# Вторая попытка

Владимир Чернявский

Новые технологии стремительно меняют жизнь. Человечество погружается в виртуальные миры и тянется в космос. Каким будет наше будущее? Есть ли оно у нас? Семь непохожих друг на друга фантастических историй по-своему отвечают на эти вопросы.

## Навигатор

Весна принесла паводок. Вода подступила к стенам дома. Юй примотал записку к радиомаячку, засунул его в пустую майонезную банку и тщательно закупорил, промазав клеем шов между стеклом и жестяной крышкой. Затем высунулся из окна и на веревке спустил емкость в воду. Мутный поток подхватил банку, завертел и понес. С минуту ее стеклянный бок поблескивал на поверхности, но вскоре исчез среди мусора.

На письмо у Юя ушло больше месяца. Он тщательно, трафаретным шрифтом, наносил на бумагу слова, стараясь, чтобы строки ложились ровно и не заваливались, маячок же спаял всего за день из деталей старого радиоприемника, пылившегося среди хлама в кладовке. Юй скрывал свое занятие от матери – он скажет ей позже, когда дело будет сделано и послание уплывет к адресату. Пришло время принцу искать принцессу.

Юй жил в одноэтажном шлакоблочном доме, примостившемся в излучине между рекой и дорогой. Одну комнату занимали они с матерью, а две оставшиеся – дядька с женой. Дядька был не родной, но жил с ними, сколько Юй себя помнил. По утрам Юй стоял в очереди в общий санузел, совмещенный с ванной, впереди переминался с ноги на ногу дядька, ожидая, когда вымоется жена, и Юй пялился на голую дядькину спину с переброшенным через плечо махровым полотенцем.

Ландшафт дядькиной спины походил на лунный глобус, стоящий в комнате за стеклянной дверцей серванта: такие же впадины, холмы и кратеры. Юй представлял, как метеориты годами бомбардируют некогда гладкую кожу, оставляя на ней прыщи и ссадины.

О метеоритах Юй узнал от матери. Раньше она преподавала в школе астрономию. Когда этот предмет отменили, их квартира наполнилась ненужными глобусами планет и картами созвездий. «Забрала с помойки», – вздыхала мать. Юй часами изучал эти артефакты минувшей эпохи, зубря названия небесных тел вместе с длинными списками их масс, диаметров, плотностей и орбит.

Кроме звездных атласов в шкафу лежали книги, оставшиеся от отца, в основном – энциклопедии и справочники, заполненные таблицами, графиками и схемами. Юй знал все их почти наизусть и мог с ходу найти нужные строки с ответом на интересовавший его вопрос. В воображении он часто путешествовал по страницам отцовских книг, на многие часы забывая об окружающем мире.

* * *

Прошли весна и два летних месяца. В одну из августовских ночей Юю приснились киты. Огромные лоснящиеся туши скользили по звездному океану, издавая протяжные стоны. Утром же приехала Принцесса. Она позвонила в дверь и, когда мать открыла, протянула ей выловленное из реки письмо Юя. Принцесса, одетая в ситцевое платье, белое в синий горошек, замерла на пороге. У ее ног стоял видавший виды потертый чемодан. Мать прочитала послание и молча посторонилась, пропуская гостью в дом.

Чтобы разместить Принцессу, мать отгородила часть комнаты бельевой веревкой с висящей на ней выцветшей шторой. На следующее утро, придя к туалету, жена дядьки впервые наткнулась на запертую на замок дверь. В ванной мылась Принцесса. Из-за двери доносились шум воды и невнятная песня с бодрым мотивом.

Юй сидел за столом и наблюдал, как чаинки в стеклянном заварочном чайнике набухают и медленно поднимаются со дна к поверхности. В коридоре гремел дядькин бас, и временами к нему присоединялся писклявый теткин фальцет. Дядька орал и колотил кулаками по хлипкой двери туалета. Внезапно раздался оглушительный грохот. Юй выскочил в коридор. Дядька, хрипя, лежал на полу, а его побледневшая жена жалась к стене. Мимо них, пританцовывая, шла Принцесса в легком розовом халатике и с махровым тюрбаном на голове.

Спустя полчаса Юй вместе с матерью и Принцессой пили чай. Юй жевал бутерброд, а Принцесса расспрашивала их об отце. Тот работал главным инженером в НИИ. Дядьку к ним подселили присматривать за отцом. Отец умер, а дядька остался в их доме.

Принцесса спрашивала, знает ли мать о родителях отца и откуда он приехал в эту часть страны. Но отец мало рассказывал о себе даже матери. Юй знал, насколько опасно распространяться о своих предках, особенно тем, кто связан с наукой. В газетах писали, что от пустого знания один вред и во всем должна быть конкретная, а не умозрительная польза.

– Ты мне поможешь? – Принцесса гладила Юя по голове.

Она втолковывала матери о «врожденном знании», о «генетической памяти» и о других вещах, в которых Юй не смыслил. Ему хватало того, что Принцесса рядом.

На следующее утро Юй стоял первым в очереди в туалет, ожидая, пока вымоется Принцесса, и вместо дядькиной спины видел облупившуюся дверь санузла. Из щелей между досками время от времени выныривали черные муравьи-разведчики, бежали, перебирая лапками, между кусками краски и снова ныряли под доски. Юй любил муравьев. Ему казалось, еще немного, и он разгадает смысл их суеты.

Через неделю дядька съехал из своих комнат. Принцесса выправила в городе бумаги, и теперь весь дом отошел матери Юя. Коридор заполнили коробки, чемоданы, тюки и сумки. Раскрасневшийся дядька таскал вещи на улицу, а здоровенный рабочий в засаленной серой робе закидывал пожитки в открытый грузовик. В кузове между коробок сидела заплаканная дядькина жена.

Ближе к обеду грузовик заполнился доверху. Дядька и рабочий забрались в кабину, тетка осталась в кузове. Звякнула дверца, и машина тронулась. По лужам и черной грязи она медленно вырулила со двора и, натужно урча, выбралась на дорогу. Водитель со скрежетом переключил передачу. Мотор взревел, и грузовик начал быстро удаляться, оставляя на сером асфальте две жирные грязные полосы.

* * *

В жизни Юя наступила новая эпоха. Принцесса переселилась в одну из комнат дядьки, а вторую занял Юй. Каждое утро начиналось с совместного завтрака, а потом Принцесса перебирала отцовскую библиотеку. Юй помогал ей: отвечал на вопросы и открывал книги на нужных страницах.

Однажды мать рассказала Принцессе, что Юй – третий ребенок в семье. Двое других умерли еще до его рождения. С тех пор Принцесса стала звать его Третьим. Каждое утро она приходила к нему комнату и, улыбаясь, говорила:

– Ну-ка, Третий, чем займемся сегодня?

Юй не возражал против нового имени: ведь его дала ему сама Принцесса.

Прошла осень. В конце ноября двор покрылся слоем раскисшей серой жижи из грязи и талого снега. По реке поплыли одинокие полупрозрачные льдины. Принцесса редко выходила из дома. Это радовало Юя: он привязался к ней и скучал, когда она отлучалась в город.

Прежде чем приступить к работе, Принцесса надевала очки в тонкой медной оправе и становилась похожа на мать Юя: такая же с виду строгая, с внимательным цепким взглядом. Мать, всегда ласковая к сыну, отдалилась от него и замкнулась после смерти отца. Принцесса же вновь вернула Юю ощущение женского тепла и заботы. Вместе они почти перебрали отцовскую библиотеку, и Юй начал лучше понимать то, что давно помнил наизусть.

* * *

Ударили морозы. Река встала. Метели накрыли бугристый лед слоями снега. Холодными днями Юй разворачивал матрас у чугунного радиатора и лежал в полудреме, наслаждаясь теплом. Он дремал и во сне поднимался по ступеням бесконечной винтовой лестницы. Слева от него зиял провал круглой шахты, а справа высилась стена, сплошь заставленная полками с книгами. Шахта, насколько хватало глаз, уходила вверх и вниз, вмещая миллионы томов. Юй мог взять любую книгу и погрузиться в мир ее образов и идей. Они представлялись ему комбинацией множества геометрических фигур, составляющих объемные супрематистские картины.

Проснувшись, Юй делился увиденным с Принцессой, а она делала зарисовки по его рассказам. Принцесса любила рисовать углем. Юю нравилось смотреть, как она растушевывает тени, а потом долго не может смыть черноту с пальцев. Ему казалось, что через сажу, хранящую отпечатки его снов, между ним и Принцессой устанавливается невидимая связь.

* * *

Весеннее тепло пришло неожиданно, накатив волной на двор и реку. Снег, окружавший дом, превратился в журчащие ручьи и широкие лужи. В прогалинах зазеленела молодая травка. Река снова вышла из берегов и подступила к самому дому. Весна, всегда наполнявшая жизнь Юя радостью и щемящим чувством надежды, на этот раз принесла беду.

Однажды, в последних числах марта, Юй проснулся среди ночи. Сквозь шторы в комнату пробивался бледный лунный свет. Глухую тишину нарушал лишь мерный стук настенных часов. Юй представил, как внутри них медленно раскручивается стальная пружина, заставляя зубчатые колеса крутиться.

Внезапно к тиканью добавился неясный шипящий звук. Юй успел приподняться на постели, когда дом вдруг вздрогнул и накренился. Юя выбросило из кровати. Он больно ударился о пол, покатился к двери и на четвереньках выполз в коридор. Снова тряхнуло. Дом наполнился грохотом и едким дымом. Входная дверь рухнула вместе с частью стены, и в открывшийся провал полезли темные человеческие фигуры. Среди них Юй заметил дядьку, их прежнего соседа.

В коридор выскочила Принцесса. В ее руках бешено вращался многоствольный барабан, выплевывая на атакующих потоки дроби. Ударили ответные выстрелы. Дом наполнился свистом пуль и звоном бьющихся стекол. Пули рвали обои и выбивали из стен фонтаны штукатурки, от мебели летела щепа.

Юй полз, не разбирая дороги, пока не уперся в мягкую преграду. Он приподнял голову. Мать неподвижно лежала поперек коридора в бордовом от крови халате. В ее остекленевших глазах отражался отсвет занимающегося пожара.

* * *

Принцесса схватила Юя за пояс, вышвырнула из окна в реку и следом прыгнула сама. Глотая холодную воду, они подплыли к лодке. Плоскодонка заскользила вниз по течению. Юй, дрожа, привстал на корме и остолбенел, глядя, как в дыму и языках пламени исчезает его дом. Юй чувствовал, что вместе с утлыми стенами сгорает и его прежняя жизнь.

С первыми лучами солнца Принцесса направила лодку к поросшему камышом берегу. Они выбрались на пологий склон и кое-как отмылись от копоти и крови. Принцесса повела Юя через поле в сторону чернеющего вдалеке леса. Над травою стелился густой туман, они рассекали его своими телами, будто купались в молочной реке.

К полудню они вышли к разбитой бетонной дороге. На ее обочине Принцесса разыскала спрятанный под ветками старенький автомобиль. Он повез их прочь от реки в покрытые лесом горы.

В машине Юй дремал. В своих снах он видел мать, чувствуя пустоту там, где раньше было тепло и надежно.

* * *

Замок Принцессы прятался внутри живописной седловидной горы. Вход в него преграждал массивный стальной шлюз, а в жилые помещения вела глубокая шахта лифта. Принцесса называла замок станцией. Говорила, что родилась и выросла в ее стенах.

Вместе с Принцессой на станции жили ее подданные – мужчины, женщины и дети. Они называли Принцессу Капитаном. Юй чувствовал, что попал в дружную семью. Ему даже выделили отдельную большую комнату, хотя остальные ютились в тесноте.

Жизнь потекла своим чередом. Юю снились сны о спиральной библиотеке, и он, как прежде, пересказывал их Принцессе. Она делала зарисовки и крепила их на стены комнаты Юя, которые вскоре стали похожими на пленку черно-белого кинофильма, кадры которого безнадежно перепутал незадачливый монтажер.

Принцесса подолгу рассматривала рисунки. Иногда она снимала какой-нибудь со стены и просила Юя рассказать, что он видит. Юй чувствовал: за угольными узорами спрятано нечто важное, но не находил для этого знания нужной формы. Так порой трудно поймать слово, которое уже, кажется, вертится на языке.

Весна сменилась летом. Юй с Принцессой начали выходить на прогулки в лес. Принцесса любила устраивать пикники, расстилая под старым вязом аляповатое покрывало. Между пакетами с едой сновали муравьи. К Юю и Принцессе подлетали птицы, и Принцесса бросала им хлебные крошки. Юю нравилось лежать на мягкой и немного колючей подстилке, смотреть, как солнечные лучи высвечивают на листьях тысячи прожилок.

Иногда над ними на большой высоте пролетал аэроплан. В такие моменты они прятались под кронами деревьев. Принцесса говорила, что сильно рискует, забрав Юя с собой, но «нужно использовать шанс». Годы назад, до рождения Принцессы, станционники селились во всех городах по обе стороны реки. Они помогали изменять жизнь к лучшему. Однако после военного переворота на них объявили охоту. Многие сгинули, но саму станцию не так-то легко обнаружить.

– Люди не терпят тех, кто знает больше, – говорила Принцесса. – Теперь этот мир стремительно катится в пропасть. – Она вздыхала, обнимая Юя. – И ничего нельзя исправить. Мы и сами почти забыли, кто мы такие.

Юй начал составлять гербарий. Принцесса принесла картонные альбомы, и Юй вклеивал в них высушенные листья. Тонкая вязь их прожилок завораживали его не меньше снов и рисунков Принцессы.

* * *

В один из летних дней они по обыкновению вышли со станции, но не спустились в лес, а поднялись по склону седловидной горы. Там, по словам Принцессы, размещалась старая обсерватория. И действительно, вскоре на одной из скал показался характерный продолговатый купол, накрытый маскировочной сеткой. У основания скалы они нашли проржавевшую дверь и долго в круге света фонарика поднимались по лестнице с широкими пролетами.

К огорчению Юя, от телескопа остался только покореженный остов. Под ногами хрустели битые кирпичи и куски бетона. Пахло сыростью. Принцесса попросила Юя покрутить маховик на стене. Он осторожно взялся за ржавый обод и без особой надежды поднатужился. Механизм заскрипел, но поддался. Створки купола с приглушенным урчанием раздвинулись, открыв вид на колыхавшийся у подножия горы зеленый лесной океан.

В обсерватории они провели весь день и остались на ночь. Юй положил спальник под щелью раскрытого купола и после захода солнца долго смотрел на тысячи звезд, заполнивших бездонное черное небо. Он незаметно уснул, и ему привиделось, будто он поднимается по лестнице в обсерваторию. Ему не понадобился фонарик: ступени впереди вспыхивали ярко-синим цветом. На одном из пролетов Юй прошел в открывшуюся в стене дверь. Переступая порог, он прочитал выведенную бордовой краской надпись «ВНЕШНИЙ ЭВАКУАЦИОННЫЙ ПУЛЬТ УПРАВЛЕНИЯ».

* * *

Утром Юя разбудили капли дождя. Небо затянуло тяжелыми темными тучами. Принцесса тоже проснулась и, вскочив, крутила маховик, закрывая створки купола. Как только они сомкнулись, дождь с силой забарабанил по металлической обшивке, наполняя зал низким вибрирующим гулом.

Юй и Принцесса наспех собрались. Они выскочили на склон горы, когда его уже захватил набирающий силу грязевой поток. Дождь перешел в ливень, и спуск превратился в опасное скольжение. До станции они добрались насквозь промокшие, выпачканные в глине, но веселые и счастливые, будто стихия наполнила их силой.

Так прошел их последний радостный и беспечный день. Когда закончился ливень, в небе появился аэроплан. Он не пролетел мимо, а принялся описывать круги над седловидной горой. В воздухе непрерывно гудели его моторы.

– Похоже, придется встречать гостей. – Принцесса озабоченно покачала головой.

Жизнь на станции забурлила и перестроилась на новый лад. На нижние этажи переселялись женщины и дети, на верхние поднимались мужчины с оружием.

Аэроплан два дня подряд прилетал и кружил над горой, в лесу разведчики заметили посторонних. На третий день на ближайшую дорогу выехала колонна военной техники. Желтое облако пыли из-под колес и гусениц хорошо просматривалось с верхних этажей станции. Уже к полудню войска выгрузились в пяти километрах от седловидной горы и развернулись в боевой порядок.

* * *

После похода в обсерваторию Юю нездоровилось. Мир словно расслоился. Юй лежал на кровати в своей комнате и одновременно поднимался по лестнице спиральной библиотеки.

Вместо книг полки занимали рисунки Принцессы, собранные им гербарии, схемы из папок отца и школьные звездные атласы матери. Как только Юй прикасался к ним, они увеличивались и заполняли все окружающее пространство. Обдирая колени и ладони, он пробирался среди угловатых геометрических фигур. Юй пытался разгадать их смысл, но, как ни напрягался, в итоге путался и терялся.

Он почти отчаялся, когда картинка сложилась, словно по щелчку. Сны, звездные карты, зарисовки гербариев совместились в многомерном рисунке, в центре которого находился сам Юй.

Створки шлюза с лязгом захлопнулись за спиной. Юй закинул на плечо наспех собранный рюкзак и под нарастающий гул военной техники помчался вверх по склону. Через четверть часа, задыхаясь от бега, он ступил на лестницу обсерватории, зажег восковую свечу, захваченную с собой вместо фонарика, и начал подъем. Слабый огонек высвечивал в темени лишь небольшой участок лестницы, но внутри у Юя царила полная ясность.

На последнем пролете он приблизился к глухой стене и коснулся шершавого бетона. Поверхность стены завибрировала, осветилась ярким синим светом и отъехала в сторону, открыв проход в просторный сумрачный зал. В затхлой полутьме по стенам тянулись панели приборов и пультов.

Юй подошел к прямоугольному выступу в центре зала и положил ладонь на верхнюю грань выступа. Контур пальцев Юя очертился синей световой линией. Загудели невидимые моторы, на потолке, потрескивая, зажглись белые электрические лампы.

Следом на стенах засветились экраны. На них Юй увидел горные склоны вокруг станции. Звука не было. В полной тишине, подминая кусты и деревья, ехали сквозь лес самоходки и танки. За ними семенили люди в зеленом камуфляже с автоматами в руках. Из стволов машин вылетали пылающие шары и стремительно неслись к станции. Иногда снаряды отклонялись к обсерватории, и тогда пол под ногами Юя вздрагивал и картинка на экранах шла рябью. Со стороны станции в атакующих тоже стреляли. Огненные грибы лопались между машинами, и люди в камуфляже, спотыкаясь, падали ничком на землю.

Другие экраны показывали станцию изнутри. Бойцы подносили к орудиям снаряды, ожесточенно давили на рычаги ракетниц и гашетки пулеметов. Без звука происходящее походило на кадры немого кино.

На самом большом экране невидимый оператор снимал помещение, где находилась Принцесса. Бледная и сосредоточенная, она вглядывалась в приборы перед собой, отдавала команды и слушала донесения.

Юй провел рукой по поверхности центральной панели. Она дрогнула и отъехала в сторону, уступив место массивному креслу. На его спинке светилась надпись «НАВИГАТОР» и ниже – «UI-3».

Забравшись в кресло, Юй еще раз взглянул на Принцессу и вдавил кнопку на подлокотнике. Ему на голову опустился полупрозрачный шлем. Юй с минуту посидел неподвижно, а потом его пальцы заплясали в воздухе, набирая команды на невидимой клавиатуре.

* * *

Юй летел вдоль стеллажей спиральной библиотеки. Он мог мгновенно дотянуться до любой книги и коснуться любой точки трехмерного звездного атласа, заполнившего некогда пустую бездонную шахту.

Скользя мимо цветных корешков, Юй извлекал из книг нужные ему геометрические элементы. Он соединял их в замысловатые фигуры и вставлял внутрь звездного атласа. Космическое пространство тут же приходило в движение: одни звезды увеличивались, а другие уменьшались и пропадали.

Время исчезло. Юй растворился в потоках цифр и символов и лишь чувствовал, как растет напряжение по мере приближения к цели. Наконец его бесплотная рука дотянулась до раскаленной оранжевой сферы. Вокруг нее по эллиптическим орбитам вращались десять точек-планет.

Юй закончил работу. Он обвел светящейся рамкой найденную звезду и нажал на вспыхнувшую перед глазами надпись «ЭВАКУАЦИЯ». Вокруг разлилось голубое сияние, и Юй растворился в нем без остатка.

Он не видел, как в коридорах станции замигала предстартовая сигнализация и с гулом закрылись перегородки между отсеками. На нижнем этаже ожил реактор. Седловидная гора задрожала. Сотни тысяч тонн земли и камней рухнули и погребли под собой атакующих. Сошедшая порода обнажила серебристый диск станции, на котором виднелась надпись «ПРИНЦЕССА». Диск медленно поднялся в воздух, порождая на поверхности бурю из пыли и пламени.

Последним обрушился дальний склон седловидной горы, погребая под многометровым завалом купол старой обсерватории. Станция поднималась все выше и выше, превратилась в сияющую серебристую точку и исчезла.

* * *

Юй сидел на траве и, прикрывая глаза ладонью, щурился на ласковое теплое солнце. Сквозь пальцы он видел мать. Она сосредоточено резала хлеб и раскладывала его по расставленным на подстилке тарелкам. Отец стоял поодаль и курил, улыбаясь сыну сквозь пожелтевшие от табака усы. Юй улыбнулся в ответ, встал, подошел к нему и обнял.

## Поездка к куполу

Ким хорошо помнил первую поездку к куполу. Ему только исполнилось пять, отец и мать были живы. Летним воскресным утром они втроем погрузились в открытую самоходную бричку на паровой тяге и медленно тронулись по еще пустому городу.

Тихо пыхтел мотор, временами с шипением выплевывая порцию отработанного пара. Ким смотрел на проплывающие мимо городские постройки, и его переполнял щенячий восторг от того, что он впервые уедет далеко от дома и увидит то, о чем так много говорят взрослые.

Бричка ехала по длинным прямым улицам. Мимо плотными рядами тянулись выкрашенные в яркие цвета дома. Высотой в два-три этажа, они с шуршанием выгибали крыши, чтобы поймать пока еще тусклый солнечный свет. Из общей картины выбивалась лишь башня Лаборатории. Ее угловатые зеркальные стены просматривались из любой точки города.

В домах с тихим жужжанием поднимались ставни. Солнце вспыхивало на темных оконных стеклах, и за ними угадывалась утренняя суета жильцов. Ким с удивлением открыл для себя, что кроме родителей и друзей по улице в городе живет множество людей, и они не знают о его, Кима, существовании. От этой мысли ему стало грустно. Он свесился за борт и принялся следить за мелькающими рисунками дорожного композита.

Однообразие скоро наскучило Киму. Он задремал, забравшись с ногами на сиденье, а когда снова открыл глаза, заметил, что дома уже не стоят бок о бок. Между ними то и дело попадались поросшие травой проплешины. Дорога покрылась ухабами, тротуары сошли на нет, по обочинам потянулись сады и виноградники, потом они сменились полями, засеянными пшеницей и просом.

Ким и его родители пообедали, не выходя из брички. Солнце давно перешло зенит, прежде чем они выехали на необжитую территорию. Голая бурая равнина сливалась с желтизной послеполуденного неба. Ким разглядел на земле следы других паровых машин. Он завертел головой, щурился, всматриваясь в даль, но никого не увидел.

Ким снова заскучал, но вдруг заметил странное колебание воздуха впереди экипажа. Бричка остановилась, оповестив звонком о конце маршрута, и Ким тут же спрыгнул на сухую глинистую землю.

Ему не почудилось. Воздух вибрировал и переливался, словно поверхность гигантского мыльного пузыря. Ким подошел ближе, протянул руку и тут же отдернул её, коснувшись упругой пустоты.

– Пап?! – Он обернулся к отцу.

– Это, сынок, и есть купол. Защита и граница нашего мира. – Отец сошел с подножки и помог спуститься матери. – Не бойся. Купол не причинит вреда.

Запрокинув голову, Ким попытался разглядеть верхние границы пузыря, но воздух играл красками. Ким уперся в радужную стену, изо всех сил надавил и не смог сдвинуться с места. Тогда он поднял комок бурой глины, отошел и швырнул ее в купол. Не долетев, она повисла в воздухе и медленно, будто сквозь вязкую жидкость, опустилась на землю.

– Купол нельзя пробить. – Отец потрепал серебристые вихры Кима. – Это не по силам ни человеку, ни паровой машине, ни пуле, ни снаряду.

Ким пошел вдоль радужной стены, ведя ладонью по упругой поверхности, но вскоре бегом вернулся.

– Пап, а кто сделал купол?

– Неизвестно, сынок. – Отец поморщился. – В книгах пишут, он был всегда. Правда, раньше стена проходила ближе к городу. – Он махнул в ту сторону, откуда они приехали. – Купол постепенно растет и отвоевывает для нас землю.

Ким снова задумался.

– А как попасть туда? – спросил он и показал на бурую пустыню за радужной границей.

– Там никто никогда не был, – покачал головой отец. – На пустоши частые бури, оттуда приходят монстры, но купол нас бережет. Я привез тебя сюда, чтобы ты почувствовал и понял это. Наш мир под защитой купола и Лаборатории.

Отец подошел к экипажу и достал корзину с едой. Мать вытащила покрывало и расстелила на земле. Расставили тарелки, нарезали хлеб, сыр, ветчину и фрукты. Киму дали стакан с виноградным соком, родители же налили себе вина. Ким жевал бутерброд и смотрел на призрачную стену, за которой клонилось к горизонту солнце. Удлинялись тени, на небе все ясней проступали серпы лун-близнецов и бледные точки первых звезд.

* * *

С тех пор прошло двадцать лет. Киму исполнилось десять, когда началась эпидемия. Погибли тысячи горожан, среди них и его родители. В памяти остались темные коридоры крематория, пустые улицы, шеренги людей в желтых костюмах биозащиты и холодная стерильность помещений интерната.

Смерть родителей превратила Кима в нелюдимого одиночку. Его не интересовали детские забавы. Он хотел одного: победить врага, сломавшего ему жизнь. Болезнь с давних времен терзала город. На центральной площади возвышался памятник борцам с эпидемией: люди в защитных костюмах сражались с многоголовым монстром, закрывая собой детей и женщин. Ким мечтал стать одним из защитников, работать в Лаборатории.

Внутрь зеркальной башни попасть мог далеко не каждый. Чтобы получить лабораторную униформу, требовалось пройти отбор. Многие годами трудились в госпитале или на технических этажах, но так и не смогли подняться на вершину башни, где шла основная работа по поиску лекарства от вируса.

Но Ким пробился на самый верх как лучший ученик в школе и лучший выпускник факультета биологии. Его пригласили на прием к шефу Лаборатории еще до защиты диплома. Старый профессор перемещался в коляске, с трудом дышал и смотрел на мир выцветшими белесыми глазами, но при этом три часа тестировал Кима, прежде чем выдать новичку пропуск.

– Теперь ты не принадлежишь себе, – сипел с натугой старик, оторвав от лица кислородную маску. – Мы спасаем жизни и полностью отдаемся этой работе.

Профессор зачислил Кима в свои ассистенты. В тот же день Ким перебрался в общежитие в здании Лаборатории. Днем он помогал старику, а вечером спускался в архив и засиживался там до глубокой ночи.

Чтобы открыть правду, Киму хватило месяца. Еще три дня он провел без сна, сверяя записи журналов наблюдений и образцы биоматериалов, собранных за несколько столетий. Казалось, он прикипел к приборной панели. Проектор щелкал, меняя слайды, а Ким вводил в вычислитель новые команды, пытаясь найти ошибку в расчетах.

Будильник в наручных часах отыграл пять утра, когда Ким, едва держась на ногах, поднялся в профессорский блок. Несмотря на ранний час, старик не спал. Он сидел в коляске, глядя в панорамное окно. За стеклом из рассветной дымки медленно проступали городские кварталы.

– Я ждал тебя, мой мальчик, – проскрипел профессор, когда Ким вошел. – Правда, не думал, что ты разберешься во всем так быстро. – Он с жужжанием развернул кресло спиной к окну. – Значит, я в тебе не ошибся. Итак, что ты выяснил?

– Мы все заражены? – спросил Ким, собравшись с мыслями.

– Да. – Старик кивнул. – Ты все верно понял. Каждый человек в городе с рождения болен.

– И купол…

– И купол – это защита. – Старик поморщился. – Мира от нас.

Профессор приложил к лицу кислородную маску и закрыл глаза. Казалось, он задремал, но спустя минуту поднял веки.

– Видишь ли, – продолжил он, – наши далекие предки страдали ложной гуманностью. У них не поднялась рука уничтожить несколько сот тысяч зараженных. Они предпочли изолировать их на дальней планете, возможно, в надежде, что больные когда-нибудь сами найдут лекарство.

Казалось, из комнаты исчез воздух. Ким, нарушая субординацию, сел на стул и расстегнул тугой воротник кителя. Старик подождал, пока Ким придет в себя.

– Когда я понял то, что сейчас открылось тебе… – Профессор грустно улыбнулся. – Сиганул с крыши и всю жизнь провел в этом. – Он похлопал по колесам инвалидного кресла. – Но тебе не обязательно повторять чужие ошибки. Так ведь?

– Да, сэр. – Ким кивнул; сумбур в его голове немного улегся.

– Ты, наверное, думаешь, что делать дальше? – Профессор внимательно посмотрел на Кима. – Жизнь пойдет своим чередом. Ты продолжишь работать, общаться с людьми, возможно, женишься, заведешь детей и, как все, будешь пугать их монстрами пустоши.

Ким открыл было рот, чтобы возразить, но профессор жестом остановил его.

– Мы не станем сигать с крыши. Город должен жить, должны сменяться поколения. И однажды решение найдется. За сотни лет мы значительно продвинулись, и ты продолжишь эту работу.

Старик зашелся долгим кашлем и приложил к лицу кислородную маску.

– На сегодня даю тебе отгул, – закончил он, отдышавшись.

Ким вышел из профессорского блока, вызвал лифт, нажав на кнопку этажа общежития. У дверей своей комнаты он задумчиво повертел в руках ключ и вернулся к лифту. Спустившись на первый этаж, прошел по застекленному холлу на улицу и вызвал самоходный экипаж.

Бричка медленно катилась по еще пустому городу. Разноцветными рядами тянулись дома, с едва уловимым шуршанием двигались бугристые панели крыш, ловя первые солнечные лучи. Все выглядело прежним, но в то же время другим. Мир навсегда изменился.

Накатила усталость. Когда начались поля, Ким поднял крышу брички, откинулся на сиденье и тут же уснул. Ему снились знакомые городские кварталы, превратившиеся в запутанный лабиринт. Ким искал выход, но все больше и больше терялся в переплетениях улиц.

Он проснулся, когда бричка прошла заданный маршрут и звякнула сигналом остановки. Ким опустил крышу и оглядел бордовую равнину. Все выглядело так же безжизненно, как и двадцать лет назад, только в пятистах метрах виднелся еще один самоходный экипаж.

Ким спрыгнул на сухую растрескавшуюся глину и пошел вперед, пока не увидел радужную поверхность купола. Если не знать, можно и не догадаться, что это прочная стена, отделяющая город от остального мира. Ким подошел вплотную и уперся ладонями в упругую пустоту. Как в далеком детстве, купол мягко отталкивал руки.

По ту сторону прозрачной преграды тянулась голая бордовая земля, сливаясь у горизонта с ярко-желтым небом. Ким вздохнул и двинулся вдоль радужной стены ко второй бричке. Когда до машины оставалось несколько метров, из-за нее вышел мужчина средних лет в сюртуке и фуражке почтовой службы.

– Вечер добрый! – Почтарь приветливо улыбнулся, протягивая руку. – У нас пикник. Выпьете с нами?

Ким пожал крепкую горячую ладонь и действительно увидел за бричкой плед со снедью, а на нем – молодую женщину и мальчика лет пяти. Видно, ребенка вывезли в первое путешествие к куполу. Ким кивнул, принимая предложение. Глава семейства достал чистый бокал, налил в него вина и протянул Киму.

– Из семейных запасов! – Почтарь с гордостью улыбнулся. – Открываем только на пикниках у купола.

Женщина поднялась с бокалом вина в руке. Мальчик остался сидеть, с интересом наблюдая за взрослыми.

– За что пьем? – Ким обвел взглядом семейство.

– Конечно, за купол! – воскликнул глава семейства. – Пусть купол вечно защищает нас от монстров пустоши!

– Пусть! – эхом отозвался Ким, глядя на проступающие в небе бледные серпы лун-близнецов.

## Сеятель

Вся земля полна славы Его! (Ис. 6:3)


Я уткнулся в его плечо и плакал. Горечь неминуемого расставания поднималась комом из груди, превращаясь в соленые слезы. Мокрое пятно на рубашке – все, что останется от нашей дружбы. За прошедшие годы он воспитал из меня первоклассного пилота. Теперь пора улетать. Плакать – непрофессионально. Раньше я бы получил нагоняй за неумение управлять эмоциями и гасить чувства, но в то утро он молча обнял меня, позволяя мне выплакаться.

Сеятель (так он называл себя) появился в городе в канун столетия слияния лун-близнецов. Обеспеченный горожанин в возрасте около тридцати, с правильными чертами лица и бугрящимися мускулами под складками одежды, он собирал беспризорников с улиц, давая им еду и кров, мне же заменил отца.

– Ким, ты будешь открывать новые миры, – сказал он при первой встрече.

Я смотрел в его карие прищуренные глаза и думал лишь о тепле и защите от страха, поселившегося во мне после смерти родителей и года жизни на улице. Спустя шестилетие учебы у Сеятеля я стал вдругим человеком, готовым без колебаний вывести челнок с переселенцами за границы атмосферы нашей планеты.

Всех, кого Сеятель подбирал на улицах, он приводил в свой дом. Старинный особняк с классической колоннадой, множеством просторных залов, оранжереями и большим садом стоял на самой окраине города. Дальше до самого защитного купола тянулись поля и редкие фермы.

Вместе со мной в доме собрались еще сорок сверстников. Первое время мы резвились, опьяненные сытостью, теплом и уютом. Учтивые слуги и гувернеры позволяли нам целыми днями бегать по залам и играть в саду. Но после двух недель безделья свобода сменилась строгими порядками: начались занятия. Нас разделили на группы и к каждой приставили наставника. Неграмотных учили грамоте, грамотных обучали наукам.

Учебный день начинался ранним утром с построения. Сеятель медленно шел вдоль шеренги, всматриваясь в лица воспитанников. Временами он останавливался, клал руку на плечо со словами: «Ким, вчера у тебя хорошо получались простые задачи на подобие треугольников, сегодня перейдем к заданиям посложнее» или: «Иван, нужно закрепить материал о бензольных кольцах. Занеси мне вечером конспект по ароматическим связям».

Сеятель никого не ругал, стараясь к каждому найти подход. Другие учителя с нами не церемонились. После построения начинался изнурительный кросс вокруг сада, потом – спешный завтрак и пять уроков до обеда. Далее – еще три урока, и до самого ужина – упражнения в гимнастическом зале. В конце дня – индивидуальные задания и самостоятельная работа. К десяти вечера, когда звонили в отбой, у нас едва хватало сил на то, чтобы добраться до постели и провалиться в сон без сновидений. На следующее утро все повторялось.

Однажды я сорвался с перекладины и сильно ушиб колено. Лежал на прохладном полу гимнастического зала и думал: «Ну, вот и все. Закончились мои мучения». Отдых длился недолго. Прибежала медсестра, сделала укол, приложила лед, и тренер снова подсадил меня на перекладину.

Не всем такая жизнь пришлась по нраву. Многие сбегали, прихватив что-нибудь ценное из домашнего интерьера. Через три месяца настало утро, когда на построение вышли всего двенадцать учеников – те, кто научился плавать, как рыбы в воде, в потоке ежедневного распорядка.

В тот день занятия изменились. Вернувшись в дом после забега, мы замерли в удивлении. Стены главного зала раздвинулись, потолок вздулся и потемнел, а на его округлой поверхности засияли миллиарды звезд.

Это не казалось чудом. После знакомства с Сеятелем мы словно попали на сказочную карусель. День за днем она кружила нас все быстрее и быстрее. В то утро каждый получил очки и шлем, похожие на те, что носят пилоты скоростных экипажей. Мы легли в глубокие кресла и тут же, без перехода, оказались на бескрайней плоской равнине.

Растрескавшаяся бурая земля тянулась вдаль, насколько хватало взгляда. Солнце слепящим ежом висело в зените. В той стороне, где на желтом небе проглядывали серпы лун-близнецов, линия горизонта перетекала в округлый пузырь защитного купола. Внутри виднелся частокол угловатых городских строений.

В городе есть обычай: первое путешествие дети совершают к границе мира. Родители привозят ребенка к радужному мерцанию защитного купола, чтобы малыш потрогал прозрачную упругую стену и убедился в ее непроницаемости и надежности. В те минуты каждый втайне обещает себе, что когда-нибудь обязательно выйдет наружу и разгадает все тайны мира. Проходят годы, и мечты угасают. Взрослые, занятые повседневными делами, без необходимости не ездят к куполу, порой забывая о самом его существовании.

Нам же выпало исполнить детские мечты. Очки и шлем позволили нам подняться над поверхностью планеты и увидеть, насколько мал обитаемый мир. Купол вмещал сотню тысяч домов, заводы, поля, озера и миллионы людей, но все равно занимал лишь небольшой клочок суши – точку, отвоеванную у безжизненной бордовой пустыни.

Путешествия с Сеятелем походили на сонные грезы. Наши тела покоились в креслах, а разум летел к иным планетным системам. Мы прыгали между галактиками, погружались в недра звезд, преследовали кометы. Во многих мирах бурлила жизнь, часто дикая, но временами встречались и островки человеческих цивилизаций. Некоторые далеко обошли нас в развитии. Защитные купола их городов разрослись до размеров планеты. В небе парили летательные аппараты, по океанам спешили корабли, самоходные брички мчались по гладким, словно зеркало, автострадам. Другие же миры походили на наш столетия назад: небольшой купол, в котором помещался скорее поселок, чем город.

Невидимые и вездесущие, мы узнавали, как разнообразно и непохоже устроена жизнь. Сеятель будто открыл перед нами дверь в сказку. Заботливый, сильный, всезнающий, для меня он стал идеалом. Я выбивался из сил, чтобы выполнить любое его поручение, хотел быть лучшим. Строил маршруты межзвездных полетов, программировал роботов-автоматов, вычислял формулы терраформирования диких планет. Но Сеятель, казалось, не замечал моего усердия.

– Ким, главное не то, что ты знаешь и умеешь, а то, каким ты вырастешь человеком, – повторял он, а потом приказывал: – Сегодня будешь помогать своим братьям. Они должны уметь столько же, сколько и ты.

Братьями он называл воспитанников, живших в доме, будто мы были одной большой семьёй. Несмотря на то, что все попали к Сеятелю погодками, мне часто приходилось заботиться об остальных: натаскивать их по учебным предметам, поддерживать в трудные минуты. Многие сами просили у меня помощи и совета.

Когда мы выбирались в город, Сеятель мог назвать нашим братом и любого горожанина.

– Вы починили вашему брату, мистеру Домбровскому, радиоприемник? Он пригласил нас на обед. Не забудьте о вежливости.

Старик Домбровский, толстый, с вечно красным носом, держал бакалейную лавку и казался самым зажиточным из тех, с кем нам приходилось общаться. К тому же он пользовался авторитетом у бедняков. Он весь день сидел за прилавком, встречая покупателей.

Сеятель помогал многим из бедных районов. Куда бы мы ни приехали, везде нас встречали с радостью. Рядом с ним казалось, что все люди – одна большая семья. Но сам он, если и приходился нам родственником, то очень дальним. Я убедился в этом на третий год нашего знакомства.

Однажды я рассматривал альбом фотографий, оставшийся от родителей. С пожелтевших карточек смотрели мои сгинувшие предки: старики, дети, женщины и мужчины, все разные и в то же время похожие друг на друга. Внезапно я понял, что мне давно не давало покоя: каждый слуга и наставник в доме неуловимо – речью, мимикой, жестами – похож на Сеятеля, будто они – он сам в разных личинах.

Пораженный своим открытием, я вышел из комнаты в коридор. Воздуха не хватало, и пришлось идти в сад. У дверей на скамейке курил трубку старый дворецкий, сутулый, с морщинистым лицом. Я прошел мимо, но потом вернулся.

– Ты… ты… Сеятель? – спросил я его, заикаясь от волнения.

Старик выпустил струю сизого дыма, потом улыбнулся, обнажив пожелтевшие зубы, и проскрипел:

– Да, Ким, ты прав.

– Но как?! Зачем?!

– Согласись, было бы странно наполнить дом копиями одного человека.

Я промолчал. После тысяч миров, что я видел в грезах, принять существование человека, единого во многих лицах, было уже несложно. К тому же меня уже влекла другая тайна.

* * *

Оказавшись в доме Сеятеля, за первый месяц я облазил все закоулки от чердака до котельной. Казалось, найти что-либо новое невозможно. Как же я удивился, когда узнал о подземных этажах!

В то время мы обучались архитектуре. Проектировали конструкции из камня, кирпича и бетона. Мне пришло в голову построить трехмерную модель нашего дома, и, как бы я ни менял расчеты, выходило, что в самом центре здания, между залами, есть небольшое пустое пространство. Прохода туда не было, но через неделю поисков мне удалось найти в одном из залов секретный замок, спрятанный за шкафом. Еще пара дней ушла на подбор кода. За отъехавшей в сторону стеной открылся проход. Крутые ступени вели вниз, в темноту.

Поколебавшись с минуту, я спустился на несколько пролетов, уперся в стену, пошарил и нащупал раму двери. Массивная ручка легко поддалась, скрипнули петли. За дверью оказался тускло освещенный зал размером в два дома, с серыми стенами, такими же полом и потолком. В спертом воздухе, пропахшем машинным маслом, слышался низкий гул, будто работают сотни моторов.

Зал заполняли матовые кубы и сферы. По гладким поверхностям, перемигиваясь, бежали цветные огни индикаторов. Центр помещения от потолка до пола занимала черная цилиндрическая конструкция метров двадцать в обхвате. Ее бугристая поверхность колыхалась и вздрагивала. Приблизившись, я рассмотрел сплетения множества механизмов. Они двигались, подчиняясь единому ритму.

Затаив дыхание, я подкрался ближе. Черный цилиндр уходил вниз, в вертикальную шахту. Она, насколько хватало глаз, рассекала другие подземные этажи. К ним от цилиндра тянулись толстые горизонтальные отростки.

Сделав круг по своему этажу, я наткнулся на такой же отросток. Он черной стрелой выходил из цилиндра, врастая в пол тысячей ответвлений. Я опустился на корточки и провел пальцами по ребристой поверхности под ногами. Весь зал походил на огромный плоский клубень, прикрепленный к такому же огромному корневищу. Дом врастал в землю гигантским корнями, образуя подземные ярусы.

В другом конце зала я нашел еще одну дверь и лестницу вниз. С тех пор день я проводил, как обычно, прокладывая маршруты между пышущих радиацией гигантов и тусклых карликов, а вечерами, несмотря на усталость, пробирался в подземелье под домом.

Каждый раз я старался спускаться все ниже, исследуя каждый этаж от центра до дальних краев. Одни залы пустовали, другие, напротив, походили на огромные склады, заполненные контейнерами с одеждой, консервами, коллекциями семян и промасленными деталями механизмов. На некоторых располагались настоящие музеи из предметов быта горожан. Казалось, экспонаты там собраны с основания города.

За время подземных путешествий я не встретил ни одного человека. По залам и коридорам двигались механические тележки и многорукие автоматы. Без человеческого участия работали цеха, заполненные станками. Подземелье жило собственной жизнью, не замирая ни на секунду.

Однажды я набрел на библиотеку. Размерами она превышала все вместе взятые городские библиотеки и книжные магазины, видимые мной ранее. Сотни стеллажей, заполненные плотными рядами книг, создавали подобие улиц и переулков. Воздух пропитался сладким запахом клея и старой бумаги. Руки тянулись взять том побольше, сесть и забыться, листая пожелтевшие страницы.

Следующий месяц я провел, перебирая увесистые фолианты, и однажды наткнулся на несколько стеллажей, заполненных городскими хрониками разных столетий. Среди них нашлись тома пятисотлетней давности и даже древнее.

Я бегло просматривал выцветший местами текст, когда взгляд зацепился за нечто знакомое. Мне пришлось унять дрожь, чтобы еще раз прочесть пляшущие перед глазами строки. Триста лет назад некий господин, звавший себя Сеятелем, собирал на улицах города беспризорных. Я принялся лихорадочно листать другие тома. Имя Сеятеля встречалось и сто лет назад, и двести, и четыреста, и пятьсот.

Ночь пролетела незаметно. Когда на ручных часах пискнул будильник, я не сдвинулся с места, продолжая перебирать книгу за книгой. Я надергал из старой беллетристики пустые листы, разложил их на полу, прочертил линию времени и принялся кропотливо фиксировать то, что удалось найти. Уже через пару часов на бумаге ясно обозначились волны цикличных событий. В городе пропадали люди. Раз в несколько десятилетий из бедных кварталов исчезали целые семьи – ровно через шесть лет после очередного появления в городе Сеятеля.

Обложившись фолиантами, я продолжил исследование. Малая стрелка часов пробежала круг. День закончился, и снова наступила ночь. Глаза мои слипались, руки дрожали от усталости. Я поднялся, чтобы взять с полки новый увесистый том, но пол под ногами накренился, и темная волна обморока накрыла меня с головой.

* * *

Звонко щебетали птицы, мешая спать. Я вынырнул из сонной дымки и открыл глаза. Солнечные лучи пробивались сквозь листву за окном, играя яркими зайчиками на стенах и потолке. Я лежал на кровати в своей комнате, заботливо укрытый по шею одеялом. Моя одежда аккуратной стопкой лежала рядом, на стуле. В памяти всплыл обрывок сна.

… Садовник в сапогах и спецовке идет по саду к свежевскопанной грядке. Лица его не видно. В руках он держит плетеную корзину с семенами. Широкий взмах – и ворох семян летит в жирную черную почву. Садовник поворачивается ко мне.

– Ты – семя! – гремит его голос.

Он протягивает мне корзину:

– Ты – садовник!

Я бегу к нему, но не успеваю. Поднявшийся ветер гонит туман, фигура садовника растворяется в сизой дымке. Земля шевелится под ногами. Я наклоняюсь, отгибаю верхний слой чернозема. Под ним толстые белые корни сетью тянутся в глубь земли.

Окончательно проснувшись, я поднялся с кровати, оделся и вышел в сад. Птицы резвились на ветках деревьев. С другой стороны двора доносились веселые детские крики. Сеятель ждал под старой цветущей вишней. Я подошел и обнял его.

– Теперь ты готов, – произнес он, прижимая меня к себе.

Да, я был готов. Тогда, у корней старой вишни, сложилась моя новая судьба.

Вечером Сеятель сам повел меня в подземелье под домом. Лестница не понадобилась. Мы встали в центре главного зала особняка, пол под нами вздрогнул и начал, набирая скорость, опускаться. Замелькали подземные этажи. Я едва успевал отмечать, как много пропустил и не заметил в своих путешествиях.

Через минуту спуск замедлился. Мы оказались на краю огромного зала размером в железнодорожный вокзал. Вместо вагонов его заполняли массивные туши двенадцати космических челноков.

* * *

С тех пор прошло еще три года. Я научился управлять челноком, прокладывать курс и маневрировать в атмосфере планет. Космос стал для меня новым домом, а прежняя жизнь превратилась в смутное воспоминание. Я словно родился заново. Осталась лишь тонкая пуповина между мной и Сеятелем, но и она вскоре оборвалась.

Утро старта выдалось ясным. Мы с Сеятелем стояли на балконе, глядя, как восходящее солнце растворяет туман. Я плакал, словно ребенок, размазывая ладонями слезы по лицу, и Сеятель не упрекал меня за эмоции и слабость.

Когда слезы высохли, я развернулся и побрел в главный зал особняка. Платформа опустила меня к челноку. Как только я сел в кресло пилота, на мониторах началась трансляция с атмосферных дронов. Дом сложился, словно сборная игрушка, открыв провал стартовой шахты. Округлая туша челнока медленно выплыла из темноты и взмыла в небо, оставляя за собой белую облачную колею. Черный зев шахты захлопнулся, а на его месте снова поднялись стены дома.

Со стороны челнок напоминает рыбу. Обтекатели, будто плавники, опоясывают корпус. Спереди виднеется широкий глаз навигационной рубки, сзади – стреловидный хвост силовой установки. Полимерную обшивку, словно хребет, держит металлический каркас. Внутри него тянутся нити искусственного разума челнока. В толстых боках умещаются грузовой отсек и просторный салон с капсулами для двух сотен переселенцев.

Всю ночь перед взлетом к дому подъезжали самоходные брички. Мужчины и женщины, держа за руки детей, сходили с подножек на влажную от росы траву. Освещая дорогу фонарями, они брели между деревьями, так что вскоре весь сад наполнился огнями, словно налетела стая гигантских светлячков.

Перед рассветом люди выстроились в колонну и двинулись к челноку по туннелю, открывшемуся под домом. Грузно ступая, впереди процессии шел господин Домбровский. Поравнявшись с Сеятелем, он остановился. Их лица на мгновение осветил блеклый луч фонаря. В глазах бакалейщика блестели слезы. Он хотел опуститься на колени, но Сеятель его удержал. Они порывисто обнялись, Домбровский присоединился к процессии и вскоре затерялся среди других горожан.

Рабочие автоматы заполнили грузовые отсеки контейнерами с оборудованием, полуфабрикатами, одеждой, биоплазмой и репродукционными модулями. Спустя час челнок покинул атмосферу планеты. Я отдал команду, и две сотни сердец стали биться реже, погрузившись в искусственный сон. Мой разум потянулся к разуму челнока. Установился контакт, и мы прыгнули в слепящую звездную бездну.

* * *

Для переселенцев прошло мгновение, для меня – три долгих года, проведенных в поисках подходящей экзопланеты. Два континента, разделенные океаном, равнины, покрытые скудной растительностью, и умеренный климат – идеальные условия для нового поселения.

При посадке челнок поднял вихрь на зеленом ковре низкорослого леса. Корпус корабля глубоко вошел в рыхлый грунт. Я склонился над приборной панелью и вручную ввел пару команд. С новой силой заработал реактор, загудели турбины. Корпус задрожал. Челнок разделился на части. Закружившись, они соединились в бугристый конус, уходящий вершиной в землю. В мою кожу впились тысячи прозрачных нитей. Мой разум слился с разумом челнока, начиная мучительную трансформацию. Мир исчез в темноте, чтобы ярко вспыхнуть преображенным.

Я обрел новое тело. У меня тысячи рук. Они множатся и тянутся, вгрызаясь в толщу земли, ищут и находят. Тысячей ртов сосут из почвы живительные соки. Я расту, сплетая подземные ярусы и этажи. Мне подчиняются миллионы силовых нитей, способные вдохнуть жизнь в любую форму. Я един во многих лицах.

Последним аккордом над местом посадки поднялся цветок защитного купола, набух и расширился до границ будущего поселения. Запустились биоочистка и процесс воссоздания климата.

Через год новый дом будет готов. Проснутся переселенцы, забыв, кто они и откуда, построят поселок и заживут так, как мечтали. Со временем поселок превратится в город, и тогда настанет мое время. Я соберу челноки и отберу семена. Я открою пути для новой жизни.

Я – семя! Я – садовник! Я – Сеятель!

## Бессонница

«Сон надо заслужить!» – любил повторять мой отец. Сам он, как и все, никогда не спал, но принадлежал к тому типу верующих, что поддерживают в себе веру, убеждая других. Конечно, все читали брошюрки с яркими картинками, где рассказывалось о том, как один человек жил праведно и заслужил ежедневный сон, а некоторые добрались и до толстых книг без иллюстраций, но никто не увлекся идеей сна так, как отец.

Удивительно, что он, будучи взрослым, продолжал всерьез верить. Обычно детские мечтания о сне иссякают к школе, когда реальная жизнь, словно спрут, опутывает и топит в ежедневной рутине. Но отец, несмотря ни на что, грезил «иными мирами», куда человек сможет попасть, если заснет. Мне было невыносимо смотреть, как он истязает себя голоданием и подолгу неподвижно лежит в ритуальной кровати, ожидая, когда сон придет и унесет в прекрасные дали.

Поначалу я злился, считая, что отец крадет время у семьи и работы. Мы могли хотя бы изредка гулять по ночам, как другие отцы и дети. Но потом я успокоился. Взял пример с матери. Она приняла условия игры: шила бесполезные подушки и постельное белье. Все эти «простыни», «наволочки» и масса других непривычных слов прочно вошли в наш обиход.

В книгах пишут, что еще сотню лет назад люди вообще не могли обходиться без сна. Время жизни сшивалось из лоскутов сонного оцепенения и спешного бодрствования. По ночам человеческие жилища погружались во тьму, наполненную неподвижными телами. Сон, подобно болезни, проникал в человека еще в утробе матери и не отпускал до самой смерти.

Все изменилось, когда в городе появились «гости». Одни говорили, что гости всегда были рядом, другие толковали о небесных огнях и порталах. Так или иначе, гости подарили человеку вечную молодость и работу на заводе. Люди перестали болеть и стареть – взрослели до тридцати лет, а после человеческие тела замирали подобно декоративным растениям и больше не менялись. Вдобавок мы больше не спали и получили в день еще восемь часов активной жизни.

На стене нашей многоэтажки висел выцветший плакат: отец, мать и ребенок идут, взявшись за руки, и улыбаются. Верхний угол плаката оторвался, но все же угадывалась надпись: «Еще больше времени для вечной жизни!». В самом низу кто-то размашисто намалевал черной краской: «Они украли наш сон» – отголоски споров первых лет после пришествия гостей. Спустя столетие уже никто не обращал внимания ни на плакат, ни на надпись. Колесо истории повернулось безвозвратно.

Даже когда гости исчезли, мы продолжали следовать заведенным ими правилам. Люди сами устраивали свою жизнь, но она по-прежнему вращалась вокруг завода. Все получали профессию – у нас были оранжереи, теплицы, скотные дворы, ателье по пошиву одежды и ремонтные мастерские. Но при этом раз в три дня каждый отрабатывал свою смену в заводских цехах. К тому же завод питал город дармовым электричеством. Люди отказались от чадящих печей и коптящих моторов. Наступил век чистого воздуха и здоровья.

Жизнь изменилась, но суеверия и архаичные верования продолжали просачиваться в человеческие умы, словно дым от потухшего костра в щели нового дома. Люди жаждали снов и тешились воспоминаниями о прошедшем золотом веке. Тайные секты, подпольные типографии и рынки антикварных книг – все это непостижимым образом уживалось с гостями и дарованным человечеству бессмертием.

Доходило до того, что некоторые бросали завод. А ведь работа на заводе и давала вечную молодость. Даже младенцев после рождения несли в заводские цеха, чтобы приобщить к бессмертию. Стоило раз-другой пропустить смену, как старение съедало человека с жадностью голодного зверя. Тело быстро слабело, тряслись руки, появлялась одышка, кожа сморщивалась, ухудшалось зрение и путались мысли. Фанатиков это не пугало. Как выброшенные пожухлые цветы, они лежали по темным углам квартир в ожидании сонных грез. Но, заснув, уже не могли проснуться. Коммунальные службы находили целые дома, заполненные высохшими мумиями. Говорят, так закончили все, кто еще помнил жизнь до гостей.

Я благодарил судьбу за то, что отец не пошел по этому пути. Мы воспринимали его увлеченность сном скорее как хобби. Казалось, он и сам постоянно балансировал между верой и безверием: то ревностно соблюдал ритуалы и предписания (лежал в кровати, читал в положенные часы главы из сонника), то месяцами даже не подходил к книжной полке. Никто не подозревал, насколько хрупко в нем это равновесие.

В то лето мне исполнилось пятнадцать, и на заводе я перешел за взрослый станок. Один хохмач в моей смене, узнав об отце, повадился отпускать шуточки: «Эй, смотри не усни! Не заразись снами от своего папаши!» Однажды я не выдержал, на меня будто затмение нашло. Помню, как сижу на хохмаче и луплю его по окровавленной морде. Потом бьют меня. Горячая боль растекается под ребрами, вокруг мечутся мутные тени, стены вращаются, и я из последних сил ползу в темноту.

Отец сутками дежурил возле моей палаты, приносил апельсины и яблоки, готовил по собственному рецепту раствор стимулятора для заживления тканей, менял капельницу и все расспрашивал, видел ли я что-нибудь, пока лежал без сознания. В старых книгах написано, что сон подобен смерти, а я тогда мог и не очнуться.

Меня брала досада, что отец не для меня старается, а изображает заботу ради своей веры. Обида терзала, не давая покоя. Конечно, я ничего не видел, но соврал о другом небе и Земле, где нет ни города, ни завода, и о том, что встретил особых людей, которые ходят по снам, будто двери между комнатами открывают. То ли придумал, то ли вспомнил из отцовских книг.

Капли нехотя отрывались от горлышка стеклянной бутыли и стекали по трубке в набухшую вену на сгибе руки, и пока в мою кровь вливалось лекарство, я врал без умолку и смотрел, как отец волнуется, как радуется, что вера его подтвердилась и жизнь прожита не зря. Глаза отца блестели, даже румянец выступил на вечно бледных щеках.

Хотел ли я того, что случилось дальше? Не решаюсь копаться в потемках души: кто знает, каких монстров там можно встретить? Следователь рассказывал, что многие видели, как отец поднимается на крышу, но никто не заподозрил неладное. Потом уж дворники нашли его тело внизу среди кустов. Из-за моего обмана отец решил контрабандой пробраться в мир сновидений.

Хоронили скромно. Из родственников были я и мать. Тело положили на деревянный поддон, крематорский работник говорил монотонно и длинно. Я вглядывался в застывшее лицо отца. Казалось, на черных крашеных досках лежал незнакомый человек или восковая мумия, спящая вечным беспробудным сном. Заиграла нестройная музыка. Когда звуки стихли, гроб медленно погрузился в печь.

С кладбища вернулись поздно. В тот вечер на заводе случился скачок напряжения, и весь город остался без света. Мы молча сидели в гостиной в кромешной темноте. Горе придавило каждого по-своему, и каждый переживал его в одиночестве, отделенный друг от друга плотной непроницаемой тьмой. Подумалось, может быть, так и выглядит сон: будто смотришь в закрытые веки.

Электричество дали ночью. В гостиной, ослепляя, вспыхнула люстра, на кухне загудел холодильник, за стеной у соседей заиграла музыка. Дом ожил, словно повернули ключ в механическом пианино. Я прошел по квартире, гася в комнатах лишний свет. Сбавил шаг у приоткрытой двери отцовского кабинета. Сквозь щель виднелась густая темень.

Зашел. Нашарил выключатель. Половину комнаты занимала накрытая красным в желтых цветах покрывалом антикварная кровать, сколоченная из полированных дубовых досок, с толстым матрасом, белоснежной простыней и одеялом. В окружающей обстановке она казалась инородным предметом. Небеленые серые стены, цементный пол, занавешенное черной тряпкой окно. С потока на длинном изогнутом шнуре свисала лампочка без плафона. Свет желтый и тусклый. Деревянный письменный стол, табурет, полки с книгами.

Горло сдавил спазм. Я подошел к окну и сдернул тряпку. За стеклом растекалась темная пустота, в центре которой ярко горели огни заводских корпусов. Высокие трубы, покатистые купола, гладкие стены – завод походил на храм из книг о сновидческих грезах. Немудрено. Даже талантливый иллюстратор должен откуда-то черпать образы для своих шедевров. Захотелось забыть, вычеркнуть из памяти все, что случилось, чтобы ничто не напоминало об отцовских причудах, о его безумии и вере в несбыточное.

Рядом со столом на полу лежала пустая рабочая сумка. Отец клал туда сменную одежду, паек и термос. Видимо, мать уже вынула вещи. Я сгреб с полок книги и доверху набил ими сумку. Выволок ее во двор, дотащил до оврага и вытряхнул в траву. Книги высыпались нескладной кучей и белели в сумраке открытыми разворотами. Ветер шелестел страницами. Казалось, что в темноте бьют крыльями гигантские светящиеся насекомые. А может, это сны покидали свои обреченные на гибель дома.

За спиной, в стороне завода, ухнуло, будто великан выдохнул воздух из исполинских легких. Может, снова авария, но я даже не обернулся. Достал из кармана бутылку с растворителем, вылил на книги, вдыхая резкий, тошнотворный запах, следом вынул зажигалку и щелкнул ребристым колесиком. Столб огня взметнулся, обдав жаром лицо, но быстро сжался до маленького огонька. Подняв с земли листок, я поднес его к зажигалке и, когда бумага занялась, швырнул на книжную кучу. Книги мгновенно вспыхнули, и мне пришлось отойти, чтобы не обжечься. Пламя гудело, вытягивая к небу горячие алые языки. Внутри огня щелкало, и в стороны летели снопы оранжевых искр. Я застыл, вглядываясь в сполохи костра, покуда от книжных томов не остались тлеющие ошметки.

После выбрался из оврага, отряхнул колени и оглянулся. В груди похолодело. Возле кострища стояла высокая темная фигура, полупрозрачная, будто вырезанная из матового стекла. Ее контур вибрировал, вместо рук и ног колыхались длинные отростки. Видение длилось секунду и исчезло, будто нежданный гость растворился во тьме. Я заспешил домой, стараясь не думать об увиденном.

Вернувшись в квартиру, я сбросил на пороге пропахшую дымом куртку и снова зашел в отцовскую комнату. Пустые полки придавали ей еще более заброшенный вид. Я подошел к темному провалу окна. Отсюда овраг было не разглядеть. Завод светился цветными огнями. Вдруг мне показалось, что над корпусами, заслоняя звезды, парит едва различимый гигантский черный треугольник. Его нижняя сторона, подсвеченная иллюминацией, тянулась над крышами, две другие терялись в темном небе. К треугольнику, словно сперматозоиды к яйцеклетке, стекались тысячи призрачных фигур, похожих на ту, что стояла в овраге. Я зажмурился, тряхнул головой, и морок исчез. Но сердце уже заколотилось, а в груди поднялась горькая тоскливая волна. Снова вспомнился отец. Как же мне его не хватало!

Я осторожно подошел к кровати, откинул цветастое покрывало и одеяло, будто снял кожуру с гигантского фрукта, обнажив белую мякоть, затем разделся и забрался в постель. Затылок коснулся мягкой подушки. Кожу обожгло холодом, пахнуло крахмальной свежестью. Отец каждый день лежал здесь и чувствовал тот же запах и ту же прохладу. Так же вытягивался в струнку и скрещивал на груди худые пальцы. В детстве я подсматривал за ним в приоткрытую дверь. Он очень старался: лежал неподвижно и делал, как положено, редкие глубокие вдохи. Я же смотрел и молился, лишь бы он не уснул и лишь бы со мной этого не случилось.

Грустно и смешно вспоминать детские страхи! Детство вообще полно несуразностей. Хотелось поскорее встать за взрослый станок. Когда же это произошло, я не ощутил ничего, кроме соленого вкуса крови во рту, холода металла на запястьях и тяжелой усталости, с каждой минутой работы наполняющей тело, перемешиваясь с приступами химического энтузиазма.

Гости называют это «обменом». Вставляешь руки в разъемы, и громоздкая конструкция станка оживает. Гудит электричество, приходят в движение тысячи мохнатых лапок, соединяющих переплетения глянцевых труб. Телу передается нарастающая вибрация. Что-то холодное течет по спине, рукам и через пальцы вытекает внутрь станка. Кажется, что покидают последние силы, голова идет кругом, но тут невидимая игла прокалывает вену и взбрызгивает в кровь порцию бессмертия. Наступают минуты блаженства, эйфории и бодрости. Хочется работать еще – без устали и перерыва.

Когда я вернулся домой после первой взрослой смены, отец подмигнул и спросил: «Как ты думаешь, человек не спит, чтобы больше работать?» Что он хотел от меня услышать, кроме заученных трюизмов о жизни, вырванной из лап сна, и дарованной вечной молодости?

Лежа в его постели, я вспоминал время, которое мы провели вместе, наши разговоры, споры, редкие прогулки по пустырям на окраине города. Память проворачивалась рывками, возвращая из небытия сцены детства и юности.

Мои отяжелевшие веки закрылись, и из темноты ясно проступило худое лицо отца. Он смотрел на меня, как обычно: сощурившись, слегка склонив голову набок и улыбаясь одними губами.

– Не бойся, сынок. Теперь я всегда буду с тобой.

Я потянулся к нему, прошептал:

– Папа, прости! – И заплакал.

Он поднял меня и усадил на колени. Сколько мне? Десять, не больше. Синие шорты, разбитые коленки, обмазанные зеленкой. Его теплые сильные руки обнимали и баюкали меня. Я уткнулся в мелкую клетку отцовской рубашки и плакал, покуда слезы не иссякли. Казалось, внутри рассосался тяжелый колючий ком.

Я жадно вдохнул полной грудью и открыл глаза.

Лампочка по-прежнему светила тусклым желтым светом. Вольфрамовая пружина внутри колбы едва раскалилась. Папа? Приподнявшись на кровати, я огляделся. Все те же пустые полки, стол, скомканная черная тряпка на подоконнике, за темными стеклом – свет заводских корпусов.

Я встал. Холодный бетонный пол обжег босые ступни, и я тут же обо что-то запнулся. Из-под кровати выглядывал округлый книжный корешок. Я поднял с пола увесистый том и повертел его в руках. Некогда синяя обложка обесцветилась, обнажив клетчатую текстуру холста, углы обтрепались и сбились. Название почти стерлось, но еще можно было прочесть: «Сонник на каждый день». Я открыл книгу наугад. Вверху пожелтевшей страницы значилось жирным: «Видеть». Пробежал глазами блеклые строчки:«Умершего отца», и дальше: «Умерший отец снится человеку, желающему вернуться в прошлое, чтобы изменить его, исправить совершенные ошибки». Да, это про меня, но прошлого уже не вернуть, можно изменить только будущее.

За спиной раздался шорох. Мать стояла в дверях.

– Ты что, спал?! – Она с ужасом смотрела на меня.

Я подошел к ней и обнял, вдохнув знакомый с детства пряный запах ее волос.

– Теперь я буду жить в папиной комнате, – прошептал я ей.

Она едва заметно кивнула, пошла к себе и через минуту вернулась. Глаза заплаканные, в руках – стопка свежего постельного белья.

* * *

На что похожи сны? На другую жизнь, которая могла бы быть, но никогда не случится. Иногда они – словно многомерное отражение прошлого, а временами – путешествие в незнакомые и невозможные земли.

Осень выдалась дождливой. Часто уже с утра небо затягивали тучи, и город погружался в промозглую серость. В один из таких дней я спешил домой, натянув поплотней капюшон, но все равно взгляд зацепился за выцветшую надпись:«Они украли наш сон». Наивность! Они украли целый мир! Невозможно уснуть, если ты уже спишь, если с самого рождения погружен в нескончаемый морок.

Я пытался объяснить хотя бы матери, что происходит на самом деле. Рассказать, что гости никуда не исчезли, что бессмертие в нашей крови скрывает от нас правду. Но мать больше волновало мое здоровье после десятков пропущенных смен на заводе.

– Со мной все в порядке, – повторял я раз за разом. – Я здоровее любого в этом городе.

Она робко улыбалась и украдкой искала седину в моих волосах. Не знаю, как мне удалось вырваться из силков, расставленных гостями. Возможно, дело в лекарстве, которое отец вкапывал мне после драки, или все из-за стресса. Я, словно винтик с сорванной резьбой, расшатался и выпал из старательно собранного механизма.

В комнате я завесил окно черной тряпкой, чтобы не видеть пустыря, над которым парила, поблескивая темным глянцем, гигантская пирамида со снующими вокруг тысячами уродливых призраков. Под пирамидой размещалось то, что раньше казалось цветными куполами завода. В действительности – куб, дырявый, словно кусок сыра, сплошь покрытый щупальцами-насосами. На концах их извивались в диком танце едва различимые человеческие фигурки.

Призраки парили над крышами, скользили вдоль улиц, проникали сквозь стены в квартиры, и только мир моих снов оставался для них недоступным. Приходила ночь, я забирался в кровать, натягивал на голову одеяло и засыпал. Сон подхватывал теплой волной, и быстрое течение уносило меня в мир, где нет гостей и завода.

Мне часто снился один и тот же сюжет об отце.

Я встречаю его в незнакомом городе, на улице, заполненной шумной веселой толпой. Отец, как обычно, бледен, щурится от яркого солнца. Мы входим в подъезд многоэтажки, по гулкой лестнице поднимаемся на верхний этаж и на балконе одной из квартир продолжаем разговор, начала которого я не помню.

– Ты наконец понял? – Отец, перегнувшись через перила, смотрит вниз. Под балконом течет нескончаемая людская река, доносится шум голосов, смех, крики, плач.

– Да, пап, – отвечаю я. – Сны хранят энергию бессознательного.

– Не нужно говорить сложно о простом. – Отец морщится. – В снах живут наши эмоции, желания и мечты.

– И гости питаются ими?

– Да. Гости питаются нашими снами.

Отец закрывает глаза, и я вдруг вижу на его лице сетку глубоких морщин. Как я раньше не замечал, что он состарился?! Седые волосы, высохшая кожа обтягивает скуластый череп. И не отец это вовсе, а старик, встретившийся мне на городской окраине.

Просыпался я рано. Поток сновидений выбрасывал меня в явь. В кромешной темноте комнаты зеленым светились цифры будильника. Обычно они показывали: «06–00». Лучшее время, чтобы успеть встать и собраться.

Мой дневной маршрут шел от подъезда дома к ремонтной конторе. Я получал заказы на день, выводил из гаража велосипед с коробкой инструментов в багажнике и отправлялся по адресам. Колеса скрипели в тишине еще спящего города. Яркие полосы на рукавах спецовки коммунальной службы отбрасывали блики в лучах утреннего солнца. Приходилось менять сгнившую проводку, сгоревшие лампочки и розетки. Я возвращал людям искусственное освещение, но, увы, не мог пролить свет на то, в каком мире они живут. Большинство не хотело слышать правду, за исключением тех, кто был готов ради нее умереть.

Старик жил в пригороде в пустом двухэтажном доме на несколько квартир. Я работал на вызове неподалеку и заметил в окне высохшую фигуру. Вероятно, прошло около месяца, как он бросил завод. Его тело одряхлело, зубы и волосы выпали. На почерневшем лице живыми оставались только глаза. Старик почти не ходил и целыми днями сидел у окна, наблюдая за тем, как медленно растворяется пелена морока.

Обычно я заезжал к нему в конце дня, кормил, протирал влажной губкой тело. И пока на плите грелась вода, мы на разные лады вели один и тот же нескончаемый разговор.

– Подумать только, – сипел старик, – я прожил больше ста лет и, оказывается, уже забыл настоящую жизнь! Парень, ты должен остановить их! – Он смотрел туда, где над городскими кварталами парила черная пирамида. – Так не может продолжаться!

Голова его тряслась, он заходился в сухом кашле. Я подносил к его губам стакан с водой, старик пил и затихал.

– Ты же знаешь, – отвечал я, – если завод исчезнет, то город умрет…

– Есть вещи пострашнее смерти… – Старик прерывал меня, поднимая ослабевшую руку. – Ты должен найти депо.

Пока хватало сил, он много рассказывал о жизни до гостей. Оказывается, раньше на пустыре действительно стоял завод. К нему по рельсам шли составы с сырой нефтью, обратно – с горючим. Старик с первой нашей встречи бредил, что за городом есть старое депо с цистернами, полными топлива.

– Нужно только столкнуть состав… – Он порывался встать. – А там вагоны сами под горку докатятся до пустыря.

Старика трясло, я укрывал его одеялом и пытался кормить жидким супом, а он бормотал что-то бессвязное об огне и свободе. По его щекам текли слезы, смешиваясь на подбородке с желтыми струйками бульона.

В тот день, когда он умер, моросил холодный дождь. Коммунальная бригада грузила в фургон завернутое в целлофан тело, а в небе, перебирая щупальцами, висели безмолвные призрачные фигуры, будто стервятники, слетевшиеся на падаль.

Но старик не врал. Я нашел на пустыре железнодорожные пути и вдоль них за несколько часов добрался до покрытых лесом холмов. На склонах среди деревьев виднелись серые остовы зданий. Из высокой, по пояс, травы торчали покореженные ржавые конструкции. Похоже, люди здесь давно не появлялись. Никто не хотел отлучаться далеко от завода, чтобы не пропустить свою смену.

Рельсы под небольшим уклоном уходили в самую чащу. Сквозь ветки гигантских кустов проглядывали круглые бока вагонов. Я долго пробирался вдоль состава. В нем оказалось тридцать цистерн, и на каждой среди лохмотьев облупившейся краски проглядывала надпись «БЕНЗИН».

Природа здесь давно воевала с железом. Я потратил остаток дня, чтобы хоть немного расчистить колею, а после выбил из-под колес первого вагона прикипевшие к рельсам тормозные башмаки. Состав не сдвинулся с места, скрепленный ветками и корнями кустов. Я пошел к последней цистерне, залез под днище и налег на ржавый вентиль. Маховик поддался неожиданно легко, в землю ударила рыжая струя с резким дурманящим запахом. Вниз по путям потек зловонный ручей.

Уже в сумерках я поджег траву в ста метрах от состава и, взбежав на ближайший холм, наблюдал, как огонь подбирается к рельсам. С холма хорошо просматривался город. В окнах уже зажегся свет, на улицах горели фонари, и только в центре темным пятном выделялась туша завода и чернела зависшая над ним пирамида.

Огонь подобрался к вагонам. Под ними, выжигая кусты, взметнулось бурое пламя. Холм окутал удушливый дым. С оглушительным скрежетом цистерны тронулись с места, и состав покатился вниз, набирая скорость. Вскоре вереница вагонов скрылась в низине. Через долгих двадцать минут цистерны показались снова – уже на пустыре рядом с заводом – и на полной скорости врезались в его черное уродливое тело.

Вагоны вздыбились, налетая друг на друга. Дырявый куб завода выгнулся и начал оседать, превращаясь в бесформенное месиво. Вокруг него распустились багряные бутоны взрывов. До холма долетел глухой рокот, и оглушительный хлопок заставил меня зажать уши. Яркая вспышка выхватила из сумрака городские кварталы. Взрыв вздулся гигантским пузырем, поглотив завод и большую часть пустыря. Языки пламени взметнулись к пирамиде, и та вспыхнула, словно бумажная.

Над городом повисло пылающее треугольное солнце. Крыши домов окрасились красным. В небе то и дело появлялись яркие вспышки: это сгорали призраки, летевшие, словно мотыльки, к пирамиде. Она медленно оседала, подминая обугленные руины завода. У самой земли пирамиду перекосило, она врезалась в дом на краю пустыря и начала распадаться на части. Горящие обломки рушились, вздымая облака пыли, земля дрожала, по округе разносился непрерывный грохот.

Через час все закончилось. Город превратился в темную массу без единого огонька. Лишь изредка что-то вспыхивало и гасло в обломках пирамиды.

Назад я вернулся утром, как рассвело. По пустынным улицам ветер гонял пепел и черную пыль, нос щипало от гари. Наш дом сверху донизу покрывали кривые полосы копоти. Мать встретила меня в коридоре.

– Слава Богу, с тобой ничего не случилось! – Она кинулась мне на шею, как только я вошел. – Я уже не знала, куда бежать. Ты видел, как завод взорвался?

– Да, мам. Это я сделал.

– Что? – сдавленно прошептала она, опустилась по стенке на пол и так и осталась сидеть.

Я прошел в свою комнату и сдернул с окна черную тряпку. Небо затянуло серым, накрапывал мелкий дождь. Казалось, весь город собрался на пустыре. Люди, как муравьи, копошились на обломках пирамиды, тщетно ища свои потерянные жизни.

* * *

Мать умерла через месяц, когда начались первые заморозки. Перед самой смертью она шептала, что наконец увидит отца. Я нес ее тело по улицам мертвого города, и дома провожали нас пустыми глазницами окон. Истошно выли собаки, лишившиеся хозяев. Руки мерзли, изо рта, словно дым, вырывались облачка пара. Согрелся я лишь у печи крематория. Сжег все дрова, что смог раздобыть в округе, и от моей прежней жизни осталась горстка серого пепла.

Домой я не вернулся. Заночевал в пустой квартире на окраине. Снилось, будто стою у обрыва, а внизу несется широкий бурный поток. Красная вода пенится, идет волнами и водоворотами. На другой стороне люди: впереди – отец и мать, за ними, кажется, все жители города. Мать грустная, отец улыбается.

На следующий день в город вернулось тепло. Хотя ветер оставался холодным, солнце припекало. Пришлось даже снять куртку и свитер. В кустах и под козырьками крыш весело щебетали птицы, вездесущие воробьи принялись купаться в пыли. Так бывает в середине осени: ненадолго возвращается лето, чтобы после окончательно уступить место холодам.

Набив рюкзак консервами, я сел на велосипед и вернулся в бывшее депо. Старик бредил, что до появления гостей рельсы связывали разные города. Пути, на которых раньше стояли цистерны, тянулись прочь от города и терялись в густом лесном буреломе. Я полдня пробирался сквозь заросли, работая топором. Наконец лес поредел. Словно во сне я выбрался из чащи, сбросил рюкзак и устало присел на нагретый солнцем рельс.

Впереди тянулось бескрайнее поле. Высокая пожелтевшая трава колыхалась волнами под порывами резкого ветра. Пахло прелой влагой. Рельсы, едва различимые под осокой, дугой уходили в сторону горизонта.

Я поднялся, закинул рюкзак за спину и не оборачиваясь зашагал по шпалам.

## Изумруды на ладонях

– Внучек, это, правда, ты звонишь?

– Конечно, ба. А кто еще?

– Ох, сейчас всюду эти новомодные роботы! Уж и не знаешь, с кем говоришь.

– Не роботы, ба, а цифры.

– Пусть цифры. Смешно тебе, а я их боюсь… Недавно целый час по телефону с соседкой болтала. Гляжу в окно, а ее доктора увозят. Может, померла уже, а цифра ее окаянная все звонит – общаться хочет.

– Ба, ну это же просто! Давай я аккаунт заведу для твоей цифры? Она помогать будет. Покупки делать, разговаривать с тобой…

– Нет, внучек, мне тебя слышать в радость. Звонил бы почаще. Сама с собой я и так говорю. Возраст уже…

– Ба, не смеши! Сейчас цифры везде: в магазинах, в интернете… Даже в фильмах уже только копии, а не живые актеры.

– Но душу-то, внучек, скопировать нельзя. Душа-то как?

– Ба, снова ты про свое! Все, что есть в человеке, в цифру попадает. И если есть душа, то она тоже в цифре скопирована.

– Нет, внучек, душу-то скопировать нельзя. Бог ее вдыхает в человека, и другой такой нет. Вот наступят последние времена, предстанет твоя цифра перед Спасителем, а спасать-то в ней нечего.

– Извини, ба, меня мама зовет.

– Конечно, беги. Звони, внучек, почаще.

Ольга позвала Артема к обеду. Она слышала, как он снова звонит матери мужа. Любимая бабуля и любимый внучек. Ольга вздохнула. Надо было ему сразу сказать о смерти бабушки, но Ольга смалодушничала: активировала цифру свекрови на автоответчике телефона. Теперь каждый раз, когда Артем набирает бабушкин номер, у Ольги беспокойно сосет под ложечкой, и она снова обещает себе рассказать сыну правду.

Будь муж рядом, он бы решил все проблемы, но когда у свекрови случился приступ, Сергей уже стартовал к орбитальной станции. Ольге пришлось самой решать, что говорить сыну и как хоронить свекровь. Доверенная цифра мужа лишь завизировала документы, и Ольга полетела через полстраны, чтобы вживую прикоснуться к тому, что уже лишилось жизни. Жизни, но не цифрового двойника.

Ольге который раз за последнее время вспомнилось детство. В нем многое было проще. Конечно, двадцать лет назад в магазинах уже продавались смартфоны, умные колонки, говорящие холодильники с искусственным интеллектом, но кто мог подумать, что так скоро появится цифровая копия человеческой личности? Теперь же достаточно дать согласие, и в дата-центры хлынут петабайты данных, мощные серверы обработают каждый твой вдох, каждое сказанное слово, каждую мозговую активность. В недрах виртуальной матки будет зачат искусственный разум, имитирующий всю твою жизнь, – мысли, желания и даже мечты.

Прибежал Артем и, как обычно, сразу потянулся к еде. Ольга отправила сына мыть руки и только потом разрешила сесть за стол. Артем ел быстро и жадно, как любой десятилетний ребенок, тратящий массу калорий на турбоскутер и путешествия в виртуале. Ольга смотрела на сына, и мысли снова вернулись к «любимой бабуле». Свекровь не давала согласия на создание своей цифры. Муж получил разрешение через медицинское предписание, когда мать стала терять память и рассудок. Цифра помогла нейромедикам в лечении, но теперь Ольгу мучила совесть.

Ольга понимала, что цифра всего лишь искусственный интеллект, цифровая многомерная фотография, но не могла отделаться от чувства, что они с мужем совершили предательство. Разум цифры живет в иллюзорном мире, знание о своей природе для него разрушительно, потому он погружен в виртуальный туман и никогда не сможет пробиться сквозь него. Каждый раз, думая об этом, Ольга невольно представляла гигантский лабиринт из гладких белых стен. Внутри него двигалась маленькая одинокая фигура свекрови. Старая женщина ждет в гости сына и внука и не может дождаться. Увы, сейчас Ольга не могла ей помочь и сама нуждалась в ее помощи.

* * *

Прошлой ночью впервые за несколько лет ему приснилась мать. Он убегал от погони по лабиринту кривых улочек незнакомого города. Задыхаясь, несся через дворы и переулки. Протискивался, обдирая кожу, между стенами из серого ракушечника. Когда сил не осталось, он услышал крик: «Сергей! Сергей!» и обернулся. Мать стояла в дверях двухэтажного дома и махала рукой. К нему же со всех сторон тянулись черные мохнатые щупальца. Он бросился в распахнутую матерью дверь и проснулся.

Сон не отпускал все утро. Сергей позволил телу дрейфовать в невесомости и думал о матери. Она жила в городе у Черного моря, и они почти не виделись. Телефон и виртуальный чат позволяли поддерживать связь, но не давали живого прикосновения. Теперь и это стало невозможным. Сообщение о ее смерти застало Сергея уже на орбите перед самым стартом «Федерации», и сейчас он удалялся от дома со скоростью в сотню километров в секунду.

Несправедливо! Сколько он себя помнил, мать настойчиво выталкивала его из кокона самоизоляции, заставляя бороться там, где он предпочел бы сдаться. Иногда это казалось жестоким, но мать взрастила в нем достаточно воли, чтобы он мог преодолеть царящий в его жизни хаос. В конце концов он разорвал пуповину с родным домом и выбрался в большой мир. Так мать своими же стараниями осталась одна. Жалела она об этом? Сергей надеялся, что нет. Ведь они вместе мечтали о его будущем.

– Когда-нибудь, – говорила мать, – ты будешь гулять по холмам и каналам Марса.

А он клеил из картона космические корабли, зубрил баллистику и готовился поступать в летную академию.

Мать совсем по-детски любила космос. С возрастом Сергей понял, что для нее мир за пределами земного притяжения – символ свободы, недостижимый в повседневной рутине. На просторах Вселенной земные проблемы кажутся мелкими и неважными. В звездном небе селятся наши мечты и надежды.

На стене в комнате матери долго висела вырезка из журнала – портрет Гагарина. И даже спустя годы, когда первого космонавта сменила рублевская «Троица», мать по-прежнему поощряла сына в увлечении космосом и гордилась его успехами. Теперь цель близка как никогда, но Сергей, увы, не сможет разделить с матерью радость победы.

* * *

Тело Сергея, опутанное проводами и трубками медицинских приборов, лежало в прозрачном регенерационном саркофаге. Ольга хотела увидеть лицо мужа, но его голову скрывал непрозрачный глянцевый шлем. «Ведет невидимый бой, мой рыцарь в светлых доспехах…» – всплыли в памяти когда-то прочитанные строки, и глаза защипало от накативших слез.

Словно откликнувшись на ее мысли, с потолка палаты к саркофагу метнулась «змея» гибкого манипулятора. Циклопическим глазом она осмотрела «добычу», прочертила по лежащему телу замысловатый световой узор и скрылась в своем логове так же стремительно, как и появилась. Оборудование работало в автоматическом режиме, восстанавливая искалеченное тело и утраченные нейронные связи поврежденного мозга. Искусственный интеллект кропотливо моделировал в человеческом сознании терапевтическую реальность. Сергей грезил наведенными автоматикой сновидениями, сотканными из воспоминаний, хранящихся в недрах дата-центра. Ольге показалось странным, что самое человеческое в человеке спасают не люди, а их имитации с помощью других имитаций.

Она вздохнула. Хорошо, что Артем этого не видит. Ольга не брала сына в больницу, стараясь защитить от кошмара, ставшего явью, хотя видела, что он все равно страдает.

В палату неслышно вошел врач – как всегда, деликатный, в накрахмаленном белом халате. Он замер, ожидая, пока Ольга отвлечется и обратит на него внимание.

– Мы благодарны за разрешение использовать цифру вашей свекрови, – произнес он, когда Ольга повернула голову. – Это помогло. У вашего супруга нет детской цифры, но нам удалось построить сбалансированную модель, объединив его взрослые данные с данными цифры матери. Мы совместили ее цифроматрицу с воспоминаниями о подготовке к марсианской экспедиции, и это сработало. Динамика явно положительная…

– Избавьте меня от подробностей! – раздраженно прервала его Ольга.

Она испытывала почти физическое отвращение, представляя, как этот чужой для них человек копается в сокровенных переживаниях мужа. Что осталось тайного? Может, душа, как считала свекровь?

– Извините, – прошептала Ольга, прерывая неловкую паузу.

В конце концов, врач ни в чем не виноват. Он делает то, что должен. Она же лишь может переживать из-за собственной беспомощности, надеясь на врачей и могущество цифрового разума. Наверное, так люди и становятся фанатиками, поклоняющимися неведомым богам Цифромира.

* * *

Раннее детство Сергей проводил рядом с матерью и совсем мало – с отцом. Но почему-то хорошо помнил крепкие отцовские руки с крупными, мягкими и теплыми ладонями, а материнских рук не помнил. Хотя, по рассказам, именно мать каждое утро несла его, еще сонного, в ясли, а вечером, когда не нужно никуда спешить, вела за руку домой. Удивительно, из тех прогулок запомнился лишь аромат цветущих акаций, что росли вдоль дороги.

Память странно устроена: на поверхности – второстепенные вещи вроде запаха цветов, а подробности чего-то по-настоящему важного приходится с напряжением выискивать в самых глубинах. В детстве у Сергея не было цифры, которая записывала бы каждую секунду его жизни. Персональная цифра появилась в свободном доступе, когда он уже учился на первом курсе института. Казалось, на мирно спящий город обрушилось цунами.

Цифра изменила жизнь человека, дав ему вторую память и персональное цифровое зеркало. Далеко не каждый оказался готов принять новый дар цивилизации. На первых порах пользование цифрой приводило к психическим проблемам и даже к самоубийствам. Люди залипали в своих переживаниях, раз за разом прокручивая травматические или приятные воспоминания. Начались бунты и атаки на дата-центры. Цифрофикация ломала общество через колено, играючи разрушая целые страны.

Детские воспоминания, оставшиеся вне цифры, стали для Сергея его личным тайным миром, доступным только ему самому. На холме между степью и морем раскинулся маленький южный городок. Там они с матерью мечтали о космосе и смотрели, как по вечернему небу чиркают метеоры и мчатся звездочки спутников. На песке диких пляжей они строили внеземные ландшафты и станции поселенцев. В их любимой игре маленький Сережа осваивал марсианский Большой Сирт и, зарываясь по локти в мокрый песок, с победным криком находил залежи воображаемых изумрудов. Он доставал горсти кристаллов из глубины песчаной шахты и торжественно нес их в ладонях своему капитану.

Теперь повзрослевший Сергей приближался к Марсу, к его бурым холмам и руслам исчезнувших рек. Туда, где он любил бывать в тренировочных виртуальных погружениях – нестись на аэроскутере по хмурому небу, пикировать к самой поверхности и, поднимая тучи красной пыли, снова взмывать в воздух на сотни метров. Уже скоро «Федерация» вытолкнет из себя посадочный модуль и Сергей сможет прикоснуться к своей мечте.

Повинуясь внезапному порыву, Сергей отключил автопилот и ввел команду открыть фронтальные щиты корабля. Ему нестерпимо хотелось вживую увидеть приближающуюся точку красной планеты. Он отстегнул ремни и взмыл к центру рубки, следя за тем, как медленно разъезжаются массивные стальные панели. Сергей заглянул в открывшийся зазор. Сверхпрочное стекло отделяло его от окутавшей корабль кромешной черноты. На ее фоне Сергей, как в зеркале, видел свое отражение. Нечеткая худая фигура расслаивалась и множилась в темноте. Сергей помахал зазеркальному двойнику, и тот синхронно ответил. Преодолев блоки, высвободился автопилот. В рубке завыла сигнализация, замерцали аварийные датчики. Створки щитов начали медленно съезжаться.

* * *

Сообщение о катастрофе застало Ольгу врасплох. «Федерация» взорвалась, когда ее вывели на орбиту Земли и готовили к старту. После комиссия установила, что причиной стала экспериментальная аккумуляторная батарея, не выдержавшая перегрузки. Проверенная годами аварийная автоматика сработала штатно: изолировала экипаж в спасательной капсуле и отправила на Землю. На этом удача закончилась: капсула столкнулась с орбитальным мусором, вошла в атмосферу в неуправляемом режиме и рассыпалась над сибирской тайгой. Спасательный отряд Роскосмоса из всего экипажа нашел только Сергея с множественными травмами и тяжелой асфиксией, повредившей мозг.

Накануне трагедии Ольге снились собаки. Два огромных пса дрались из-за люльки с младенцем. Ольга хотела отнять у них добычу, но ее сковывал холодный страх, и она не могла сдвинуться с места. Смотрела, как летит шерсть, льется кровь, лязгают зубастые челюсти. А утром начались звонки, визиты официальных лиц, и ее душу заполнил настоящий ледяной ужас.

В новостях мелькали кадры заседаний правительства, выступлений депутатов и разношерстных экспертов, коммуникатор захлебнулся от звонков, домашняя автоматика непрерывно отклоняла непрошеные визиты. Сергей стал символом федеральной программы очистки орбиты от космического мусора. Его фотографии заполнили уличные голографические билборды, вагоны и переходы метро, обложки журналов. В игровых салонах и клубах тут же появились виртуальные гонки за орбитальным мусором, букмекеры принимали ставки. Индустрия развлечений крутила свое колесо. Но главное – на космос снова выделили большие деньги. А это новые рабочие места, и еще один шанс для космонавтики, которая не первый год сдавала позиции цифровому миру. Зачем человеку лететь на другие планеты, если достаточно надеть гарнитуру, чтобы оказаться в любом из немыслимых виртуальных миров?

Возвращение Сергея в строй Роскосмос считал вопросом престижа, но, по иронии судьбы, не мог обойтись без своего конкурента – Росдаты, которой принадлежали лучшие лаборатории и нейробиологи. Ольгу обхаживали чиновники из обеих госкорпораций, агенты производителей медоборудования и фармкомпаний. Целью их борьбы стал Сергей, заключенный в медицинскую капсулу.

Идея была не нова: восстановить мозг по данным из цифры. В лечении незначительных повреждений технология гарантировала стопроцентное выздоровление, но в случае Сергея требовалось такое масштабное воздействие, что никто не решался делать прогнозы. Никто не мог сказать Ольге, кем станет ее муж после окончания эксперимента. Она не знала, согласился бы сам Сергей на подобное. Еще были слишком свежи воспоминания, как менялась свекровь после каждого сеанса лечения в Институте нейробиологии и как страдал муж, общаясь с «восстановленной» версией матери. Иногда Ольга ловила себя на мысли, что было бы гуманнее дать старой женщине тихо угаснуть в старческом слабоумии.

Ольга могла бы запросить доступ к цифре мужа. Почти всегда цифра примет то же решение, что и ее владелец. Однако есть процент отклонения, небольшая вариация. Религиозные ортодоксы считают ее доказательством свободной человеческой воли, а радикальные технократы – всего лишь неполнотой сбора данных. В любом случае существовала вероятность ошибки, а Ольга не хотела ошибиться, но, как бывает, в последнюю минуту просто поддалась уговорам.

* * *

Сергею снилось, будто он идет по узкой штольне марсианских копий. Огни прожекторов ловят отблески изумрудов, сплошь покрывающих влажные стены. Он хочет взять в руки горсть осыпавшихся кристаллов, но камни проходят сквозь ладони, и он в отчаянии беспомощно шарит по земле перчаткой скафандра.

Сигнализация сработала неожиданно. В отсеках погас свет, включились аварийные огни. Автопилот вытолкнул Сергея из сна, и он, ничего еще толком не поняв, рефлекторно надел защитный костюм и пристегнулся к амортизационному креслу. Перед глазами по щитку шлема поплыли показатели жизнедеятельности корабля. «Федерация» выполняла маневр уклонения, но Сергей не мог понять, от чего. «Некстати», – мелькнула мысль. Они уже подошли к орбите Марса, и назавтра ЦУП одобрил высадку. Но планы явно менялись. Корабль тряхнуло, мощный удар вырвал Сергея из кресла и понес, ломая перегородки отсеков. Потолок и стены слились в однородную массу, перегрузка чугунным прессом сдавила грудь, и волной накатила тьма.

Сергей услышал голос и увидел свет. Кто-то звал его по имени, перед глазами мерцали яркие световые линии. Боль пульсировала в каждой клетке тела. Он закричал и сквозь крик услышал: «Следуйте в посадочный модуль…» На щитке шлема развернулась схема маршрута движения. Сергей собрался с силами, оттолкнулся и полетел, маневрируя между искореженными конструкциями. Инерция пронесла его над остатками грузовой шахты и выбросила в пустоту.

О существовании рубки напоминали рваные края обшивки. Вокруг летали бесформенные обломки и мусор. Внизу сиял огромный коричнево-красный диск Марса. Облачной шапкой выделялся марсианский Олимп, чуть ниже – мелкая россыпь гор, и далее – глубокие борозды каналов. Сергей, забыв о боли и опасности, замер, завороженный развернувшимся зрелищем, и только шептал: «Я иду к тебе!»

* * *

Ольга каждый день приходила в палату Сергея, смотрела на покрытое проводами неподвижное тело, на движение мехов искусственных легких, на то, как кровь и лимфа толчками текут по пластиковым венам и артериям, и боролась с желанием остановить лечение и дать мужу покой. Но в итоге ничего не менялось. Автоматика работала, сращивая сломанные кости и перенося в память Сергея жизнь цифрового двойника.

Ольга часто думала: «Что, если в цифре Сергея не окажется какой-нибудь важной детали, которая делала его самим собой?» В юности, в самом начале цифрофикации, ей подарили электронное зеркало со встроенной цифрой. На матовой поверхности Ольга видела свое отражение, но стоило переключить режим, и зазеркалье начинало жить своей жизнью. Теперь цифра стала обыденностью, но Ольга до сих пор помнила странное ощущение от первой встречи с цифровым двойником. Будто ты сам перестаешь быть собой. Теперь же ее не покидала тревога при мысли, что Сергей навсегда срастется с цифрой.

Прошло полгода. С тела Сергея исчезли провода и трубки, из палаты убрали за ненадобностью громоздкое оборудование, но борьба за разум продолжалась. Мозг отторгал потоки новой информации, а нервная система не справлялась с травматическим шоком. Цифровые войска штурмовали цитадель окуклившегося сознания Сергея, с трудом преодолевая оборону. Иногда ворота крепости распахивались, и атакующие опрокидывались под натиском контратаки. Тело Сергея сводила судорога, сердце не выдерживало и останавливалось. Автоматика тут же перезагружала системы, обновляла программы и электрическим разрядом снова запускала сердечную мышцу. Так повторялось цикл за циклом, пока защита не рухнула и мозг не сдался на милость победителя.

Долгожданный звонок застал Ольгу в постели. Завтра Сергей придет в сознание. Врач по обыкновению долго объяснял подробности, но Ольга уже не слушала. На нее накатила теплая волна облегчения, и она вдруг поняла, насколько тяжелый груз давил на нее в прошедшие месяцы. Неизвестно, что ждет ее завтра, но сейчас она откинулась на подушку и погрузилась в тихую дрему. Перед тем как уснуть, Ольга успела пообещать себе, что теперь уж непременно поговорит с сыном и отключит цифру свекрови.

* * *

Посадочный модуль коснулся поверхности. Сергей проверил датчики, выключил двигатели, погасил в кабине свет, оставив работать лишь монитор наружного наблюдения. Только теперь, глядя, как за бортом оседает рыжая пыль, он позволил себе расслабиться. Наконец-то он на Марсе!

В такую минуту Сергей не мог не вспомнить о матери. Она бы гордилась им. В памяти возникла ее высокая фигура. Мать улыбалась и махала ему рукой. Как бы он хотел помахать в ответ! Он прикрыл глаза, а когда снова поднял веки, то за оседающей пылью увидел ее. Мать шла к кораблю по серому пологому склону, а позади, разгоняя бесцветный туман, проступали дома и улицы города. Светило яркое южное солнце, зеленели деревья, голубое, без единого облачка, небо рассекали стрижи.

Сергей выбрался из кресла, пробрался в шлюзовую камеру и сдвинул створку входного люка. Накрыла волна знойного летнего воздуха с запахами цветов и близкого моря. Сергей спрыгнул в траву и пошел навстречу матери. Потом не выдержал и побежал. Выгоревшая осока била по коленкам, из-под сандалий выпрыгивали кузнечики, с жужжанием пролетали стрекозы. Ему снова семь, и он счастлив. Он подбежал к матери и обнял ее. Она посмотрела на него, привычным движением поправила челку и улыбнулась. Взявшись за руки, они пошли вверх по склону холма к манящему городскому лабиринту.

* * *

– Артем! – Ольга нашла сына в саду.

Артем сидел в центре голографической проекции и крутил невидимый штурвал. Поверх травы и кустов стелился полупрозрачный бордовый ландшафт. Между ребристыми стенами каньона, маневрируя, летел аэроскутер. Ольга узнала сюжет из «Миссии на Марс». После катастрофы «Федерации» продажи игры выросли, и разработчик навязчиво присылал бесплатные обновления.

Голограмма задергалась, пошла рябью, фигура Артема начала бледнеть и распадаться на пиксели. Ольга бросилась к нему, но воздух вокруг стал вязким, не давая сдвинуться с места.

Она закричала и тут же проснулась от собственного крика. Рывком села, слепо зашарила руками по постели. Наконец, открыла глаза. Артем примостился с ногами на углу кровати и не отрываясь смотрел на Ольгу.

– Что? – Она пыталась прийти в себя. – Ты чего, милый?

– Папа очнулся. – Артем казался спокойным, словно речь шла о чем-то обычном.

– Откуда… откуда ты знаешь?

– Мне ба сказала.

– Бабушка? – Ольге показалось, что она все еще спит.

– Ба мне звонила.

– Но… Этого не может быть… Она же…

– Я знаю, что она умерла. – Артем поджал губы, и теперь стало видно, что он с трудом сдерживает слёзы. – Это ее цифра… – Он закрыл глаза ладонями и зарыдал. – Это она вернула папу.

Ольга притянула сына к себе и обняла. По ее щекам тоже текли слезы.

– Ну-ну, теперь все будет хорошо. – Она погладила Артема по голове и порывисто поцеловала в лоб. – Давай собираться. Поедем в больницу.

* * *

Сергея разбудил теплый луч света. Солнце уже высоко поднялось над морем. Волны с шуршанием накатывались на серую гальку. В воздухе отчетливо пахло солью и перегнившими водорослями. Иллюзия идеальная, если бы не медицинская кровать и пижама.

Сергей хлопнул в ладоши, и голограмма исчезла, оставив его в просторной палате с белыми глянцевыми стенами. Он встал и подошел к окну. У подъезда больницы собралась пестрая толпа журналистов. В воздухе зависли десятки телевизионных дронов. Среди царившей суматохи Сергей разглядел жену с сыном, которые тщетно пытались пробиться сквозь плотное кольцо репортеров.

Дверь открылась, и в палату вошел щуплый врач в накрахмаленном белом халате.

– Вижу, вы совсем здоровы! – Он довольно улыбнулся. – Меня зовут…

– Доктор, – прервал его Сергей, – я признателен за все, что вы сделали. Но у меня есть дело, которые не может ждать.

Его собеседник, казалось, не ожидал подобного.

– Но как же… Руководство должно прибыть в течение часа и…

Сергей жестом остановил его:

– Буду благодарен, если вы вызовете мне такси на крышу больницы и передадите записку жене.

Врач внимательно посмотрел на Сергея и коротко кивнул.

Аэротакси высадило Сергея на лужайке возле дома. Автоматика узнала хозяина и разблокировала двери. Робко переступив порог, он неспешно обошел комнаты, разглядывая знакомый интерьер. Все осталось на своих местах, будто Сергей и не уезжал.

Он поднялся на этаж к сыну, отыскал среди разбросанных по полу игрушек трубку коммуникатора и набрал номер.

– Алло!

– Привет, мам. – Сергей подошел к панорамному окну.

За стеклом широкий зеленый газон плавно переходил в подлесок. Еще дальше темной массой тянулся лес, и лишь вдалеке, если присмотреться, виднелись серебристые башни московских небоскребов.

– Здравствуй, сынок! А я думала, это Артем. Он мне часто названивает.

– Я взял его телефон. Извини, что долго не объявлялся.

– Я все понимаю. Как экспедиция?

– Не очень удачно, мам, пришлось вернуться…

– Ты же у меня упрямый. Все равно ведь добьешься своего, правда?

На лужайку опустился семейный аэромобиль. Дверь распахнулась, из машины выскочили Ольга с Артемом и побежали к дому.

– Да, мам. – Сергей коснулся пальцами прохладного стекла. – Я полечу снова и принесу тебе в ладонях марсианские изумруды… Обещаю.

## Вторая попытка

За окном мелькали серые стены тоннеля. Архивариус прикрыл сонные глаза, оперся ладонью о прохладное стекло и позволил себе расслабиться. Между Беляево и Калужской перегон длинный. Вагоны несутся, то замедляясь, то ускоряя ход. Кажется, пора готовиться к выходу, но поезд, словно играя, тут же начинает разгоняться.

Архивариус не мог вспомнить, когда он последний раз спускался в метро. Пятнадцать лет назад? Двадцать? Память работала неохотно, воспоминания ускользали. Раньше не было назойливой интерактивной рекламы, вагоны выглядели проще, но пассажиры не изменились – такие же усталые и хмурые. Правда, их предки по утрам торопились на заводы и в офисы, а эти едут с вечеринок и ночных клубов – отсыпаться, чтобы к обеду зависнуть в вирткамерах, отрабатывая социальную норму. Архивариус перестал напрягать память и поддался накатывающей дреме.

Наконец состав начал с тихим шипением тормозить.

– Станция «Калужская». Федеральный архив, – пропел из динамиков мелодичный женский голос.

Один из телохранителей тронул Архивариуса за плечо:

– Сергей Викторович, подъезжаем.

Архивариус поднял тяжелые веки и подошел к дверям, поймав свое отражение в темном стекле. Немолодое усталое лицо, слегка раскосые глаза, короткий ежик рыжих волос и аккуратная бородка с проседью. Он помассировал виски, прогоняя давящую боль: впервые за много лет всю ночь промучился бессонницей. Вытащил из нагрудного кармана тюбик и вытряхнул на ладонь пару стимулирующих таблеток.

В федеральном архиве Архивариус начал работать сразу после университета, в две тысячи сороковом, и с тех пор уже в течение двадцати лет каждое утро ездил на «Калужскую» – сначала на метро, потом, получив повышение, пересел в комфортное служебное авто. Теперь же от его элитных апартаментов до башни архива можно добраться за две минуты, вызвав личный аэромобиль и прыгнув по крутой параболе. Но сегодня Архивариусу захотелось пройтись до «ракушки» с красной буквой «М» и, заставляя охрану понервничать, довериться «металлическому червяку».

Архивариус вышел из вестибюля метро и отключился от городской сети, оставив в доступе только рабочие инфопотоки. Трехсотметровая башня архива тянулась к осеннему московскому небу рядом с входом в подземку. Гладкие глухие стены с узкими окнами-бойницами резко выделялись на фоне аквариумов торговых и офисных центров.

Еще сто лет назад здесь стелились полями окраины Москвы. Художники-диссиденты воспевали местные пустыри и гордились оторванностью от цивилизации. Теперь же вокруг асфальт, развязки трасс и лес многоэтажек. Мегаполис ушел далеко на юг, поглотив деревеньки и отняв у них имена для своих районов.

Автоматические двери впустили Архивариуса внутрь. В вестибюле на широком экране традиционно мелькали кадры восстановленной кинохроники. В это утро – сюжет из временного среза столетней давности. На площади трех вокзалов, рядом с парковкой, шла бойкая торговля цветами. Таксисты в пиджаках и кепках суетились у горбатых «побед», а жительницы пригорода в белых косынках одаривали спешащих москвичей яркими розами и тюльпанами. Из-за экрана приглушенно доносилась музыка, стройный хор бодро пел: «Страна моя, Москва моя…».

Милая, но дикая эпоха, далекая от идеалов современной социальной прозрачности. Правнуки этих людей теперь живут в Глобальном мире – без войн и конфликтов, нелепых границ, разделяющих страны, и барьеров между личной и коллективной памятью.

Архивариус отогнал накатившую сонливость и прошел в кабинет. Вполуха прослушал доклады операторов ночной смены, выпил чашку кофе, переоделся в стерильную спецовку и направился к шахте лифта. Пока кабина с тихим шелестом поднималась на верхний этаж, представил, как за стеной во всю высоту башни тянутся, играя зелеными бликами, «марсианские изумруды» – кристаллы фотонной памяти. На каждом этаже они насквозь прошивают черные пластины квантовых вычислителей и уходят в глубь подземных ярусов.

Архивы веками пытались упорядочить обрывки человеческой истории. Горы бумаг, снабженные примитивными описями, позднее – электронные каталоги с незатейливым поиском. Теперь же реальность непрерывно копируется: из космоса сетью спутников глубокого зондирования, на поверхности – миллионами видеокамер, смартфонами, голографическими коммуникаторами, трекерами и биометрическими браслетами. Потоки звука и видео, петабайты изображений и текста ежесекундно стекаются в цифровые недра, чтобы остаться в вечности.

Москва, Париж, Нью-Йорк, Пекин… В центре каждой агломерации теперь высятся башни архивов. С безразмерной памятью и гигантской вычислительной мощностью, они превратились в столпы цивилизации.

Архивариус хорошо помнил, как монтировался первый марсианский кристалл и модуль вычислителя. Тогда, еще будучи молодым специалистом, он запускал и отлаживал начальную версию нейросети архива с несколькими сервисными службами. Спустя два десятилетия архивом управляют сотни тысяч программ, занятых маркировкой и связыванием поступающей информации. Они, словно пряхи, тянут нити судеб, кропотливо сшивая события жизни каждого жителя планеты, и секунда за секундой, слой за слоем ткут полотно истории.

Выйдя из лифта, Архивариус миновал шлюз безопасности и остановился у входа в рабочий зал. Пустое помещение с круглыми белоснежными стенами и пологим куполом походило на обсерваторию, но вместо телескопа его центр занимала вирткамера последней модели. Архивариус вынул из кармана сенсорные перчатки и переступил порог.

* * *

Встав на подвеску, Архивариус проверил отклик системы и скомандовал:

– Локация – Москва! Показать состояние срезов!

Зал исчез. Архивариус парил в небесной синеве, наблюдая, как в центре виртуальной проекции обретает вещественность перевернутая стометровая пирамида. Наглядная модель архива Московской агломерации.

Архивариус повел рукой, и пирамида расслоилась, словно разделились коржи огромного пирога. Верхние темные срезы – настоящее время, ниже – прошлое. Каждый слой соткан из множества тончайших нитей. Настоящее плотно упаковано событиями, но по мере проникновения в глубь времени нити судеб редеют. Вершина пирамиды и вовсе едва угадывается в редких прозрачных пучках. Если постараться, то где-то там, в самом низу, можно найти еле заметную изначальную нить судьбы святого Буколы, тысячу лет назад осевшего в лесу на Боровицком холме.

Архивариус отдал новую команду:

– Верхний срез!

Пирамида развернулась, показав темное треугольное основание. Подлетев к нему вплотную, Архивариус шагнул внутрь и оказался в центре звездного роя. В черной пустоте ярко вспыхивали и гасли миллионы цветных точек: в архив поступали и выполнялись запросы информации. Связанные общими темами, они собирались в подобия звездных скоплений.

Под ногами Архивариуса тянулась широкая светящаяся полоса биографий. Актеры, певцы, политики, реже – художники и ученые, всегда под пристальным вниманием. Многие из них давали полный доступ к своей личной жизни. Чуть в стороне закручивалась спираль запросов о происшествиях. Здесь, как обычно, повышенный интерес к катастрофам и несчастным случаям. Недавний взрыв марсианского челнока создал новый виток с требованиями от чиновников, страховых компаний и родственников погибших. Но самыми яркими цветами пылали звезды, где шел обмен между архивом и государственными системами. Транспорт, энергетика, коммунальные службы, безопасники, медики – все используют ресурсы архива.

Обработкой запросов занимаются архивные демоны – программы поиска данных. Всегда голодные, они питаются собранной информацией. Жадно ловят новые задания и находят пищу, двигаясь по нитям судеб.

Архивариус огляделся и отметил ровное свечение звезд. Значит, демоны справляются без посторонней помощи. Но есть запросы, которые не обходятся без личного участия архивистов. Стоило Архивариусу развести руки, как звездный мир пришел в движение. В поле зрения показалось скопление «красных гигантов» – запросы от службы безопасности. Безопасники уже лет десять не ведут собственных расследований. То, что сразу не зафиксировала электроника, могут позже восстановить работники архива.

– Загрузить профиль эксперта! – Архивариус считал своим долгом время от времени выполнять работу простого архивиста, проверяя исправность системы.

В ответ к нему подлетел один из красных шаров. Архивариус взял его в руки и зажмурился от яркой вспышки. После тишины и «космического» мрака дневной свет слепил, а звуки голосов грохотали. Рядом истошно кричала женщина:

– Оставьте нас в покое! Дайте жить своей жизнью!

Архивариус открыл глаза. Он стоял в центре жилой комнаты. Обыск еще не закончился. Люди в черной униформе сновали среди разбросанных вещей и опрокинутой мебели. В углу двое безопасников надевали наручники на девушку в изорванном платье. Они повалили ее на живот и пытались удержать руки на спине. Девушка отчаянно кричала и вырывалась. Одно ее бедро оголилось, и Архивариус машинально отметил красоту и стройность ног арестантки. Поморщился. В последнее время архивистам все чаще приходилось расследовать преступления «молчунов». Сектанты, исповедующие тайну личной жизни, создавали немало проблем для работы архива.

Отметив отличное качество динамической голограммы, Архивариус осмотрел комнату, поднял глаза и на потолке под слоем штукатурки разглядел ячейки металлической сетки. Старый, но эффективный способ экранироваться от следящей техники. Другое дело – как местным обитателям удалось незаметно доставить и смонтировать громоздкую конструкцию?

Соединив кончики пальцев, Архивариус создал между ними подобие сферы. В ее глубине один за другим замелькали предметы, разбросанные по квартире.

– Дальше, дальше. Стоп. Дальше, – едва слышно командовал Архивариус, всматриваясь в изображение.

Оторванные каблуки, пуговицы, обрывки бумаги появлялись внутри сферы и тут же покрывались символами и пиктограммами. Архивные демоны пытались по линиям судеб отследить путь каждого предмета, сообщая о найденной информации.

Внимание привлек спичечный коробок. Старый, потрепанный, с исчирканным серным слоем, он явно выбивалась из общего ряда. Такими, если и пользовались, то далеко за пределами центральной Москвы. Тут же угодливо выскочило сообщение:«Куплен год назад на блошином рынке за четвертой МКАД».

– Искать по предмету! – приказал Архивариус, заставляя демонов отследить линии судеб, связанные с коробком, и почти сразу внутри сферы запустилось объемное видео. Хозяйка квартиры пробиралась в толпе среди прилавков. Тонкое ситцевое платье облегает стройную фигуру, копна рыжих волос, гладкая белая кожа, карие, до черноты, глаза, легкая улыбка на губах – девушка выглядела ярким цветком среди бурьяна.

– Отключить личные данные. – Архивариус не хотел знать даже имени арестантки: чем меньше эмоциональной вовлеченности, тем чище расследование.

Плечо девушки оттягивала серая холщовая сумка. Двигая пальцами, Архивариус приблизил изображение. Ткань сумки растаяла, обнажив лежащие в ней металлические ячейки. Всплыла подсказка:«Куплено на том же рынке в кровельной мастерской».

Архивариус развел пальцы, и сфера исчезла. Дальнейшее не требовало его участия. Очевидно, хозяйка квартиры по кусочкам возила сетку домой и незаметно клеила на потолок. Сектанты упорны и изобретательны.

«Чего вы хотите добиться? – мысленно произнес Архивариус. – Хаоса? Возвращения в темные времена?» И вслух продолжил:

– Да что вы знаете о жизни?! О нужде?! О голоде?! – Он невольно нахмурился, в висках застучала утренняя боль. – Открытость личной истории – смешная цена за безопасность всего человечества! Предотвращение катастроф и преступлений, диагностика болезней, управление агломерациями…

Архивариус осекся. С чего он вдруг разволновался? Он обвел растерянным взглядом разгромленную комнату, вызвал виртуальную консоль и заверил результаты расследования, развернулся, шагнул сквозь стену и снова оказался среди звезд. К нему тут же подлетел еще один красный шар. Архивариус взял его и продолжил работу.

* * *

После окончания смены Архивариус решил прогуляться до дома пешком. День выдался не из легких: ночная бессонница, поездка в метро, к тому же из головы не выходила арестованная сектантка. Охрану он отпустил: хотелось в одиночестве подышать воздухом и привести мысли в порядок.

К своим сорока с лишним Архивариус не обзавелся семьей: работа съедала все время и силы. По выходным он брал сверхурочные, в отпуск уходил неохотно. К тому же архивистов побаивались. Работники архива и даже Главный архивариус не могут без особого разрешения читать нити судеб, но обыватели верят: для архивиста прошлое любого человека как на ладони. Не каждая женщина готова мириться с «всезнанием» мужа. Архивариус и сам давно отвык думать о женщинах, а сегодня изменил привычке. Он снова и снова вспоминал лицо арестованной девушки, ее карие глаза, белую кожу и легкую улыбку. Было в ее чертах нечто особенное, волнующее и манящее.

Архивариус шел через парк. Для конца сентября вечер выдался неожиданно теплым. Листья уже осыпались, покрывая желтыми пятнами извилистые дорожки, и меланхолично шуршали под ногами. Автоматы-уборщики, раздраженно жужжа, рьяно очищали асфальт от разноцветного мусора. Хорошая погода выманила людей на улицу. Мимо с веселым визгом проносились стайки подростков и чинно проплывали коляски со спящими карапузами.

«Куда ее теперь отправят?» – вертелось в голове у Архивариуса. Обычно у «молчунов» снижают социальный статус, что означает высылку в далекие африканские агломерации с минимальным уровнем социальных стандартов. В этом есть своя логика. Система обслуживает тех, кто для нее открыт. Ему вспомнилось детство, когда в первые волны пандемий только начали вводить глобальный электронный контроль – простейшие следящие приложения в смартфонах и наручные трекеры. Сколько тогда было возмущений, протестов, и даже восстаний и войн. Рушились страны, мир перекраивался. Люди выжили там, где электроника молниеносно находила очаги заражения и изолировала заразившихся. Фанатики, исповедующие личную тайну, в глобальном мире обречены.

Архивариус представил, как рыжеволосая девушка идет по пыльным улицам Могадишо. Ее красивая белая кожа на глазах чернеет и трескается. Если повезет и хватит здоровья, арестантка протянет года два-три. Архивариус поморщился: головная боль снова напомнила о себе. Он тяжело опустился на скамейку у детской площадки.

Неподалеку в песочнице возились мальчик и девочка лет пяти. До Архивариуса долетали обрывки жаркого спора:

– Маринка! Не клади сюда камни, здесь дорога.

– Но я хочу сделать клумбу! Пусть дорога идет мимо.

– Машина поедет и раздавит твои цветы.

– Сережа, ты непослушный!

В небе над детьми завис полицейский дрон, скользнул красным лучом по лицу Архивариуса и полетел дальше, определив высший социальный статус.

Архивариус не успел зажмуриться, и теперь на внутренней стороне век плясали красные пятна. Они напомнили ему еще один давний сюжет. В то время никто не называл его Сергеем Викторовичем, а большинство знакомых звали просто Сергеем, и очень редко – Сережей. Он жил в столице Новосибирской агломерации и учился в интернате для одаренных детей, оставшихся без родителей после пандемии шанхайского гриппа.

Первый день выпускного учебного года. Сквозь окна аудитории бьет яркий солнечный свет и приятно греет щеку. Сергей поворачивает лицо к окну и на миг слепнет. Мир покрывается яркими пятнами. Скрипит дверь. Сергей силится рассмотреть, кто вошел, и сквозь слепоту постепенно проступает хрупкая девичья фигурка, две светлые косы, взгляд темных карих глаз исподлобья.

Родители дали ей редкое имя – Лика. Раньше она жила в Восточной агломерации. Мать ее погибла во время пандемии, а отца, инженера-ядерщика, перевели в Новосибирск. Он, как все восточники, полностью отдавался работе, и способную к математике дочь пристроили в специализированный интернат. Администрация выделила им квартиру в центре Академгородка, и Лика предпочитала жить дома, а в интернат ездить только на пары.

Сергей с ней быстро сдружился. Через неделю набрался смелости и подкинул ей записку с системой многомерных уравнений. Решением были адрес и время. Вечером, в назначенный час, Лика пришла на свидание.

Они оба жили в мире чисел и формул. Проблема выбора будущей профессии и своего места на социальной пирамиде казалась им несложным уравнением, которое они решат, когда отвлекутся от более важных задач. Неразрешимым оставалось лишь одиночество. Математика, при всем могуществе, не могла заменить простого человеческого тепла и внимания. Дружба с Ликой спасла Сергея от участи изгоя. Он чувствовал, что и сам стал для Лики спасением.

В интернате они выбрали совместный проект: строили математическую модель быстрых вычислений на структуре марсианских кристаллов. В то время с Марса доставили первые образцы «изумрудов», и многие пытались использовать их уникальное свойство упаковывать и извлекать информацию.

Сергей и Лика дни напролет проводили за выводом формул и составлением алгоритмов. На лекциях сидели рядом, а после пар бежали к Лике домой, наспех перекусывали и погружались в расчеты. Ее отец приходил поздно, так что им никто не мешал.

Прошла осень. Их дружба переросла в нечто большее. Сергей заметил, что его мозг непрерывно ведет один и тот же расчет, трансформируя окружающий мир в код из четырех символов: «Л», «И», «К», «А». Что бы ни происходило, Сергей постоянно думал о ней. Украдкой смотрел, как ее тонкие пальцы порхают по кнопкам планшета, как она хмурится и беззвучно шевелит губами, пытаясь сформулировать пришедшую мысль, как наклоняет голову над экраном и, поймав мысль, замирает, словно хищная кошка перед броском. Лика стала неразрывной частью жизни Сергея, наполнив теплом холодный мир чисел.

Однажды он случайно коснулся ее волос и тут же задохнулся от нахлынувшего жаркого возбуждения. В мыслях он трогал губами ее нежную кожу, искал случая обнять и прижать к себе, но Лика сама взяла его за руку и повела в спальню.

Они любили друг друга долго и неловко. Целовались, впитывая вкус и запах друг друга. Сергей сначала робко, а потом страстно исследовал ее тело. Входил в нее, будто падал в бездонный омут, и, достигнув мягкого скользкого дна, терялся в безвременье.

Закончив, они, нагие и потные, включали планшеты и с еще большим усердием отдавались богам математики, будто чувствуя вину за то, что на время покинули мир топологических инвариантов и матричных преобразований.

Так незаметно прошла морозная сибирская зима. Весна же навсегда изменила их жизни. В один из первых теплых дней Лика не появилась утром на занятиях. На сообщения и звонки не отвечала. Сергей еле высидел до перерыва и помчался к ней домой. Бежал не разбирая дороги, не замечая луж и мокрой жижи на тротуарах.

Дверь открыл отец Лики. Увидев Сергея, нахмурился:

– Ну заходи на мужской разговор.

Сергей покорно прошел в кабинет, оставляя за собой грязные следы от подошв, – мимо закрытой комнаты Лики и стоящей у дверей незнакомой женщины в белом халате. В кабинете царил полумрак, лишь на массивном рабочем столе тускло горела лампа и сквозь щель в занавесках пробивался тонкий луч дневного света.

По дороге к столу отец Лики рывком задернул штору, будто обрезал все хорошее, что могло еще случиться в жизни Сергея, и, тяжело опустившись в массивное кресло, произнес:

– Лика беременна.

Он достал из нагрудного кармана клеенчатую пачку, извлек сигарету и закурил. Сизый дым клубился в круге света лампы и растворялся в сумраке комнаты, наполняя ее терпкой вонью. А Сергей словно летел в темную пустоту, слыша сквозь шум ветра:

– Аборт она делать не хочет. И тебя видеть не желает. Боится, что отговоришь оставить ребенка.

Ветер усилился, не давая дышать, завывая:

– Сам-то ты готов стать отцом?

Сергей не знал, что ответить, он долетел до самого дна, и там его жизнь со звоном разбилась. Мира, где они с Ликой жили друг другом и математикой, больше не существовало.

С тех пор Сергей Лику не видел. На занятия она не ходила, он же боялся приблизиться к ее дому. Твердил себе, что она предала его и их общие мечты. Ушел с головой в проект, в одиночку закончил расчеты.

В начале лета Сергея без экзаменов зачислили в МГУ на кафедру прикладной математики. Стояла жара, когда он сел на скоростной поезд и помчался в самый центр Московской агломерации. Всю дорогу просидел у окна. Смотрел, как мимо мелькают березы, и постепенно забывал прежнюю жизнь, словно сбрасывал старую кожу. Спустя несколько лет их с Ликой математическая модель стала основой первой версии ядра архива.

Архивариус откинулся на спинку скамейки. Он знал, почему память извлекла из забвения эпизод далекой юности. Арестованная девушка унаследовала от отца не много – рыжие волосы и слегка раскосый разрез глаз. Остальными чертами она походила на мать. На Лику.

Дети в песочнице продолжали спорить о том, где пройдет дорога. Девочка надула щеки и сердито отвернулась от партнера по игре. Архивариус встал со скамейки. «Уступи ей, – мысленно обратился он к тезке. – Иногда нужно чем-то жертвовать, чтобы остаться рядом». Но вслух ничего не сказал. Развернулся и побрел в сторону дома.

* * *

Домой Архивариус не попал. Возле подъезда повернул и припустил вдоль парковки. Нашел свой аэромобиль, забрался в салон и ввел маршрут. Машина загудела, медленно оторвалась от земли и взмыла в темнеющее вечернее небо.

За бортом мегаполис включил ночную иллюминацию. В лучах прожекторов белой колонной вздымалась башня архива, драгоценными камнями сверкали небоскребы нового делового центра, радужными лентами светились здания правительственного квартала, обрамляя перламутровый купол евразийского штаба Глобального правительства.

Постепенно огней поубавилось, потянулось первое, а за ним и второе Замкадье. Через час аэромобиль начал снижаться, сделал вираж и сел на крыше серой многоэтажки, найдя свободный пятачок среди строительного мусора.

В полной темноте Архивариус спустился по бетонной лестнице, прошел по едва освещенному коридору и остановился у двери, обитой матовыми стальными листами. Электронный замок щелкнул, распознав хозяина, дверная панель с шипением отъехала в сторону. В нос ударил застоявшийся воздух, в открывшемся проеме вспыхнул белый электрический свет. Архивариус прикрыл рукой глаза и шагнул внутрь.

Полвека назад в здании размещались многоярусные гаражи, но застройщик разорился, помещения перестроили и распродали по дешевке. Когда Архивариус перебрался в Москву, он купил здесь лофт, потратив Государственную премию за лучший студенческий проект, обеспечил себя и жильем, и лабораторией. Правда, вскоре съехал: статус ведущего архивиста, расшифровавшего структуру марсианских кристаллов, позволял получить элитное жилье ближе к центру. Старая квартира пустовала. Архивариус изредка наведывался сюда, чтобы закинуть ненужные вещи.

Путаясь в целлофане, он протиснулся между коробок и открыл дверь в студенческую лабораторию. Здесь все осталось по-прежнему. Вдоль стен небольшого зала тянулись стойки с серверами, неряшливо обвитые пучками цветных проводов. Посередине стояла старая вирткамера первой модели. Здесь создавалось ядро архива и отлаживались основные алгоритмы. Студентом ему не хотелось каждый день мотаться с окраины в центр, и он сделал небольшой «хак» в сеть башни архива. Хотел потом закрыть, но все не доходили руки.

Архивариус щелкнул настенным рубильником. Комната ожила. В стойках, охлаждая воздух, загудели кулеры, по приборным панелям забегали световые индикаторы. Архивариус подошел к старому деревянному шкафу, достал раритетный виртшлем и сенсорные перчатки. Надел, кряхтя, еле втиснулся в крепления вирткамеры, рассчитанные на стройное молодое тело.

Виртуальное пространство оживало неторопливо. Для полного погружения мощности не хватало. Медленно прорисовалась сетчатая изнанка цифрового мира, потом начала появляться едва оформленная зеленая пиксельная плоть. Архивариус вызвал меню и выбрал костюм – боевой космический скафандр для виртуальных сражений. Студентом он тратил время и на это. Единственным достоинством скина был прикрепленный к поясу карман для артефактов.

Архивариус прочертил рукой круг и вытащил из цифрового марева нечто похожее на старый компьютерный терминал. На секунду задумался и, обгоняя мигающий курсор, ввел несколько строк кода. Монитор ожил, по темному экрану поползли ряды цифр и символов. Архивариус улыбнулся. Прошли годы, но память исправно хранила команды для управления ядром архива. На лбу Архивариуса обозначилась вертикальная складка, глаза сощурились, пальцы заплясали по клавишам.

Через час он закончил работу, расправил затекшие плечи и удовлетворенно хмыкнул, нащупав в разбухшем кармане на поясе закрытую жестяную банку. Снова склонился над клавиатурой и ввел еще пару команд. На щитке шлема замигала пиктограмма голосового ввода:

– Локация – Москва, – привычно скомандовал Архивариус. – Показать состояние срезов!

Пиксельная взвесь пришла в движение. Из зеленой массы начала медленно проступать стометровая перевернутая пирамида. Не дождавшись окончания процесса, Архивариус открутил крышку банки и извлек из нее примитивного поискового демона, похожего на сороконожку, затем подлетел к поверхности призрачной фигуры и по локоть погрузил в нее руку с насекомым. В динамики тут же ударила какофония звуков, перед глазами зарябили хаотичные кадры видеопотоков. Архивариус скривился и скомандовал отключить шлем от сенсоров сороконожки, потом разжал пальцы и ощутил, как ожившее насекомое, извиваясь, выскользнуло из ладони. Через пару минут на щитке шлема замигал красный индикатор. Демон нашел нужную нить и начал считывание.

Архивариус соединил кончики больших и указательных пальцев обеих рук и подождал, пока в образовавшемся ромбе засветится подобие плоского экрана. Всмотрелся в блеклую картинку и увидел Лику – молодую, почти девочку, какой он помнил ее с юности. Светловолосая, с темно-карими, почти черными глазами, в ситцевом цветастом халатике, она сидела на кровати и держала на руках младенца. Ребенок спал, пригревшись в свертке из байкового одеяла. Миниатюрное красное личико изредка кривилось в беззвучном плаче, и тогда Лика качала младенца, издавая тихое: «Ш-ш-ш…»

Картинка внезапно смазалась, уступая место новому сюжету: сороконожка заглотила следующий временной срез. Ребенок повзрослел – сидит на горшке и пускает слюни. Рыжие кудряшки достают до плеч. Лика устало примостилась рядом на полу. Под глазами у нее темные круги, но на лице улыбка. Архивариус тоже невольно улыбнулся, будто Лика улыбалась ему.

Снова скачок. Демон надежно заглотил нить и ускорился. Изображение на миг стало ярким и четким. Лика ведет за руку рыжеволосую девочку лет пяти, та что-то увлеченно рассказывает матери, затем выдергивает руку и бежит собирать опавшие кленовые листья. Лика зовет дочку. Архивариус силился расслышать имя ребенка, но голос Лики потерялся в треске помех.

Он попробовал замедлить сороконожку, но демон уже заглотил новый сюжет. Сквозь пиксельный снег Архивариус узнал квартиру Лики. В кадре снуют люди в черной униформе. Идет обыск. Камера движется из комнаты в комнату – везде перевернутая мебель, по полу рассыпаны листы бумаги, книги, одежда.

Оператор находит Лику. Она стоит у стены. Руки заведены за спину, растрепанные волосы скрывают лицо. Рядом на стуле сидит прокурор в синем кителе. Его губы беззвучно шевелятся. Внезапно прорвался звук. Сквозь помехи слышно: «Нарушение закона о социальной открытости… Наказание путем высылки в Центрально-Африканскую агломерацию».

Архивариус зажмурился, а когда открыл глаза. Демон уже сделал новый скачок. На экране – салон скоростного поезда на Москву. Среди пассажиров – девушка-подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Она спит, прислонив голову к окну, рыжий локон выбился из-под съехавшей зеленой вязаной шапки. За стеклом, сливаясь в цветные полосы, мелькает тайга. Скачок. Уже знакомый сегодняшний сюжет, в котором повзрослевшая рыжеволосая девушка лежит на полу, а два безопасника заламывают ей руки. Изображение задергалось, пошло рябью и пропало: демон соскочил с нити. Архивариус развел онемевшие пальцы, разрушая виртуальный экран.

Старые серверы не могли прорисовать даже упрощенное рабочее место архивиста. Но Архивариусу хватило небольшого стабильного интерфейса, в котором он прокручивал считанное демоном видео. Лика и ее дочь… Его дочь… Почему он за столько лет не вспомнил о своем ребенке?

Архивариус еще раз прокрутил кадры ареста Лики. Оказывается, она не бросила математику. Стены ее квартиры были исписаны формулами и расчетами. Что-то не давало покоя. Наконец Архивариус понял. На стене за спиной Лики он увидел знакомую систему многомерных уравнений. Провести вычисление не составило труда. Результатом оказались номера букв алфавита. Архивариус расшифровал текст и замер. На экране светилось:«Любой ценой спаси дочь».

* * *

Архивариус взглянул на часы. Три утра. За пределами виртуального мира, за бетонными стенами лаборатории бурлит ночной мегаполис. В такт музыке мигает подсветка кафе и ресторанов. Горожане, охваченные безумными ритмами, толкаются на стадионах и в клубах, нетрезвыми толпами бродят по аллеям и скверам. Над их головами кружат аэротакси с резвящимися пассажирами. Всюду веселье и отчаянные попытки забыть проблемы прошедшего дня. Лишь в глубине правительственных кварталов темно и спокойно. В клетушках миграционного центра сидят арестанты в ожидании транспорта для высылки. И среди них – рыжеволосая девушка с карими глазами. Его дочь, имени которой он так и не узнал.

Архивариус вздохнул, снова вызвал терминал и начал бегло вводить новые строчки кода. Через два часа он устало отстранился от монитора, проверил карман на поясе и нащупал спичечный коробок. Прошептал:

– Да, Лика. Я спасу ее… Я всех спасу.

Он посмотрел в зеленое марево под ногами, непроизвольно задержал дыхание и нырнул в цифровой туман.

Широко загребая руками, Архивариус спустился туда, где пирамида превращалась в пучки тонких бесцветных нитей. Похожие на водоросли, они колыхались в зеленой мути. Еще полчаса Архивариус потратил на поиски главной из них.

«Со святого Буколы все началось, им же и закончится», – подумал он, вынимая из кармана спичечный коробок. Открыл, вытащил из него длинную красную нитку и соединил с концом бесцветной нити Буколы. Та мгновенно окрасилась в алый цвет, красный поток перекинулся на смежные нити и начал подниматься все выше и выше, охватывая всю пирамиду.

Убедившись, что процесс стабилен, Архивариус расслабился и позволил телу свободно дрейфовать в пиксельной взвеси. Его подхватило невидимое течение, опрокинуло на спину и, кружа, медленно понесло. На небе вспыхивали и гасли квадраты пунктирной разметки, в динамиках звучала нестройная музыка. Архивариус смежил веки, и его накрыла теплая волна. На миг захотелось остаться в здешнем инобытии, ни о чем не думать и не заставлять себя выбрать лучшее решение из худших.

В юности он прочел рассказ о путешественнике во времени. Тот в далеком прошлом по неосторожности убил бабочку, и эта смерть необратимо изменила будущее. В отличие от незадачливого темпорального туриста Архивариус точно рассчитал, как, подправив одну судьбу, можно переписать всю историю.

На запястье завибрировал браслет. Архивариус поднес к глазам индикатор. «Началось!» Запущенный процесс, словно горящая в степи трава, добрался до ядра архива. Архивариус представил, как в марсианских кристаллах перестраиваются нейронные связи, волнами меняются нити судеб, мечутся поисковые демоны, обезумевшие пряхи переиначивают ткань истории. Скорость изменений растет. Поглотив московский архив, процесс перекидывается на башни других агломераций. Вскоре агония сотрясает все архивы мира: структура кристаллов рушится, переиначивается и стирается накопленная за десятилетия информация. Хаос охватывает системы жизнеобеспечения, блокируется работа государственных служб, сходят с орбит спутники слежения, открываются двери тюрем и изоляторов.

Архивариус прислушался. Словно откликнувшись на его мысли, сквозь шлем пробился резкий прерывистый звук – истошно вопили упсы, сообщая об отключении электричества. Окружающее пиксельное марево задергалось, пошло темными пятнами и начало скукоживаться, словно тлеющая бумага. Тьма быстро расползалась, пожирая цифровую вселенную. Прошла минута, и Архивариус оказался в мертвой черной пустоте.

Он снял с потной головы шлем и зажмурился от резкого света аварийных ламп. Отстегнул крепежи и вывалился из вирткамеры. С трудом встал на ноги, выбрался в коридор и по бетонным ступеням поднялся на крышу.

Начинало светать. Архивариус огляделся и не увидел привычных огней ночного мегаполиса. Там, где раньше сияла иллюминация, теперь едва угадывались темные контуры зданий. Протяжно, по-звериному, завыли сирены. В нескольких частях города одновременно вспыхнули красные отсветы начинающихся пожаров. В небо потянулись рукава густого черного дыма.

Только сейчас Архивариус почувствовал, как сильно устал. Он сел на холодный бетон и закрыл глаза. Ему привиделась рыжеволосая девушка, бегущая по объятым паникой улицам. Свободная от личной истории, она может выбрать себе любое имя и любую судьбу.

Вой сирен усилился. Внизу, совсем рядом, послышались выстрелы, крики, звон разбитого стекла.

– Теперь, Лика, каждый может начать жизнь с чистого листа, – прошептал Архивариус. – Каждому теперь дана вторая попытка.

Он поднял веки, рывком встал на ноги. Пристально посмотрел на очертания городских зданий. Развернулся, подошел к аэромобилю, потыкал по панели управления. Машина стояла мертво и на команды не реагировала.

Под ногой звякнуло. Архивариус наклонился и поднял ржавый кусок арматуры. Покрутил, приноравливаясь, в руках. Прошел по периметру крыши к скобам пожарной лестницы и, перебравшись через перила, начал спускаться.

## БАД

– Шеф звонит, – пропел на ухо Робин.

Вяземцев поморщился. Он только собрался на обед, да и в голосе полицейского искина слышалась издевка. Может-таки, перепрошить его, чтобы стал покладистей? Другие следователи выбирают «Ватсона», «Гастингса», «Шарапова», наконец. А вот по молодости захотелось чувствовать себя супергероем. Вяземцев подавил раздражение. Конечно, он не будет ничего менять. Сорок лет уже вместе. Так вдвоем на пенсию и уйдут.

– Соединяй! – Вяземцев откинулся на спинку кресла, наблюдая, как в воздухе перед ним мерцает голографический монитор.

Серебристое марево прояснилось, открыв визуальный портал в кабинет начальника УВД по Ярославскому району Московской агломерации. За раритетным дубовым столом развалился полковник Ефремов, его объемные телеса заполнили широкое кожаное кресло. Лысый череп, одутловатое лицо, нос картошкой и потные пятна под мышками – натуральный кондитер или торговец пончиками! Лишь цепкий взгляд голубых, со стальным отливом, глаз выдавал в начальнике человека жесткого, привыкшего отдавать приказы. Перед ним дымилась в пепельнице недокуренная сигарета. За спиной на стене виднелся край портрета Дзержинского и календарь за прошлый, 2070 год с зачеркнутыми красным фломастером датами.

– Занят? – Ефремов изобразил участие.

Вяземцев поднял раскрытую ладонь, мол, для вас всегда свободен. В желудке засосало, и тут же резанула боль, будто шевельнулся испуганный еж.

– Вот что, Юрий Михайлович… – Полковник сделал паузу и пожевал губами, словно пытался подобрать нужное слово. – К нам заявление поступило о пропаже Леонида Владимировича Макарова, две тысячи пятого года рождения. Мне докладывают, ты его хорошо знаешь.

Вяземцев поднял брови. С Леней Макаровым он учился в одном классе. Дружили не разлей вода. Юность и зрелость провели вместе, а к старости рассорились и не виделись уже больше десяти лет.

– Да, знаю, – протянул Вяземцев. – Может, жена его допекла, да и сдернулся на какой-нибудь астероид?

На Земле человеку затеряться сложно: камеры, сетевые трекеры, спутники. Если кто и пропадает, то в космосе или на диких планетах, куда еще не добралась повсеместная цифровизация.

– Макаров в разводе, – не поддержал шутку Ефремов. – Дочка подала заявление. Что важно, перед исчезновением он стер свой биометрический профиль.

– Ого! – Вяземцев поскреб щетину на подбородке.

Развод не такая уж редкая вещь, сам Вяземцев вообще не сподобился жениться, а вот биометрический профиль стирают только гангстеры, преступники в бегах или, на худой конец, сектанты. «Опять ты, Ленька, отчебучил!» – с досадой подумал Вяземцев, а вслух спросил:

– Во сколько ему это обошлось?

– Ни во сколько. – Ефремов взял из пепельницы сигарету и затянулся. Лицо его окутало облако сизого дыма. – Деньги он со счетов давно не снимал.

– Тогда, выходит, похищение?

– Майор, не надо скоропалительных выводов! – поморщился Ефремов. – Но, как понимаешь, дело серьезное.

– Ясно! – Вяземцев прикинул: отпуск придется переносить.

Снова врач будет хмуриться, ворчать, что гастрит – это не шутки, и нужно хотя бы на пару дней лечь в клинику. В ухе послышался смешок Робина. Искин тоже просчитал ситуацию.

– Работать будешь один, у меня сейчас все в загрузке. – Полковник затушил окурок в пепельнице. – Кидаю материалы, и давай без самодеятельности. У тебя пенсия на носу. Собери информацию, дальше будем решать, что делать.

В углу голограммы вспыхнул желтый огонек, сообщая о пересылке служебных данных. «Получил», – шепнул Робин.

– Есть! – кивнул Вяземцев, но Ефремов уже исчез, и вместо кабинета начальника в воздухе снова колыхалось серебристое марево.

Вяземцев встал и прошелся по комнате, разминая затекшую спину. С Ленькой они рассорились из-за Великой Экспансии. Тот как с цепи сорвался. Кричал, что Земля отжила свое, а будущее за дальним космосом и другими мирами. Правда, как и все подобные крикуны, так и остался на родной планете. Теперь они оба старики, и уже надо думать не об инопланетных мирах, а о тех, что ждут за кромкой жизни. Вяземцев вздохнул. Давно стоило помириться, но все не было времени: работа, рутина, болезни… Он помассировал живот, вспоминая недавнюю боль.

– Что успел нарыть? – спросил он у Робина.

– Ни цифровых, ни биометрических следов Макарова не обнаружено, – отчеканил искин. – Предлагаю начать работу с его дома. Дальше – родственники и знакомые по списку.

– Угу, – кивнул Вяземцев. – Вызови машину.

* * *

Аэромоб летел над Москвой. Полицейский допуск позволял выбрать комфортный эшелон метрах в трехстах над землей. Вяземцев вглядывался в проплывающие мимо крыши домов. Нестройными рядами тянулись кварталы многоэтажек, рассеченные проспектами и улицами, блестели на солнце стеклянные купола атриумов, оспинами смотрелись особняки, окруженные садами и искусственными водоемами.

Еще лет тридцать назад, пока столица не разрослась и не накрыла траву асфальтом, дотянувшись аж до Ярославля, в этих местах шумел лес и плескались болота. Для пятидесяти миллионов горожан, как-никак, требовалось жизненное пространство.

Правда, к тому времени между Луной и Марсом открыли дюжину червоточин, и началась Великая Экспансия. Люди снимались с насиженных мест и перебирались на другие планеты – кто-то ради любопытства, жажды нового, романтики, а кто-то в надежде на новую, богатую жизнь. Вяземцев чувствовал к ним что-то вроде обиды: как так – взять и бросить родной мир?! «На Земле еще много работы», – отвечал он на предложения слетать вахтой на Дею или на Новое Эльдорадо. Он сторонился инопланетных артефактов, хлынувших как из рога изобилия, и голосовал за санитарный периметр вокруг Земли.

Впрочем, новое переселение народов решило проблему роста столичной агломерации. Уже десяток лет как москвичи переезжают из бетонных коробок в особняки. Два-три этажа, бассейн, и перед крыльцом – цветник. Судя по данным полицейской инфосистемы, Макаров год как обустроился в одном из таких домов на берегу Волги. Аэромоб сбавил скорость, описал широкую дугу и сел на зеленой лужайке перед двухэтажным срубом.

– Мы на месте! – прошуршал на ухо Робин. – Активности на объекте не наблюдаю.

Вяземцев распахнул дверь кабины, вдохнул терпкий аромат полевых цветов и спрыгнул в траву. Осока доходила до колен. Над спелыми колосками порхали капустницы, жужжали пчелы и осы. Купол неба пересекла белая полоса – межпланетный челнок выходит на орбиту. Вяземцев проводил его взглядом и зашагал к крыльцу.

Ветер гонял по запыленной веранде высохшие листья и позвякивал колокольчиком на оконной раме. Щелкнул замок – Робин подключился к системе управления домом. Дверная ручка легко поддалась, и Вяземцев шагнул внутрь. Следом с гулом влетел рой электронных мух – глаза и уши Робина.

Особняк Макарова походил на все холостяцкие берлоги: мебель из стоковых магазинов и никаких излишеств. Только на стене в кабинете висела полка с раритетными бумажными книгами. Вяземцев провел пальцем по корешкам: Стругацкие, Ефремов, Лукьяненко. Там же нашелся стеклянный стеллаж с инопланетными сувенирами – кристаллами, минералами и закатанными в пластик растениями. Разумной жизни на новых планетах пока не нашлось, но всякой органики было в достатке – от кораллов до гигантских деревьев и примитивных насекомых.

– Что скажешь? – Вяземцев повернулся к зависшей у плеча мухе.

– Осмотр закончен. – В голосе Робина слышалось разочарование. – Следов взлома и насилия нет. Идентифицированы отпечатки Макарова и его дочери. Два дня назад она обыскивала дом.

– Ясно, – скривился Вяземцев. – Куда же ты, Ленька, запропастился? – протянул он.

Ему вдруг вспомнилось, как они пацанами бегали наперегонки по старым гаражам и заброшкам, как сигали с тарзанки в реку, гоняли на велосипедах… Не вернуть уже те времена, и жизнь прожитую не вернуть. Второго шанса никто не даст, а хотелось бы.

В животе резануло. Вяземцев потянулся к нагрудному карману и чертыхнулся, не нащупав блистера. Мало того что не пообедал, так еще таблетки забыл.

– Болит? – участливо поинтересовался Робин.

Вяземцев не ответил. Он прошел на кухню, достал из мойки кружку, налил воды и выпил. Приятная прохлада спустилась в низ живота, и боль слегка отступила. Вяземцев знал: это ненадолго. Он дернул за ручку холодильника и с досадой уставился на бутылку прокисшего молока и вскрытые заплесневевшие консервы.

– Есть тут аптечка? – Вяземцев оглядел кухню.

– Я не нашел. – Мухи Робина заметались под потолком.

Вяземцев полез в кухонный шкаф. С полок посыпались коробки с травяными чаями, сухими кашами и пластиковые пакеты без надписей. Последним вывалился серебристый круглый контейнер. Вяземцев кинулся ловить его, но кругляш проскочил между ладонями, срикошетил от столешницы и глухо стукнулся об пол.

К контейнеру с жужжанием метнулась пара мух.

– Вот это может помочь! – воскликнул Робин.

Вяземцев поднял контейнер и покрутил в руках. На видеоэтикетке колыхались бурые водоросли. Над ними по желтому небу неспешно ползли два красных диска. Мерцающая надпись гласила:«Пандефен – природный пробиотик с планеты Пандея. Восстанавливает стенки желудка, нормализует работу кишечника». Ниже – мелкая приписка: «Не является лекарственным средством» и штамп санитарной службы: «Экспериментальная партия для апробации в клинических условиях».

Вяземцев недавно слышал о Пандее. Там нашли то ли жуков, то ли пауков с признаками интеллекта. Дня три в желтой прессе мелькали заголовки об обнаружении разумной формы жизни, но вскоре все заглохло.

– Нет уж! – поморщился Вяземцев. – Ты знаешь мое отношение.

– Это новейшее открытие, – зашуршал в ухе Робин. – Биоактивная органика, быстрая регенерация клеток.

– Нет! – рыкнул Вяземцев и тут же согнулся от резкой боли.

Приступ оказался сильнее обычного. Руки тряслись, на висках выступил пот.

– Я проверил медкарту Макарова, – не унимался Робин. – У него выявили рак желудка, а через неделю сняли диагноз. Предполагаю, подействовал препарат.

– Откуда он взял его? – прохрипел Вяземцев.

– Родственные связи, – хихикнул Робин. – Дочь Макарова работает в Транспланетной фармацевтической корпорации.

В животе снова нестерпимо резануло, словно садист воткнул нож чуть выше пупка и с наслаждением вращал его. Вяземцев рухнул на пол и скорчился в позе эмбриона.

– Юрий Михайлович! – В ухе зазвенел мелодичный женский голос. – Вызывает подстанция «скорой помощи» номер пять. У вас ухудшение витальных показателей. Выслать бригаду? Подлетное время – сорок минут.

– Почему так долго?! – Вяземцев хватал ртом воздух, словно рыба.

– Большая загрузка, – получил он равнодушный ответ.

– Отменяйте вызов.

– Зафиксировала отказ, – пропел женский голос и отключился.

Дрожащая рука Вяземцева потянулась к контейнеру. Крышка щелкнула и отползла в сторону, выпустив в воздух легкий дымок. На дне кругляша колыхалась белая взвесь.

Боль не отпускала. Вяземцев лег на спину и вылил содержимое емкости в рот. На язык потекла прохладная жидкость с кисловатым привкусом. Нос защекотал запах мандарина. Вяземцев зажмурился и глотнул.

* * *

Над ухом жужжала муха. Настырный голос звал издалека: «Юрий! Юрий!» Хотелось заглушить звуки, повернуться на бок и спать дальше. Плавать и купаться в мандариновом запахе. Вяземцев напрягся и разлепил веки. Над ним навис белый кухонный потолок. Снова раздалось жужжание, и в поле зрения возникла черная мордочка электронной мухи. В ее фасеточных глазах многократно отражалось бледное лицо Вяземцева.

– Как ты? – послышался обеспокоенный голос Робина.

– Нормально.

Вяземцев, и правда, чувствовал себя так, словно наконец выспался после нескольких бессонных ночей. Он осторожно сел. Боль прошла. На удивление, даже есть не хотелось, мышцы налились приятной упругостью. «А ведь я ненароком подумал, что все, конец. Поживем еще немного!» – усмехнулся Вяземцев.

– Что у нас дальше по плану? – Он повернулся к мухе.

– Очевидно, дочь Макарова, – отозвался Робин.

– Поехали!

Вяземцев рывком вскочил на ноги и широко потянулся до хруста в суставах. Он упругой походкой двинулся к выходу. У дверей остановился и бегом вернулся на кухню. Открытый контейнер с «Пандефеном» лежал с распахнутой крышкой в углу комнаты, белая взвесь вытекала на кафель, наполняя воздух мандариновым ароматом. Вяземцев поднял емкость, аккуратно закрыл крышку до щелчка и сунул кругляш под мышку.

* * *

Нина Макарова снимала верхний этаж небоскреба в старом районе Москвы. Могла себе позволить: заработок космобиологов фармацевтических компаний гораздо выше среднего. Аэромобу пришлось набрать высоту, чтобы сесть на парковочный пятачок среди лепестков солнечных батарей. Вяземцев спрыгнул на разогретый гудрон. От горячего воздуха перехватило дыхание. Голова закружилась, и пришлось срочно бежать на лестницу.

– Здравствуйте, дядя Юра! – послышалось у него за спиной, как только он спустился в лифтовый холл.

Вяземцев обернулся. В нескольких метрах от него замерла невысокая женщина лет тридцати, одетая в футболку на размер больше и парусиновые штаны свободного кроя. Коротко остриженные темные волосы, курносый нос и зеленые глаза с длинными, загнутыми вверх ресницами.

– Здравствуй, Нина! – Вяземцев невольно улыбнулся.

Он помнил ее маленькой девочкой в бежевом комбинезоне под медвежонка с бутафорскими ушками на капюшоне. Она бегала вокруг вприпрыжку, пока они с Макаровым накрывали на стол. Теперь девочка превратилась в женщину, но глаза остались прежними. Правда, огонек в них горел уже не так ярко.

– Пойдемте, – кивнула Нина и направилась в распахнутые двери в конце холла.

Вяземцев зашагал следом. Посреди просторного зала стояли миниатюрный журнальный столик и пара кресел. Напротив них – голографическая панель во всю стену. Солнце садилось в темную океанскую гладь, беззвучно накатывали волны, облизывая паркет пенными языками.

Нина присела на край кресла, будто намекая, что не стоит рассиживаться. Вяземцев плюхнулся в соседнее и откинулся на спинку.

– Сколько мы не виделись? – Он погладил деревянные подлокотники. – Лет пятнадцать, наверное?

– Двадцать. – Нина растянула губы в подобии улыбки.

«Тебе здесь не рады», – прошелестел Робин. Вяземцев и сам это чувствовал. А как еще должна выглядеть встреча сторонника консервации и представителя транспланетной корпорации?

– Нина, я здесь по долгу службы. – Он откашлялся. – Нам надо найти Леонида, а ты в заявлении не дала никаких зацепок.

– Я рассказала все, что знаю. – Голос Нины звучал глухо и бесцветно. – Мы с отцом не видимся. У меня постоянные командировки на новые планеты.

– Вот так и живем. – Вяземцев хлопнул себя по колену. – Скоро совсем в космос переберемся и забудем Землю-матушку, – назидательно произнес он.

– Дядя Юра, не начинайте! – Нина резко встала. – У меня мало времени, работать нужно.

– Да, конечно… – Вяземцев тоже поднялся, довольный оживлением собеседницы. – Но с отцом ты все-таки недавно виделась.

Нина округлила глаза.

– Я нашел в особняке твой подарок.

– Подарок?

– «Пандефен», – ухмыльнуться Вяземцев. – Значит, старик не так уж тебе безразличен, раз печешься о его здоровье?

– А, это… – Голос Нины дрогнул, на побледневших щеках выступили красные пятна. – Так получилось. – Она пригладила волосы. – У отца нашли рак желудка, а я везла партию препарата с Пандеи на Землю.

При упоминании Пандеи голограмма на стене мигнула. Вместо океанской глади появилась равнина, покрытая бурыми водорослями. В желтом небе сияли два красных солнца. В груди Вяземцева что-то сдвинулось, дыхание сперло. Захотелось прикоснуться к шевелящимся бурым листьям, вдохнуть их запах.

– Странное зрелище… – сдавленно произнес он.

– Местные обитатели видят этот мир иначе, – пожала плечами Нина. – В других спектрах. Чувствуют то, чего не чувствуем мы.

– Ты про жуков?

– Это не жуки, – нахмурилась Нина, – а высокоорганизованная форма жизни.

– Да-да, «биоактивная органика». – Вяземцев продолжал разглядывать инопланетный пейзаж. – Препарат ты везла, между прочим, для клинических испытаний. Непросто, наверное, получить разрешение провезти его через санитарный периметр?

– Это уже не важно, – покачала головой Нина. – Корпорация прекратила выпуск «Пандефена». Вся партия отозвана.

– Может, и зря. – Вяземцев оторвал взгляд от красных солнц и желтых небес и потер живот, проверяя, не шевельнется ли «еж», но тот, похоже, исчез навсегда. – Мне он помог.

– Вы принимали препарат? – В голосе Нины послышался испуг.

– Не бойся, – улыбнулся Вяземцев. – Я не буду возбуждать дело, даже если выяснится, что ты этот контейнер украла. – Он переступил с ноги на ногу. – Со мной приступ случился, и пришлось выпить твоего зелья.

– Вас не тошнит? – Нина заглянула ему в глаза. – Голова не кружится?

– Нет ни тошноты, ни боли. – Вяземцев коснулся плеча Нины. – Я чувствую себя прекрасно.

На голограмме бурые водоросли колыхались от невидимого ветра. Продолговатые тени метались по полу и стенам зала. Неожиданно для себя Вяземцев отметил, насколько ладная фигурка у дочки Макарова: в меру широкие бедра, тонкая талия, груди, источающие едва уловимый запах парного молока. Вдруг стало жарко и тесно. Захотелось сорвать с себя сорочку и брюки, а потом сдернуть одежду с замершей напротив самки…

«У вас давление поднялось», – беспокойно прошептал Робин. Вяземцев отдернул руку от плеча Нины, зажмурился и тряхнул головой, прогоняя наваждение. На лбу выступил пот.

– Мне нужно идти. – Он повернулся к выходу. – Больше ничего от меня не скрывай.

– Будьте осторожны, дядя Юра, – услышал он уже на лестнице.

* * *

– Куда теперь? – спросил Робин, когда аэромоб взмыл над небоскребом. – У меня по списку бывшая супруга, Союз ветеранов, шахматный клуб…

– Домой, – прервал его Вяземцев. – Жара дикая. Приму душ и наконец поем.

Пот стекал по лицу. Сорочка прилипла к спине.

– У вас учащенный пульс, – забеспокоился Робин. – Поднялся гемоглобин, B12 вырос, кальций снизился.

– Тем более надо перерыв сделать. – Вяземцев откинулся на спинку кресла. – Да и день на исходе.

Небо за стеклом кабины окрасилось в темно-синий цвет. Розовый диск солнца спускался к горизонту. Вяземцева мучала жажда. Он откупорил газировку и за несколько глотков опустошил бутылку.

– Что вы думаете насчет Макаровой? – напомнил о себе Робин. – Она заметно нервничала.

– Еще бы, – пожал плечами Вяземцев. – Печется о репутации корпорации. Но, как видно, ради отца готова пожертвовать многим… – Он посмотрел в окно. – Кстати, притормози-ка.

Аэромоб снизился и завис над небольшим озером посреди темнеющего парка. Вода под машиной пошла рябью, стекла покрылись водяной пылью. Вяземцев засунул руку за сиденье и вытащил серебристый контейнер. Гладкая поверхность приятно холодила ладонь, будто звала открыть крышку и насладиться белой субстанцией с дурманящим мандариновым запахом.

Вяземцев пересилил себя. Он опустил стекло, впустив влажный ветер и утробный гул турбин. Высунул наружу руку с контейнером и разжал пальцы. Кругляш полетел вниз, поблескивая серебристыми боками, вошел без брызг в воду и тут же пропал в темной глубине. Двигатель взвыл. Аэромоб рванул вверх, и Вяземцев поспешил поднять стекло.

– Я все же запрошу доступ к корпоративной фармацевтической базе, – произнес Робин, когда аэромоб снизился над многоэтажкой Вяземцева. – Подтвердите операцию.

– Валяй! – махнул рукой Вяземцев.

Открыв дверь квартиры, он не стал включать свет. Разулся и в темноте побрел в душевую, по пути сбрасывая провонявшую потом одежду. Невыносимо хотелось пить. «Напьюсь прямо из крана, – подумал Вяземцев. – На кухню идти далеко».

– Шеф звонит, – прервал его размышления Робин.

– Нашел время! – Вяземцев скривился от досады. – Соединяй!

– Майор! – раздался прокуренный голос Ефремова. – Мне тут протест поступил от юрисконсульта Транспланетной фармацевтической корпорации. Во что ты там вляпался?

– Все нормально, – буркнул Вяземцев. В горле пересохло, язык не слушался. – Мой искин пытается расшевелить гадюшник.

– Что у тебя с голосом? – Полковник не скрывал раздражения. – Ты пьяный, что ли?

– Никак нет! – ответил Вяземцев как можно четче. – Жара на улице. Устал, как собака!

– Проспись, утром поговорим. Запросы твоего искина отзываю.

– Пошел ты…

Вяземцев ввалился в душевую. В темноте он четко видел окружающие предметы. Раковина, трубы, гидрокабина светились бледно-зеленым светом, как в аппарате ночного видения. Вяземцев вывернул до упора вентиль и обхватил ртом кран. Вода хлынула в горло, заполнила живот, но Вяземцев продолжал глотать, пока не свалился в изнеможении на кафель.

Он заполз в гидрокабину и навалился на кнопку запуска. В тело ударили упругие водяные струи. Вяземцев застонал от удовольствия. Он чувствовал, как с каждой минутой к нему возвращаются силы, растут и крепнут мышцы, увеличивается грудная клетка, хрустят, распрямляясь, позвонки, кусками сходит старая кожа.

Сквозь шум воды прорвался Робин:

– У вас все нормально? Я теряю сигнал. – Голос искина задрожал, в эфир прорывались лишь обрывки фраз: «…успел проверить, пока мне доступ не оборвали…», «…участники клинических испытаний не выходят на связь…», «…еще одно заявление о пропаже…»

– Говорит подстанция номер пять, – вклинился в разговор встревоженный женский голос. – Юрий Михайлович, мы не видим ваших дат-тч-и-и-к-к-о-ов. – Звук раздробился, словно попал в овощерезку. – Ал-л-о-о!

Противный визг и тишина.

– Робин? – позвал Вяземцев, двигая разбухшими челюстями, но ему никто не ответил.

* * *

Вяземцев бежал, перебирая восемью мохнатыми лапами. Свет, жара, резкие невыносимые звуки… Хотелось скрыться от них, найти безопасное место, тишину, прохладу и покой.

Двигался он ночью. Днем сворачивался в кокон и выжидал. Если уставал, находил воду и жадно пил, восстанавливая силы. Прятался от двуногих самцов и самок. Помнил, что когда-то сам был одним из них, обожал этот агрессивный мир и с наслаждением вдыхал здешний смрадный воздух. Теперь же все изменилось, и Вяземцев любил другое – то, что пока не мог ни найти, ни назвать.

Через несколько дней поисков он наконец услышал зов – пока лишь намек, слабую ниточку, едва уловимое мандариновое благоухание, но чем дальше он продвигался, тем отчетливей и сильнее становился аромат.

В одну из ночей Вяземцев добрался до источника запаха – полукруглого тоннеля. Внутри гуляли изумрудные всполохи. Из зеленого марева появилась невысокая двуногая самка.

– Дядя Юра, я вам помогу, – услышал Вяземцев ее голос.

У нее в руках ослепительно ярко вспыхнул серебристый шар, источая дурманящий мандариновый аромат.

– Идите за мной, – поманила она, и Вяземцев подчинился.

Они пробрались в новое помещение, такое узкое, что Вяземцеву пришлось поджать лапы, чтобы пролезть целиком. Стены мелко завибрировали, раздался приглушенный рокот. Вяземцева вдавило в пол. Из последних сил он свернулся в кокон и вогнал себя в спасительный сон.

Очнулся он от тихого пения. Многоголосый напев плескался вокруг него, окутывал мягкими переливами, нежно, словно материнские руками. Вяземцев расправил грудь и втянул ноздрями воздух. Мандариновый аромат защекотал горло и хлынул в легкие, наполняя тело силой и легкостью.

Вяземцев распахнул глаза. Он лежал на краю гладкой металлической платформы. Внизу, за ее кромкой, в ярких сполохах колыхался бурый океан. От горизонта до горизонта раскинулся желтый купол неба. По нему, словно вишни в киселе, плыли два бордовых солнца.

– Счастливо, дядя Юра! – раздался голос двуногой самки. – Папе передавайте привет!

Вяземцев радостно запел, подстраиваясь к многоголосию, что было силы оттолкнулся и полетел в сияющую даль.