например, до недавнего времени платил по 9 долларов за 2,5 тысячи знаков, а это приблизительно страница такого текста, как ты сейчас читаешь.

И это, можно сказать, щедро!

А недавно он взял паузу (у них там какая-то реорганизация), обещал к сентябрю вернуться, но вернется ли – пока не знаю. Выходит, у меня образовалось нечто типа отпуска, появилось время, именно поэтому, Саша, я тебе сейчас и пишу.

Парочка моих предыдущих тебе писем – это были письма, скажем так, информационного характера, что бы вы с Анатолием (а я так понимаю, он сейчас где-то при тебе рядышком) имели бы хоть какое-то представление о том, что тут происходит. Не из российских оголтевших каналов, не из таких же украинских оголтевших каналов, и не из того всемирного мусорника, который называется интернетом, – а из первых уст.

Теоретически я мог бы вернуться к тому самому «дневнику», но мне мало верится, что из этого рая может сложиться какой-то коммерческий проект. А если и сложится, то мне вряд ли дадут его реализовать ни в твоем Новосибирске, ни в Москве, ни вообще где-нибудь в России.

И тем более – не в Украине.

По всем вышеназванным причинам я тебе не буду обещать «обилия писем», а кое-какие «зарисовочки из жизни» я тебе уже обозначил – смотри несколькими абзацами выше про виски и про кислое пиво.

Добавлю также, что таких, как я в Украине, и таких, как наш с тобой Анатолий в твоей Сибири, наберется несколько сотен тысяч (если не миллионов). Формально все мы считаемся беженцами, но фактически все мы разные.

Я, например, съездил в тутошнее управление МЧС и взял справку беженца-переселенца, понаотправлял копий этой справки в банки, где у меня есть кредиты, и эти твари хоть доставать перестали.

Я им объясняю, что война, и прежних доходов нет. А они мне отвечают, что никакой войны в Украине официально не ведется, и плати, сука, проценты по кредитам! На что я им отвечаю, что зарплату мне платят не официальными бумагами и постановлениями Кабмина, а деньгами, которых, бля, нет!

И их не просто нет, а как у Михаила Задорнова, – их «нет совсем»!

Другие мои земляки справку беженца брать опасаются, поскольку уверены, что на следующее же утро за ними придут из военкомата с милиционером, мобилизуют и, если не отправят воевать в зону АТО, то какой-нибудь тыловой склад охранять заставят обязательно.

А что, с них станется!

Вот и сидим мы по дачам, по частному сектору и съемным квартирам: кто-то тише травы и ниже воды, а кто-то – привычно рассекая по улицам Бердянска пьяным за рулем на своей, далеко не последней, иномарке. И – с пальцами из окна.

В Донецке я был давно, обстановку там узнаю, сопоставляя материалы с российских (оголтелых) сайтов с украинскими (оголтелыми же) сайтами, но в основном из личных разговоров. Когда мне собеседник начинает рассказывать, что где-то, кто-то в кого-то стреляет, я его перебиваю и говорю, что все это я знаю – из интернета и телевизора, а ты, говорю, лучше расскажи мне то, что ты видел собственными глазами.

И тон разговора становится иным.

Иногда бодрым, а это значит, что мой собеседник сочувствует ДНРу и надеется, что российские войска вот-вот войдут дальше вглубь Украины, и наступит, наконец-то, полноценный «русскiй миръ». Но чаще тон становится печальным и грустным, тогда я понимаю, что человек передо мной (или на том конце мобильного провода) – проукраинец и ждет, когда же, наконец, укры освободят Донецк от россиян и ДНР-овцев. Но ждет уже без особых надежд.

Будучи реалистом, хоть и наивным до кончиков своих волос, я с одной стороны надеюсь, что к осени вернусь в свой родной Донецк, а с другой, – прекрасно понимаю, что как минимум буду зимовать в Бердянске, а то и вообще вскорости придется искать себе новую родину.

Да хоть в том же Бердянске…

Или, например, в Новосибирске?

Примешь?

Мне, главное, хотелось бы законности и порядка, чтобы не бояться, что какое-то хуйло в камуфляже даст мне прикладом в зубы и вытащит из-за руля моего красивого Шевроле. То есть, говоря другими словами, я готов и в Донецк вернуться, если там на улицах снова появятся милиционеры, а на перекрестках ГАИ-шники. Даже если там будет продолжаться ДНР, Новороссия или что они там себе еще придумают.

И с такими настроениями тут народу много.

К слову, о Краматорске – это для Анатолия.

Разговаривал я недавно с одной своей знакомой, Анной Малиновской (она была региональной директрисой одной радиостанции в Донецке, а сама родом как раз из Краматорска). Она последние два месяца «пряталась» от войны у родственников в Москве. Рассказывает, что, во-первых, у вас там, в России, адекватных людей, которые «половинят» информацию об Украине с российских телеканалов, гораздо больше, чем она могла себе представить. А во-вторых, вернувшись в Краматорск, она обнаружила, что по улицам поехали трамваи и автобусы, что дети вернулись в песочницы, а мамы с колясками – в парки.

Сергей Андреев

23/08/2014

Глава 7 Попытка встать

Весна, 1972 год. Сон о трамвае на лыжах

Удивительная штука – реальность!

Самое невероятное случилось однажды поутру, когда я проснулся-выспался, а сестра, та самая «оч-чень медицинская и очень рыжая» сестра Вера, как раз возилась с моими проводами-трубочками. Она меня, наверное, и разбудила.

Мне захотелось встать!

И на фиг бы оно мне было нужно – «захотелось встать»?

Лучше бы мне этого было не делать…

Впрочем, какая разница… когда-то ведь все равно пришлось бы…

С одной стороны, как сказал тот мужчина из кинотеатра – Георгий Павлович – всё уже произошло, всё уже случилось. А уж, коль случилось, то с чего копья-то ломать?

И, с другой стороны, я ведь все равно когда-нибудь встал бы с постели и посмотрел бы на себя в зеркало…

– Я хочу встать, – сказал я отчетливо и громко, чем несказанно удивил Веру.

Она оглянулась на дверь.

Произнес я это не тоном вопроса, а едва ли не в приказном порядке. И это я умею, спасибо армейской выучке и, как это когда-то говорилось: «благодаря долгой работе на руководящих должностях».

Я откинул с груди одеяло и требовательно приподнял над постелью правую руку – да, похудел я изрядно. И Вера, продолжая «несказанно удивляться», словно под гипнозом, покорно обошла кровать, что-то положила на тумбочку, чтобы освободить руки, помогла мне сесть и опустила мои тощие ноги на пол.

И тут мы оба кое-что поняли.

Я, например, сообразил, что силёнок у меня нет на столько, что даже одеяло с груди я откинул всего лишь до пояса, а ноги мои опустились на пол фактически без моего участия, а исключительно с ее помощью. И они показались мне такими худыми (и от того такими несоразмерно длинными), что я закономерно удивился: как это я сумел похудеть до такой «тощей степени».

И это всего за несколько дней?

То, что пальцы на руках стали также худыми и длинными, я заметил еще раньше, но… как-то не задумывался. И чем дальше развивались события по моему «вставанию с кровати», тем явственнее формировалось в мозгу чувство, что ожидает меня впереди нечто совершенно неожиданное (какая интересная тавтология – «ожидало неожиданное»).

Я сидел на кровати и с удивлением разглядывал свои острые колени и длинные тощие ноги. Сколько же я тут в действительности-то пролежал? И руки настолько истощали, что пальцы показались мне, повторяю, несоразмерно длинными. Так же, насколько я помню, рассматривал свое синее тело-аватар тот самый десантник из одноименного джеймскамероновского фильма.

А еще – мои тапочки, размера, так приблизительно, сорок четвертого – сорок пятого.

Впрочем, почему мои? Это ведь казенные тапочки! Откуда у меня могли бы взяться подобные – клеёнчатые и к тому же настолько потрепанные? Так вот, эти тапочки вначале показались мне великоватыми, но мои ступни – длинные худющие, словно два скелетных фрагмента – вошли вовнутрь, как говорят механики, без зазоров, и я почувствовал холод и крайнюю неуютность этих жестких больничных тапок.

Вера, в свою очередь, тоже вдруг поняла, что делает некую, с точки зрения медицины, непозволительную глупость.

– Что значит, я хочу встать? – вдруг опомнилась она. – А ну-ка немедля в постель!

Но было уже поздно, да и я был настроен более чем решительно.

– Держи крепко, – приказал я.

И она опять безропотно подчинилась.

Я оперся на ее руку, медленно встал, также медленно и осторожно выпрямил позвоночник и, наконец, смело сделал два шага вперед.

По крайней мере, мне это так показалось – смело!

…да еще и – целых два шага!

…а на самом деле это были два коротких шаркнувших движения.

Но и этих двух коротких трясущихся шажков оказалось достаточно, чтобы в большом зеркале на стене у входной двери появилось наше отражение.

И от неожиданности я даже замер на месте:

– рядом с рыжей медицинской сестрой

– опираясь на ее плечо

– стоял в полосатой больничной пижаме

– высокий бледный тощий и сутулый

– с короткими взъерошенными черными волосами

…молодой парень лет шестнадцати-семнадцати…

Бред какой-то, подумал я, и, едва не потерял равновесие. Сделал еще полшага по направлению к картинке, и юноша в зеркале качнулся в унисон со мной и также шаркнул ногой мне навстречу. Я от удивления поднял бровь (левую, я это отчетливо помню, и я это умею делать и иногда применяю в разговоре с собеседником), а у юноши поползла вверх зеркальная правая.

И тут я «поймал вертолет».

Нет, закружилась не голова, закружилась комната.

По моим ощущениям:

– я продолжал стоять на ногах, пусть не твердо, но всё же стоял;

– я опирался всем своим предплечьем на плечо медсестры (и она, к слову, оказалась куда ниже меня ростом);

…и смотрел в зеркало…

Но неожиданно и само это зеркало, и стена, на которой оно висело, и входная дверь – всё вдруг одновременно качнулось из стороны в сторону. Потом комната наклонилась с еще чуть большей амплитудой, и спустя мгновение вся картинка стремительно метнулась вверх, а мне навстречу прямо к лицу вздыбился деревянный крашеный пол. Последнее, что я помню – это перепуганное в зеркале девичье лицо и ногтями впившаяся мне в предплечье женская пухлая рука.

И – удар по носу.

И следом – дикая боль в голове…

И дальше – абсолютная тишина.

Когда я пришел в себя, то уже лежал в кровати.

Вера, взъерошенная и испуганная, трясущимися руками пыталась бутылочку со снотворным наркотиком приладить в держатель на стойке, но бутылочка эта не хотела входить в предназначенное ей место, и как раз потому, что Вера пыталась ее туда всунуть горлышком кверху, в то время как их туда обычно пристраивают горлышком вниз.

Ведь капельница «работает» именно так.

А Вера была взлохмачена от того, что уложила в постель меня, здоровенного, но беспомощного мужика – снова тавтология – без моей мужской помощи.

Здоровенного мужика?

А кто же тогда был тот парень?

…с ней в обнимку…

… там, в зеркале…

«Трамвайный» сон

Мне часто снятся сны не то чтобы странные, но… одного, скажем так, одного, некоего «странного» порядка.

Вот я вхожу в комнату, закрываю за собой дверь, но потом разворачиваюсь, чтобы вернуться обратно в эту же дверь, но возвращаюсь… совершенно в иное помещение, в другую комнату, а не в ту, из которой вышел секунду назад.

А недавно я ехал в трамвае.

Трамвай был очень странный. Вместо колёс у него были лыжи, и для того чтобы удержать вагон на рельсах, всем пассажирам приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранять равновесие. Только благодаря как раз усилиям пассажиров трамвай и мог удержаться на рельсах.

При этом народу в вагоне было немного. Водителя (или водительницу) трамвая не видно, кабина как обычно зашторена всевозможными рекламами и объявлениями, у передней двери на выход стояла молодая цыганка. Сидящие пассажиры – просто себе сидели на своих местах, и занятых мест было меньше половины вагона. А вот стоящие – они-то как раз и балансировали, пытаясь сохранять равновесие и, тем самым, удерживая платформу (да и весь трамвай) на рельсах… потому что, повторяю, вместо железных колес там внизу были… лыжи. А ведь удержать тяжелый трамвай на лыжах на рельсах – ох как трудно!

В какой-то момент я вспомнил, что я ж, блин, сел не на тот маршрут.

Я вышел на первой же остановке, при этом пассажирка у двери, мимо которой я прошел, посмотрела на меня так, словно я предал Родину, и трамвай, с усилиями оставшихся пассажиров, поехал дальше.

Я перешел трамвайные пути на другую сторону, сел в вагон обратного направления (в этом вагоне с колесами, слава богу, всё было в порядке), но он поехал вовсе не туда, откуда я приехал.

Совсем не туда.

Что может означать подобный сон?

Ответа я не смог найти ни в одном соннике и ни на одном сайте, где толковались сновидения.

А еще мне снятся лифты, которые ездят не только вверх и вниз, но и вправо, влево.

И – даже по диагонали.

Садишься, например, в лифт на первом этаже первого подъезда и нажимаешь кнопку седьмого этажа в четвертом подъезде… и – поехали!

А с некоторых пор я стал снова летать во сне (это в мои-то «пятьдесят с лишним»), но это вопрос другой, и ответ на него я знаю: летающий во сне – развивается, способен к обучению и тд. Словом, растёт – я это вычитал в каком-то «соннике».

…а вот лифты, двери и маршруты?

И еще этот трамвай на лыжах…

Глава 8 В плену в ДНР,

Хроника войны, 11 сентября 2014-го

Рассказ участника парада военнопленных в Донецке:

«Даже черти в аду добрее, чем ДНРовцы»

…нашел одного из украинских военнослужащих, которых привезли на парад военнопленных в Донецке на День независимости. Олег был в плену у ДНР более трех недель, жил в яме размером около 4 кв. метров, ел и пил не каждый день, у него порвано ухо и прострелена нога, но говорит, что пытки – не самое страшное из того, что ему пришлось пережить. Он попросил не называть его фамилию и не показывать лицо, боится, что будут проблемы у родных.

Олег – служащий внутренних войск, работал в тылу, не принимал участия в боях АТО. В плен, по его словам, попал из-за предательства, потому зарекается верить людям и верить в Бога. «Правду говорят, что если бы Бог был, то он не допустил бы такого», – сказал он мне твердо. При этом ДНРовцев сравнивает с чертями в аду: «Но, думаю, даже черти в аду лучше относятся к людям».

8 сентября Олега освободили – обменяли вместе с 19 украинскими пленными. Организовать встречу с Олегом помог харьковский бизнесмен Всеволод Кожемяко.

От автора: этот текст написан не для того, чтобы вызвать в людях еще больше ненависти к противнику, ее и так уже более чем достаточно. А чтобы напомнить, до чего люди могут дойти в своем ожесточении и жажде мести, чего нам всем, на самом деле, нужно бояться.

Дальше рассказ от лица Олега.

Встреча старых друзей

Я ехал домой в один из районов Донецкой области. И на блокпосту возле Макеевки меня тупо сдали. Там стояла Марина, которая когда-то была у нас поварихой на полигоне – мы хорошо дружили, плечо к плечу, рука об руку. Сейчас у нее на руке был шеврон «Макеевская полиция».

Когда меня поставили на колени и спросили: «Марина, это он?», она посмотрела мне в глаза, я – ей в глаза. И она сказала: «Да, это он, украинский военный».

Обшмонали карманы, забрали паспорт, телефон и деньги, которые были. Отвезли туда, где раньше находилась прокуратура Макеевки. Мне сказали опустить голову, но я хорошо знаю город, потому узнал дорогу. По дороге мне говорили, что я не жилец и смертник.

Привезли и сразу начали кричать: «Мы привезли укропа!» Сбежалась куча людей – мужчины, женщины, молодые девчонки по 20 лет. Меня начали бить – не знаю, участвовали ли женщины, я закрывал голову руками.

Завели в здание, посадили на деревянный стул. Пришел очень огромный человек, такой кусок сала здоровый. Чеченец, темный, говорит с акцентом характерным. Он сказал мне: «Ты укроп, ты зенитчик». Я говорю, что нет, я не зенитчик. Он взял нож и начал потихоньку тыкать им мне в голову, туда, где волосы. Говорит: «Если сейчас не признаешься – я тебя буду потихоньку резать. Ты зенитчик, по твоей вине наши братья гибнут. Признавайся».

Они, по-моему, кроме зенитчика и наводчика вообще ничего не знают, всем это предъявляют.

Меня продолжали допрашивать, били очень сильно, использовали электрошок. Потом посадили снова на стул.

Здоровый говорит:

– Я своему отцу обещал ухо укропа.

Взял садовые ножницы и надрезал мое ухо.

Я с ухом уже распрощался, если честно. Но он его полностью отрезать не стал, только угрожал и надрезал. Избивали дальше резиновыми палками и электрошоком.

Потом позвали парня какого-то. Он начал зашивать мне ухо. Пока зашивал – снова куча вопросов. Этот огромный позвонил кому-то и сказал: «Красавчик, приезжай, у меня для тебя есть подарок».

Приезжает бородатый чеченец. Здоровый говорит ему: «Забирай, Красавчик, это подарок – укроп-зенитчик, наших лупит». Опять взяли шокер, палку и принялись меня бить.

Мои паспорт и телефон Красавчик забрал. В телефоне нашел мои фотографии в черной форме внутренних войск. Для них черная форма – это хуже некуда. Меня вывели во двор, снова били. Я один раз сознание потерял – водой отлили. От шокера, когда в голову бьют, быстро отъезжаешь.

«Мне укропа подарили!»

Надели на меня наручники. Вывели во двор и закинули в багажник. По дороге останавливались часто, видимо, на блокпостах, Красавчик кричал: «Посмотрите, что у меня есть, мне укропа подарили!» И заставлял меня поднимать голову, чтобы на меня смотрели.

Я поднимал. ДНРовцы – девчонки, пацаны, кричали, что я урод. Мол, как так, ты из Донецкой области, против своих воюешь, почему не бежал сразу, не перешел на нашу сторону?

Меня привезли в новое место – уже ночь была. Завели во двор и бросили посреди него. Сбежалась куча народу – снова как тараканы изо всех щелей. Все одеты по форме. Спросили, кто я. Начали опять заниматься этим дурдомом (обвинять и бить – прим. Ред.)

Вышел Красавчик и крикнул, мол, хватит его бить, я сам буду с ним разговаривать. Все мгновенно отошли, как будто собакам скомандовали сидеть. Красавчик поставил стульчик и начал рассказывать, что они знают все обо мне и моей части. Говорит: «Вы, укропы, воевать не умеете, а только умеете хорошо бегать. Так вот чтобы ты не бегал, я тебе прострелю в ногу».

И он смотрит мне в глаза. И стреляет в ногу – в ступню.

Сначала нога как камнем стала. Как онемела. Потом стала жечь и появилась резкая боль.

«Если ты сейчас правду не скажешь, – говорит, – я тебе прострелю коленки. Сделаю тебя инвалидом и отпущу к твоим с подарком».

Потом он позвал женщину-врача, она обработала мне ногу и вколола какую-то конкретную херню, после которой я еще 2-2,5 часа сидел во дворе в помутнении. Не знаю, что это было. Она сказала, что обезболивающее.

Бильярдный стол

Меня увели с этого двора, подняли крышку на земле и бросили в яму метра 4-4,5. На крышке было написано «Бильярдный стол».

Я понял, что не первый, кого держали в этой яме. Сильно пахло мочой и калом. Мне сказали присесть и руки положить на голову. Сказали: если встанешь – кинем тебе гранату. Ну, я сидел, мало ли что у них на уме, всю ночь на корточках до самого утра. Потом, когда немножко рассвело, мне разрешили руки опустить.

Только через два дня меня выпустили из ямы. За это время не кормили и не поили. Приходилось пить мочу. Там стояли пустые бутылки, писал в них и пил – так и выживал.

Дали умыться, доктор перевязала ногу. И меня бросили обратно в яму.

Роботы

На следующий день удалось осмотреться – увидел двор и людей. Раньше, в яме, я слышал, как кричали на каких-то «роботов», чтобы они шли строиться. Я сначала не понял, что за роботы.

Оказалось, что эти «роботы» были людьми, задержанными за что-то. Вот одного «робота», например, взяли на трамвайной остановке – трамвай сильно опоздал и человек не успел вернуться домой до комендантского часа. В ДНР же комендантский час. Забрали его как нарушителя, дали 25 суток работ – землю тягать, окопы рыть и так далее.

Всего роботов было человек 8-9, до десяти. Они часто менялись, одних отпускали – других привозили. Одну женщину запомнил – Оксану. Нам нельзя было говорить, но она сказала мне пару слов. Это от нее я узнал, что мы в Донецке, в Буденновском районе.

Святой

Меня покормили. Пока я ел, надо мной продолжали стоять парни с автоматами – мало ли, вдруг я сейчас убегу на одной ноге, я же «укроп». Потом они позвали какого-то Ящера – оказалось, что это тот, который угрожал кинуть гранату в мою яму. Он скомандовал опустить меня обратно в яму, там я пробыл до утра.

На следующий день подошел мужичок пенсионного возраста. Деловой такой, в форме, с автоматом, весь в гранатах. Рембо отдыхает. Его называли Святой. Сказал мне вылезать, объявил, что он будет моим начальником, а также папой и мамой. Скомандовал отвести меня в туалет, спросил, курю ли я. Дал сигарету. Меня снова покормили – но дали меньше каши, чем накануне. Каша – собакам лучше варят. Такое впечатление, что просто объедки разные вместе мешали.

Каждый раз, когда люк открывался, я думал, что лучше бы он не открывался. Куча людей с автоматами, все сбегаются, как на обезьянку посмотреть в цирке или жирафа в зоопарке. Кричат: «Идите сюда, урода подняли, укропа!» Даже когда я кушал, подошли девочки и начали: да как ты мог, против братьев-сестер, ты же сам тут живешь, против нас воюешь, бомбишь детей… Даже показывали мне фотографии мертвых детей.

Тело было всех цветов радуги – черный, фиолетовый, коричневый. Нога болела. Болело все – палками били, ногами били, чем попало.

Допрос

Святой сказал, что меня поведут на допрос к оперу. Опер – мужичок в джинсах, футболочке, в очках, крепенький. Говорит, мол, здравствуйте, мне надо с вами побеседовать, информация прошла, что вы корректировщик. Я обомлел. В Макеевке я был зенитчиком, а тут уже – корректировщик. Сказал, что знает, из какой я части, как она бежала из Донецка, где я живу. Давай, говорит, рассказывай, с кем ты работал, кто твои напарники. Я говорю: «Я ехал домой». Он: «Нет, ни хрена, ты ехал к своим укропам, чтобы передавать им информацию, ты бегал по Донецку и Макеевке и ставил флажочки, чтоб ваши «Градом» их обстреливали». Сказал, что это по моей вине разбомбили путиловскую школу, что это я там флажок поставил. Обещал повезти в морг и показать трупы его товарищей, которых убили по моей вине.

Пока мы с ним разговаривали, еще один человек подсел, тоже задавал вопросы. В камуфляже, а на плече большой красный шеврон. На нем посередине белый олень, а по бокам написано «Батальон Донского казачества». Вообще там у всех на плечах, на руках, вместо погонов – ленточки эти, колорадские. У всех поголовно.

Разговор с Опером кончился тем, что он дал мне три дня на размышления, чтоб я сознался. Пока меня допрашивали, приехал Красавчик. С другим чеченцами – говорили на своем языке, а потом уже на русском с акцентом. Красавчик мне сказал: «Сейчас будем тебя расстреливать». Я охренел: только что обещали три дня. Но Красавчика все слушаются – все эти казаки, украинцы… Вывели меня перед строем и опять: «Вот, смотрите, это корректировщик. Из-за него погибают наши люди, будем его расстреливать». Но в итоге просто поиздевались надо мной и посадили обратно в яму.

Ночь на качелях

Во времени я к тому моменту уже потерялся. Сидел в яме, к ней подходили и традиционно спрашивали, жив ли, и угрожали кинуть гранату, если я не отзовусь. Иногда приходил Святой. Мог дать мне поесть. А бывали такие дни, что он отвечал «У меня нет настроения», и я оставался без еды.

В один день пошел дождь, и в мою яму набралось воды по пояс. Было очень холодно. Днем Святой выпустил меня в туалет погреться. А вечером отвел меня на качель и пристегнул к ней одну мою руку наручником. «Сегодня будешь спать здесь». Где-то через полчаса подошел Ящер и спросил: «Это все, что у тебя есть?» А я в шортах был, в футболке и вот в этих тапочках.

Олег демонстрирует тапочки: «Я их помыл!» и смеется.

Ящер принес мне фуфайку. Ночью вышла девушка лет 35-36. Волосы белые, видно, что крашеные. Вынесла мне чаю, говорит, а то вдруг ты замерзнешь – нас потом разорвут. «Я первый и, надеюсь, последний раз в жизни делаю чай укропу», – сказала.

Как я уже говорил, Красавчик запретил меня бить. Потому иногда кто-то говорил мне: «Плохо, что тебя нельзя бить». Бывало, что по-быстрому ногой пиханут втихаря.

Утром меня отстегнули от качели и отвели в подвал. В подвале стояли поддоны, на них матрасы, одеяла, кучи грязных вещей. Потом я понял, что там спали задержанные, которые «роботы». Платье старенькое висело, наверное, Оксаны. На ночь снова пристегнули к качелями, но уже обе руки, без фуфайки и чая. Так повторялось раза три-четыре.

Оксана

Один раз краем глаза видел, как вели пленного с большим украинским флагом на рукаве. Одна штанина отрезана, нога перевязана. Спросил у Оксаны, когда она давала еду, кто это. Она сказала, что это таксист, и их тут двое. Больше сказать было невозможно, нам запрещали разговаривать.

Молодой пацан, который принес мне еду вместо нее, сказал, что Оксану отпустили. «Она с чистой душой и с чистой совестью отработала и ушла», – сказал. Ну, слава Богу. Но она там долго пробыла. Когда меня привезли, Оксана уже была. Посуду мыла, убирала, стирала.

В одну ночь, когда я сидел на качели, приехало много ребят по форме. Они сидели во дворе, выпивали – за православие, еще за что-то. Один из них вышел на перекур и решил поговорить со мной: «Ну что, укроп, сидишь?». Я: «Сижу». Он: «Мы сейчас ваших гоняли под Шахтерском. Не умеют ваши воевать, взяли пленных, взяли много техники. Что вам ваше руководство такую технику поставляет? Новые БТРы взяли, а они без рулей». Говорит, там того нет, там этого не хватает. «Не знаю, как вы воюете», – говорит.

Татьяна

Я услышал ужасные крики. Кричала женщина. Так ужасно, что я подумал, что ей отрезают пальцы. Это длилось около часа.

Потом крышку моей ямы подняли, и ко мне не спустили, а именно кинули женщину в наручниках, совершенно голую. Вот у человека есть лицо. А у нее не было – холодец вместо лица. На теле не было живого места. Все порезано. Все в крови. Руки скручены наручниками за спиной. Я просто прозрел. Никогда такого не видел, разве что в фильмах ужасов.

Нам кричали: «Невесту тебе нашли! Мы вас поженим! Делай с ней, что хочешь!». Кинули ее штаны и пиджачок – красивый такой, только полностью изорванный. И закрыли люк. Женщина минут 15 сидела и плакала. Уже не кричала. А я не знал, что делать – просто не было слов, чтобы что-то говорить. Сказал: «Давайте вы встанете, я надену на вас штаны». Она в наручниках, не может сама надеть. Натянул на нее джинсы. Накинул на нее свою мастерку – сыро в яме.

Женщина промолчала всю ночь. Утром открывают крышку дебилы: «Ну что там, жива твоя напарница-корректировщица? Провели свадебную ночь?»

Кинули мне ключ от ее наручников. Дали еду. А она не может жевать – лицо разбито, и руками не может шевелить, так они ей их перетянули наручниками. Я отрывал по чуть-чуть хлеба и клал ей на губы. Попытался чуть напоить водой.

Потом она начала говорить. Рассказала, что ей 53 года, зовут Таня, фамилию не запомнил. Недалеко живет, в Красноармейском районе, работает в Донецке на ж\д вокзале.

В плен попала следующим образом. Когда собиралась на работу, начался обстрел. Сумку схватила, деньги, побежала в бомбоубежище. Когда вышла из него, на свою голову громко сказала: «Замахали бомбить русские фашисты». Ее услышали два мужика каких-то, которые вместе с ней были в бомбоубежище. На остановке подходит к ней один из них и говорит своим друзьям, двум амбалам: вот, это она назвала русских фашистами. В машину запихнули, забрали деньги. Поехали к ней домой, нашли там что-то, что назвали польским шевроном, и обвинили в том, что она польская корректировщица и шпионка. Издевались над ней, насиловали…

Другие пленные

Потом нас перевели в какую-то будку, типа фургона. Там было окно и можно было видеть, что происходит. Однажды заехала длинная «Газель», и оттуда начали выводить людей в повязках – 14 человек мы насчитали. Это были украинские пленные (по датам вместе с Олегом удалось восстановить, что это было 5-6 сентября – прим. Ред.)

Вообще пленных привозили много. А еще, если честно, у них военной техники – тьма. Я видел, как разгружали ящики с оружием, с боеприпасами. И кричали при этом: «Спасибо украинской армии за боеприпасы».

В один из дней мы с Татьяной услышали отдаленный гул. Оказалось, это ехала колонна танков – и старого образца, и нового, и камазы, и пушки тянули. И флаг этот дебильный Новороссии. Минут 20-25 ехали. (Это было примерно 3 или 4 сентября – прим.Ред.)

В один день была страшная стрельба. Святой вывел меня из ямы: «Помнишь, говорили, что тебя взяли для одного дела? Смотри, – Достает жилет разгрузочный, весь в гранатах и проводах. – Сейчас ты с ним пойдешь к своим. Нажмем на кнопочку, и ты там вместе со своими взорвешься».

После того он показал мне 7 убитых пленных, которые лежали в ряд, накрытые тряпками. Сказал, что они попали в плен уже во второй раз. «Второй раз мы в плен не берем, так что если ты вдруг выживешь – у тебя второго шанса тоже не будет». Но жилет у меня в итоге забрали. Иначе я бы с вами тут не разговаривал.

Еще, кстати, они убеждали, что всех, кто возвращается из плена, садят в тюрьму.

Освобождение

Нас, пленных, выстроили на улице. Вышел опер, который всех допрашивал, и говорит: «Могу вас поздравить. Сейчас выйдет Батя и вам сделает небольшую радость».

Батя – их начальник. Пенсионер, небольшого роста, седой, короткая стрижечка. Если в тюрьме увидеть – пахан. С сигареткой. Когда он вышел, я его вспомнил – он ходил там в белых штанах, белой рубашке, черном пиджачке, туфельках. Но на этот раз был по форме».

Батя сообщил, что нас будут менять. А если наши не захотят меняться – нас расстреляют. Загрузили нас в бусик, и мы поехали. Были с нами разные ребята, в том числе, из «Донбасса» и из батальона «Днепр-1». Всего 20 человек. Были среди них и лежачие раненые.

Долго возили. В итоге доехали до села Каменка. Нам сказали быстро выпрыгивать из автобуса и «нагнув голову, бежать к своим придуркам-укропам». А у нас же раненые. Разрешили нести раненых на руках. Взяли на руки, быстро понесли. Думали, обмен будет 20 на 20. Но увидели только одного человека, который шел нам навстречу. Получается, 20 человек поменяли на одного. Не знаю, кто он.

Парад

Про парад военнопленных в Донецке Олег рассказывать не хотел. Видно, что это самая тяжелая часть воспоминаний. Согласился коротко описать события.

Это было ужасно. Троих, в том числе меня, повезли 24-го на парад. Сказали нам: «У вас же праздник, вот мы и везем вас на парад».

Поставили за зданием, вместе с другими пленными. Флаги свои поцепили, казаки там, «Восток», «Оплот».

Видео в интернете – херня. Там же самого главного не показали. Человеку, когда голову отрубили, не показали. Заставляли его стать на колени во время подготовки к параду. Он не согласился. Ему отрубили голову. При всех. Я не знаю, кто он был. И кто рубил тоже – человек в маске. Но после этого мы все стали мы все на колени.

Потом произошел какой-то скандал, и наши казаки быстро увезли нас троих обратно, туда, где держали.

О ДНР

Я сразу был категорически против этой ДНР. Ну как так, 22 года жили мирно в независимой Украине, а теперь будем распадаться из-за того, что Путин – маразматик? Я не понимаю этого, я не признаю такого. ДНР, ЛНР – они как зомби. У них в голове только одно: мы уроды, «укропы», а они защищают свою землю. Но ведь это мы свою родину защищаем, а они защищают Россию, которая сюда прется.

Я знаю в Макеевке таких людей, которые кричали: «ДНР, у нас будет такая сила! Будем сами, зачем Донбасс кормит Украину!». А теперь боятся на машинах в город выехать, потому что машину ДНРовцы могут отжать.

***

Плакать не хочется. Слез уже нет. Хотя когда в яме сидел – были.

Глава 9 Мудрицкий и Федор Подскребаев, в кафе

14 мая, 2000 год

– Сядь вон туда, напротив, чтобы я тебя видел, – проводив взглядом Никлая Дмитриевича, скомандовал Подскребаев и опустился на стул неторопливо, словно только что закончил некую весьма важную значительную тяжелую и очень ответственную работу.

Мудрицкий также проводил взглядом ровную стройную спину Николая Дмитриевича в сером изящном костюме, нагнулся, подобрал в охапку длинный плечевой ремень, взял портфель с ноутбуком и обошел стол. Хотел было опустить тяжелый портфель вниз на пол, но раздумал и положил себе на колени.

Подскребаев закурил новую сигарету, сделал затяжку и внимательно посмотрел на Мудрицкого:

– Даже если ты подслушивал и услышал наш разговор, все равно это правил не меняет, – сказал он, наконец.

Феликс попытался сделать себе очень сочувствующее и даже несчастное лицо и виновато посмотрел на Подскребаева поверх стекол очков:

– Я не специально.

Мудрицкий уже хотел было начать «прояснять ситуацию», но Подскребаев остановил его коротким нетерпеливым движением рукой:

– Не перебивай. Мы пока нанимаем тебя только на одну гонку. Только на одну, – повторил он. – Харьков, через две недели на майские праздники, автокросс.

Мудрицкий пожал плечом и коротко кивнул головой.

– Проезд, проживание и кормежка – за наш счет. Плюс гонорар. Сигареты и пиво в командировочные не входят. И никакого спиртного!

– Я не употребляю.

Подскребаев, словно не услышал, подвинул к себе наладонный маленький компьютер:

– Там получаются длинные выходные… – он говорил и стилусом, тоненькой черной заостренной эбонитовой палочкой, уже что-то набирал «цокая» по экрану. – Все верно, первое и второе мая – это понедельник и вторник, а накануне выходные суббота с воскресеньем. Значит, в Харьков выезжаем ранним утром в пятницу 28-го апреля. Запомнил?

Феликс кивнул, а Подскребаев отложил стилус в сторону на стол, аккурат параллельно боковой грани наладонника, затянулся и продолжал:

– Теперь второй вопрос: в следующую субботу, двадцать второго, с камерой к памятнику, к «Танку», что рядом с оперным театром.

Мудрицкий кивнул.

– И, кстати, возьми свою самую маленькую камеру, а не ту бандуру, с которой ты обычно ходишь, – и Подскребаев поднял правую руку над плечом так, словно показывал, как нужно правильно нести мешок с картошкой.

– Но ведь это формат бетакам, – возразил Мудрицкий, – самое высокое качество на сегодняшний день…

Подскребаев снова нетерпеливо перебил:

– Ты меня услышал?.. самую маленькую!

Мудрицкий снова кивнул, но несколько неуверенно, словно не соглашаясь, поэтому Подскребаев опять сказал:

– Самую маленькую камеру, в субботу, у Танка, в три часа дня, – отчеканил он. – Повтори…

– Самую маленькую, суббота, три часа.

– Правильно.

Снова сделал затяжку и выпустил дым вертикально в потолок.

– И, наконец, последнее. Тебе нужно будет смонтировать одно «кино» для шефа. Вот тогда мы на тебя и поглядим. Но в любом случае имей в виду: если ты вдруг хотя бы только подумаешь спереть у меня хоть один кадр…

Мудрицкий коротко набрал в легкие немного воздуху, что бы еще раз «проясниться», но Подскребаев снова отмахнулся.

И опять задумался.

Он глядел с верху через стол на тщедушного Мудрицкого.

Феликс знал, что он человек – далеко не кремень, и его супруга Жанна Мудрицкая порой сама искренне удивлялась тому, что Феликс каким-то образом еще ухитряется добывать себе клиентов. Вот и сейчас Подскребаев еще ни на чем Феликса не поймал, а его скомканное лицо уже извинялось.

Наконец Федор затушил в черной пепельнице свою отчаянно дымящую вонючую сигарету:

– Суббота у Танка в три часа. Иди.

Глава 10 Хроника войны…

Андреев: Бердянск-Донецк-Бердянск, 18 сентября 2014-го

Александр, Новосибирск, Сергею Андрееву

Серёга, мне трудно быть объективным, потому как я не политик и информацию получаю несистемно и более пользуюсь бытовым опытом, и рассуждения мои тоже не совершенны, а возможно и ошибочны. При Сталине, в свое время, было куда проще!

Мне очевидно, (я о том тебе писал) что американский олигархат пытается свои экономические проблемы решить под боком России. Российский олигархат, пытается отстоять собственные экономические интересы. Европейские олиги по традиции подчинены сильному, а еврейские выжидают и тайно интригуют, дабы в нужный момент ухватить свой кусок интереса. Им всем, и российским в том числе, на Россию, Украину и прочих насрать. Всем процессом, и всеми этими людьми, руководят интересы олигархов, а гибнут совершенно сторонние люди, кто-то из них загнан в армию, кто-то на этом зарабатывает, кто-то заблуждается, а кто-то сидит на чьей-то даче, выгнанный из собственного дома, как ты, например… Или как моя сестра теперь в Краматорске охраняет квартиру; муж ее в Новосибирске калымит, а сын с невесткой и ребенком на съемной квартире в Крыму.

И все чешут репу и не понимают, как жить дальше. Бандиты забили стрелку на территории Украины. Понятно, что всё затеяли американцы, их поведение понятно, только народ страдает, потому что отказался от нормальной жизни добровольно. Не надо делать вид, что народ российский, украинский здесь только жертва, нет – это ещё и ленивая масса, которую шпана загнала в стойло. Сережа, при нашей еще с тобой жизни и Россию раздербанят на куски, потому как российское общество деградирует. Уничтожено образование, экономика… да нет никакой экономики, добивают тот запас прочности, что создали при Советах.

Сельское хозяйство, просто пример, в соседнем Болотнинском районе, где я родился, 12% посевных площадей относительно 1991 года в 17 раз меньше КРС и пр. пр. Народ спился, несколько десятков деревень числятся, но уже не существуют… и это в районе, где живет менее 30 тысяч человек.

Про культуру даже не заикаюсь. Демография балансирует на нуле, да и то только благодаря южным соседям. В некоторых городских школах до 100% детей азеров и прочих узбеков-киргизов, и пр. и пр. Народ, как быдло тупое и ленивое, ничего не хочет знать, полная импотенция. Работать не хотят! Голодать будут, но работать не пойдут. Когда советские честные люди превратились в воров, лгунов и трусов? – не понимаю!

Да, Путик с бандой сейчас выигрывает тактическую войну, но проиграет ее очень скоро, потому что без стратегического плана и реальной индустриализации, через образование в России сегодня нет ни времени, ни потенциала. Чтобы это возродить или создать, время упущено, вот почему, американцы ведут себя хозяевами. Они о смерти России знают не понаслышке, а из уст реально действующей агентуры в Думе, правительстве и госслужбе. Пока Чубайсы и Медведевы в президиумах – страна на пути к кладбищу. Это реальность, к сожалению. Мы умерли вместе с СССР. Жить, конечно, будем и доживем, а помрем тихо и позорно. Сережа, ни в коем разе ни словом или помышлением не хотел и не хочу тебя обидеть. И если вдруг, что-то сказал нетактичное, прости. Я ведь тоже живой человек, бурлит и болит сердце.

Александр Николаев

Андреев прочитал письмо, задумался…

Потом поставил пальцы на клавиатуру:

Саша, привет!

Отвечаю тебе на твое письмо еще от 22 сентября, хотя уже почти заканчивается октябрь, а тебе я писал последний раз так и вообще еще в августе.

Что произошло за это время?

Во-первых, я уже в Киеве, и перед отъездом из Бердянска побывал в Донецке.

Ездил туда рейсовым автобусом, а они (автобусы), как оказывается, и не прекращали своих рейсовых маршрутов между Донецком и тем же Бердянском, Мариуполем и Волновахой…

Мы, перепуганные, сидим себе на даче тут в Бердянске и всю информацию о Донецке знаем лишь из телевизора да интернета. Причем, и это я теперь явственно понимаю, насколько врут и те (украинские), и другие (ДНРо-пророссийские) СМИ, а раньше это понимание, как я теперь соображаю, было исключительно умозрительным.

Например, чтоб тебе было понятно:

– мой брат, провожая меня на автовокзале в Бердянске, с ужасом постягивал с меня часы, обручальное кольцо и скромненькую (но золотую) печатку;

– в Донецк я направлялся не на своем красивом Шевроле, а на рейсовом автобусе, билет на который я купил в кассе автовокзала по очереди и без паники всего за 118 гривен…

Почему я упоминаю цену за билет?

Есть у меня в Донецке старинный приятель Петруха, пенсионер, работает на личном микроавтобусе – таксистом. Возит людей не только по городу, но и по стране: в Карпаты, в Сумы, в Киев, в Луганск… и обстановку в Донецке (ДНР и ЛНР) и Украине, включая Хмельницкую и Волынскую области, знает не хуже своей квартиры.

Он мне предлагал (по телефону):

– Серёга! Приезжаешь в Донецк автобусом, я тебя встречаю на Южном автовокзале, вожу по вашим донецким квартирам, вы там собираете свои зимние вещи, грузим ко мне в микроавтобус, и я отвожу вас (или тебя) назад в Бердянск. Соляра – 800 гривен, и за работу пусть еще, например, 700 – всего 1500 гривен. И ты с зимними вещами.

Ведь, Саша, если ты помнишь (я тебе писал), что мы из Донецка из-под пуль убегали в июле – в шлепанцах, шортах и футболках. А тут вот уже сентябрь на носу.

И я загорелся: сутки – и мы все с зимними вещами! Быстро, относительно безопасно, но… дорого!

А еще, чтобы ты понимал, я повторяю: денег не просто нет, а «…их не совсем». И я, купив банальный билет на банальный рейсовый автобус, банально и «тупо как лох», то есть как рядовой пассажир, приехал на Южный автовокзал в Донецке.

Натянул козырёк бейсболки на глаза, чтобы меня мои бывшие телезрители не узнали и не сдали в КГБ ДНР, или как оно там у них нынче называется (а меня ведь продавщицы в донецких гастрономах узнавали, гаишники на перекрестках честь отдавали – чем не заложник для выкупа?), и пошел на троллейбусную остановку.

Гляжу, а для проверки документов меня никто не останавливает, никто не показывает на меня пальцем и не свистит в милицейский или полицейский, свисток…

Собрал по квартирам зимние вещи и на следующий день рейсовым же автобусом вернулся в Бердянск.

Сергей Андреев.

18/09/2014

Глава 11 Донецк, оперный театр

22 апреля, 2000 год

Феликс Мудрицкий считал себя человеком сообразительным.

Когда он подъезжал к Театральной площади и уткнулся в хвост тянучки, то понял, что самое большое скопление машин окажется как раз в том месте, куда он, собственно, и направлялся.

И – верно, вся площадь между оперным театром и кинотеатром Шевченко была забита людьми и машинами. Автомобилей было не просто много, а очень много, и они не стояли разве что на газонах и клумбах с розами. Это где-нибудь в Киеве или Москве нормальное явление – автомобиль на газоне, но не в Донецке, который всегда славился своими ухоженными улицами и тротуарами, а также бархатными газонами с зеленой травой и, главное, – с алыми розами.

Донецк, кстати, когда-то так и называли – городом миллиона роз.

И, к слову, задолго до того, как о розах спела Алла Пугачева.

Впрочем, и пробки в нашем городе не такие, как в столицах, – подумал Феликс.

Он приметил патрульную машину ГАИ у ступенек в оперный, еще одну на левой парковке у Танка, а также прогуливающихся гаишников на разделительной полосе напротив кинотеатра. Но никто из них регулировкой дорожного движения не занимался, да и не собирался. Светофор работал в штатном режиме, машины по проезжей части ползли медленно, и не потому, что впереди ехать было некуда, а потому что каждому хотелось поглазеть на сборище людей и автомобилей. Поэтому пробка и ползла со скоростью пешехода мимо этого вавилонского автомобильного столпотворения.

А сообщество на площади гудело, галдело, клаксонило и гремело разными голосами и на разные лады всякими разными музыками и ритмами.

И, главное, здесь было на что посмотреть, на площади собрался фактически весь автомобильный «свет» и весь «цвет» города.

Большинство машин, которые ездят по улицам наших городов – они какие? Правильно: черные, белые, серебро и некоторые другие темные и светлые тона. Причем даже не «металлики» или «перламутры». А сегодня тут можно было увидеть и желтые, и оранжевые, и красные, и даже в полоску с квадратиками, и даже в крапинку с полосками, и, наконец, с молниями-зигзагами на бортах. Все они – яркие и броские – оклеены винилом или разрисованы аэрографией…

И темы рисунков самые разные.

Вот, например, черный злобный Форд Мустанг (каких-то там заштатных 70-х годов). Его заводской цвет (понятно) черный, а этот – мало того что иссиня-угольный, так еще и с такой «глубиной резкости», словно смотришься в самую даль Вселенной.

Рёбра решетки радиатора у Мустанга – алые, вроде как раскаленные печные колосники; фары – как будто оплавились от нереально высоких температур; по черному капоту и передним крыльям течёт жидкий ярко-оранжевый металл, и к задним крыльям змеятся алые языки пламени, с которых срываются целые лоскуты огня. И от этой захватывающей картинки кажется, что даже стоящая на месте машина производит впечатление несущейся вперед на огромной скорости. С талантами и уменьями художника тут все в порядке, нарисовал, словно с натурально движущейся горящей машины.

А вот – Фольксваген Жук.

Да-да, еще самой первой генерации – их сегодня производят только для рынка Бразилии, – но в таком раскрасе, который делает его похожим на божью коровку, с лупатыми глазами-фарами, вертикально посаженными на передние крылья. Ядовито оранжевый с синими, красными и зелеными горошинами по всему кузову. Ни дать, ни взять – мультяшная божья коровка. Только стекла по кругу, включая лобовое, затонированы вчернь.

Несмотря на жару, машина была заперта и окна подняты. Но если прислонить ладони к вискам, а лбом прикоснуться к стеклу, то сквозь тонировку можно разглядеть и внутреннее убранство. Именно это сейчас и делали двое парнишек лет двенадцати-тринадцати, рядышком прижавшиеся к боковым окнам. Весь салон, включая сидения и подголовники, в этой машине обшит едва ли не настоящими персидскими коврами.

Мудрицкий знал и эту машину, и ее хозяйку.

Или вот ещё тюнинг, но уже совсем иного рода.

Внешне ничем не примечательный черный Опель Астра, но все его двери распахнуты, подняты капот и крышка багажника, и зрителям открыты во всей красе не только черно-алый салон, выкроенный из кожи высочайшего качества с прострочками по швам и завитушками на углах, но и хромированные детали под капотом. Но главное, напоказ – а точнее на всеобщую прослушку – выставлено его аудио-содержимое.

Багажное отделение – словно пульт ди-джея из новомодного ночного клуба. Львиную долю багажника занимает сабвуфер низких частот, а передняя и боковые его стенки, впрочем, как и все дверные карты, и все боковые панели всего остального автомобиля по кругу, – это сплошная «акустика». Двери настежь не столько для демонстрации внутренностей, сколько для звукового давления (термин) на всех, кто стоит сейчас рядом с машиной.

Проходя мимо, Феликс поморщился (он не любил громких звуков), но обратил внимание, что в музыкальном ритме подпрыгивают даже пылинки на черной крыше Опеля.

В гуще других разномастных автомобилей Мудрицкий приметил еще одну машину – не самый популярный у покупателей Рено Меган-II с вертикально обрубанным задним багажником, но этот по всем бортам был расклеен логотипами автомобильной программы «Мотор-ТВ».

И эти тоже здесь, отметил Мудрицкий про себя. Конкурентов он всегда замечал и отмечал…

Впрочем, людей с видеокамерами и без «официальных журналистов» было довольно много – и профессиональных операторов со «взрослыми» камерами, и зевак с бытовыми «мыльницами».

Среди всеобщего разноцветья красавиц-иномарок встречались на пути Мудрицкого и отдельные «вкрапления» отечественного автопрома.

Вот, например, «Победа» – вся в хромированном глянце; дальше «Москвич» (этот отблескивает поменьше) и много «Волг» самых разных поколений и модификаций. Тут и «Двадцать четвертые» – этих не очень много, – и «Двадцать первые», – а эти горделиво держатся плотной обособленной группой, и их туту сегодня десятка полтора. Много как для мероприятия такого рода.

А еще на площади перед театром было немало спортивных автомобилей. То есть, если выражаться более грамотно, – автомобилей, затюнингованных «под спорт». К профессиональному спорту они, конечно же, никакого отношения не имели. Все – с аэродинамическими юбками, которые едва не скребли по асфальту, с огромными спойлерами и антикрыльями на крышках багажников. Не автомобили, а настоящие этажерки на колесах. Эти, с позволения сказать, «аэродинамические элементы», понятно, никто и никогда не продувал в аэродинамической трубе, и поэтому об их аэродинамической безопасности можно лишь догадываться, – подумал про себя Феликс.

Но – чего не отнять – красиво!

На некоторых автомобилях – просто огромное количество фар, подфарников, катафотов, отражателей, противотуманок, фонарей да всякой прочей наляпистой оптической бутафории. Словно организаторы запланировали специальную номинацию – у кого больше света.

По пятницам это место в городе, «возле Танка», становилось ярмаркой автомобильного тщеславия. А сегодня, помимо прочего, тут проводилась еще и неформальная репетиция предстоящего фестиваля, о котором сейчас так много вокруг говорили. К тюнинг-параду готовились все: и тюнингеры, и владельцы простых, и владельцы непростых, а также владельцы эксклюзивных, не совсем обычных, в том числе, и совсем необычных автомобилей. Среди зрителей Мудрицкий приметил и нескольких официальных дилеров; оно и понятно, где, как не на подобной выставке, вербовать себе потенциальных покупателей?

Хотя на самом деле Феликс Мудрицкий автомобили не любил…

Причем – с детства не любил!

Как это можно – увлекаться автомобилями?

Как можно, например, увлекаться микроволновками или холодильниками? А вот из автомобиля сделали настоящий фетиш – и каталоги тебе, и игрушечные модели…

А о чем тут можно говорить?

Бытовая техника – ездит, возит, ну и ладно…

* * *

Феликс Мудрицкий был предусмотрительным человеком, поэтому, готовясь к сегодняшней съемке, взял с собой всё, что было на вооружении его студии.

Во-первых, это была достаточно компактная, но профессиональная, как он ее ласково называл, «сто семидесятая Сонька» (Sony DSR-PD170P, если быть до конца точным). Именно ею сегодня снималось почти девяносто процентов всех ТВ-сюжетов в мире.

Взял он с собой и портативную специальную цифровую камеру, которую ласково называл «Гоу-Прошкой» (GoPro), которая была безумно дорога, а снимала, в действительности-то, не самую качественную картинку. Но была она не просто портативной, а воистину миниатюрной. Мудрицкий приторачивал ее где-нибудь под днищем в нескольких сантиметрах от дорожного полотна, направлял объектив на колесо или какой-нибудь рычаг подвески, и – вот тебе очень необычная и где-то даже завораживающая картинка. На самом деле именно эта камера была самой любимой у Феликса.

Взял он и свою старую огромную Betacam, которую использовал в основном для студийных и рекламных съемок, где требовалось исключительно высокое качество.

Ну и прихватил (на всякий случай) банальную любительскую мыльницу хэндикам на mini-DV кассетах.

Кстати, первые любительские цифровые фотоаппараты «мыльницами» называли не только потому, что они внешне были похожи на обмылки, а ещё и потому, что картинку давали очень далекую от нормального качества. Так называемое «мыло», как говорят профессиональные операторы и фотографы. Эту истину (про мыло) Мудрицкий любил доводить до сведения молодых начинающих операторов. Всех, кто попадался ему на его профессиональном пути, он считал (и называл) своими учениками.

Старенький темно-зеленый Ланос (но очень и очень аккуратный и всегда начисто до зеркала вымытый) Феликс пристроил на самом краю этого бурлящего разноцветного автомобильного моря и пошел разыскивать Подскребаева.

То тут, то там, в толпе машин и людей его взгляд натыкался на человека с камерой. Знакомых и не знакомых ему операторов он насчитал уже человек шесть – уж больно много! А конкурентов Мудрицкий не просто не любил – он их ненавидел!

Каждый конкурент – это не заработанный лично Феликсом рубль (доллар или гривна, неважно).

Подскребаева нигде не было видно, а на часах было уже без десяти минут.

Мудрицкий считал себя человеком пунктуальным и не любил опаздывать, он полез было в карман за своим мобильным телефоном и тут услышал за спиной звонкий голос:

– Говорят, ты сегодня в машине поедешь, это правда?

Феликс обернулся.

Леша Шматко, оператор с телеканала «Донбасс», на плече Betacam последней модели. Худенький тщедушный маленький Леша и правда держал ее словно мешок картошки на плече. Наверное, прав Подскребаев, такой камерой в салоне автомобиля снимать не совсем удобно.

«Донбасс» – бывший государственный телеканал – мог позволить себе покупать лучшее, не задумываясь о цене. Другое дело, что сами операторы на подобных коммерческо-бюджетных каналах к такому дорогому и тонкому оборудованию всегда относились, как… как нанятый шофер к чужой казённой машине, подумал Феликс, и ему понравилось только что придуманное им сравнение.

Надо запомнить и обязательно не забыть записать.

Но Мудрицкого сейчас волновал другой вопрос: похоже, что все на этой площади знают, что такое – «ехать в машине», кроме самого Феликса. И Николай Дмитриевич в разговоре с Подскребаевым упомянул об этом, и вот Леша спрашивает, а Феликс понятия не имеет, о чем речь. И поскольку он считал себя человеком энциклопедической осведомленности, то на Лешину реплику сначала равнодушно кивнул головой, но потом секунду подумал, пожевал своими тонкими губами, поправил очки (сегодня на нем снова была черная тонкая оправа, он уже привык к ней) и все-таки спросил:

– Леша, объясни мне, пожалуйста, что значит «ехать в машине»?

– Ты не знаешь? – бесхитростно удивился тот.

Он снял с плеча камеру и поставил на асфальт.

Выудил из кармана пачку сигарет и начал рассказывать, что время от времени в городе проводятся так называемые уличные гонки. Но не на участке трассы длиною в четыреста два метра, так называемые «четверть мили», – кто быстрее доедет со старта до линии, нарисованной на асфальте, с орущими болельщиками по обеим сторонам дороги, а – по городским запруженным улицам. Нелегальные и запрещённые во всем мире, запредельные гонки непосредственно в городском потоке.

Да еще и в часы пик!

– Вот это как раз и есть тот самый, настоящий стрит-рейсинг, – сказал Леша, разминая сигарету, и повторил: – тот самый, настоящий! У тебя есть зажигалка?

Феликс отрицательно качнул головой.

Леша поискал глазами по сторонам и кому-то за спиной Мудрицкого показал свою незажженную сигарету. Лешино лицо на секунду заслонила чья-то рука и тут же исчезла.

Леша пустил вверх жирную струю грязного коричневого дыма и продолжал:

– Встречаются двое на крутых тачках, например, где-нибудь на Текстильщике или, там, в Пролетарском районе и едут, к примеру, на ЖД вокзал. А ставки – по-разному – обычно, от ста баксов. Кто первым приехал, тот и забирает деньги.

– Или машину… – с видом знатока добавил Феликс.

Леша сначала кивнул головой, сосредоточившись на еще одном выпускаемом облаке дыма (давно, видимо, не курил), но через секунду вернулся глазами к Феликсу:

– Какую машину? – переспросил он.

– Ну… победитель забирает машину проигравшего…

– Не… такого я не слышал, – простодушно ответил Леша.

Подумал и повторил:

– Нет, такого тут не бывает. Ты, наверное, американских фильмов насмотрелся?

О стрит-рейсинге, гонках по городу, Феликс знал, но чтобы тут, в Донецке, – действительно слышал впервые.

– …а оператор эту самую гонку снимает с пассажирского места, правильно?

– Правильно, – кивнул Леша Шматко, – это и называется «ехать оператором в машине».

Он хотел было еще что-то сказать, но увидел кого-то за спиной у Феликса, воткнул сигарету в губы и подхватил с асфальта свою тяжелую Бетакам.

– Ну, я пошел.

Это был Подскребаев. В своей неизменной белой рубашке с короткими рукавами. Он несильно хлопнул Феликса по плечу, наклонился близко к его лицу, но взглядом проводил Лешу Шматко с камерой.

Сказал коротко:

– Вон, видишь возле Танка микроавтобус стоит? Бери свою камеру и бегом туда.

Ни «здрасьте», ни «как дела»…

Сказал и пошагал дальше через толпу, неторопливо отодвигая в стороны попадавшихся на пути.

Вот теперь Феликс понимал, зачем он здесь и что от него сегодня потребуется.

Он вернулся к своему зеленому Ланосу и, поразмышляв, взял две камеры: Соньку и ту самую миниатюрную Гоу-Прошку с набором крепежа.

Недалеко от Танка, памятника герою Великой Отечественной полковнику Гринкевичу, который (якобы) на этом танке самым первым ворвался в Донецк и освободил шахтерский город от фашистов, стоял наглухо затонированный Mercedes Sprinter.

Какая ирония – рядышком русский Т-34 из прошлого и немецкий автопром из сегодня.

У открытой двери Спринтера стоял здоровый коротко стриженый крепкий парень, гладко выбритый, и – так же, как и Подскребаев, – в белой рубашке с коротким рукавом и в черных тщательно отглаженных брюках. Он перегородил дорогу Мудрицкому и оглядел с головы до ног, но услышав из автобуса чей-то голос, проговоривший слово «оператор», отодвинулся в сторону. Феликс втиснулся внутрь со своей немаленькой сумкой, широкая спина за ним тут же вернулась на место.

Со свету Мудрицкий наткнулся на чьи-то ноги, споткнулся через что-то громоздкое, больно ударившее по ноге, но быстро сориентировался, сделал вглубь несколько широких размашистых шагов, словно по наклонившейся палубе, и упал на свободное место, взгромоздив на колени сумку с камерами.

И оглянулся.

В мягких кожаных креслах сидели, в общей сложности, человек восемь. У многих, как и у самого Мудрицкого, на руках сумки, а в проходе на полу – также сумки-кофры из-под камер и штативы. Такой же громоздкий штатив на полу и «ударил» Феликса по ноге.

Два самых передних кресла микроавтобуса, водительское и пассажирское, были развернуты в салон, и там возле лобового стекла получалось нечто вроде президиума. В водительском кресле сидел Подскребаев, а на месте пассажира – молодой человек, также коротко стриженый и также гладко выбритый. Черные брюки и белая рубашка с коротким рукавом – это у них, похоже, униформа.

– Я ведь тебе говорил – самую маленькую, – услышал Феликс голос Подскребаева.

– А она у меня тут тоже есть, маленькая, – он постучал по крышке кофра. – Просто сумка большая.

Сзади кто-то что-то сказал, Феликс не расслышал, но «зал» рассмеялся, Мудрицкий снова оглянулся. Глаза уже привыкли, и он разглядел, что в микроавтобусе в основном-то как раз и сидели видеооператоры: с разных каналов, из разных студий, лица почти все знакомые за исключением двух. Мудрицкий коротко поднял руку в знак приветствия, кто-то кивнул в ответ, кто-то «промолчал».

– Итак, начнем, – Подскребаев держал в руке лист бумаги, но смотрел в «зал». – Для тех, кто еще не в курсе: старт от заправки Тюменской нефтяной компании ТНК, что за Мотелем, на поселке Калинкино, на перекрестке улиц… – Подскребаев наклонился к белому листу, – …короче, сами знаете, где это.

И снова поднял взгляд от листка:

– Едем по маршруту: Мотель, далее проспект Ильича до улицы 50-летия СССР, перекресток 50 лет СССР и Театрального проспекта, далее по Театральному на Первую Линию. С улицы Артема на Киевский проспект мимо Северного автовокзала и далее – по прямой до конца. Финишная черта – кольцо «Аэропорт»! Парковка за троллейбусной остановкой. Всем понятно? Пилоты, понятно?

На передних креслах кивнули, и в одном из них Феликс узнал Николая Дмитриевича. Сегодня он был не в традиционном деловом пепельном (или черном, или сером) костюме, а в мастерке необычно глубокого синего цвета.

Подскребаев наклонился к своему листу бумаги и, внимательно водя пальцем по строчкам, продолжал:

– Операторы стоят… на Мотеле трое: на клумбе в центре Зотов, на клумбе со стороны Макеевского шоссе – Иванченко, на клумбе в сторону моста – Филимонов. На перекрестке проспекта Ильича и бульвара Шахтостроителей – Сергиенко с Фадеевым…

Теперь, предварительно и предусмотрительно вооруженный информацией от Леши Шматко, Мудрицкий слушал с пониманием процесса и, когда Подскребаев закончил перечислять точки съемок и «закрепленных» операторов, поднял руку.

Молодой человек в пассажирском кресле рядом с Подскребаевым коснулся локтя своего шефа, и тот поднял глаза.

– Чего тебе, Мудрицкий?

Феликс встал, словно студент в аудитории:

– Все ваши локации правильные, грамотные, но третьего оператора на Мотеле я бы поставил не на клумбе, а на мосту, на самом верху. Там есть место, где можно устроиться со штативом. Когда мы снимаем тест-драйвы, я всегда рекомендую эту точку съемки. Более длинный и более красивый план получается…

Подскребаев бросил вопросительный взгляд на Николая Дмитриевича, и тот через короткую паузу равнодушно шевельнул плечом, Феликс это увидел.

Федор вздохнул, обдумывая слова Феликса, и ответил:

– Мудрицкий, операторы стоят на перекрестках не для того, чтобы снимать «красивую картинку», а для того, чтобы фиксировать нарушения Правил дорожного движения. Пилоты, услышали?

Федор обвел взглядом первые ряды.

– Все нарушения пенализируются. Проезд на красный свет – снятие с гонки. ДТП – снятие с гонки. Ремонт всех пострадавших гражданских автомобилей и лечение людей за свой счет, плюс штраф организаторам… и так далее. Все помнят?

Феликс опустился на место.

– Теперь машины… – и Подскребаев начал перечислять имена и фамилии, экипажей.

Всех машин и их экипажей – водителей с операторами на месте правого пассажира – оказалось пять.

Феликс пожевал своими тонкими губами: кто тебя, блин, за язык тянул?

Но – что правда, то правда, – когда гонка началась, Феликс все-таки поймал краем глаза оператора на Мотеле, и тот находился как раз на макушке моста.

Глава 12 Докторский обход

…весна, 1972-й год…

Удивительная штука – медицина.

Я полусидел на подушке, Вера держала перед моим лицом небольшое зеркальце, и из него смотрел на меня не умудренный жизнью пятидесятилетний мужчина «в расцвете», а – мальчик…

Кто же ты такой, блин?

Худой и нескладный, словно гнутая оглобля. Вытянутое кверху лицо, не виски, а две впадины, губы тонкие и их концы слега опущены – всё это означает, что юноша, несмотря на свою молодость, человек жёсткий, может быть даже – жестокий. Скулы – крупноватые и слегка выдаются вперед, что могло бы передавать мужественность или угрозу, но ни того ни другого не ощущалось. Как это иногда бывает в дизайне нового автомобиля: отдельно каждый элемент что-то собой представляет, выражает какую-то явно откровенную или наоборот потаённую мысль дизайнера, – оригинальная головная оптика, особой формы противотуманные фары, необычные и непривычные выштамповки на капоте, крыльях, на боковинах кузова… но завершенной картины нет.

Не складывается…

Также и это лицо в зеркале.

Ломаная линия тонких бровей – романтик или мечтатель?

Короткая стрижка – спортсмен?

Но общая картина – скорее грустная, если даже не печальная.

Лицо мне не знакомо, и этих щек еще ни разу не касалась бритва: кожа гладкая и бархатистая, словно у младенца, лишь легкий темный пушок над верхней губой да иссиня-черные брови.

Глаза? Они-то, как раз мои. Я вижу, что это мои глаза… но лицо – нет, не моё!

Кто же ты такой, черт тебя подери?

Я негромко, но зло и от души, досадливо выругался. Тонкие губы в зеркале один к одному повторили артикуляцию популярного у мужиков матерного слова, – извини меня, Вера.

Дверь палаты широко распахнулась, и стремительно вошел доктор Сергей Андреевич.

– Ты его что, побрить собираешься? – спросил он весело. – Ему еще рановато.

И, обращаясь ко мне:

– Ну-ну, герой… как ты тут?

Похоже, других слов у этого доктора не было. И еще я подозреваю, что с этими словами он заходит в каждую палату – «ну-ну, герой, как ты тут?»…

Вера с зеркальцем отошла, а я продолжал тихо сходить с ума.

– Доктор, я тут давно … в коме?

– В коме ты, парень, не был, а без сознания пролежал… Вера, с какого он у нас?

– С прошлого вторника.

– А сегодня? Сегодня у нас снова вторник, – сам себе пошутил доктор. – То есть неделю, а если еще точнее, то целых семь дней. И чувствуешь ты себя, похоже, вполне удовлетворительно.

Настроение у доктора было если не игривое, то очень хорошее, он был энергичен, возбуждён и деловит, и, спустя несколько минут, я сообразил, почему – обход!

Он пролистнул мою амбарную книгу и мгновением позже, видимо, что-то понял.

Вопросительно повернулся к медсестре.

– Он пытался вставать, – выдавила она из себя.

– Нет-нет, пока рановато, – задумчиво проговорил доктор и углубился в свою (мою) амбарную книгу.

Держа ее в правой руке, он начал писать левой, как обычно – справа налево (или сверху вниз?), как это обычно делают левши. Вопроса моей попытки встать они больше не касались, а причина его энергичности или, точнее сказать, некой суетливости, повторяю, выяснилась через минуту.

Широко раскрылась дверь.

Вошли: профессор, тот самый постаревший Григорий Мелехов с густыми лохматыми бровями, и с ним студенты, те же пять человек, два парня и три девушки.

Доктор Сергей Андреевич прекратил свои записи, опустил руки по швам (книга с моей историей в правой руке, ручка в левой), и словно первокурсник у доски повернулся к вошедшим.

Профессор остановился напротив меня и взялся обеими руками за быльце кровати – длинные костлявые пальцы обернули хромированную трубу, округлились ярко выпирающие суставы и разгладились под кожей пухлые секунду назад прожилки толстых синих вен.

Студенты расплылись вокруг него, словно цыплята из-за курицы.

Мой доктор прочеканил:

– Михаил Карась, пятьдесят пятого года рождения, черепно-мозговая, дорожное происшествие, ретроградная амнезия…

– Так-так, батенька, – проговорил профессор, – очень интересно. И в чем она выражается, эта самая амнезия? – спросил он.

Спросил, впрочем, без всякого любопытства, дежурный вопрос, ответ на который предназначался студентам.

– Не все помнит…

– А что помнит? – снова спросил Мелехов и перевел взгляд на меня: – Что вы помните, молодой человек?

Вопрос не поставил меня в тупик, поскольку я сам себе его уже не раз задавал.

Но я ответил не сразу.

Как воспримут мой ответ эти люди?

И что я должен им сейчас ответить?

И кто они такие, чтобы я с ними откровенничал…

Мелехов обернулся к студентам:

– Это называется сверхчувственное восприятие, изменённое состояние сознания, нейротансмиссия.

Снова повернулся ко мне:

– Ну и?

– Я совсем ничего не помню, – сказал я.

– Ну, как же – совсем! Вы ведь говорите по-русски, значит помните язык, на котором разговариваете. Вы помните, как вас зовут и в каком городе вы живете… Вы, вероятно, не помните, что с вами произошло… Правильно?

– Нет, не правильно, – ответил я.

Профессор удивленно шевельнул одной из своих мохнатых бровей:

– Простите, батенька?

– Я много чего не помню. В том числе не помню и того, чтобы меня вообще кто-нибудь спрашивал, помню я что-либо или нет.

– Так-так, очень интересно, – снова проговорил Мелехов. – И вы даже не помните нашего с вами разговора три дня назад?..

Какое-то время в палате было тихо. Студенты смотрели на меня, молча и без интереса, словно перед ними лежала распотрошенная на лабораторном столе лягушка, которых они за сегодня уже повидали несколько штук. И я – одна из них.

– Впрочем, не сейчас, – не дождавшись от меня никакого ответа, сказал Григорий Мелехов. – Не сейчас. Хотя, впрочем, весьма любопытно, – и повернулся к доктору: – Продолжайте, Сергей Андреевич.

И тот начал рассказывать Мелехову и студентам, какие лекарства мне дают, в каких количествах и всякое такое прочее, медицинское.

Я слушал их разговор и пытался соображать: если я «пятьдесят пятого года рождения», как говорит доктор (а это – чистая правда), то мне сейчас – пятьдесят шесть, но никак не шестнадцать. Если мои анализы, моторные реакции и прочие показатели в норме, как уверяет нас всех Сергей Андреевич, то почему я не могу вспомнить, как меня зовут; а я даю голову наотрез, что я точно – не Михаил Карась.

И это также – чистая правда.

Теперь я, оказывается, еще и ретроградный амнезист… вот я кто, – подумалось мне иронично…

А еще (как оказывается) с Григорием Мелеховым мы о чем-то разговаривали три дня назад.

О чем?

Глава 13 Хроника войны, декабрь 2014 года

Защитник донецкого аэропорта:

«Если ДНР и ЛНР оставят в покое, тогда армия Украины восстанет»

На самом деле, Максиму не очень нравится, когда его называют «киборгом». В его понимании киборги – это украинские воины, оборонявшие оба терминала.

А отряд нашего собеседника базируется неподалеку – на территории 156-го зенитно-ракетного полка, который в мирное время обеспечивал прикрытие донецкого аэропорта «буками»: «Если у вас есть Google Earth, гляньте – там характерная синяя крыша. Была когда-то. Как уже нет казарм, и техники. Все сгорело к чертям», сообщает Lb.ua.

Крымский зенитчик не захотел оставаться «под русскими» и в мае покинул родные места. Поясняет: «Мне было предельно стыдно сдаваться и переходить на сторону россиян». Позже он подал рапорт и добровольно поехал в зону АТО.

Максим – не совсем стандартный военный. Если откровенно – в толпе вы его вряд ли выделите взглядом. При этом он очень легкий в общении, а его речь богата простыми оборотами. В слове «киборги» он делает ударение на второй слог. Впрочем, жителям ДНР вбивают в голову, что в аэропорту засел польский спецназ: «Мы же смотрим их телевидение. И вот рассказывают, что в ядерном бомбоубежище из последних сил отбиваются остатки польского спецназа. Мы, как это услышали, так со стульев и попадали… А потом принципиально оставили польский флажок на куртках, которые нам привезли волонтеры».

– Наши позиции вдавлены в позиции противника. Дня четыре вообще были в окружении, потом в полуокружении. В Авдеевку – либо на танке, либо на БТРе. Первые две недели к нам волонтеры вообще не могли приехать. Первым был Игорь из Днепра. На обратном пути его бусик расстреляли, он чудом остался жив. Но потом снова приезжал.

Еда была всегда. У нас было 3 тонны тушенки, но когда ты ешь тушенку, сгущенку, кильки в томатном соусе и галеты «Поход» в течение недели, то… А галеты «поход» бросаешь на сутки в сгущенку, достаешь – а она не размокла. Когда Днепропетровск стал возить нам сухие борщи в пакетах – это было Счастье.

Есть старый, новый терминалы и башня (контрольно-диспетчерский пункт). Те, кто там держатся, это и есть «киборги». А есть два места, которые обеспечивают это «удержание» – это Пески и еще одно маленькое «учреждение» – высота 228.8. Я там пробыл три месяца. Журналисты к нам не доехали ни разу. Один раз собирались – попали под минометный обстрел, развернулись и поехали обратно.

Высота закрывает подход к аэропорту с севера, что не даёт сомкнуть кольцо окружения, обеспечивает контроль кольцевой дороги и дороги Авдеевка-Донецк. По последней люди даже под обстрелами ездят через линию фронта в Донецк – утром и вечером по 3-4 маршрутки проезжают. У нас это сначала вызывало шок.

Мы также обеспечиваем наведение артиллерии, оповещение войск о запуске «Градов». Из Тоненького, Песков и Авдеевки увидеть это невозможно. А мы – видим. Очень хорошо видим. Сразу начинаешь кричать в рацию: «Пошла пачка сигарет!» или «Пошло полпачки сигарет!». И у людей в Тоненьком есть 5-12 секунд, чтобы спрятаться в убежище. «Град» чем страшен: он летит быстрее звука и летит бесшумно. Ты его слышишь, когда он уже падает. Еще в сентябре, когда наша колонна стояла достаточно глубоко в тылу, сначала прилетел беспилотник, а через 15 минут – «грады». Это было незабываемое «зрелище». Мы только пришли, а нас так встретили. Это было уже после «Минских соглашений». Бои были такие, что уши заворачивались.

Если высота такая ключевая, почему вас оттуда не выбьют?

Очень хорошая позиция. Ближе, чем на 400 метров, скрытно не подойдешь – там поле вокруг. Плюс в сторону Спартака – ложбинка.

Накрыть «Градами», артиллерией – сровнять с землей.

Нас ровняли с землей – толку-то. Дня без обстрела я не помню. И «Грады» по нам били, и «Ураганы», и САУшки. И прямые попадания были. Моё убежище, например, пробило бронебойным «Градом» – мы потом в эту дырку в потолке «буржуйку» вывели. Обстрел – штука страшная, конечно, но, если всё сделать правильно, тебя «накроет» только прямым попаданием. А прямое попадание – это такая большая редкость…

Случайность.

Такие вот «случайности» у нас, конечно, случались. Но мы не уставали улучшать защиту наших блиндажей. В итоге они выдерживали прямое попадание 120-миллиметровой мины. Проверено нами. Правда, потом два дня ходишь контуженный и трясешь головой.

А если на вас танки бросят?

Ну, у нас есть «Фаготы», СПГ. У нас даже танки были. Вернее так – полутанки.

Один не едет, второй не стреляет?

Так и было. В один танк попали РПГ, и он стал ездить только прямо и направо. Его нам и оставили. Ну, мы его немного освоили.

Шалили пацаны?

Да, а чего и не пострелять…

Как крыша на войне, едет?

Не у всех, и по-разному. Никто не может сказать заранее, как он себя там будет вести. Были люди, которые впадали в ступор сразу, но выходили из этого состояния. Были такие, у которых «крыша ехала» потихоньку. В итоге человек просто отказывался выходить из убежища. Впрочем, это не массовое явление. В отношении некоторых я начинал думать, что они с войны не вернутся никогда. Именно потому, что они все время боялись. А вторая крайность – безбашенность. На войне надо бояться, но не надо – трусить.

Вы же Туда не за участком земли и не за званием внеочередным поехали?

Те, кто поехал за званиями, очень быстро сдуваются. На войне же всё видно. Долго притворяться не получается.

Почему я поехал? Во-первых, как это ни «странно», я считаю, что профессиональные военные должны Родину защищать. Страна меня 20 лет кормила, поила, одевала. Пускай плохо, но тем не менее. В конце концов, я принимал присягу. И становился военным не для того, чтобы 20 лет просидеть на жопе, затем выйти на пенсию и рассказывать сказки о том, как мне тяжело служилось. Я, становясь военным, понимал, что такая ситуация, как сегодня, может наступить. Второй момент связан с Крымом. Мне после тех событий было бесконечно стыдно. Это трудно объяснить гражданскому и вообще трудно объяснить невоенному… Меня разоружили, на моих глазах сняли флаг. Это… Я, наверное, 21-го марта буду каждый год напиваться до комы. Потому что большего позора в своей жизни я не испытывал. Это позор и унижение. Я знаю, что у меня никогда в жизни никто ни при каких обстоятельствах больше из рук оружие не заберёт. Никогда! Если я буду в состоянии дышать. Я вышел из Крыма в мае месяце и с тех пор все время жаждал…

Отмщения?

Не совсем верное слово… Я лишился дома, малой родины, я уходил в никуда. Но я хочу туда вернуться. И не туристом. А для этого нужно сначала закончить на Востоке. Это счет, который пока не оплачен. Я его немного уравнял, конечно. Я хорошо воевал. А полностью оплачу, когда верну свой флаг на свою часть. Как-то так…

Справедливо говорить, что в Крыму наши военные саморазоружились? 

Это слишком упрощенное понимание… 28-го февраля в обед они к нам приехали – зеленые человечки, а 21-го марта мы спустили флаг. Свой флаг я снял сам, дожидаться прихода сраных казачков, которые начнут сдирать его, не собирался.

Когда был переломный момент? Когда те стали командиров наших покупать. Вначале нас попытались взять нахрапом – не получилось. В первых числах марта надежда на лучшее еще сохранялась, сопротивление было. Сопротивлялись, прежде всего, командиры. Чтобы вы понимали: ситуация была критической с самого начала, потому что нас предал начальник Генерального штаба – Ильин. В ночь на вторжение, 27-го февраля, он прислал телеграмму в войска: резервные группы распустить, дежурной службе оружие сдать, в случае попыток захвата сопротивление не оказывать. Он это дело сделал и лег в госпиталь в Севастополе якобы с инфарктом.

Командир моей части этот приказ выполнять отказался. И когда к нам приехали «зеленые человечки», наше поведение их удивило. И после этого они стали работать с командирами частей, подразделений и кораблей. И удачно. Чтобы купить нашего командира, хватило $200 тыс. и 3-комнатной квартиры в Москве. Это, на самом деле, не так много. Сдать артиллерийскую часть за такие деньги – это немного. А он реально сдал. И это он забирал из моих рук оружие.

А еще 28-го числа он послал русских куда подальше.

Он сопротивлялся числа до 18-го.

Это в нем говорил патриотизм или офицерская честь?

Скорее, второе. Но оказалось, что у многих была своя цена. Командирам кораблей приносили в чемоданчиках по полмиллиона долларов.

У меня как у гражданского в марте была внутренняя уверенность, что наши стрелять все равно не станут.

Дали бы внятную команду – стреляли бы. Только – нормальный приказ. И я так скажу: если бы нашелся хотя бы один командир из солидной части, который открыл бы огонь…

Я вам скажу, что возможностей 36-й бригады береговой обороны в Перевальном хватило бы, чтобы отогнать русских подальше аж бегом. Ничего «тяжелого» у россиян на тот момент не было. "Тигры"? Это смешно.

А почему не нашелся?

А у нас в армии, блин, в течение 23 лет замечательно проходила отрицательная селекция. Армия нужна была, чтобы 24-го числа помаршировать на параде. А еще её можно было «подоить». В итоге у нас появилась огромная прослойка офицеров нижнего и среднего звена, как я их называю, «сантехников в погонах». Которые 20 лет посидят в армии до пенсии, а потом пойдут в охранники и станут рассказывать, как им тяжело служилось. Плюс появились решалы – бизнесмены в погонах…

Мне было предельно стыдно сдаваться и переходить на сторону россиян. Если бы я это сделал, наверное, уже вздёрнулся бы. У меня столько друзей погибло за последние полгода… У нас же армия маленькая, на самом деле. Все друг друга знают. Вот настоящий кибОрг, который даже попал на знаменитый календарь, это бывший зенитчик с евпаторийской бригады.

Вы сейчас с предателями, которые в Крыму остались, общаетесь?

Разорвал все отношения. Если еще в марте, когда это всё делилось, еще была попытка их как-то понять/простить… Они сами себе искали оправдания, мы искали им. Но после того, что произошло потом в Украине… Когда то оружие, которое мы сдали, начало всплывать на Донбассе, когда стали гибнуть люди – как после этого разговаривать с теми людьми?! Они, кстати, очень обижаются, когда их называют предателями или «власовцами».

Весь же Крым был переведен на контрактную основу. А контрактники на 95% были местные. Но это солдатско-сержантский состав.

Но вы же – тоже крымчанин.

Среди офицеров деление по линии «местные/неместные» не было основополагающим. Влияло, но не более. Есть часть в Украине сейчас, где весь высший командный состав – или крымчане, или имеют жён оттуда. Зато Там остались львовяне, полтавчане, винничане.

Им же обещали огромные тысчи.

А потом поставили штамп «склонен к предательству».

Не так. Это легенда. С ними поступили иначе – изъяли украинские паспорта и вшили первым листом в личное дело. Это вечное клеймо.

Уже миновал критический момент, когда армейцы могли восстать против военных решений гражданских?

Армия восстанет, если сейчас попытаются заморозить конфликт. Если армии не оставят надежду, что… Если ДНР и ЛНР оставят в покое, вот тогда, скорее всего, армия восстанет.

Погибшие товарищи не отпускают с войны?

И это тоже. Часто говорят: вот, усталость от войны. Не знаю. На фронте усталости от войны у тех частей, которые действительно воюют, нет. Сейчас наладили ротацию – два месяца там, месяц отдыхаешь. Люди готовы воевать. И таких еще очень много. Только не надо это путать с понятием «не навоевались». Мы не доделали дело. По этой причине я и хочу туда вернуться. И я это сделаю. Я хочу закончить начатое. Я хочу, чтобы над Донецком, над Луганском, над Должанским, где полтора месяца сражался мой бывший солдат-срочник, развевался украинский прапор. И чтобы это говно, которое всё это устроило, заплатило свою цену.

Вы бы их рвали, да?

Рвать – нет, убивать – да.

А Моторолу ненавидите, наверное?

Моторолу я слушал в прямом эфире. Моторола – глупый, необразованный чудак. Пускай и храбрый. Но когда у человека три слова и два мата… Видно, что там мозги не ночевали. Чтобы вы понимали: руководит боевыми действиями в том же аэропорту не он. Пускай он туда и приезжает, выходит в эфир и даже ставит какие-то задачи.

Соблюдение правил радиопереговоров – не для этих идиотов. Мы там такого наслушались. Например, как они себе на пост заказывают «белого» на пятерых.

Я там был 2-6 октября, когда Моторола пытался командовать людьми, и я видел, как он положил в аэропорту тысячи полторы убитыми и ранеными. Это реальные цифры!

Они пять дней подряд пытались с одного и того же направления прорваться к новому терминалу. И их из артиллерии просто крошили. Это была какая-то шизофрения. И когда на пятый день они снова туда полезли, я уже ничего не понимал. А это Моторола «командовал»… Но когда 7-го октября они не вышли на штурм, мы поняли, что у них просто люди закончились. А потом мы уже узнали, что «ментовский» батальон вообще отказался идти на штурм. Они там положили казаков, там абхазов легло немеряно, осетин.

Скажите, а много военных, которые считают, что будет предательством оставить всё, как есть?

Да. Я не скажу, что их большинство, но это активные люди. Проблема для власти не в их количестве, а в качестве. Если эти 5-7 тысяч подымутся и придут в Киев – их никто не остановит и поперёк дороги не станет. Власть с этим вынуждена будет считаться, и она уже считается. Я именно с этим связываю нежелание формировать добровольческие батальоны или отряды. Даже у нас в армии людей, которые страстно желают поехать в зону АТО, не берут. На одно место в нашем сводном отряде лежит по 4-5 рапортов. И я понимаю командование: у человека, который побывал Там, психология меняется. Человека, который сидел под минометным обстрелом, уже трудно будет запугать нарядом вне очереди.

О вас же фильмы снимать будут. Может быть, даже не один. И возможно, даже в Голливуде.

Лучше не надо. Хотя блокбастер был бы… На аэропорт даже со стороны смотреть страшно. Нам тяжело было, но хлопцам там… Снять фильм – не знаю, но игру компьютерную об обороне аэропорта точно сделать надо. Там абсолютно реальные локации с реальными задачами – там и выдумывать ничего не надо. Когда ты в бинокль видишь, как по этой взлётке несутся три БТРа и лупасят из всего чего только можно, и когда по ним лупасят с расстояния 150 метров…

Глава 14 Мудрицкий в машине

22 апреля, 2000 год

Ехать Мудрицкому предстояло, разумеется, с Николаем Дмитриевичем.

Проверяют, экзаменуют, тестируют – именно поэтому к шефу и прикрепили, – догадался Феликс, поскольку считал себя человеком достаточно умным.

Из микроавтобуса вышли еще несколько человек, это были пилоты с «прикрепленными пассажирами», и Мерседес с остальными операторами, а также с «судьями-организаторами» уехал.

Портативную камеру гоу-прошку Феликс закрепил на левом переднем крыле Lancer Evolution Николая Дмитриевича – почти у самого зеркала. Картинка на экране показывала и часть желтого капота, и метров сто перспективы перед машиной – как раз то, что нужно. Мудрицкий не без оснований (и вполне закономерно) считал, что в машинах он разбирается, но какого именно поколения Лансер был у Николая Дмитриевича, он не имел никакого понятия – то ли шестого, то ли седьмого, да и какая разница.

Хотя, впрочем, надо бы выяснить!

На голову Мудрицкому надели шлем, внутри которого оказались наушники. Феликс знал, что шлемы пилота и штурмана в таких машинах сообщены между собой специальным переговорным устройством, но – то ли кто-то чего-то не так сделал или не в тот разъем воткнул, то ли случилось что-то еще, Феликсу не совсем понятное, но его голова тут же наполнилась радиопомехами и хриплыми незнакомыми ему голосами. Разобрать что-нибудь было совершенно невозможно.

В ковшеобразном пассажирском кресле Феликс поместился без особых проблем, поскольку позволяла комплекция, а точнее – ее отсутствие. Но после того, как его усадили-пристегнули, а после этого ещё и туго притянули ремнями к спинке кресла, только тогда он ощутил насколько это кресло неуютное – твердое и совершенно некомфортное. Потом подали в руки камеру, подняли оконное стекло и с грохотом захлопнули железную дверь. А когда тронулись, и жесткая подвеска стала потряхивать Мудрицкого, словно засохшую муху в спичечном коробке, он понял, в каких условиях ему придется сегодня работать.

Хотя на самом-то деле – в каких именно условиях – он даже еще не догадывался!

Желтый Митсубиси Лансер Эволюшн вез Феликса на заправку за Мотелем в так называемом штатном дорожном режиме, но Феликс (на всякий случай) обмотал ремень камеры вокруг своей левой руки, как это делают снайперы со своими винтовками. Феликс видел это в каком-то кино, и когда гонка началась, то понял, насколько правильно и предусмотрительно он это сделал.

Не долгих, а по настоящему «вечных» двадцать минут, пока они неслись с заправки ТНК на поселке Калинкино до Донецкого аэропорта, его колбасило так, что «мамка не горюй». Словно некий великан ухватил Мудрицкого своей огромной рукой за ноги, и все эти двадцать минут, не уставая и не останавливаясь, отбивал его об угол стола, как это делают любители пива с сухой таранкой. Шлем не позволял работать через окуляр объектива, поэтому Феликс откинул дисплей, но что-либо разглядеть на этой пляшущей картинке было невозможно. Поэтому он просто старался держать камеру по ходу капота.

Несмотря на то, что половину своей профессиональной жизни он снимал автомобили, он так и не стал «исступленно заядлым» автомобилистом. Он всегда относился к машине, как к устройству, которое доставляет человека из одной точки пространства в другую. Как к прибору, который исполняет обыденные человеческие потребности.

Быттехника!

Но – нужно отдать должное – хорошая и, главное, дорогая быттехника.

Дорогая и престижная!

Мудрицкий за свою жизнь снял немало автомобильных гонок, но внутри этого вселенского ужаса оказался впервые. Когда все закончилось, вконец ошалелый (а точнее сказать – ошалевший, он так и не подобрал правильного слова) Феликс тупо дал забрать у себя камеру и отстегнуть ремни. Он не сопротивлялся и никак никому не помогал, пока его вынимали из бездонного и такого негостеприимного жёсткого кресла. Он начал воспринимать окружающих лишь после того, как с него, наконец-то, стянули шлем, и наступила – оглушительная тишина, иного слова не подберешь. После гавкающей, шипящей, лающей и квакающей радиокакафонии, которая и сейчас грохотала в его голове, окружающие лишь открывали рты, но он не слышал ничьих голосов. Мимо проехал троллейбус, и он не услышал воя его электродвигателей и щелчков его тяговых реле, он лишь почувствовал раскаленный воздух, которым его обдало от огромных троллейбусных колес, прокатившихся в сантиметре от локтя.

Кто-то дернул его за другую руку, но Мудрицкий даже не разглядел смеющегося лица.

В себя он пришел только на Театральной площади, когда Мерседес Спринтер мягко припарковался у Танка. Он охапкой поднял к груди сумку с камерами, выбрался из микроавтобуса и побрел через гудящую разноцветную площадь к своему зеленому Ланосу. Ему казалось, что у него переломана каждая косточка в скелете, что все мышцы и мускулы – словно побывали в каком-то адском отжимочном автомате. Открыв машину, он попытался вспомнить, а все ли камеры он забрал, все ли до единой они у него в сумке? Он не помнил, снял ли он с желтого крыла портативную Go-Pro? Мудрицкий открыл багажник, тяжело опустил в него сумку, расстегнул молнию и заглянул внутрь: обе камеры, а также все ремни и все железяки крепежа были на месте.

Зазвонил телефон.

К мобильникам Мудрицкий относился так же, как и к автомобилям (как холодильникам и пылесосам), у него был старенький Нокия с вытертыми кнопками и поблеклым дисплеем – звонит и ладно. А сейчас Феликс был еще и не в состоянии (и не в настроении) что-либо разглядывать на полуслепом экране. Он просто нажал кнопку и поднес аппарат к левому уху:

– Да, я слушаю.

Это был Подскребаев:

– Вернись к автобусу, – коротко сказал тот и положил трубку.

Мудрицкий грустно опустил крышку багажника и медленно пошагал через цветастую шумную толпу людей и автомобилей.

Подскребаев сидел на пассажирском сидении того самого Мерседеса, дверь была широко распахнута, и к этой двери стояло нечто вроде очереди из нескольких человек. Но когда он дошел до машины, рядом с Федором уже никого не было.

Подскребаев поднял голову от листа бумаги, увидел Мудрицкого, обернулся куда-то назад в салон и достал небольшой полиэтиленовый пакет.

– Вот держи, это тебе.

Феликс заглянул внутрь – это были видеокассеты, и было их там десятка полтора.

– И что мне с этим делать?

Подскребаев улыбался:

– А ведь и правда, у тебя такой вид, словно тебя только что вынули из пустого железного ведра.

Феликс промолчал.

У Федора в руке была пачка денег, это были розовые двухсотки. Подскребаев отлистал две купюры, потом подумал секунду, добавил еще одну и протянул Мудрицкому: общим итогом – шестьсот гривен.

– Обычно за такую работу мы даем операторам по полтиннику, самое большее – по сотне, но тебе Николай Дмитриевич распорядился подкинуть. Остальное – гонорар за работу, которую ты сделаешь к завтрашнему утру.

– Какую работу? – спросил Феликс без всякого интереса и энтузиазма.

– Нужно слить эти кассеты, – Подскребаев показал своим тупым подбородком на пакет в руке Мудрицкого, – и нарезать диск, чтобы мы могли посмотреть гонку на компьютере. Файлы назовешь так, как подписаны кассеты. Все понятно?

– Назвать файлы так, как подписаны кассеты, – повторил без эмоций Феликс.

Подскребаев поднял было руку, чтобы сделать движение кистью, которое могло бы означать «свободен», но потом вдруг взял Мудрицкого за плечо и придвинул к себе поближе.

– Хочу дать тебе совет. Если ты вот из этого, – он еще раз «кивнул подбородком» на пакет, – если ты из всего этого смонтируешь какой-нибудь симпатичный ролик-сюжет, и он нам понравится, то твои шансы получить у нас работу существенно возрастут.

И отпустил плечо:

– Иди, отдыхай…

Через полчаса Феликс вошел в квартиру. Прямо в коридоре он опустил с плеча на пол тяжелую сумку, доплелся до кухни, положил перед Жанной (она пила чай из кружки) веером три розовые купюры и тяжело опустился на стул.

– Вот, я сегодня заработал…

Жанна была крупноватой степенной женщиной, с добрым круглым лицом и всегда печальными глазами, Феликс рядом с ней смотрелся худеньким юношей-озорником.

Она поставила на стол чашку, взяла верхнюю лакированную до блеска розовую купюру, грустно повертела ее между пальцами и положила на место.

– Оставь себе, у меня еще есть немного. Кушать будешь?

– Нет, – ответил он и опустил голову на стол, упершись лбом в столешницу.

Жанна положила ему на затылок свою широкую теплую ладонь, словно хотела погладить по головке своего маленького мальчика, который к вечеру, набегавшись и намаявшись, вернулся со двора.

Всю ночь Мудрицкому снилось то самое железное грохочущее ведро.

Глава 15 Киевлянин съездил в ЛНР

Хроника войны, февраль 2015 года. Киевлянин съездил в ЛНР

"Между миром и войной. Донбасс, где еще Украина. Недавно вернулся из подконтрольного Украине поселка на Луганщине. Ощущение войны, в отличие от сытого и вальяжного, пока лишь слегка напуганного, Киева, чувствуется уже в вагоне поезда, идущего на Восток.

Все разговоры случайных попутчиков неминуемо скатываются на тему «как сейчас НА ТОЙ СТОРОНЕ?» и «что происходило, когда ты был ТАМ в последний раз». Шепот, настороженные взгляды, напряженность в выборе слов и фраз. Спокойная отрешенность возвращающихся домой и жадный интерес едущих на Донбасс впервые после начала войны. Достаточно быстро соседи притираются и становятся откровенней. Бойкая пенсионерка-«соцтуристка» возвращается после переоформления пенсии «вне зоны АТО», столичные гастарбайтеры едут домой на праздники, молоденькая пара волонтеров с жаждой помогать и наивной верой, что «все еще можно исправить, мы, простые люди, должны поверить друг другу, договориться и снова все будет хорошо». Их вежливо слушают, даже соглашаются, но вздыхают и отводят взгляды. Горечь в улыбках, пепел в глазах. Обыденно-отчужденно, отчего особенно жутко: «Брата и невестку накрыло прямо в доме. Уже сорок дней было». И на вопрос: «Кто?» снова взгляд в пол: «Кто? А какая теперь разница?..».

Первое купе плацкарта занимают четыре воина, возвращающихся «з видпусткы в часть». Жидкая щетина на молодых щеках, громкая возбужденная речь, на камуфляже – шевроны «Укроп». У одного остатки «оселедца» посреди отрастающей шевелюры. Все изрядно навеселе, один уже спит на голой полке, поджав ноги в грязных берцах. Проводница: «Трое контрактников, один – из добробатовцев. Им же едва по двадцать лет, спрашиваю: «куда лезете?», в ответ: «А шо дома робыть?» Садятся уже пьяные и не просыхают всю дорогу. Поначалу петушатся, потом плачут. Сердце болит за дураков, своего такого же отправила к тетке на Кубань, от беды подальше». Воины всю ночь гудят, носятся, гремя берцами, по спящему вагону. Несколько раз проходят линейные менты, пытаются их увещевать, но как-то робко, без нажима, даже по-панибратски.

Станция назначения, некогда тихая и захолустная, бурлит: привокзальные магазины открыты, несмотря на ранний час, в них тарятся камуфлированные мужики разного возраста и небритости, в глазах пестрит от нашивок. Возле тентованного «Урала» братаются с водителем солдаты, слезшие с нашего поезда, из кабины орет «Океан Эльзы» о том что он «нэ здасться без бою». У двух «скорых» поодаль суета, санитары выгружают тяжелые носилки, попутно матерясь с двумя офицерами.

Бывший машинный двор превращен в воинскую часть, в ангарах, судя по всему, казармы. Техника не помещается во дворе, прямо у дороги вдоль забора стоят БТРы, грузовики и легковушки гражданской наружности, небрежно маркированные белой краской. С удивлением замечаю, что маркировка военной техники такая же, как и на захваченной или сожженной «терорристическо-российской» на видео и фото из украинских СМИ.

Кстати, об укроСМИ. Отношение к ним колеблется от равнодушно-презрительного до яростно-проклинающего. Дело в том, что, в отличие от остальной страны (да и ЛНР с ДНР, где отключены укроканалы), здесь вещают все украинские, а из-за близости границы, даже на обычную антенну, обеспечен хороший прием основных российских телеканалов. Поэтому у людей есть замечательная возможность сравнивать новости, которые транслируют обе страны, с рассказами беженцев, родственников и соседей, работающих «на той стороне». В большинстве случаев укроСМИ проигрывают эту информационную войну. Очень распространенное мнение: «В какой-то момент просто лопнуло терпение наблюдать этот беспредел с экранов. Украинские журналисты приезжают, снимают и записывают одно, а потом в эфире дается картинка с противоположным комментарием. Мы-то знаем, что подбитая техника на самом деле не российская, что отличие от сводок, где потери три человека, видим два реальных «Урала» с погибшими солдатами ВСУ у больницы. Что нет никаких колонн российской армии на нашей территории».

Элементы ландшафтного дизайна желто-голубой раскраски не столь разнообразны, как в столице. Здесь это в основном автобусные остановки и лавочки в общественных местах. На мой вопрос, когда здесь произошел взрыв увлечения патриотической живописью, следует ответ: «Да нет, это коммунальные службы делают. А началось все после референдума».

Здесь очень многое делится на «до» и «после» референдума 11 мая. «Тогда голосовать вышли все. И пусть в Киеве утверждают, что никакого референдума не было, а цифры дутые, для нас это был праздник. Так на выборы ходили при Союзе. Площадь была забита до отказа, ехали из сел, потому что там участков не было. Все радовались, ждали, когда привезут бюллетени и мечтали. Надеялись, что будет все, как в Крыму: придут «вежливые люди» и мирно уладим «развод» с Украиной. Но пришли нацики…».

Да, да, те самые «сказочные» нацисты и бандеровцы, которых в упор не замечает Киев. Они не несут портреты Гитлера во время своих факельных шествий, на них – Бандера, а вместо «Deutchshland über alles» они орут «Украйина понад усэ». Но красно-черное знамя нацистов Третьего Рейха («Blut-und-Boden/Кровь и Земля») они бережно сохранили. Обожают свастику, стилизуя ее под славянские коловраты, не стесняясь «зигуют» и пишут где ни попадя «1488». На Майдане-2 эта дикая смесь составила основу «сотен самообороны» и получила свой шанс на реванш.

Боевики-ультранационалисты из «Патриота Украины», «Тризуба», «Белого молота», «ОУН» и прочих объединены в «Правый Сектор».

Футбольные «ультрас»-скинхеды, которые сейчас составляют ударный костяк «патриотычных» акций в их родных городах по всей Украины. Кроме, что очень символично, Донбасса, где огребли в самом начале своего пути и тихо рассосались.

Винегрет из укросвидомитов: русскоязычные жидо-бандеровцы, заезжие националисты из бывшего СССР и Европы, галычане, целыми селами гнездившиеся на просторах майдана, разбавленные столичным офисным планктоном и студентами.

Лишние постепенно отсеивались, остались лишь объединенные искренней ненавистью к москалям и Путину, за то, что не пускают нэньку-Украину в рай «Еврохалявы». Начали с захвата зданий, избиений неугодных депутатов и чиновников. Потом был штурм Кабмина и Администрации Президента, когда они почуяли безнаказанность, избивая безоружных ВВшников. Пользуясь бездеятельностью власти, которую евродемократы всех мастей ежедневно заклинали не трогать «мырных протестувальныкив», устроили в столице хаос, когда даже милиция боялась появляться на улицах. Попутно разъезжали по областям, устраивая бунты с расправами и захватом местной власти. И, наконец, после провокации с расстрелом «небесной сотни», устроили госпереворот с шабашем в парламенте, который окончательно добил идею единой Украины.

Теперь эти боевики майдана после учебки на армейских базах – основа батальонов наци-гвардии и «добровольческого украинского корпуса» – наиболее ненавистных на Донбассе за зверства и террор по отношению к мирному населению, пытки и казни военнопленных, варварские артобстрелы городов. Они пришли сюда очистить «ридну землю вид москалив» для «тытульнойи нацийи». Как их предки, устроившие «Волынскую резню» семьдесят с лишним лет назад.

На Донбассе до сих пор нет ни одного памятника Бандере, георгиевская ленточка – все так же символ доблести наших дедов, а 9 Мая – Праздник Великой Победы. Здесь чтут все, что было достигнуто за время Союза, а русские и украинцы – братья, которым нечего делить, как впрочем, и другим народам, населяющим эту землю. Потому что они вместе поднимали, после отстаивали, а потом и отстраивали ВМЕСТЕ свой родной край. Вместе голодали и выживали в трудные годы (в то время как Западная Украина входила в состав других государств). Именно поэтому народ Донбасса отвергает и противостоит новым реалиям «вэлыкой едыной соборной Украйины».

Здесь ненавидят Турчинова с Яценюком, презирают Порошенко, не выносят даже упоминания имени Януковича и крепко обижены на Путина, за то, что он Донбасс не стал спасать, как спас Крым. И хотят лишь одного: чтобы завтра не начали бомбить их дома. «Конечно, жить с «нациками» не хотим, но страшно повторить судьбу Станицы-Луганской, Счастья, Попасной, Лисичанска и многих других разрушенных городов и сел».

«Нациками» называют далеко не всех украинцев, даже тех, кто приходит сюда в составе подразделений ВСУ. Это пренебрежительная кличка бойцов добровольческих батальонов, которые, по сравнению с голодной и плохо одетой регулярной армией, отлично экипированы спонсорами и волонтерами. Да и вооружены они до зубов, и снаряжены по последнему слову, в отличие от солдат ВСУ. «Армейцам, что ни дай, продадут «на ту сторону» все подчистую. А нацикам доверяют, они идейные, – говорит местный милиционер, – сами говорят, что уходили прямо с майдана целыми «сотнями» в тренировочные лагеря, а оттуда сразу на Донбасс «мочить москалей». У них оружия с собой немеряно, когда в отпуск едут из зоны АТО: патроны, гранаты, гранатометы даже… И мы практически не имеем права их трогать, творят, что хотят. Они нам в лицо говорят: «Додавим сепаратистов, а потом за вас возьмемся, вы тут все предатели до одного». Стоим на блокпостах и не знаем, откуда скорее пуля прилетит: «с той стороны» или в спину от нациков».

Еще один случай, который ярко характеризует отношение нациков к местному населению, рассказанный тем же ментом. Принес как-то мужик заявление: «военные отобрали трактор, разберитесь, верните». Мы ему: «Ты ж понимаешь, военное время, особая ситуация…» А он: «Какая там ситуация, юрист сказал, что военное положение не введено, это обычная уголовщина, значит, разбирайтесь!» Поехал наш начальник к нацикам в расположение, вернулся ни с чем. Они его просто послали, пригрозив «взять над нами шефство», если нам жизнь малиной кажется. Трактор потом вернули, но в таком состоянии, будто на нем по минным полям ездили. Полный беспредел. У киевских присланных начальников, как и у нациков, на языке одно: «шо ж вы такие бедные, шо и отобрать нечего?». Отжимы личного транспорта, грабежи и похищения с целью выкупа стали нормой. Процветает доносительство. Свидомое меньшинство, которое здесь делят на «майданутых» (заразившихся майданными скачками»), «юльков» (поклонников талантов Тимошенко) и «бандеровцев» (выходцев с Западной Украины, некогда здесь осевших), стучит взахлеб, отыгрываясь за прошлое. Сдают активистов, проводивших референдум, ополченцев и их родственников (поэтому зачастую «в Москве на заработках» на самом деле значит «на той стороне»), просто сводят старые счеты. Но почему-то стыдятся лично участвовать в «свержении» советских памятников, просто создают улюлюкающую массовку, пока заезжие нацики их валят.

Ко мне, приехавшему из Киева, отношение тоже изначально было холодно-настороженным, даже одноклассники не решались откровенничать. Поняв, что «свой», удивлялись: «как так, ты в столице уже столько лет, и до сих пор «наш», а другим хватает раз на майдан съездить и мозги уже чужие?!» Правда, замечают характерную особенность: чем больше человек падок на «халяву», тем менее устойчив к заразе «майданутости».

К местным свидомым отношение на удивление спокойное, как к городским сумасшедшим, зато заезжие «актывисты», журналисты и даже артисты, за редким исключением, вызывают хорошо маскируемую, но вызревшую ненависть. За вранье, ханжество и двуличие. «Они в глаза сочувствуют, даже плачут, обещают обо всем рассказать всей Украине, а потом уезжают и там снова заводят про чеченцев, русские танки и наркоманов-террористов. Мрази.»

Для полноты картины приведу несколько услышанных из первых рук историй, без купюр, от первого лица.

«Родная сестра живет «на той стороне», созваниваемся каждый день. Обстрелы ежедневно. У нее муж – лежачий больной, когда начинает бахать, остается в доме. А сестра уже пенсионерка, ноги больные, пока доковыляет до подвала, уже и стрельба заканчивается. Так она теперь просто становится под стенку и молится, пока все не стихнет… Снаряды летят со стороны украинских войск, перепутать невозможно. Ополченцы тушат пожары вместе с мирными жителями, так как пожарные не справляются. Если верить украинским новостям, они сами себя бомбят, а после прибегают тушить, так получается?!»

«Подруга ушла помогать ополченцам после гибели сына. Он был врачом, застрелили прямо на улице, не понравился чем-то нацикам. Отправила невестку с детьми в Кривой Рог, а сама пришла в комендатуру и попросила дать любую работу».

«Раньше работал на заводе «на той стороне». Как-то после артобстрела сильно пострадала жилая пятиэтажка по соседству. Мы работали на расчистке завалов бригадами, помогали спасателям. Вынимали людей мертвых из кроватей целыми семьями. Здоровые мужики рыдали как дети. На следующий день с завода уволились сразу 130 рабочих и ушли в ополчение».

«Привозят к нам в больницу украинских солдат, «тяжелых»: раненых, обожженных. Выхаживаешь такого, а у самой одна мысль: он же выжил, а значит кого-то из «наших» убил. А ненависти нет, жалость только. Они потом благодарят и не понимают, почему нас так от их благодарности воротит».

Так и живут. Каждый день ходят на работу, лечат раненых, стоят на блокпостах, учат детей по украинским учебникам, платят налоги в украинский бюджет. А потом помогают, как могут «своим»: шлют деньги, вещи и продукты «на тут сторону», где укровласти оставили их родных без средств к существованию и отказали в праве на жизнь. Принимают беженцев и делят с ними кров и стол, ездят «туда» хоронить убитых близких. Боятся, что придут нацики «освобождать» и их. И ждут. Мира. Чтобы Украина просто оставила Донбасс в покое.

Знаете, в чем они все солидарны? и сепаратисты-большинство, и нейтралы, и укролояльные? Все, как один (учителя, фермеры, госчиновники и менты) говорят: полное ощущение, что Украина нас списала и уже не считает собственными гражданами. Из местного бюджета выжимаются последние крохи, инфраструктура рушится, дороги раздолбаны, предприятия банкротятся, люди массово выезжают. Люди постепенно становятся изгоями в собственной стране: даже если они рассказывают правду о жизни на Донбассе, им не верят. Многие просто перестали общаться с родственниками и друзьями из Центральной и Западной Украины – «это вам Путин-ТВ» мозги промыло, – говорят они». Так значит, наша кошмарная действительность для вас всего лишь «картинка с ТВ?!»

Взаимная ненависть стремительно растет, с каждым сваленным памятником, отжатым трактором, с каждым искалеченным пьяной солдатнеёй. В какой-то момент количество перерастет в качество и уже не сработает страх бомбежек, зачисток и фильтрационных лагерей. Значит, снова смерти.

Но самое страшное даже не это, а то, что на остальной «едыной украине» до сих пор не поняли, что помогая деньгами укроармии, волонтерствуя и отправляя друзей и близких убивать на Донбасс, они сами добивают уже издыхающую в нацистских тисках "нэньку", некогда бывшую богатой и процветающей Украиной.

Развитой. Промышленной. Аграрной. Курортной. Морской. Научной. Космической. Ядерной.

Сами продлевают правление упырей, которые в угоду собственным амбициям и алчности грабили эту страну двадцать с лишним лет, а теперь по обкатанным американцами и евродемократами шаблонам «цветных» революций» устроили напоследок бойню собственного народа вместо безболезненной федерализации. Каждый день на Донбассе гибнут под бомбежками дети, умирают от голода старики, стираются с лица земли города и села. И это не картинка с ТВ, это реальность, в которой сегодня живет Донбасс.

Как достучаться до вас, граждане Украины, как заставить открыть глаза и души?! Как заставить вас увидеть в сегодняшнем кошмаре на Донбассе ВАШ ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ? И как бы это горькое прозрение не наступило слишком поздно…

Глава 16 Выписываемся из больницы

Весна, 1972 год

Удивительная штука – окружающий мир.

Бред не закончился и после обхода – ушли люди в белых одеждах с их вопросами и опросами и сразу за ними появились в накинутых халатах давешняя полноватая молодая женщина и тот самый высокий мужчина.

Сегодня он был не в джинсах, а в строгом темно-сером костюме и синей рубашке с темно-серым же галстуком. Слегка вьющиеся волосы были уложены и…слегка отливали влажностью, что ли? Нет, волосы были чем-то намазаны, как же оно называлось?

Брюки слишком узкие, не по моде, подумалось мне, и пиджак в плечах уж очень просторен, а книзу уж слишком узок – также не по моде.

– Мишенька, – проговорила женщина и наклонилась надо мной, чтобы поцеловать в щеку.

Меня накрыло приторным облаком удушливых духов, и она опустилась на стул у кровати.

Мужчина целоваться не полез, коротко кивнул:

– Ты как?

Я толком не помню, что и как я отвечал, поскольку ответы мои были односложными, а в голове вихрями носились самые разные бредовые и невероятные вопросы.

Мои короткие и невнятные ответы снова расстроили женщину, ее глаза заблестели. Кончики пальцев (с бочонком-кольцом на безымянном и большим рубиновым перстнем на среднем) привычно коснулась полноватых губ.

Но одета она была со вкусом: шерстяная кофта ярко багрового цвета на синюю блузку под багровую же юбку. Казалось бы, классическая эклектика, но – всё гармонично. Похоже, что это она одевала и своего кучерявого красавца-мужа.

Моего отца?

Бред…

…и я его тут же про себя прозвал: «типично-породистый брюнет».

Может быть, я в коме, и все это мне сейчас видится в моем раненом мозгу?

Или, как это ещё нынче называется, – я в некоей цифровой симуляции? В виртуальном пространстве?

Или я под гипнозом?

…и через минуту-другую кто-то просчитает от пяти до одного и щелкнет пальцами…

Что случилось во вселенной?

Какой глюк произошел у господа в хозяйстве? И с какой стати этот сбой в системе мироздания коснулся именно меня?

У нас к концу месяца новая партия машин из Германии: растаможка, беготня, декларации. У «прикрепленного» к нам таможенника Максимова в компьютере снова окажется вирус, как это часто бывает в государственных неухоженных сетях, и я снова не получу вовремя свои «гэ-тэ-дэшки». Это такая специальная таможенная бумага, на основании которой в Госавтоинспекции можно (и нужно) получить справки-счета, и уж только потом выставлять автомобили в салон на продажу.

Генеральный меня съест!

Какой такой грузовик, и какой еще, к чертям собачьим, Миша Карась?

Какой еще (простите меня незнакомая мне женщина), какой к грёбаным херам Мишенька?

И какая еще такая рыжая Вера с ее врачом Сергеем Андреевичем и их научным руководителем, в которого превратился постаревший донской казак Григорий Мелехов?

И уж, конечно, эти – элегантный с иголочки мужчина и его, не менее импозантная, супруга?

Когда они ушли, и сестра снова появилась в моей палате, я спросил:

– Где моя одежда?

– Не знаю, тебя вот так к нам и привезли, в пижаме, – словно извинилась она.

– А где мой мобильник?

– Твой – что?

– Мой телефон – он где?

Вера пожала плечами.

Это теперь я знаю, почему она даже не поняла, о чем я ее спрашиваю, но тогда ее ответ я расценил по-другому: а ведь действительно, откуда ей знать, куда девался мой мобильный телефон?

И совсем полнейший шок я испытал, когда мои родители (бред сивой кобылы, три восклицательных знака!!!) приехали забирать меня домой.

х х х

Выплыло откуда-то из глубин давно забытого:

«Несмотря на то, что доктора его лечили, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел».

И я даже помню, откуда это: про Пьера Безухого (или Безухова, как там правильно?).

И я ничего не путаю.

Почему? А потому что эту шутку кто только не пародировал – и на сцене в концертах, и в постах в интернете. А первым-то ее (как оказывается) придумал великий русский писатель больше 150 лет назад.

Да и сам ли придумал?

Скорее всего, также слямзил у кого-то….

Мы ехали в такси, а это была «Двадцать четвертая Волга», и была она не просто в идеальном состоянии, а совершенно новая машина. Спидометра и пробега из-за спины водителя мне видно не было, но – никаких сомнений: этот автомобиль сошел с конвейера максимум два-три месяца назад, внутри пахло заводской краской и свежей отделкой салона.

Уж в этом-то я разбираюсь.

На механический таксометр я поначалу не обратил внимания, водитель привычно включил его, сперва повернув рычажок влево, а потом вправо до щелчка. В окошке с копейками появилась цифра «20», громко затикал таймер, а в правом верхнем углу лобового окна зеленый огонек сменился желтым (мне было видно в отражении стекла). Все знакомо, обыденно, поскольку я сам когда-то начинал свою шофёрскую работу именно в таксопарке, и в действиях водителя не увидел ничего необычного, а даже что-то знакомое, уютное. Отметил лишь отсутствие привычного у нынешних таксистов навигатора.

Молодец, без подсказчика работает.

Но мы сидели в автомобиле, производство которого прекратилось бог знает когда, ехали по широким и непривычно просторным улицам (куда девались пробки и заторы?), и за всю дорогу мне на глаза не попалось ни одной иномарки: ЗИЛы, ГАЗоны, Волги, Москвичи да редкие Жигули самой первой модели…

Редкие!

…и ни одной Газели-маршрутки…

А еще – ни единой рекламы.

Ни одной!

Словно ты попал в фильм Бондарчука «Шпион» или Балабанова «Про уродов и людей». Ты видишь знакомые улицы и узнаёшь, что это – Москва, хотя, на самом-то деле – в случае бондарчуковского «Шпиона» – это была Прага, я однажды случайно об этом прочитал.

Ты видишь и узнаёшь, что это – Питер, (или Ленинград, кому как больше нравится), но в кадре нет ни единого рекламного щита! И едут по улицам почти новенькие троллейбусы, и при этом – не расклеенные цветными плакатами от носа до самого заднего стекла.

И за окнами нашей Волги уж точно не Киев. Это – к бабке не ходи!

Свой город я бы узнал даже по запаху…

Я снова подумал о навигаторе, которого не было у нашего таксиста.

– Какой сейчас год? – спросил я, ни к кому собственно не обращаясь.

Женщина в ярко-багровой кофте (она сидела справа, рядом со мной на заднем сидении) смотрела в сторону, привычно держа у губ носовой платок, а «отец» обернулся на мой голос с переднего, тоже промолчал, отвернулся и продолжал молча смотреть в лобовое стекло.

Еще на нашем пути не повстречалось ни одной девятиэтажки, все дома как под расческу: пять этажей – хрущевки, четыре этажа – сталинки …

Меня еще и в какую-то деревню занесло.

Мы недолго ехали по довольно широкой улице, потом свернули влево и поехали вниз по бульвару – снова кирпичные здания, среди которых, словно картинки на открытке – дома из красного кирпича под рыжей черепицей.

Черепица (а не шифер) на крыше пятиэтажного дома?

Когда переезжали трамвайные рельсы, я посмотрел вправо и увидел уходивший вдаль темно-красный трамвай с граненой кормой и плоскими окнами – прям-прям «раритет»…

Или – раритет без кавычек?

Спустились на набережную (и, как позже выяснилось, это была как раз именно Набережная, с большой буквы – улица), повернули налево – по кольцу вокруг клумбы. По правой стороне довольно широкая река или водохранилище, городской пляж с желтым песком (голый и пустынный, холодно еще), с противосолнечными цветными грибочками, цветными же раздевалками и детскими качелями, много голых тополей и плакучих ив, листва на которых только-только начала появляться. По левой стороне потянулся ряд панельных пятиэтажек.

Волга свернула во дворы, несколько попетляла и, наконец, остановилась у одного из подъездов. Таксист привычным движением и с громким щелчком выключил счетчик, в окошке с копейками замерла цифра «62».

«Отец» протянул водителю бумажный рубль, рыжий советский, и тут же открыл свою дверь, тем самым показывая водителю, что сдачи не нужно.

Тот коротко кивнул.

Со скрипом (именно так, со скрипом, и это – в новой машине!) распахнулась наша, задняя дверь, кавалер протянул даме руку и помог выбраться из салона.

Я полез из машины следом.

За что, господи?

Глава 17 Геополитические конфликты

Хроника войны, 2015 год

Цитата: «…военная победа Украины над Россией для США особенно не нужна, потому что нереальна. Длительная, бестолковая, нерешительная война, постоянно и постепенно расширяющаяся и все более и более кровавая – вот цель. Запад устроит даже расширение Новороссии за пределы Донбасса – лишь бы фронт сохранялся. Чем он будет длиннее, тем лучше. А останется на том же уровне – тоже неплохо. Победа в данной войне видится англосаксам не в виде танковых колонн с жовто-блакитными прапорами на Красной Площади, а по аналогии с февралем 1917-го года…»

Стрелков 2015 г.

Глава 18 Вовка Карась

11 марта, 1972 год

Удивительная штука – семья.

Помнится, в детстве я мечтал о собственном письменном столе, потому что жили мы бедненько, и домашние уроки приходилось делать за круглым обеденным. Тогда такие были в моде. Ставили его обычно посреди комнаты и покрывали бархатной скатертью с бахромой, а в центре обязательно ваза, и в ней, как правило, пластмассовые цветы. Или графин с водой на стеклянном подносе с четырьмя перевернутыми гранеными стаканами по кругу.

Когда вечером за ужином собиралась семья, скатерть аккуратно снимали, а стол покрывали обыкновенной клеенкой. Частенько ее так на столе после ужина и оставляли, но графин или ваза всегда возвращались на свое место. А бархатную скатерть с бахромой выкладывали на стол лишь, когда приходили гости. И уж когда приходило несколько гостей, то этот круглый стол еще и раскладывался в огромный овальный. После гостей стол снова складывали, и графин с водой и стаканами (или ваза с пластмассовыми цветами) возвращались на место.

Делать уроки за таким столом было крайне неудобно, поскольку он, повторяю, круглый, и локти – на весу. Вполне вероятно, что именно поэтому у меня всегда были тройки по чистописанию, да на всю жизнь остался такой корявый почерк.

И сутулость…

Сейчас я сижу за настоящим письменным столом, и он принадлежит мне.

Точнее – Михаилу Карасю.

А еще Карасям принадлежит – не двух- и даже не трех-, а прям целая четырехкомнатная квартира. Правда, она уж оч-чень малогабаритная, зато у меня есть своя комната, свое собственное автономное пространство.

Столешница накрыта листом толстого стекла, под которым какие-то бумажечки, записочки, вырезки из газет, чьи-то черно-белые лица, словно выдранные из служебных удостоверений. В центре под стеклом – календарь 1972-го года с какими-то отметками фиолетовой шариковой ручкой.

Где-то тут в столе должен быть дневник и тетрадки; кто мне о тебе расскажет лучше, если не ты сам, правильно?

Хотя первое и весьма детальное знакомство произошло пять минут назад в ванной: я долго и внимательно изучал этого юношу в зеркальном отражении.

За что ты меня, боженька, в такое тело, а?

Длинный (именно длинный, а не высокий), худой, сутулый, с руками-веревками и с ногами-палками. Выдающиеся вперед скулы резко опускались в хлипкий подбородок, а следом в тощую шею с огромным кадыком, ещё ниже хилая грудь с выпирающими ключицами – Кощей Бессмертный.

И весь нескладный какой-то…

Точно такой же беспорядок и на письменном столе, и внутри него.

Стол – однотумбовый, это когда выдвижные ящики справа от твой коленки. В верхнем ящике – стопка тетрадей, ручки-резинки, цветные карандаши и засохший фломастер (тогда такие уже делали?). Во втором ящике учебники, а в нижнем – всякая мелочевка, в том числе и конфетные обертки, сложенные определенным образом – в форме квадратных конвертиков.

Как же они назывались?

Вспомнил – фантики!

В глубине нижнего ящика я нащупал холодную сталь и вынул настоящий штык от винтовки образца Великой Октябрьской Социалистической революции. Помнится мне, что тогда мы это именно так и писали: все слова с большой буквы, кроме слова «революция». Или «Революция» также с большой… Социалистическая Революция?

Не помню, забыл…

Штык (именно штык, а не штык-нож, который особым устройством примыкается к карабину или тому же «калашу»), этот был не плоским, а четырехгранным, длинным, сантиметров тридцать-сорок, и наконечник, помнится, «зауживался» до диаметра спички. Такой «штык-молодец», в отличие от «пули дуры», входил в тело врага, как иголка в теплое подтаявшее масло (так я об этом где-то когда-то читал), но кончик этого был отломлен, и на сломе светлела мелкоячеистая структура рапидной стали.

Откуда я знаю слово «рапид»?

Я помню, что учился в каком-то институте, изучал металловедение и даже знаю, что такое сопромат. Я помню (и я знаю), что я – автомобильный инженер. Но что это был за институт – не помню.

И как меня зовут, в конце концов?..

Тоже не помню.

Я положил штык на стол, открыл нижний ящик пошире, но того, что искал, там не было.

Он нашелся в портфеле за столом слева у стенки – школьный дневник.

Итак, зовут меня Михаил Карась, это мы уже знаем. Учусь я в донецкой экспериментальной школе № 5, в девятом «Б», и при этом учусь хорошо: четверки с пятерками, и последних гораздо больше.

Так ты зубрилка, оказывается.

А вот я, например, поумнел (и повзрослел) только к третьему курсу института… Впрочем, нет – несколько раньше, в армии.

Я служил? Да, я же ведь в армии служил!

Донецк? Нет, вот этого я не помню, никогда там не был.

Последняя запись в школьном дневнике – десять дней назад. По алгебре нам задавали функции, по физике – температуры, по литературе – Лев Толстой, как зеркало известно какой революции.

В соседней комнате послышался щелчок и негромкое гудение. И я узнал этот звук – так гудит стабилизатор. Была в советских квартирах такая штука, которая берегла ламповые телевизоры от перепадов напряжения. Прошло несколько долгих минут (это разогревались всяческие в телевизоре аноды и катоды), и давно забытый голос диктора (уж не Левитан ли случаем?) с полуфразы заговорил:

– …и число безработных в Великобритании превысило один миллион человек. Представители Дании, Ирландии и Норвегии подписывают в Брюсселе договор о приеме этих стран в Европейское экономическое сообщество. И кстати, на референдуме во Франции почти семьдесят процентов участников опроса высказываются в пользу расширения ЕЭС.

Женский голос:

– Президент США Ричард Никсон подтверждает, что его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер, начиная с 1969 года, действительно вел секретные мирные переговоры с представителями Северного Вьетнама.

Опять мужской голос:

– Бундестаг ратифицирует договоры Западной Германии с Польшей и СССР, заключенные в 1972 году. Делегаты от христианских демократов при голосовании воздержались.

– Ты чо, и вправду ничего не помнишь? – услышал я голос за спиной.

В дверях стоял мальчишка лет десяти-одиннадцати в клетчатой синей рубашке, аккуратно заправленной в обтягивающее синее трико. В моем детстве я могу вспомнить лишь одного своего одноклассника, который на уроки физкультуры приходил в настоящем спортивном костюме. Все остальные – в чем попало: кеды и тапочки, черные или синие семейные трусы, а футболки и майки – самых разных цветов и в самых различных сочетаниях; спортивный костюм был редкостью.

Как тогда говорили – дефицит.

Тем временем женский голос из телевизора, словно из жестяного бочонка:

– На первичных выборах в штате Нью-Гемпшир сенатор Юджин Маккарти, выступающий за установление мира в Южном Вьетнаме, одерживает верх над президентом Джонсоном. А от Демократической партии на предстоящих выборах свою кандидатуру выставил сенатор Роберт Кеннеди.

Стоп-стоп, ведь Кеннеди убили…

Или это – не того Кеннеди?

В моем далеком детстве таких пацанов называли шкетами: на тощей шее большая голова, стриженная «под чубчик», остренький носик, торчащие розовые уши, а на улицу мамы надевали на голову тряпичную фуражку неопределенного серого расцвета, отчего уши из-под кепки торчали еще отчетливее.

Типичный шкет, что тут скажешь, я даже загляделся.

Мой младший брат?

– Правда, ничего не помню, – ответил я.

В его больших серых глазах читались одновременно две противоречивые мысли: с одной стороны, естественное и откровенное детское любопытство, а с другой – вполне отчетливое взрослое «не верю».

– И про насос не помнишь?

– Про какой насос?

Шкет не ответил, но моим ответом остался доволен.

– И что там, с этим насосом? – спросил я.

Шкет не удостоил меня ответом, словно не услышал, и снова спросил:

– И про колесо не помнишь?

Обычно младшие дети в семье балованные, потому что родители, как правило, любят их больше, чем старших, а старшим достаются лишь скучные домашние обязанности, в том числе и «заботы о младшеньких». Именно поэтому младшие растут капризными и не в меру требовательными, а старшие (незаметно и, как им кажется, тайно от взрослых) вымещают на своей «младшей обузе» свои «справедливые» недовольства.

Не во всех семьях, разумеется, но, как показывает мой житейский опыт, не общающихся между собой родных братьев и сестер весьма и весьма немало. Похоже, тут такая же ситуация.

– Я не знаю и не помню, что там с насосами и колесами, – ответил я.

На худощавом личике снова ничего не отразилось

– Ты кто? – спросил я.

И только тут у мальчишки даже рот от удивления открылся, он так с открытым ртом и простоял еще несколько мгновений.

– Я – Вовка, – проговорил он, наконец.

На его «востроносеньком» лопоухом личике в одно мгновение отразилась целая ниточка разных мыслей. Похоже, он еще и умен, в его глазах я не прочел ничего настораживающего или настороженного, но его следующая реплика прозвучала без паузы и ровно через секунду.

– Так ты и вправду ничего не помнишь, – согласился он с какими-то своими мыслями. – Ты должен мне девять фантиков.

Мы посмотрели друг другу в глаза: он сообразил, что я понял – никаких фантиков я ему не должен, и еще он прочел в моих глазах мое отчетливое понимание того, что и он обо всем догадался. Но нашу с ним молчаливую дуэль я закончил настолько для него неожиданно, что в этот раз он растерялся по-настоящему:

– Ну что ж, должен, значит, отдам. Эти, что ли?

Я выгреб из нижнего ящика целую колоду конфетных оберток и высыпал перед собой на стол.

– Они?

По его, мальчишеским, меркам эта горка цветных бумажек была настоящим сокровищем – на столе рассыпались и «Алёнка», и «Мишка», и «Гулливер», и что-то еще из моего собственного детства, но настолько далекого и прочно забытого, что даже их названия мне уже ни о чем не говорили. Помню лишь, что ценность фантика зависела от размеров конфетной обертки и качества бумаги, а также от того, шоколадная конфета в него была завернута или дешевый леденец. На столе лежала россыпь самых ценных фантиков того времени: из плотной атласной бумаги с яркими цветными картинками – Алёнками, Мишками и Гулливерами.

Его первой реакцией было – сгрести, прижать к себе и убежать.

Он даже чуть качнулся было вперед, но лишь самую малость. Что-то его остановило, хотя мыслил он правильно – бери, пока дают. Как на войне – сначала стреляем, а потом разбираемся, свои или чужие.

К чему это я тут про войну вспомнил?..

Я не знаю, что творилось в этой маленькой (большой) стриженой голове, но он все-таки шагнул в комнату из дверного проема, однако к столу не пошел, остался прислоненным к дверному косяку и на фантики не смотрел демонстративно.

– Я отведу тебя завтра в школу, хочешь?

Теперь я растерялся, но ответить ему я не успел.

Он продолжал:

– Ты ведь, наверное, даже не помнишь, где школа находится, да?

– Да, верно, – ответил я, не шевелясь и внимательно глядя ему в глаза.

Он своего взгляда не отвел, потом кивнул своей большой головой в знак того, что мы договорились, и только после этого прошел к столу и собрал фантики обеими руками.

Он аккуратно сложил их один к одному, словно игральные карты в колоде, что-то хотел спросить еще, но не стал. По его разумению, он и так уже был «в наваре», педалировать ситуацию не следовало…

Но – все-таки не удержался.

Уже в дверях оглянулся:

– И штык – он тоже мой.

Мы смотрели друг на друга, и в это раз я понял, что он не врёт.

– А я, небось, отобрал его у тебя и сказал, что тебе еще рано такие вещи, правильно?

Какое-то время он смотрел на меня, потом ответил:

– Вот видишь, а говоришь, что ничего не помнишь…

Глава 19 Езда в прифронтовом городе

Хроника войны, 2015 год, и тут – своя специфика

От: Александр Николаев[aleksander_nikolay@mail.ru]

Отправлено: 25 января 2015 г. 18:40

Кому: Сергею Андрееву, Донецк

Тема: Привет из Сибири

Серёга, как ты там, в Киеве? Что-то уж долго молчишь. Жив-здоров?

–-

Александр Николаев, Новосибирск.

Андреев поправил, выровнял параллельно краю стола клавиатуру и набрал:

Саша, привет!

Нет, я не в Киеве, я в Донецке; удивительная штука произошла у нас в нашей «большой» семье.

Чтобы ты понимал, нас тут, в двухкомнатной съемной киевской квартире, собралось семь человек: мы с женой, ее брат Игорь с женой и маленькой дочкой, плюс дочь Игоря от первого брака и их мама (моя нынешняя тёща). То есть, это даже не общежитие, а настоящий табор. И такая «домашняя обстановка» во многих донецких семьях, живущих ныне в Киеве, Бердянске, Житомире и тд.

Помимо раздрая, обид, гавканья друг на друга и тому подобного, ещё и Алла Ивановна (тёща которая) чуть не каждый день: отвезите меня домой в Донецк, у меня там свой дом неухоженный и брошенный, у меня там огород и тп и тд…

Вот и надумалось мне (точнее всем нам) на Новый 2014-2015 год съездить навестить-проверить оставленные квартиры, имущество и прочая.

Скажу честно, было страшновато, хотя (если ты помнишь) я в сентябре ездил домой за зимними вещами…

И когда я въехал в Донецк (завёз Аллу Ивановну домой на Ивановку, есть у нас такой поселок в Киевском, фронтовом, районе), вошел в квартиру, а было это вечером 28 декабря, то я посмотрел «вокруг себя»: как она выглядит, эта война, и утром 29-го сказал себе – я никуда не уеду, я остаюсь!

И представляешь, какой кайф!

Можно утром проснуться в своей (!), а не в чужой постели, дойти до самой кухни или туалета и по пути… НЕ ВСТРЕТИТЬ НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА!

Так что я теперь здесь!

С одной стороны, с улиц Донецка исчезли те, которые пальцы веером из окна, на больших или, наоборот, на маленьких, но очень дорогих машинах. И больше появилось на дороге дисциплинированных людей, которые даже без оглядки на инспекторов ГАИ, все равно останавливаются на знаке «Стоп» и при повороте на перекрестке пропускают пешеходов.

И друг друга, кстати, тоже.

С другой стороны, выезжая на перекресток и при этом (даже!) на зеленый сигнал светофора, все равно нужно глядеть не в обе, а во все стороны. Не летит ли там какой-нибудь отморозок (а такие были, есть и будут везде и всегда, при любой власти) или не несется ли тебе в бок какой-нибудь военный автомобиль с ополченцами, гвардейцами-казаками и прочими воинами-солдатами, которые, считая, что они на войне, имеют право – никаких правил не соблюдать. В том числе и ПДД.

Марина (жена брата, оставшаяся жить в Донецке) рассказывала мне, что однажды сама видела, как по улице Щорса неслись во весь опор два военных полноприводных КамАЗа (на «аварийках», правда) и даже не притормозили на красный светофор. Случись кому-то выехать на свой зеленый, так эти КамАЗы, наверное, сшибли бы беднягу с проезжей части и даже не остановились бы…

Нарушители?

Да, они есть. Но это, вероятно, как раз те, которые и раньше не особо чествовали Правила, но, нарушая, оглядывались, а не прячется ли где-то по ходу движения гаишник? Сейчас ментов в городе нет (от слова «совсем»), и нарушители просто себе едут, не оглядываясь, куда им нужно. Порой даже по диагонали через перекресток и ни капли от этого не комплексуют.

То есть, менты, конечно, есть, но тут имеется один аспект, который мне оч-чень нравится в ДНР.

Я еду по Донецку и не вглядываюсь в даль длинной улицы: а не прячется ли там где-то вдалеке гаишник, не выглядывает ли он, чтобы, предвкушая, выйти мне наперерез, не торопясь, эдак важно и со значением собственной нужности и полезности? Ведь именно для этого он и притаился где-то там невидимый, чтобы НЕ за безопасностью движения следить, а выискивать и высматривать, а где-то даже и спровоцировать водителя на нарушение.

Я еду, не нарушаю и поэтому не дергаюсь. Именно поэтому мне нравится ездить по улицам нынешнего прифронтового Донецка.

Впрочем, и машин-то теперь на улицах – в разы меньше, чем было до войны…

Если не в десятки раз.

Иные улицы пусты до горизонта.

А недавно вот что еще я заметил.

Выезжающий с проспекта Панфилова на улицу Артема на зеленый, – притормозил, пропуская меня на красный, поскольку я нёсся из зоны обстрела в районе Северного автовокзала.

А еще автомобилисты, удирая от зоны прилётов, подбирают по пути стоящих на остановках и увозят их подальше от Киевского района – в сторону площади Ленина или Калининского района.

Так вот и живем…

Глава 20 Мудрицкий и много кассет

23 апреля, 2000 год

Но до того, как его голова коснулась подушек, и в голове забренчало пустое металлическое ведро, Феликс все-таки нашел в себе силы и кое-что сделал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.