Юлия Эфф
Обыкновенный дракон

Примерно 1600 лет назад, мир Алатуса

Драконьи Пещеры

Во чреве два созревших яйца просились наружу. Наступало время делать кладку – и желудочные спазмы машинально сдвинули малышей, второй раз за сутки.

Но дети должны были появиться тогда, когда это будет нужно. А пока… Чтобы успокоиться самой и успокоить малышей, Авала запела Песнь – и в соседних пещерах услышали, начали подпевать:

– Слушайте, дети мои, сказку,

что расскажу вам я,

ваша мать, выносившая вас

в тёмных драконьих пещерах…

Жил-был однажды глупый король,

Дракон, лишённый крыльев.

Зависть и жалость к себе –

вот что не давало ему покоя…

Позвал он однажды к себе феоманта

И спросил сего странного гостя:

«Как вырастить крылья,

скажи, феомант, ведь ты же Алатуса мудрого глас?..»

Она жила в темноте несколько месяцев, несмотря на её просьбу оставить хотя бы один факел. Мучители цинично рассудили: мол, Авала-эве при желании в любой момент сумеет осветить просторные казематы своим драконьим дыханием. Ликторов не интересовал тот факт, что она не может круглосуточно производить огонь, тем более на сносях: внутренний жар требовался для полноценного роста потомства. И в этой темноте Авала-эве медленно сходила с ума. От безысходности, от предчувствия новых унижений, которые последуют за нынешними. И от растущей ненависти к своим мучителям.

Спустя много месяцев заточения она не просто подозревала – твёрдо знала: не будет никакой обещанной свободы. Либерис Первый обманет, предаст, ибо уже сделал это с собратьями-алатусами. Рождённый с тенью крыльев, вместо настоящих, будучи, как и его покойный отец, дизалатусом, но имеющий право на трон по материнской линии, – он всегда страдал от собственной неполноценности. Никто об этом не сплетничал, но все видели и его зависть, и тоску по настоящим полётам, и ненависть к судьбе, обделившей его, сына королевы драконов, той самой сутью, ради которой тысячелетия назад был создан мир. Мир Алатуса, первого крылатого, первого познавшего ветер и свободу, время и пространство, мудрость и долголетие.

– «Тому, кто бескрылым рождён,

испытанье сулил сам Алатус,

ведь некогда сам он смиренно постиг:

не может великим стать гордый.

Лишь тот, кто стократ победил

уязвления мира и выжил…

Лишь тот, кто страшную цену принял

и поклялся стать камнем в ступенях… »

Что будет, когда наконец она выносит яйца и сделает кладку? Да, ей позволят принять человеческий облик… И наденут другие кольца из ираниума, только поменьше, – на горло, руки и ноги, чтобы при перевоплощении те её четвертовали, подобно случившемуся с Рентером-эве, посмевшим сопротивляться во время переворота. Увы, его маленькая голова, прокатившаяся по площади с онемевшими алатусами, стала лучшим аргументом к их послушанию.

Затем новорождённые яйца Авалы заберут во дворец, а вылупившихся алатусов воспитают рабами, покорными животными, заставив забыть человеческую суть. Её дети никогда не будут играть с другими человеческими детьми, не смогут учиться в Академии и, более того, не узнают, что имеют право говорить на другом языке, кроме животного, пронзительного, ящерского. Все, кто был или будет рождён в Драконьих Пещерах, обречён стать рабом!

Но, возможно, со всеми ныне здравствующими алатусами, пока ещё окончательно не преклонившими колени, Либерис уже делает кое-что похуже.

С каждым месяцем Сальватор, любимый муж и достойный воин, выглядел слабее, всё больше походя на человеческих аскетов, что рубят пещеры в глинистых горах и посвящают жизнь молитвам. Если сейчас снять с Сальватора кольца, сможет ли он перевоплотиться или построить портал? Суть древнего алатуса, одарённого крыльями и магией пространства, требовала больших энергетических ресурсов, которых у мужа наверняка уже не было.

Поэтому она выдвинула условие – и мужа раз в месяц приводили к ней, чтобы Авала-эве убедилась: Либерис благороден и готов дать время подумать. Но ему также необходима уверенность в разумности молодого поколения, поэтому важно знать, как себя чувствует Авала-эве и другие алатусы женского пола, содержащиеся в Драконовых Пещерах.

Не голодает ли Авала-эве, не мёрзнет ли она, и, главное, как себя чувствуют её малыши в утробе? Точно один? Или, может быть, второй на малом сроке не ощущался, но теперь-то дал о себе знать?

– Нет, наследник один, к сожалению, тоже алатус, – Авала неприкрыто скорбела об этом: в её благословлённой богами семье все женщины приносили только крылатое потомство. Но сейчас – как бы она хотела сейчас – чтобы родился бескрылый малыш! Тогда, возможно, их оставили бы под присмотром, но в покое.

Сальватор плакал вместе с ней, безмолвно, стоя спиной к ликтору, застывшему статуей у входа в пещеру. Плакал, пока его не ткнули кнутом в спину, напоминая об уточнении. Разумеется, об этом мог спросить и сам ликтор, в чьи вены наверняка была влита драконья кровь, позволяющая понимать тайный язык, но тут было дело принципа – в подчинении.

– Милая, ликторы узнали, что ты говорила служанке о двойном стуке сердец. Ты уверена, что малыш только один? – желваки играли на лице супруга, невыразительно глядящего в дальний угол пещеры.

«… Семь дней и ночей жёг феомант

священные травы и камень-янтарь,

постигнуть желая грядущего линии.

Взывал он к теням и ушедшим эве,

к растущим в Ущелье драконовым лилиям.

Чертил руны мёртвых и руны живых

на камнях засохшей долины…

Пока в знаках мира, немых, кондовых,

не родился вдруг лик властелина…»

Муж ждал ответа, ликтор тоже. И она обманула. Да, малышей было двое, но «второй пострадал от материнских переживаний. Придёт время, и мёртвый плод появится вместе с последом – в этом ликторы пусть не сомневаются».

Жаль, что пришлось обмануть супруга, впрочем, он, кажется, догадался о задуманном, иначе с чего бы при каждой встрече, говоря про скорое освобождение, дополнял свои «успокаивающие» речи противоречивыми фактами:

– Потерпи, Авала, скоро всё закончится, и мы уедем на наш остров. Киваруиды-эве уже там, и, говорят, довольны. Илус купается в море каждое утро и благодарит Либериса за милость. Ликторы… – муж покосился на безмолвного жреца, выпившего час назад кровь его, Сальватора, и оттого понимающего не только все слова, но и все оттенки их значений. – Ликторы и там есть, но это больше для безопасности драконов.

– Как Илус-эве чувствует себя после расставания с малышами? – горько усмехнулась тогда Авала, прекрасно понимая намёк. Илус боялась воды: в детстве её чуть было не унесло в смертельный водоворот, если бы не подоспевшая на помощь мать…

Эта знакомая, отдавшая недавно два новорожденных яйца, действительно покинула пещеру, рыдая от некоторого облегчения и счастья, ведь теперь она могла вернуться в человеческую ипостась и жить дальше, подобно другим алатусам, принёсшим присягу самозванцу. Да, без возможности создавать порталы и летать, но всё же находиться на относительной свободе.

– Киваруиды молоды, они родят ещё, – морозным тоном ответил супруг.

Илус была юна – чуть больше ста лет. Но в клетке даже глупые птицы редко делают кладки. Сможет ли Илус-эве пережить боль многомесячного одиночества в драконьей ипостаси и потерю детей? Что, если всех дракониц, решивших рожать алатусов, будут снова и снова заключать здесь, словно овцематок в овине?

– Ты видел малышей? Кто за ними ухаживает? Как их воспитывают?

Сопровождавший мужа ликтор, который до этого стоял с опущенной в капюшоне головой, поднял её и расцепил руки, собираясь жестом закончить свидание. Тема, очевидно, была запрещённой. И Сальватор торопливо ответил:

– Говорят, хорошо, и малыши ни в чём не нуждаются.

Когда состоялся этот разговор, Авала уже не помнила точно. Удачный переворот Либериса состоялся в те дни, когда у Авалы-женщины давно перестали идти регулы и она набралась духа перед многомесячным вынашиванием своих детей.

Ни мига не сомневалась – она вытерпит, вынесет свою материнскую долю, как-нибудь проживёт в драконьей сути год. И за первые двадцать дней малыши так стремительно набрали вес, что разорвали бы её изнутри, реши она вернуться в человеческую ипостась – ни одна женщина не выдержала бы такого груза.

А потом опасно долго – целых два дня! – она с Сальватором не верила слухам, дошедшим до их острова. Но письмо от Либериса, провозглашённого королём после смерти королевы, было таким тёплым и уважительным, что они, словно малые дети, которых поманили сладостями, бросили остров и полетели в Аалам. Их соседи оказались умнее – порталом ушли в Алатерру, или, может, в другой мир, где затаились до безопасных времён.

В Ааламе всё решили за неё – обручья и цепь из ираниума, металла, который не плавило даже драконье священное пламя. Казематы Драконьи Пещеры, место, куда раньше прилетали просто выспаться и побыть в покое, теперь стали тюрьмой для беременных дракониц.

Сколько здесь было женщин, Авала могла догадываться по многочисленным приглушённым, доносящимся из соседних пещер, вздохам таких же, как она «счастливиц», «будущих мамочек».

****

Драконы поют своим детям, но не только для них и ради них. Попробуй просуществуй в ипостаси дракона целый год! За это время можно забыть и человеческий язык, и вообще разучиться общаться с людьми. Именно поэтому дракониц на сносях всегда сопровождают супруги – уходят от государственных дел, берут с собой как можно больше прислуги на один из многочисленных небольших островов мира Алатуса.

Будущих матерей, изменившихся в размерах, продолжают холить, как если бы они оставались обыкновенными женщинами, привыкшими к неге и комфорту, – чешую скребут до блеска, натирают благовониями; блюда чаще приготовлены на огне, сырыми подаются только овощи – чтобы эве не увлеклась вкусом сырого мяса. И каждый день ей читают книги, а она поёт песни своим неродившимся малышам. Все знают: здоровый маленький алатус – залог безопасности этого мира, на который никто не смеет нападать. А мудрость, которую мать прививает своим детям ещё в утробе, должна будет сохранить их разум для долголетия, которое слабых развращает.

Здесь, в Драконьих Пещерах, ни о здоровье матери, ни о душах будущих алатусов не заботились. С первого дня стражи приносили и бросали небрежно на пол сырые бараньи туши, к тому же неразделанные, и Авала, поголодав, научилась подавлять тошноту, заставляя себя съедать, пока не протухло, принесённое мясо и немытые высыпанные из мешка корнеплоды. Ради детей, которые не ведали о происходящем.

Дважды по часу в день, когда слуги в долине качали насос, поднимающий воду из реки, она лилась тонкой грязной струйкой по желобкам: в Драконьих Пещерах отродясь не было влаги. Эта же вода уносила нечистоты по другую сторону скал, и оттого в одном углу всегда было сыро, как ни старалась Авала высушить его огнём.

А разговаривать, утешать и тем более развлекать её никто не собирался. Первые дни были самыми тяжёлыми, и она отказалась есть и пить, пытаясь массой тела разнести пещеру и выбраться самой или завалить её с остальными – тогда к ней привели супруга, и она выторговала себе право раз в месяц видеться с мужем, до дня родов, на которых он должен присутствовать. Авала-эве должна быть уверена в том, что Либерис держит своё слово, и с Сальватором всё в порядке.

Если бы ей удалось хотя бы на миг уговорить снять оковы из ираниума, усиленные теневой магией! Она не стала бы больше раздумывать – в пещере создала бы портал, сначала до долины, чтобы там набраться силы ветра. И потом уйти далеко, в мир свободы… Сальватор бы понял её, если бы Авала не смогла забрать его с собой. Потому что оба знают: нет ничего важнее потомства, гарантов их будущего и будущего мира драконов, который перевернулся с ног на голову благодаря алчности одного недоделанного правителя и его лицемерных жрецов.

Но магия ликторов, заточенная в металле, не ослабевала, а будто бы, наоборот, становилась сильнее. Возможно, оттого, что Авала начинала забывать свою главную ипостась – человеческую, превращаясь в животное, сильное, но обречённое на покорство.

И всё же солнце посылает свои лучи даже в самые мрачные дни.

В начале заточения, когда ей показалось, что она больше не выдержит – пусть её разорвут собственные дети, но она прекратит страдать, – где-то приглушённая раздалась песня матери, другой заключённой. Слёзы покатились из драконьих глаз, вымывая животное равнодушие, и Авала, выплакавшись, взяла себя в руки, если можно было так выразиться.

Надежда и ненависть – именно на этом магическом замесе родилась, как на свежих дрожжах, песня о принце, однажды появившемся в одном сказочном мире и уничтожившем проклятого короля и всех его приспешников. Пригодилось образование, полученное в Академии от лучших преподавателей Аалама – и прислушивавшиеся к драконьей песне ликторы нашли то ли балладу, то ли какой-то другой незнакомый эпический жанр провокационным, но, впрочем, допустимым. Имя короля Либериса не называлось, обстоятельства тоже были во многом отличающимися и, главное, дракониц эта заунывная длинная колыбельная успокаивала, даже новенькие быстро привыкали к новому положению.

Нашёлся среди прочих один дотошный ликтор, который садился по ту сторону входа и скрипел пером, записывая, насколько успевал, слова. Догадаются ли надзиратели Авалы о её намерениях, она не знала, поэтому к риску была готова. Но с увеличивающейся популярностью баллады о принце-освободителе количество появлений в пещере жрецов или дознавателей не выросло. Вероятно, ещё и потому, что ликторы совсем недавно массово обнаружили блестящие лингвистические способности понимать драконий язык. До переворота этим могли похвастаться единицы и то с дозволения самих истинных драконов, пускающих в свой разум лекарей, например. Материнский драконий фольклор, таким образом, не был исследован в полной мере.

– « … «Скажи нам, о принц наш великий!

В годины невзгод для всех, кто летал,

как спасся ты, как избежал

ты участи рабской, позорной?

Ты так возмужал и много узнал,

в изгнаниях в странах холодных…»

Им принц отвечал, не скрывая тоски

по матери, умершей рано, хоть голос её

и по сей день звучал в душе спасительной варной 1 …»

Когда Сальватор впервые услышал песню, он незримо содрогнулся и с деланной ироничной интонацией произнёс, качая головой:

– Бедная мать принца Арженти! Хорошо ли она подумала, прежде чем лишиться разума? И с чего тебе, милая, вспоминается этот древний обычай? Хвала Алатусу, сейчас нет необходимости сопровождать наших детей: у них учителей больше, чем у нас слуг…

Конечно, он догадался – на что собиралась решиться Авала. Если у неё получится главное – отправить наследника в другой мир, а сама она не сумеет уйти от магии Тени, то… Если так случится, то прежней Авалы не будет. Древнее драконье заклятие, которое тысячу лет никто по понятным причинам не использовал, отнимет разум у матери, чтобы оградить неразумное чадо, находящееся в опасности.

Так поступали некогда королевы. Возможно, это следовало сделать и матери Либериса, добавив ему совести и мудрости сложным и болезненным способом. Согласно легендам, мать, отдавшая часть своей памяти наследнику, со временем восстанавливала её, правда, за счёт многочисленных помощников, учивших королеву заново узнавать и принимать мир Алатуса.

В случае с Авалой Сальватор сомневался, что Либерис простит ей выходку. Тем паче массовая промывка мозгов ему была только на руку. Никто не будет плясать возле поглупевшей Авалы-эве и учить её: «Это трава – трава зелёная. А это камень – камень твёрдый…»

– Мы с тобой лишились разума, когда поверили письму из Аалама, – сердито и не заботясь о реакции застывшего у входа соглядатая, ответила Сальватору Авала. – Безумным жить легче. Но если рядом будут близкие, то вылечить безумие не составит труда, не так ли?

Ликтор всё же отреагировал, взмахнул рукой, призывая вооружённую стражу. В тот день Авале подали пищи в два раза меньше, намекая на то, что её бунт не потерпят. Но ведь петь не запретили!

И она пела, вдохновляя других дракониц.

– «Цена есть успеху и власти цена,

цена поцелуям и страсти любовной,

цена огорченьям, приправам, и жемчугу лунному –

всему есть цена, даже мыслям безумным.

И только свобода всей сутью своей

не может стремиться к монетным итогам –

свободой владеют лишь те, кто отдал за неё,

всё, что имел, и больше, чем мог, и разум, и сердце своё,

не прельстясь обещаниями лживого бога…»

Но шло время, и Авала, слыша, как сотоварки по несчастью, ей подпевают, начала сомневаться в правильности своего решения. Если всё получится… Если она ускользнёт… Что будет с ними?

Никогда с того дня Либерис не даст послабления несчастным роженицам! Авала убежит, да, возможно, её сын однажды станет спасителем алатусов, но как она будет жить, зная, что по её вине погибли отважные эве, поверившие в неё?

И она приняла решение остаться.

Чем ближе подходил срок, тем страшнее становилось. Сальватор чувствовал её переживания, но и ему требовалась поддержка – супруг таял на глазах.

– Ты будешь любить меня глупую? – спросила она в их последнее свидание.

– Всегда, моя любовь! – устало, но с блеском в глазах, поклялся он. Понял, значит, снова всё понял…

****

Желудочные спазмы снова напомнили о себе, продвигая два плода на выход – к жизни под лучами Алатуса, а не в материнском чреве, где жар временно замирал, нисходя до температуры человеческого тела. И Авала взревела, множа эхо в соседних сводах, – ей откликнулись. Послышалось или нет, кто-то сказал:

– Подожди меня!

– И меня!

О, жарколикий Алатус! Они, что, собираются родить раньше срока или терпели ради неё? Или в Драконьих Пещерах намечается бунт, и Авала – его предводитель?

Потребность вытолкать из себя раскалённые яйца-колыбели была невыносимой, и Авала чуть было не забыла о плане. Нужно было сплести заклятие, но внезапно оказалось, что в теневых путах это сделать невозможно. Тогда она развернулась хвостом к выходу, натягивая цепь, и принялась крушить хвостом входную арку, поторапливая заметавшуюся стражу: рёв доносился сначала из нескольких пещер, а потом словно всех дракониц охватило безумие.

К пещерам ликторы начали стягиваться через час – пока дошла весть до дворца, пока собрали свой ареопаг, привели из дворцовых казематов супругов рожениц и всю эту толпу погнали на запад от Аалама. К этому времени первый малыш родился и был покрыт защитным горячим слоем кладки: колыбель не должна резко остывать. Авала, тяжело дыша и подвывая от тянущей боли, прижималась разгорячённым брюхом к той стене, что всегда казалась прохладной и сырой.

Но вот появился Сальватор и бросился к ней:

– Я здесь! Авала, любимая, ты меня слышишь?!

– Пусть снимут свою проклятую цепь, – прошипела она, – скажи, я не могу вытолкать мёртвое дитя. Магия Тени считает его частью себя, и, клянусь, если они этого не сделают, я вытащу цепь вместе со всеми алатусами…

Она с трудом поднялась на лапы, встряхивая крыльями. Сальватор обернулся к ликторам, одни исследовали кладку, ещё двое наблюдали за супружеской четой.

– Да что б вы сдохли, проклятые! Разве вы не видите – она умирает! – заорал Сальватор на них.

Авала вдруг обессилела, снова легла, вытягивая шею и демонстрируя пророческие слова мужа. Ликторы только тогда подошли, направили артефакты на цепи, освобождая роженицу. Какое-то время она лежала неподвижно, набираясь сил и решимости. Своей толстой шкурой дракона она ощущала дрожащую руку мужа, которой он гладил её голову, негромко вливая словами силу решимости:

– Ты сильная, Авала, умница моя, любимая. Я горжусь тобой, и однажды наши потомки помянут тебя перед ликом Алатуса… – голос его дрожал, голос мужчины сильного духом и одного из регулярных победителей на турнирах.

– Пусть они выйдут, скажи им, я не хочу, чтобы они видели меня без одежды, – мысленно обратилась к супругу Авала, продолжая лежать, вывернув морду так, чтобы видеть происходящее в пещере.

Ликторы выносили яйцо, погрузив его на металлические носилки вместе с горячей лавой. Не занятый страж снял с себя плащ, доказывая: жрецы всё понимают. Поднёс одежду Сальватору и вернулся на прежнее место. Мимо него пронесли носилки, и Авала дёрнулась машинально, отбрасывая мужа в сторону. Её! Малыша! Забирали!

Впервые ликтор почувствовал себя беззащитным – отшатнулся: драконица не сменила ипостась и по-прежнему была сильной. Жрец крикнул, выставляя перед собой ладонь – и магический щит перекрыл выход из пещеры. Но он зря беспокоился за собственную безопасность. Вместе с криком отчаяния за одного сына на свет появился второй, и недолгая, но Авале потребовалась передышка.

Ликтор этого не знал и продолжал звать подмогу. Подмога медлила: в соседних пещерах точно так же бесновались те, чьи яйца-колыбели выносили, и те, кто не родил, в знак поддержки. В пещерах с потолков начала осыпаться каменная крупная крошка, а по подъёмным склонам, останавливая мучителей, покатились с содрогаемой вершины валуны.

Стража разделилась на две части: одна жалась к стенам пещеры, пытаясь выбраться наружу, вторая застыла в нерешительности внизу, наблюдая за драконьим бунтом. Безумные женщины-алатусы готовы были похоронить себя заживо, вместе с беспомощными супругами в человеческих ипостасях, но не отдать детей.

Хлёсткий голос внезапно разрезал воздух снаружи, и Авала через защитную пелену ликтора, приглушающую звуки, узнала голос Либериса. Значит, сам лично прибыл на подавление женского мятежа. Вспомнилось, как тогда, в Ааламе, в ожидании ушедшего Сальватора захотелось спать, и она всего лишь смежила веки, так ей думалось, а проснулась уже с кольцом на шее и цепью, в этой пещере.

Затихали крики сотоварок, магия на них, скованных цепями ликторов, действовала быстрее.

– Авала, быстрее! – добавил решимости супруг.

Она встряхнулась, но – передумала: к драконьей ипостаси магия текла быстрее, из них двоих сейчас Авала была сильнее. Забыв о могущественной магии ираниума, машинально дохнула на мужа, и огненные кольца обняли шею, запястья и щиколотки любимого – и вдруг оковы упали. Сальватор изумлённо воззрился на них, не веря своим глазам, но почти сразу его пошатнуло от изменившегося баланса магии. Где-то закричали удивлённо и испуганно, он обернулся на серую пелену за своей спиной:

– Авала!

За ней магической стеной стояло несколько стражей, они ещё раздумывали – как бороться с теми, кто избавился от оков, но был заперт в пещере со стенами, на которых бледнели защитные руны.

И тогда Авала выдохнула всё, что могла – на стены, стирая и проклятую магию Либериса, и разрушая тонкую преграду между собой и мучителями. Сальватор успел вцепиться в её крыло (она ведь знала, что ему не хватит сил на перевоплощение!), она подхватила яйцо в пасть – и ослепительная вспышка известила медлящих ликторов о неизбежном: пещера пуста, эве исчезла с наследником и мужем.

Теперь грохот и гомон голосов доносился издалека, а беглецов ещё не заметили, полагая, что те бежали без оглядки и сейчас находились на каком-нибудь острове.

Но, как и планировала Авала, первый портал был коротким – неподалёку от пещер. И, хотя Сальватор торопил её, напоминая об остывающей колыбели и об опасности снова быть схваченными, Авала медлила. Она видела: драгоценную поклажу с несколькими яйцами разных размеров увозят, торопливо, воровито… Ликтор стоит спиной к ним, очевидно, продолжая укрощать своей накопленной магией самых сильных дракониц или, быть может, мужей, которые, конечно же, тоже слышали Песнь Авалы.

Ей доверились, ей помогали и, если бы только они все могли избавиться от оков, то присоединились бы…

– Авала, стой, безумная! Их не спасти! – крикнул Сальватор, догадываясь, куда разворачивается супруга.

– Я должна! – прозвучало в его голове. Взмах крыльев – и над ослабевшим мужчиной, чьи злые слёзы на собственную немощь не могли мгновенно изменить его положение, два крыла взбили сухой горячий ветер.

– Авала! Спасай нашего сына!

– Там – второй!

Сальватор захлебнулся воздухом, пришлось зажмурить глаза от прыснувшей в них пыли, и вдруг его подхватило, унося в воронку межмирового портала.

Глава 1. Сокровище мистера Эттуэла

Наш мир, восьмидесятые годы, одна из пещер Амурской области, Россия. За двадцать лет до центральных событий.

– Иди сюда! – Первый, ошарашенный находкой, приглушённо позвал Второго. Его ладонь лежала на шершавом выпуклом бугорке с необычным чешуйчатым рисунком. Это было похоже на часть рисунка или скульптуры, чья остальная масса была скрыта каменной стеной.

– Что это? – Второй подсветил своим фонариком, потёр кажущуюся твёрдой поверхность. – Подержи!

Вручил фонарь товарищу, достал нож и сковырнул небольшой слой рядом с находкой – получившаяся трещина зацепила пласт, и он осыпался под ноги искателям приключений.

– Осторожно! – испугался Первый, переминаясь с ноги на ногу, но Второй уже протирал рукой увеличившуюся явно выпуклую большую поверхность. Вероятно, некую статую или щит, много веков назад спрятанную или ненарочно погребённую здесь.

Осторожничали напрасно – чешуйчатое нечто оказалось прочнее камня. По нему скользила каменная крошка, рядом обрушались пласты, а на находке не возникло ни трещины.

– Погоди, кажется, кость, – Второй разглядел белое продолговатое пятно рядом.

Очищать находку стали медленнее, аккуратнее. Через час работы перед изумлёнными взглядами начала оформляться уникальная картина: скелет птеродактиля ростом со взрослого человека обнимал огромное окаменелое яйцо высотой в полметра. Вместе с поверхностным слоем смешались мелкие кости крыльев, но положение изогнутого скелета не оставляло место сомнениям – много веков назад огромная птичка умерла, защищая своего невылупившегося птенца.

– Это ж каким местом надо было его высиживать? – Первый отирал шею, на которой выступили капли пота от напряжения.

– А может, птичка не высиживала, а пыталась расколоть скорлупу, чтобы устроить себе сытый завтрак? – пошутил Второй, и археологи посмеялись.

Работали сосредоточенно ещё полчаса, потом Второй сообразил:

– Ты знаешь, чьё это яйцо?

– Чьё?

– В Кундуре недавно откопали скелет. Может быть, что его?

– Вполне, – Первый остановил работу. Вытер руки носовым платком и полез в рюкзак. – Посвети на яйцо.

«Полароид» щёлкнул, пожужжал, выдавая снимок, на котором из-за плохого освещения мутно проглядывалось яйцо и стоящий рядом мужчина.

– Продолжай работать, я схожу, позвоню шефу. Заодно принесу аккумуляторы, – Второй оставил коллегу освобождать яйцо динозавра из каменного плена, а сам исчез в тёмных коридорах пещеры.

Яйцо полностью достали спустя несколько часов: приходилось останавливаться, тушить свет и затаиваться, пока чужие голоса спелеологов или просто любопытных не отдалялись. В конце концов, сокровище было уложено на шерстяное покрывало, укутано самым бережным образом, и чёрные археологи покинули пещеру.

На этот раз цена находки не просто превзошла все ожидания. Шеф смотрел ошалелыми глазами на чешуйчатую поверхность и не мог поверить, что это не театральная бутафория. Разумеется, он не торопился платить за добычу:

– Пока не получу результатов спектрального анализа, будете ждать, – сухо сказал бородач и вышел из комнаты позвонить знакомому в лабораторию.

Спустя месяц яйцо в плотном кубе с круглым внутренним ложементом стояло в ногах человека, одетого в добротный твидовый костюм и пахнущего дорогим одеколоном. Помимо него, в салоне персонального самолёта находилось ещё двое мужчин – крепко сбитых охранников. Что являлось содержимым дорогого контейнера, летящего на другой континент, их не волновало: “Какой-то чокнутый австралийский коллекционер купил археологическую безделицу. Кажется, череп мамонта”, – так сказал ответственный за груз.

Наука, тысячекратно претерпевшая от деятельности чёрных археологов, заметно не пострадала. Одной тайной больше, одной тайной меньше… Всё, что требовалось знать человечеству, для него уже было зафиксировано на страницах учебников.

Итак, воздушное судно преодолело Индийский океан, и внизу запестрели зелёные полосы растительности, затем жёлтые безжизненные пятна австралийских пустынь – долго и нудно. Мужчина в твидовом костюме нетерпеливо поглядывал на наручные часы: при всех расчётах «посылка» опаздывала, а значит, клиент начнёт нервничать, торговаться.

Но вот последние четыре тысячи километров суши были преодолены, и самолёт начал снижаться – на полосу частной территории. У «финиша» ждали. Главным, очевидно, являлся седовласый мужчина лет шестидесяти, но с моложавым гладким лицом и спортивной фигурой.

Заказчик поднялся по трапу в самолёт, ещё дышащий полётом раскалённого на солнце железа, поздоровался с мужчиной в твидовом костюме и бросил беглый взгляд на охранников – те покинули салон.

– Мистер Эттуэл, прошу! – сопровождающий осторожно распаковал куб, не решаясь поставить его на столик, внешне хрупкий по сравнению с массой яйца.

Мужчина приблизился к реликвии, фотографии которой рассматривал десятки раз, прежде чем подтвердить покупку. На поверхности яйца, почти идеально очищенного от камня, не наблюдалось ни единой трещины.

И стоя, и ползая на коленях, он осматривал свидетельство далёкого прошлого, и торжество медленно начинало клокотать в груди: яйцо древнего существа выглядело совершенным.

– Превосходно! – сказал мистер Эттуэл, поднимаясь с колен и глядя блестящими глазами на русского, говорящего по-английски с характерным восточным акцентом. – Я слышал, у вас сейчас проблемы с валютой, удобно ли вам будет принять доллары?

– Не беспокойтесь, мистер, всё предусмотрено.

Эттуэл кивнул одобрительно в сторону – в дверях уже стоял помощник с дипломатом. Кейс был открыт, представитель русского партнёра окинул взглядом купюры:

– Мой шеф вам доверяет, мистер Эттуэл. Пересчитывать здесь не будем.

Обмен состоялся, коробку с яйцом вынесли, и обе бизнес-стороны распрощались.

****

Сокровищницей мистера Эттуэла являлась относительно небольшая комната, всего каких-то тридцать квадратных метров – относительно всего особняка, разумеется. Без окон и с единственной дверью, бронированной и по сложности замков напоминающей дверь в потайной бункер фантастического фильма, но имеющая небольшую приёмную перед собой. Удовольствие в корысти прятать дорогие вещи, чтобы потом любоваться ими в одиночестве или в компании таких же чокнутых коллекционеров – в этом мистер Эттуэл понимал толк третий десяток своей жизни.

Защитный контейнер с дорогим содержимым доставили в приёмную с помощью небольшой, специальной для таких случаев, тележки, дальше мистер Эттуэл действовал с помощью верного секретаря-управляющего.

Вдвоём они занесли куб, раскрыли и водрузили ложемент с яйцом на стоящий в центре продолговатый постамент, где находилось похожее яйцо, разве что оно было в два раза меньше сегодняшнего приобретения.

Затем хозяин сокровищницы велел удалиться и секретарю. Жену не особо интересовали странные вещи, от которых супруг-миллиардер приходил в восторг, поэтому её здесь не было. Впрочем, даже если бы она была в курсе покупки, мистер Эттуэл всё равно бы пожелал в одиночестве поздороваться с новым чудом и насладиться ощущением его обладания.

Оставшись, наконец, один, он откупорил бутылку коллекционного вина, наполнил бокал на одну треть и с ним прошёлся по комнате походкой императора, прислушиваясь к гласу «оформительской» интуиции, игру которой обожал. Так, например, приобретя картину Климта, мистер Эттуэл созерцал прекрасные мазки под органную музыку Бетховена в течение часа – словно торжественность пил, разбавляя вином.

Статуэтка Ах-Пуча, найденная на раскопках цивилизации майя, потребовала там-тамов. А ваза, созданная мастером в эпоху династии Ся, молила о перезвоне нежнейших цимбал. Любопытно, что семь лет назад маленькое изящное динозавровое яйцо высотой в тридцать сантиметров запросило рок-оперу. Должно быть, характер у неродившегося малыша планировался боевым.

Сегодня интуиция пожелала кое-что оригинальное.

– М-м, должно быть, ты у нас девочка, – довольно пробормотал мистер Эттуэл, где-то в глубине души, безусловно, являвшийся экзорцистом или несостоявшимся инквизитором.

Он завел нежный граммофон, разворачивая в сторону яиц рупор, выбрал пластинку со знаменитым «Non, je ne regrette rien»² Эдит Пиаф и, стоило зазвучать голосу двадцатилетней давности, уселся в кресло, погружаясь в атмосферу загадки.

Песня была посвящена Иностранному легиону, расформированному за неудавшийся путч генералов в Алжире, в шестьдесят первом. Первый иностранный парашютно-десантный полк прибрал композицию к рукам и, маршируя по домам, дружно пел о том, как он разжёг костёр из воспоминаний и не жалел ни о добре, ни зле, которые ему были причинены обстоятельствами…

Согласно документам экспертизы, обоим яйцам было всего по полторы тысячи лет, а не двести миллионов, срок жизни динозавров, в котором убеждены историки. Разница в расхождении данных была немыслимо колоссальной, поэтому мистер Эттуэл ещё с покупкой первого яйца начал подумывать о версии, связанной с инопланетянами. Почва для идеи была благодатной: летающие тарелочки были одной из популярных тем в последние годы.

Но сомнений в биосодержимом яиц не было. Спектрограмма показывала внутри силуэт замершего динозаврика. Если, конечно, инопланетяне не выглядели точно так же… Дальше можно было не развивать мысль – это за мистера Эттуэла давно сделала первая жена, когда было найдено первое яйцо:

– Что, если все динозавры – инопланетяне? – сказал хорошенький ротик глупенькой Мишель. – Они высадились на нашу землю, но, как писал Уэллс, все погибли от наших бактерий…

Нет, развёлся с нею мистер Эттуэл не за глупости, которые она производила ежеминутно – элементарно нашёл женщину поинтереснее, вторую супругу. К тому моменту эксперимент глупой Мишель был завершён: она была единственной из трёх жён, кто проявлял живой интерес к раритетам. Именно Мишель пыталась «вылупить» динозаврика из яйца, мечтая о необычном домашнем питомце. Яйцо по её настоянию поместили в импровизированный инкубатор и держали там месяц. Результата, разумеется, не было, и Мишель донельзя расстроилась…

Кстати о Мишель. Возможно, песня французской дивы была выбрана для второго яйца именно потому, что мистер Эттуэл просто вспомнил первую жену, француженку. Мужчина поморщился: стоило избавиться от предмета, напоминающего о глупой бабе, которая вышла после развода удачно замуж за соотечественника. Мало того – сделала своего мужа подобием мистера Эттуэла, заставляя его скупать раритеты. Мистер Эттуэл не исключал: то могло быть изощрённой местью ему или вершиной всё той же глупости Мишель.

Допив вино, он убрал пластинку на место, решив в следующий раз «поговорить с русским яйцом» без мешающих факторов, закрыл комнату-сейф на все полагающиеся замки и отправился к себе в кабинет.

Там через диспетчера запросил международный звонок и, как только муж Мишель поднял трубку, заставил себя улыбнуться:

– Бонжур, мсье Паскаль, как поживаете?.. Благодарю… Да, вы прекрасно осведомлены, – с трудом удержался, чтобы не скрипнуть зубами: Дюпри уже донесли о покупке! – … Именно поэтому я бы хотел предложить вам взаимовыгодную сделку… Да, мечта вашей супруги осуществима. А вы можете осуществить мою… Ха-ха, вы тонко чувствующий собеседник!..

У Дюпри хранилось кое-что ценное, на что Эттуэл успел в своё время положить глаз, но, к сожалению, не успел – соперник по коллекционированию (и за ним маячила тень Мишель) два месяца назад на закрытом аукционе дал большую цену и отхватил оригинал первой картины Адольфа Гитлера, а поверенный Эттуэла замешкался. Сегодня вполне мог состояться выгодный для обеих сторон обмен…

Дюпри перезвонил через час и заявил о согласии.

Через неделю Малое Яйцо отправилось на другой континент, а стену сокровищницы мистера Эттуэла украсило творчество неудавшегося мастера живописи и тирана всей Европы.

Три года спустя

– Я же говорил, что открою, – Роджер, тринадцатилетний сын мистера Эттуэла распахнул дверь в сокровищницу перед своими друзьями – пятнадцатилетней Мод и её одногруппниками Россом и Хадсоном.

– Ну, давай, показывай, что твой папочка прячет от всего мира, – жуя жвачку, небрежно сказал Хадсон, шагая первым в комнату и осматриваясь.

– Для чего эта фигня? – Росс выцепил взглядом первую попавшуюся вещь со стенда с яркими, кажется, музыкальными инструментами. – Курить траву?

Не стесняясь, взял в руки продолговатый предмет, то ли погремушку, то ли, действительно, курительную трубку.

Роджер подошёл к нему:

– Это вувузела, только африканская. На ней играл шаман одного племени. Он считал, что в вувузеле находятся духи местных божеств.

– Н-да? – Росс приложил к губам узкое отверстие и дунул. Громкий и протяжный звук заставил всех, включая Роджера, подпрыгнуть.

– Дурак! – буркнула Мод, в это время рассматривавшая яйцо.

– Пожалуйста, не надо играть на инструментах! Нас услышат! – взмолился красный от смущения и страха Роджер.

– Ладно, – согласился Росс, сделал вид, что ставит инструмент назад, а когда Роджер отвлёкся на Хадсона, пытающегося открыть загадочный сундук, сунул вувузелу в карман.

Мод гладила прохладную чешуистую, будто вылитую из тёмного металла, поверхность яйца. Её интересовало, чьё это яйцо и почему оно такое большое. Надо же, динозавра? Откуда у Роджера такая уверенность? И сколько лет этому яйцу? Всего полторы тысячи? Ха-ха! Всем известно, что динозавры жили много позже. Значит, это какая-то фуфловая подделка.

Мод отвлекала хозяйского сына, а её друзья тем временем прикидывали, какую дорогую мелочь можно стащить. Наивный Роджер, которому давно льстило внимание самой крутой компании Уоллонгонга, вежливо отвечал на вопросы, хотя смутное подозрение уже заставляло его лоб и спину покрываться испариной: как бы эта шустрая компания чего-нибудь не учудила. И выпроводить их сейчас – вызвать насмешки, и оставлять здесь опасно. Отец вернётся завтра, но если что-то здесь сдвинется с места всего на сантиметр, он обязательно заметит.

– Опа, музычка! – Росс заметил сразу три граммофона разных конструкций, от самой странной до привычной. Рядом с каждым инструментом находился шкафчик с пластинками. – Мод, потанцуем?

Девушка подошла к Россу, выбрала пластинку наугад и обернулась к криво улыбающемуся Роджеру:

– Род, пригласишь на танец, малыш?

Роджер на всякий случай прикрыл дверь, чтобы шум не просочился наружу, и подошёл к тем, кого считал новыми крутыми друзьями:

– Запросто!

Росс поставил пластинку, заиграла народная музыка африканского племени, однако Мод скривилась:

– Буэ! Только не это!

Покопавшись в скудном старом ассортименте, наконец выбрали рок-н-ролл, и Мод, потрясая юбкой, собранной в складки по бокам, соблазнительно покачивая плечами, пошла на Роджера эдакой испанской танцовщицей.

– Давай, Род! – поощрительно сказали хором Росс и Хадсон, а затем переглянулись.

Мод отвлекала глупенького Роджера, выплясывая с ним, и Росс подобрался к другому граммофону, выглядевшему старше прочих, прочитал на двух-трёх пластинках названия, подмигнул однокласснику и, не дожидаясь окончания танца Мод, включил звуки, похожие на барабанный бой.

Роджер дёрнулся было в ту сторону, чтобы выключить, но его развернула, смеясь, Мод к себе:

– Танцуй со мной, Роджер! Не будь нюней!

В спину красному Роджеру понёсся дополнительный вой вувузелы. Росс дул изо всех сил, старался. Хадсон же, найдя какую-то скрипку, водил смычком как попало, унижая инструмент жутким визгом, от которого, кажется, даже яйцо покачнулось.

– Прекратите! – не выдержал Роджер и закричал, но его вопль лишь распалил шутников, разыгравших сына высокомерного богача. Сына, не получавшего, между прочим, достойных своего статуса карманных денег.

Безумная какофония громких звуков просочилась за бронированную дверь, та распахнулась, и на пороге возник молодой человек лет тридцати восточной внешности, в светлом тонком, летнем костюме качественного покроя.

– Что здесь?.. Мистер Роджер! – воскликнул секретарь мистера Эттуэла, и компания обернулась на него. – Быстро все вон, если не хотите попасть в полицейский участок! Сработала сигнализация, и мне уже позвонил мистер Гарленд!

На первом граммофоне рок-н-ролл отыграл, и теперь аппарат шипел, ожидая следующих манипуляций с пластинкой. Зато второй продолжал глухо отбивать ритм.

– Всего хорошего вам, мистер Чанг, – поклонился Хадсон, пряча насмешку за демонстративным медленным поклоном, и вышел из сокровищницы.

За ним, сделав реверанс, также неторопливо выплыла Мод, и Росс подошёл к секретарю, протянул руку:

– Благодарю вас, мистер Чанг, за познавательную экскурсию.

– Пшёл вон! – сквозь зубы, игнорируя мальчишечью руку, сначала сузил в тонкие ниточки глаза секретарь, а затем вдруг распахнул их: яйцо на постаменте качалось, как будто его толкнули. И мистер Чанг бросился к нему.

– Э…э-то не мы, оно само! – Роджер покрылся пятнами, теперь местами бледнея.

Секретарь остановил маятниковые движения яйца, убедился, что оно сидит плотно в ложементе, выдохнул с облегчением, но вдруг он заметил трещинку на прежде идеальной поверхности, и сердце мистера Чанга ухнуло в желудок.

– Немедленно в кабинет, мистер Роджер! – рявкнул он подростку. Дождался, когда тот выйдет, и, закрывая дверь, задержался, чтобы поменять код на новый.

*****

Песнь матери внезапно оборвалась. Откуда-то издалека, впервые, донёсся шум, от которого по телу пошла вибрация. И он впервые почувствовал, как ему неудобно в этом положении: голова затылком упиралась во что-то твёрдое, подбородок – в грудь…

– Моа! – позвал он мать, пытаясь выбраться из тесной колыбели.

– Здравствуй, мой малыш! Я здесь! – ответил материнский голос странным образом, будто находился внутри головы. – Мой Арженти 3 , мой мальчик! Ты проснулся!

– Моа? – закряхтел он, ибо его попытки выбраться не увенчались успехом.

– Подожди ещё немного, ты должен успокоиться, мой мальчик. Слушай мой голос! Мир за пределами твоей колыбели опасен. Но я знаю, как тебе не терпится выйти из неё! Слушай же, мой мальчик!

Он недовольно закряхтел, а потом кто-то словно остановил его колыбель, слишком резко, запрещая раскачиваться, и это напугало Его: мать говорила об опасностях, предупреждала, и они уже ждали снаружи! Арженти затих.

– Мальчик мой! Когда ты выберешься, у тебя будет совсем немного времени. Я скрою тебя от чужих глаз, но это будет недолго. Поэтому ты сразу, как только окажешься вне колыбели, должен найти безопасное место, чтобы спрятаться и привыкнуть к новому миру. Милый, меня и отца рядом не будет, но я всё равно буду тебе помогать. Слушай мой голос, малыш! Мы с отцом тебя очень сильно любим… А сейчас, давай, толкни ножками!

Он начал задыхаться: теперь здесь было совсем мало воздуха. И поэтому стало ещё страшнее, но материнский ласковый голос успокоил, слёзы высохли, и Арженти изо всех сил упёрся головой в одну стенку колыбели, а ногами – в другую.

– Agor-y-fford⁴, – подсказала мать, и он повторил, как сумел. Колыбель нагрелась мгновенно и распалась на части. Не удержавшись на узком выступе, Арженти полетел вниз, вслед за обломками колыбели.

– Моа? – рыкнул он недовольно: падение оказалось болезненным. Хлюпнул носом, испытывая желание заплакать.

– Помнишь, о чём я говорила? Ты должен спрятаться, чтобы понять, как действовать дальше, мой мальчик!

Арженти заметался. Но если бы кто-то наблюдал со стороны, то увидел бы лишь еле заметное колебание воздуха после того, как на постаменте взорвалось яйцо и большей частью осыпалось на пол мелкой тёмной крошкой.

Сначала он затаился за креслом, но мать сказала, что недостаточно спрятать одну голову, и посоветовала посмотреть убежище за красной тканью, свисающей с потолка до самого пола в одном углу. Арженти последовал совету, припадая на одну лапку и волоча хвост.

– Умница, мой мальчик! А сейчас успокойся, отдохни и осмотрись. Ты должен понять этот мир, в котором находишься, и приспособиться к нему. Очень скоро, как только мы с тобой найдём первую пищу, ты примешь другой облик и станешь похож на местных. Ты не должен этого пугаться: и я, и твой отец когда-то были такими же.

Из-за портьеры, драпировкой украшающей одну из картин, наружу высунулась белая драконья мордочка. Ноздри втянули в себя воздух, но ничего вкусного не учуяли. И опасности тоже – комната была пуста от монстров, которыми пугала мать.

Но от попавшей в нос пыли захотелось, до болезненной щекотки под рёбрами, чихнуть – и Арженти сделал это. Вместе с дымком наружу вырвалась тонкая струйка пламени, лизнула портьеру и, незаметно для малыша, рассматривающего предметы, поползла вверх и вниз по бархатной сухой ткани

Мать, убедившись в отсутствии людей, разрешила покинуть убежище, чтобы найти пищу. Белый дракон, ростом с трёхлетнего ребёнка, шлёпая задними лапами по прохладному мраморному полу, обследовал комнату, стену за стеной. Но ничего съестного не нашлось. Правда, в одном месте были продолговатые предметы с чем-то красным внутри, и мать сказала, что это пока ещё ему рано, нужно искать другое.

Шли минуты, и рассматривать картинки на стенах, странные штуки, которыми была заполнена комната, становилось труднее – от угла, где Арженти прятался до этого, повалил дым, едкий и невкусный. От него зачесались глаза и захотелось непрерывно чихать.

Вдруг то, что больше всего походило на заваленный выход из пещеры, дрогнуло, заскрипело. Мать скомандовала:

– Прячься, Арженти! Не дай себя увидеть!

Он нырнул за кресло – больше было некуда. Впрочем, дым стелился такой по комнате, что Арженти не видел собственного хвоста!

Повеяло свежим воздухом, и, вместе с этим вспыхнули две картинки на стене. Какой-то человек, забежавший в пещеру, закричал, побежал куда-то, потом послышалось шипение, и на огонь повалил белый пар. Мать снова посоветовала найти выход, и Арженти ползком добрался до выхода из пещеры. За ней была другая, намного меньше и с большим ящиком в углу. Сюда приближались крики, пугая Арженти, поэтому он нырнул в новое, более удобное убежище – за ящик – и затаился там.

Долго, очень долго множество людей ходило туда-сюда, мимо него, так что он чуть было не сдался. И голос матери успокаивал, начал петь песню, баюкавшей его бесконечность, так что немного задремал. Но вот движение стихло, вокруг стало очень темно. Теперь можно было отправляться на поиски съестного. Правду говоря, кушать хотелось ужасно – даже животик сводило.

Осторожно, помня о вездесущей опасности, Арженти, выглядывая из-за каждого угла и принюхиваясь, переходил из комнаты в комнату, пока не повеяло вкусным. Тогда он отправился на запах, который привёл его в кухню мистера Эттуэла. В это ночное время здесь никого не было.

Ароматы поманили его сверху, и он вскарабкался на железный стол, и там его ждал обман. Однако следы людей, переносящих запах, всё же привели его к другому железному ящику, мерно гудящему. Попробовав и так, и эдак, он сдвинул боковую крышку, и та открыла взгляду множество освещённых полок, уставленных… Арженти ещё не знал, как это всё называется.

Взял зубами первое попавшееся – тёмные куски, от аромата которых пасть наполнилась слюной. Начал жевать и понял – как восхитительная пища, про которую говорила мать!

Он ел и поначалу не замечал метаморфозы, происходящие с телом. Всё было вкусно и интересно. Кое-что обожгло язык, Арженти пришлось попрыгать с ним, высунутым, но когда взял другое – кусок чего-то белого, – и язык перестало щипать. Потом крылья превратились в удобные конечности, которыми хватать разные предметы оказалось сподручнее. И дело пошло веселее. Скоро пол рядом с гудящим светящимся ящиком усеялся баночками, обёртками и тарелками.

В какой-то момент Арженти почувствовал: пожалуй, достаточно, больше в него не влезет. Он икнул сонно и сыто. Мать посоветовала теперь найти тёплую ткань, шкуру, стог сена, – что угодно, лишь бы не замёрзнуть, потому что человеческое тело было более чувствительным к холоду. Нужно было отдохнуть перед длительным путешествием в другое место, где Арженти будет расти под материнским присмотром.

Он нашёл на полу нечто толстое, большое и тёплое. Лёг, завернул на себя один край и беззаботно уснул.

Утром его разбудил испуганный женский голос:

– Санта Мария! Кто это сделал?..

Глава 2. В мире людей

Трёхлетний малыш с бездонными светлыми глазами и белыми распушенными волосами ниже плеч смотрел на Делфину испуганно и будто бы пытался защититься, выставляя перед собой половик. Но, главная абсурдная деталь, он был абсолютно голеньким, что сбивало с толку – как ОН здесь оказался и, главное, кто он такой?! Сейчас этот вопрос был важнее беспорядка на полу и потёкшего холодильника, дверь которого, судя по луже рядом, была открыта всю ночь.

– Моа? – вопросительно-испуганно произнёс малыш, не двигаясь с места.

– Где твоя мама? – Делфина шагнула к нему, и он заметно насторожился. – Как тебя зовут?

В эту минуту за спиной девушки, собирающейся присесть перед незваным гостем, появилось ещё одно лицо – смуглая, как и Делфина, женщина, очень похожая на неё, но постарше.

– Санто Диос! – всплеснула руками сеньора Исабель, кухарка мистера Эттуэла. – Делфина, кто это и зачем ты его сюда привела?! Санто… это он натворил?

– Ах, мадре, не знаю я, что это за мальчишка! – девушка захлопнула холодильник, успев отметить в нём перевёрнутую посуду. Не исключено, что придётся многое выбросить. Малыш от её резкого движения попятился, уткнулся спиной в стену, присел и сжался. – Я думала, ты знаешь. У мистера Чанга вчера были гости?

– Ты ещё скажи, что этого мальчишку подкинули полицейские! – сеньора Исабель сердито приблизилась к ребёнку, но он предупреждающе зарычал. – Санта Мария, он совсем дикий!

Единственное предположение, которое выглядело логичным, было связано с отдыхающими туристами, иногда приближавшимися к территории особняка мистера Эттуэла и пытавшимися полюбоваться внутренним ландшафтом. Обычно две келпи⁵ Барри и Найз с успехом отгоняли любопытных от забора, но вчера, в связи с пожаром в кабинете хозяина, собак пришлось закрыть. Возможно, суматоха в особняке привлекла внимание туристов, и чей-то ребёнок, оставшийся без присмотра, пропутешествовал через калитку с чёрного входа в дом, где и спрятался, бедолага, испугавшись незнакомой обстановки.

Не зная, как поступить, позвали мистера Чанга. Тому вчера по телефону влетело не меньше, чем младшему мистеру, устроившему пожар и испортившему ценные вещи. Мистер Эттуэл, улетевший в Европу, уже находился в пути, обещая оказаться дома на рассвете, и домашние с ужасом ожидали ураган, который, вероятно, повлечёт за собой увольнение половины штата, если не всего. И добавлять перца в намечающийся кошмар сеньора Исабель посчитала неразумным делом.

Не спавший всю ночь, мистер Чанг с осунувшимся лицом примчался в халате, даже не переодевшись в свой безупречный костюм. Быстро выяснил, что маленький гость, судя по всему, либо не знает ни одного из двенадцати языков, которыми владел секретарь мистера Эттуэла, либо ненормальный. Так по-звериному огрызаться на попытки схватить себя!

Какими-то неимоверными усилиями, ласковым притворством девятнадцатилетней Делфине удалось его одеть в старенькие футболку и штаны Роджера, завалявшиеся на чердаке. Напоить тёплым молоком, от которого мальчишка сразу подобрел и прижался к Делфине. А затем она же помогла отвезти его в полицейский участок.

Чтобы не добавлять скандала известному в Уоллонгонге имени, мистер Чанг объяснил так: он ехал в аэропорт встречать мистера Эттуэла и недалеко от спуска к пляжу увидел одиноко бредущего по дороге ребёнка. Мисс Делфина, по счастью, оказалась рядом, ибо ехала за покупками для кухни, она-то и помогла мистеру Чангу успокоить брошенного малыша.

– Не беспокойтесь, мистер Чанг, – заверил секретаря капитан, который провёл половину минувшего дня в поместье Эттуэла, разбираясь с причиной пожара, – мы найдём его родителей. Если в течение двух-трёх часов они сами не заявятся в полицию, то передадим найдёныша в приют… Благодарю вас, мисс Мартинес, за оказанную помощь.

Делфина на прощание обняла мальчика, так трогательно запрокинувшего свои ручонки ей вокруг шеи и что-то бормотавшем на своём непонятном языке, что не выдержала, прослезилась:

– Он такой милый, mi gatito⁶! Беспечные жестокие родители!

Малыш, вероятно, был очень привязан к матери или другой родственнице, потому что как только понял, что девушка его оставляет, разразился порцией неразбираемых криков, на которые сбежались все сотрудники, находящиеся на месте в это раннее время суток. Когда он немного успокоился, капитан попытался повторить подвиг секретаря мистера Эттуэла, с небольшой разницей – задать простые вопросы он смог лишь на пяти языках:

– Hey, Teddy! What is your name?.. Quel est ton nom?.. Wie heißt du?… Cómo te llamas?.. Как те-бья зовут?..

Четырнадцать лет спустя

– Может быть, вы, мистер Уйат, сможете дать исчерпывающий ответ по данному вопросу? – преподаватель английской литературы и искусствоведения мистер Уивинг с добродушной улыбкой смотрел в его сторону, и, разумеется, все начали оборачиваться.

Каждый раз, когда на уроках учителя Уивинга случалась подобная заминка, он обращался к помощи Тео, Теодору Уйату, своему лучшему ученику, как он говорил во всеуслышанье. Всё-таки взрослые почти никогда не понимают, что их хорошее отношение может стать причиной насмешек для сверстников “счастливчика”. Тео сжал зубы, прикусывая себе язык, чтобы понизить градус раздражения.

Минут пять назад ему передали записку: “Привет, а ты не похож на сумасшедшего. Приходи на задний двор после уроков. Буду тебя ждать”. Он попытался угадать автора красивого аккуратного почерка, но почти сразу наткнулся взглядом на ухмылку Бевиса, предпочитающего развлекаться во время занятий, и опустил глаза. Записка могла оказаться обычной ловушкой.

Кто бы её не написал, Тео не пойдёт в назначенное место, и пусть его называют трусом: слишком хорошо запомнилась последняя драка, в которой у Бевиса пошла кровь, как и у Тео. Но с небольшим нюансом – за драку Тео едва не отчислили (Спасибо приёмной матери, хорошо знакомой с директором!), а Бевису даже внушения не озвучили, словно не он оказался провокатором.

– Мистер Уйат? – повторил терпеливо учитель, до этого пытавшийся половину занятия раскачать интерес группы к эпохе французского Просвещения.

– Давай, Тедди, заверни философию! – послышался голос Бевиса, наслаждавшегося смущением самого странного одногруппника.

– Вы можете присоединиться к обсуждению, мистер Барред, – осадил шутника учитель, но его укол для Бевиса, умевшего не замечать пренебрежение преподавателей, не возымел результата. Будущий лидер преступного мира Сиднея только хмыкнул.

Тео с трудом оторвал тяжёлый взгляд от покрытой мелкими царапинами поверхности стола и ответил, сжимая ручку со всей силы, до побелевших костяшек.

– Сожалею, мистер Уивинг, но я не могу дать исчерпывающий ответ на ваш вопрос…

По классу понеслись смешки и весёлые переглядывания: ошибки зануды и зубрилы могли одинаково вывести из себя преподавателей или, наоборот, стать причиной для дополнительного задания “с целью исправления ошибочного мнения”. Как будто преподавательский состав не был в курсе диагноза мистера Уайта.

– … Я не согласен с философией Вольтера, которую тот поместил в своего “Задига”. О том, что теория божественной предопределённости рождает покорность судьбе. Мне показался странным тот факт, что подобная философия могла сочетаться с его представлениями о неотъемлемых правах человека и борьбой с религиозными предрассудками.

Кто поймёт этих повёрнутых на ямбах и хореях преподавателей словесности? Мистер Уивинг счастливо растянул губы в улыбке и принял более удобную позу, опираясь на стол:

– В чём же была его идея предопределённости? Если мне не изменяет память, пророчество относительно смерти Задига не оправдалось.

– Я имею в виду тот эпизод, в котором Задиг путешествовал с ангелом Иезрадом. Сначала Иезрад сжёг дом хозяина, приютившего их с Задигом, объясняя свой “благой” поступок тем, что под домом погорелец позже найдёт клад, и его сумма превысит потери…

– Прекрасно!

– Да, но затем Иезрад убивает четырнадцатилетнего племянника доброй женщины, говоря о том, что в его судьбе предопределены убийства близких. Задиг в ответ спрашивает, не лучше ли было вместо того чтобы утопить мальчика, сделать его добродетельным. На что ангел говорит: “Если бы он остался добротелен, то судьба определила бы ему быть убитым вместе с женой и сыном”. Далее идёт рассуждение о неизбежности зла, которое через злодеев испытывает праведников. И о невозможности существования идеального доброго государства только потому, что для совершенного порядка требуется верховное существо, могущее создать миллионы миров⁷…

Тео сглотнул лёгкую тошноту: в голове просыпалась знакомая тяжесть – приближался Голос.

– Превосходно, мистер Уайт! – распрямился учитель, обводя гордым взглядом небольшую аудиторию. – По данному модулю вы, бесспорно, получите наивысший балл, если продолжите так же вдумчиво относиться…

– Ты прав, милый, удержать власть ради всеобщего благосостояния, будучи добрым правителем, сложно, – произнёс Голос так называемой матери Авалы. – Поэтому очень важно пройти все испытания и закалить дух в невзгодах…

Теодор соскочил с места неожиданно, но, очевидно, это было не в первый раз, потому что его поступок не вызвал удивления – одна новенькая, сидевшая в одном с ним ряду, открыла рот. Не извиняясь, он выбежал из кабинета, прихватив сумку. В туалете дрожащими руками достал пилюльницу, с трудом открыл её и закинул в рот пару таблеток. Запил водой и некоторое время стоял, уперевшись руками в раковину, пока в голове не разлилась тишина и лёгкость.

Смочив лицо, он вышел на улицу и сидел на скамейке в ожидании звонка. Оставалось ещё одно занятие, пережить которое и не уснуть после приёма таблеток представлялось испытанием. А засыпать в последние дни было опасно вдвойне. Психотерапевт предполагала, что прекрасный бонус к шизофрении – сомнамбулизм – вероятнее всего связан с изменением гормонального фона: Тео рос, превращался в мужчину. Меж тем женский Голос, называвший его с детства Арженти, утверждал, что Тео не просто взрослеет, а “взращивает в себе вторую ипостась – драконью”, умеющую перемещаться в пространстве; и до тех пор пока он не научился делать это осознанно, бессознательное будет брать верх.

Драконы Алатуса, по словам ментальной матери Авалы, – суть природная магия, получившая физическое воплощение. Драконы строят порталы, как внутри своего мира, так между других миров. Как только Арженти научится создавать порталы на Земле, его возвращение домой, на Алатус, станет реальным.

Помимо ночных перемещений, в коллекцию добавилось ещё одно безумие – психотерапевт не знала пока о зрительных галлюцинациях. В минуты гнева на руках, тыльной стороне ладони, появлялся чешуистый рисунок. Который, разумеется, никто не видел, кроме самого Тео.

И, вдобавок к неоперабельным радостям, его начал круглосуточно преследовать зверский аппетит. Мать удивлялась, куда в Тео всё это лезет при его комплекции высокого худосочного парня. И только тело радовало – приобретало формы, словно Тео часами пропадал на тренировках, хотя на сёрфинг в учебные месяцы почти не оставалось свободного времени и сил, а в школьной команде по футболу он не играл из-за Бевиса. Тот руководил набором игроков, и полгода назад из своих каких-то соображений, возможно, чтобы посмеяться над неопытным Уйатом, пригласил через своего “шестёрку” заменить заболевшего игрока во второй команде лузеров, на которых отрабатывали новые стратегии.

Однако что-то во время игры пошло не по плану Бевиса. Теоретически знакомый с правилами игры Уайт неожиданно для всех показал хорошую форму; команда Бевиса проиграла со позорным счётом, пропуская голы в узкие ворота. А вспотевший Тео, по дороге в раздевалку, на ходу стянул влажную футболку, машинально следуя примеру других парней, на самом деле красующихся перед девушками-болельщицами.

В раздевалке Бевис прижал его к стене:

– Чтобы я тебя больше не видел здесь, моя прекрасная шиза!

– Что не так, чикито? – перекошенное от злобы лицо лидера школы насмешило Тео, против воли, и он чуть было не фыркнул. Кто-то из наблюдающих за склокой засмеялся, и Бевис, толкнув в грудь Тео, отошёл, сплюнул презрительно:

– Ты меня услышал! – обернулся к “шестёркам”. – Не хватает припадочных на поле!

Те заржали, но уже в поддержку лидера.

Заинтересованные и сочувственные взгляды одногруппниц скоро объяснились. Вилмер, единственный друг, лояльный к странностям Тео, считающий себя за компанию тоже немного фриком, по секрету пересказал девчоночьи сплетни. Если бы не пугающее порой поведение Уйата, за ним бы давно стояла очередь фанаток. Особенно после его раздевания на поле.

– А ты где так успел прокачаться? Неужели всего лишь сёрф? – мелко и быстро переставляя ноги, Вилмер шёл рядом с сердитым другом.

– Ем много, – буркнул Тео и невольно посмотрел на небо: не идут ли тучи, предвещающие хороший ветер?

Дома, по привычке осмысливая случившееся за день, признался себе: движение, скорость, оказывается, его успокаивали в целом, а не только во время сёрфинга. Полёт на волне всегда, с самого первого удавшегося раза, приносил особое, ни с чем не сравнимое ощущение настоящего счастья. Голос твердил: то заявляет о себе натура дракона. Психотерапевт, в свою очередь, объясняла: адреналин и сопутствующие ему гормоны счастья могут вызывать эффект, описываемый Тео. И, если Тео Уайту легче после занятий сёрфингом, то надо продолжать.

Он бы продолжал. Каждый день, утром и вечером. Но его личные желания не отменяли помощи матери – после занятий нужно было идти на подработку в отель или на курсы, за которые тоже нужно было платить. Оставалось полгода до окончания двенадцатого класса, и намечался сертификат четвёртого уровня с хорошим баллами. Но будущее пугало: кто знает, возможно, буллинг Бевиса – всего лишь цветочки до настоящих ягодок? Допустят ли Тео к обучению в колледже с рекомендацией психотерапевта, учитывая последние обострения семнадцатилетнего выпускника?

Прозвенел звонок, обрывая медитативное состояние Тео. Он закинул рюкзак на плечо и поднялся. Нужно было учиться, во что бы то ни стало. Ради своего будущего и надежды приёмных родителей.

*****

После занятий распрощались с Вилмером, у которого сегодня была встреча с репетитором по английскому. Вилмер планировал поступить в американский колледж через год, и его австралийский акцент нуждался в коррекции. Про записку от неизвестного отправителя Тео ему не сказал да и, по правде говоря, забыл уже об этом, переключившись на мысли “по расписанию”.

– Я так и знала, что ты не придёшь, – его догнал незнакомый женский голос, и Тео обернулся. Кажется, новенькую, принятую неделю назад, звали Мэй. Или Майли. Китаянка. До сегодняшнего дня поводов заговорить не было, хотя… во второй день она выронила стопку учебников и тетрадей прямо перед носом Тео, и он помог их собрать. – Привет!

– Привет, – Тео смерил её взглядом с ног до головы. Мэй или Майли сияла, словно сегодня был её самый лучший день. – Извини, я тороплюсь на работу. Если бы даже захотел, не смог бы ждать неизвестного автора записки.

Девушка рассмеялась весело:

– Я забыла подписать записку? Прости, отвлеклась. А куда ты идёшь? В смысле, где ты работаешь? – она засеменила рядом, прижимая к груди большую тетрадь, которая не влезла в маленький розовый рюкзачок за спиной.

– Отель “Blue Space”. Помогаю убирать номера, через день работаю крупье, – он усмехнулся промелькнувшей тени удивления на восточном симпатичном личике. – Моя мать там работает горничной.

– Мать? – задумчиво повторила Мэй-Майли.

– Приёмная, – поморщился Тео: все знали, что он приёмный, ибо усыновление было открытым. Могла бы и не уточнять, только вчера Бевис намекал на это во время перерыва. Мэй-Майли это слышала.

– Хочешь я тебе помогу? – внезапно спросила девушка. – У меня пока никаких занятий нет, только к дяде хожу на тренировки. Когда захочу. Он не настаивает. А вечером мы могли бы сходить в кино. Я приглашаю. Там две картины новые.

Тео остановился. Слишком резво одногруппница начинала знакомство.

– Ты приглашаешь меня на свидание? – хмыкнул он.

Мэй-Майли повела неопределённо плечом.

– Не вижу смысла скрывать свой интерес. Ну да, возможно, ты психанёшь, если я скажу, что мне интересны люди со странностями, – болтала она без умолку на чистом английском, без австралийского акцента.

Вот с кем Вилмеру нужно было свести дружбу и сэкономить на дорогих занятиях с репетиторами! Не обращая внимания на невозмутимость Уайта, девушка шла рядом, едва успевая за размашистым шагом парня:

– Ты не обижайся, я ничего плохого не имела в виду. И обидеть тоже не хочу. Дело в том, что я собираюсь поступить на факультет психологии в Квинсланде, собираю портфолио. Ну, ты сам понимаешь, что лучше что-то иметь на руках, чем провалиться на собеседовании.

Тео слегка разозлился. Вот только исследователя-недоучки ему не доставало для полного счастья!

– Нет! Спасибо, мне моего психотерапевта хватает.

Мэй-Майли остановилась, но он даже не оглянулся. Услышал, как она топнула ногой, издала звук, похожий на хныканье, и затем её пыхтение от попытки догнать оказалось по правую руку:

– Зато тебе явно не хватает общения с девушками! И свободного времени. А я тебе предлагаю и то, и другое. Общение со мной тебе поможет повысить авторитет в глазах одногруппников. А океан, который ты любишь, сможешь видеть чаще.

– Что? – Тео остановился, несколько мгновений рассматривал девушку и рассмеялся. – Ты собрала на меня досье?

– Нет, я просто умею наблюдать. Ты каждую свободную минуту смотришь в окно, на полоску океана… Ну, давай, Теодор Уайт, соглашайся! Я здесь всего на полгода, мы весело проведём время!

– А у тебя какой диагноз? – сдерживая улыбку, пошутил Тео.

Девушка показала ему язык:

– Упрямство и любопытство. Ну что, по рукам? – протянула ему руку, второй продолжая прижимать к груди тетрадь альбомного формата.

Тео неохотно протянул свою, и его ладонь обхватили тонкие, но на удивление сильные пальчики:

– Я привык быть один. Тебе будет со мной сложно. Мэй?

– Мэйли. Ничего, я как-нибудь потерплю. В конце концов, ты мне будешь рассказывать много интересного. А про своё обещание я помню!

Они пошли рядом, теперь Тео чуть замедлил шаг, чтобы Мэйли успевала за ним. Разговаривать с ней оказалось на удивление легко. Напускная ли беспечность девушки или её открытая натура помогла растопить лёд недоверия. Даже личные вопросы, которые она задавала с искренним детским любопытством, не раздражали Тео, потому что Мэй тут же переключалась на похожие истории.

Например, тот факт, что её новому другу приходилось закрашивать седые волосы, её не смущал. Наоборот, она предложила свою помощь, так как разбиралась в красках. О себе рассказала, не таясь: приехала она по приглашению дядюшки, у которого здесь свой спортивный бизнес, и ради скуки и океана, о котором много слышала и всегда с интересом смотрела передачи про другие страны.

Увлечение Тео сёрфингом её восхитило, и она напросилась посмотреть, как укрощает волны Уайт. Заметила, когда он в диалоге поморщился и мотнул головой, сжимая губы, спросила, угадывая:

– Опять голос?

– Угу, – Тео справлялся с подступившей тошнотой. Укрощение голоса всегда давалось нелегко.

– Что сказал, если не секрет?

– Какая разница?

Мэйли в ободряющем жесте взялась за его локоть и сказала убеждённо:

– Я твой новый друг, ты забыл? Хочешь, дам клятву никому не рассказывать? Мне просто интересно. Ну, как будущему психологу…

– Она сказала, что общение с девушкой мне пойдёт на пользу, – криво улыбнулся бледный Тео. – Я не контролирую голос. Он живёт сам по себе, как моя нянька, которая всегда вместе со мной. От рождения.

Мэйли улыбнулась:

– Не вижу пока в этом безумия. Я тоже часто разговариваю с кем-то внутри меня. Советуюсь, какое платье надеть или куда сходить. Говорят, это всего лишь тень нашего разума.

– Угу, только у меня он почему-то женский, – проворчал Тео, пропуская в дверях Мэйли и кивком здороваясь со швейцаром.

На ресепшене Тео поприветствовал знакомых, взял ключ от комнаты матери и повёл туда девушку, где обычно переодевался в униформу и обедал. Там Мэйли осталась сидеть на стуле в ожидании Тео, который для начала отправился принимать душ. Раскрыла свою большую тетрадь и аккуратно начала записывать первые впечатления о близком знакомстве с “Т.У.”, имеющим диагноз: “Шизофрения”. Девчонки в группе охотно рассказали про его голоса, от которых Уйат то и дело подпрыгивал во время лекций или ругался с ними. Про его два обморока, случившихся совсем недавно. Прямо во время занятия. И про свежие слухи о том, что его видели выходящим рано утром в пижаме из дома на соседней улице… В общем, личность Уайта была крайне интересна для изучения.

Её нехитрое занятие прервал стук двери – в комнату зашла женщина лет тридцати, в униформе, миловидная и явно уроженка Латинской Америки, с разносом, на котором стояли две высокие миски, одна плоская с жареными хлебцами и большим бокалом. Увидев повернувшуюся к ней девушку, хозяйка комнаты замерла на секунды две, узнавая гостью, и удивлённо спросила:

– Мэйли? Что ты здесь делаешь?

– Добрый день, миссис Смит, – Мэйли закрыла тетрадь, – а… Теодор ваш… сын?

Делфина улыбнулась, ставя разнос на стол:

– Мир тесен, не так ли? Я давно не видела твоего дядю. Как дела у мистера Чанга?

Глава 3. Мир Алатуса. Наши дни

Из-под железного отвала, требовавшего заточки, неохотно выворачивались пласты блестящей, весенней влажной земли. Пока око Алатуса не иссушило почву, нужно было поторапливаться. В это время пропустишь день – один месяц в году будет голодным.

Нависая над вгрызающейся в землю частью тяжёлого плуга, шёл крестьянин Хирам, полуседой мужчина лет пятидесяти, босой, в плотных холщовых штанах до колен и тонкой рубашке, но с меховым кожухом поверх, ибо здесь, на поле, гулял ветер, и с трудом выздоровевший после зимней простуды крестьянин боялся теперь свалиться в самое неподходящее, пахотное, время. Дома всё ещё покашливала младшая пятилетняя дочь и жена – женщины слабее мужчин. Слава богам, двое сыновей болели реже. Один из них, девятнадцатилетний Теобальд, сейчас шёл впереди, тащил за собой вола и лошадь; второй, десятилетний Дарден, пас на зелёной опушке, неподалёку от границы поля, двух коз и пять овец.

Время от времени Тео, тоже босой, менялся с отцом местами, и треть поля была вспахана на первый раз. Тягловым животным дали передохнуть дважды: с лошадью и волу работалось легче.

Приближающийся свист первым услышал Тео, хотя и шёл, напевая себе под нос песенку. Обернулся, метнул тревожный взгляд на отца, затем на брата и закричал, маша руками подобно мельнице в ветреную погоду:

– Дарден! Уводи в лес! Уводи в лес!

Младший сын услышал сразу, соскочил с пригорка и метнулся к козам, ушедшим ближе к пашне, где возле рва трава казалась им выше и сочнее. Когда крылатая тень только показалась из-за зубчатой кромки леса, видя, что не успевает, Дарден бросился на одну из коз, сбивая её с ног. Но упрямое животное брыкнуло и вырвалось, уносясь в сторону и не слыша проклятий в свой адрес, тогда как овцы послушно шарахнулись к спасительному лесу. Дардену удалось ухватить вторую козу за рога, толкнуть её в тот же зелёный овражек и накрыть своим телом.

На первом драконе летел глашатай. Вместо слов и объявлений – развевающийся белый плащ за его спиной, что означало призыв всех, без исключений, глав семейств в столицу для Народного Сбора и объявления воли Либериса Третьего. Второй дракон летел следом, порожний. Был он в два раза мельче первого и казался ребёнком.

Блеяние животных внизу мгновенно привлекло его внимание, и дракон-подросток ринулся вниз, схватил непослушную козу, на лету разорвал её и в два приёма закинул себе в пасть, роняя мелкие куски внутренностей на землю. Затем снизился, рассматривая волнующуюся крупную добычу – вола и лошадь, – но утащить такое пока ему было не под силу. Кроме того, один из людей махал на него палкой, гневно крича, и дракон, не натренированный нападать на двуногих, издал предупреждающий клёкот да поспешил за матерью, рассудив, что впереди ещё попадётся легкодоступная пища.

Драконы улетели, и Хирам с Тео бросились к младшему, поднимающемуся с земли и ревущему от несправедливости: дракон утащил стельную козу.

– Чтоб они все подавились! – в сердцах послал проклятие Тео, помогая брату отряхнуться. – Безмозглые твари, каждый раз одно и то же! Я тебе говорил, Дар, чтобы ты следил за козами получше?

Отец поднялся с колен – он рассматривал животное, которую спас младший сын. От неловкого падения у козы выбило сустав. Хирам вправил его, но обмотать ногу здесь было нечем. Приказал сыновьям возвращаться домой с небольшим стадом, без козы, которую привязали под надёжным растительным шатром – в кустах под деревом. Бывало, что глашатай совершал и второй круг, поэтому рисковать Хирам не намеревался. На обратном пути Тео принесёт лоскут, ногу козе плотно перетянут и отправят её к остальным на постой в домашний хлев.

Жить без коровы или козы-кормилицы, когда в семье столько ртов, невозможно. Да и молоком лечить простуду легче, а болеют постоянно – то один, то второй. Сегодня, по счастью, отощавшую за зиму корову оставили дома. Во дворе и рядом было немного молодой травы, а вытаптывающих всё подряд овец и козу решили взять с собой, на нетронутую поляну.

Теперь, конечно, Дарден будет с утра до вечера с сестрой рвать первую зелень, где только возможно, лишь бы не рисковать последними животными. И то, одну овцу придётся Хираму везти завтра в город – в качестве первой дани. Так-то он должен пять за полгода, но поскольку у телеги сломался сердечник, а ехать на Сбор надо срочно, поэтому Хирам возьмёт одну, самую тощую. За зиму жир сбросили все, сена едва хватило, а последние дни вообще очистками кормили, лишь бы сэкономить последнее. И пока овцы да баран не наберут массы, о случке и речи быть не может… Лишь бы сборщики подати не заявились, ведь до крайнего срока ещё несколько месяцев.

Через пару недель сыновья отправятся на заимку, в глубокий лес, где ветви старых деревьев смыкаются настолько тесно, что драконы сверху не видят происходящего внизу. Там можно будет откормить животину, дождаться окота и, наконец, выплатить дань старыми овцами. Который год так делали – по-другому не получалось увеличить хозяйство даже до двадцати голов. То мимо пролетающие драконы утаскивали тушу, бывало, что и две, то сборщики свирепствовали. Хирам давно подумывал уйти в лес окончательно, но ведь найдут. Не драконы, значит, свои доброхоты помогут: кому охота платить налоги за пропавшего соседа? По этой же причине не возникало желания совсем сбежать из Алатуса – через лес, горы – в Алатерру к другим драконам, где, говорят, простым жилось ещё хуже.

До заката успели вспахать чуть больше половины поля. За ужином (сварили похлёбку из найденных останков погибшей козы, которые сбросил дракон) посовещались. Столица находилась всего в полудне верховой езды, а из дальних уголков будут добираться не менее двух суток. Оглашать волю Либериса, пока все не соберутся, не станут. Поэтому у Хирама имелось ещё полтора дня в резерве. За это время успеют допахать поле, и, пока глава семейства и лошадь будут отсутствовать, сыновья с волом взборонят землю, благо та будет мягкой после первой пахоты. А если погода начнёт портиться, то сразу и посеют зерно – как раз перед ожидаемым сезоном дождей.

Ну а Хирам привезёт из столицы грудных трав и снадобий – для жены и дочери да на будущее, корнеплоды на посадку, может, отрез дешёвой ткани: малым пора обновить износившееся исподнее, смотреть на них неловко. И если останется какая копейка, то по мелочи сладостей и прочих радостей себе с женой и ребятне.

Предвкушение подарков обрадовало малых и немного утешило Дардена, чувствовавшего себя виноватым в пропаже козы, хотя после слов Тео на поляне никто его больше не попрекал.

Через день, отмывшись от земляной грязи, пообедав и взяв с собой лёгкую котомку с половиной каравая, козьим сыром и бутылкой молока, Хирам попрощался ненадолго с родными, сел на лошадь. Тео, жена и Дарден втроём помогли закинуть блеющую овцу наверх, привязать её, чтобы случайно не соскользнула, и Хирам выехал в сторону Аалама.

Лошадь, поняв, что сегодня больше ей не придётся таскать за собой плуг, радостно перешла в лёгкий галоп, стоило хозяину ткнуть ей под выпирающие рёбра. И худой хозяин, и его такая же тощая овца, заметно были легче упрямой, слежавшейся за зиму земли.

*****

Заметное движение в одном направлении проявилось, когда Хирам доехал до первого распутья и повернул на главную дорогу, ведущую с юга на север, к Ааламу. По ней тащились такие же одинокие крестьяне, как и он сам, кое-кто с овцой через седло; были и позажиточней. Последние перемещались на повозках, их поклажа (если была) находилась в условиях, о которых бедной жертве Хирама оставалось только мечтать – в копнах сена. Один из южных крестьян (он смутно показался Хираму знакомым, и Лютер напомнил, что они познакомились прошлой весной возле Палаты Податей) предложил переместить овцу к его пятерым, находящимся на телеге в окружении сухой прошлогодней травы, словно в гнезде.

Хирам не заставил себя упрашивать и тем более обрадовался собеседнику, с которым можно было скоротать несколько десятков вёрст до столицы. Распустил путы, сковывающие покорную тощую овцу, свалил её на сено, рядом с упитанными экземплярами, флегматично жующими свою пищу, – и, кажется, даже лошадь Хирама громко вздохнула с облегчением. Счастливая овца, получившая всё, что хотела от этой жизни – компанию и еду – сию же минуту принялась за угощение. Никто её не попрекал. Даже на лошадь, успевшую урвать клочок сена, ни Лютер, ни его пятнадцатилетний сын не обратили внимания, словно бесплатная раздача корма входила в их обязанности.

Разговорились. Лютер выехал сразу, после призыва, ибо жил он в Межземелье, области между лесом и горами, граничащими с Алатеррой – как чувствовал, не отвёз в прошлом месяце дань, а тут подходящая оказия! Не любитель путешествий и тем более столичной суеты и политики, Лютер радовался, что не пришлось дважды мотаться в Аалам. Оттого у него всю дорогу было хорошее настроение. И среднему сыну впервые выдалась возможность познакомиться со столичным духом, а заодно встретиться со старшим братом: Лот-безымянный заканчивал первый курс Драконьей Академии, за деньги, разумеется, а не по праву элитарного статуса.

Хираму было очень интересно, как Лютер вырвался из нищеты, но гордость не позволила задать этот вопрос, и приходилось из недосказанного и мелких деталей выстраивать своё представление. По всему выходило, что Межземелье было богато – уверения ратников “несколько” преувеличивали. Климат там был теплее, трава зеленела три четверти года, оттого крестьяне успевали не только приготовить сена про запас, но и дважды высевали урожай, а землю удобряли ненужной соломой (неслыханная роскошь для северян!) и мергелем⁸, который копали в предгорье.

Сами не заметили, как добрались до Аалама. Но вьехать в город была не судьба: сегодня здесь было столько народа, сколько, по отрывочно ухваченным разговорам, не насчитывалось во время последнего Призыва, пять лет назад, на котором объявляли о повышении налога. Правда, тогда глашатай летал с красным плащом, что означало: все новости можно узнать у поверенного областных деревень. Но Хирам и тогда ездил по причине, что и сегодня: отдать дань Либерису Третьему.

Сегодня въезд верхом в Аалам был запрещён, и представители Палаты Податей находились за городской чертой, недалеко от городских ворот. Здесь же, рядом с временным домиком, находился загон для наложных животных. Служка придирчиво осмотрел “десятину”, проворчал на счёт намеренного занижения веса требуемой головы, сделал отметку, несмотря на уверения Хирама в том, что это была самая жирная овца из пяти имеющихся: зима была голодной, оттого скотина сбросила вес. Зато подать Лютера (все пять овец разом) подтвердилась одобрительным кивком.

После записи в Книге Регистров Подати крестьяне Лютер и Хирам отложили посещение многолюдной столицы. Объявление Либериса Третьего должно было состояться завтра, до заката солнца, а пока давали шанс добраться всем, кто жил на границах Алатуса.

Можно было не сомневаться: все комнаты столичных гостиниц уже были заняты состоятельными алатусцами. Поэтому Хирам не пытался найти более удобное место, чем предлагалось властями, а остановился на окраине города, вблизи сваленной соломы, которое охотно глодали некапризные лошади и из которого можно было устроить лежак. Здесь прибывающие крестьяне сбивались в группы, подгребали к себе часть соломы (для скотины и себя), и благодаря той же соломе рядом раздували костры да готовили нехитрый ужин.

Хирам предполагал, что Лютер предпочтёт остановиться в гостинице, но ошибся: его сотоварищ жаждал общения и обмена новостями с подобными себе безродными крестьянами. Кроме того, привычка не бросать добро ни при каких обстоятельствах сыграла свою роль. Его старший сын Лот явился, забрал брата, желая побыть с ним хотя бы ночь, и помощник Лютера, пообещав вернуться к восходу, радостно ушёл, оставляя отца с мужиками.

В компании с Хирамом и Лютером оказалось ещё шестеро человек. С наступлением темноты разожгли кострище, Лютер и представившийся как “крайний южанин” Уилбер устроили товарищам пир. И круги домашней колбасы, и рукотворный самогон быстро расположили к благодушию всех, придвинувшихся к огню. Никто из северных не смущался, уничтожая продукты зажиточных южан. Зависть, если она и была, затаилась в пьяных, масляных взглядах. Теперь, когда память о невзгодах отступила, захотелось интересного – историй.

– А что, не страшно жить рядом с драконами? – спросил северянин Флинн, узнав, откуда прибыл и самогон, и закуска.

Лютер добродушно улыбнулся:

– Родился я там, и знать не знал, что надо бояться, пока здесь не побывал, – усмехнулся, погладил бородку. – Боятся алатусы нападать на наших. Посему и к нам милостивы. За молоко и прочее платят, не торгуясь.

– Алатусы? – переспросил Флинн. – Неужто оборотни истинными себя считают? А что говорят, собираются нападать на нас али нет?

– Я не слышал, – Лютер достал нож, привычно отёр лезвие о пояс и принялся нарезать второй колбасный круг. – Да я и не спрашивал: платят и платят.

– А за скот?

– Какой скот? – Лютер отвлёкся от нехитрого занятия.

– Таскают? – и пятеро северных крестьян, таких же нищих, как и Хирам, с интересом, выжидательно уставились на южанина. Тот пожал плечами:

– Они же люди. Зачем им свежатина?

– Да ну! Брешешь! – понеслось в ответ.

Лютер усмехнулся:

– Клянусь праотцом! Люди как люди. Правда, я много и не видал. Так, один приходил за продуктами, ещё у отца и матушки покупал. Жил он, если не соврал, на верхогорье, был чем-то вроде ихнего стража-пограничника…

– Почему “был”? – вырвалось у Хирама.

Товарищ опустил глаза, вытер лезвие о чистую ткань-рушник:

– Месяц назад изловили его наши. Сказали, шпион Алатерры.

Компания замолчала. Все переваривали рассказанную историю: про алатусов, полторы тысячи лет назад обосновавшихся за горной цепью, ходили разные слухи, и ни один из них не был добрым. И вдруг мнение человека, регулярно общавшегося с алатусом! Что-то Лютер не договаривал.

Когда ночь окончательно накинула свой полог, множественные огни, рассыпанные по долине перед городом, и те, что горели на высоких башнях, придали настроению крестьян флёр детской жажды страшных сказок. И сразу темнота развязала языки многим, но Хирам в какой-то момент, тоже очарованный атмосферой доверия, спохватился, когда к их группе присоединился молодой крестьянин, представившийся благородным именем Аластэир, которое больше бы подошло важному эве⁹.

Меж костров поначалу перемещались многие, в поисках интересной компании и нужных разговоров, однако у всех на языках вертелось одно – слухи про драконьи стычки на юге и висевший в воздухе запах грозы, в прямом и переносном смысле, – поэтому вскоре движение почти прекратилось. Когда подъезжали к столице, начинал накрапывать дождь, но потом Хирам и другие обратили внимание на резкую границу, которой столичная земли обозначилась как сухая.

Куда бежать прятаться в случае грозы, никто не представлял. Разве что под телеги закатиться, но ведь лошадей под дождём не оставишь… Самый смелый из соседней компании, озабоченный возможностью промокнуть, сходил к воротам, чтобы узнать, есть ли шатры на случай дождя. Ратники ему ответили, чтобы не беспокоился: Либерис Третий позаботился о комфорте гостей, и маги отводят грозу от Аалама.

Так что в воздухе чувствовалось нехарактерное для этого сезона затишье, словно бы сам Правитель находился везде и во всём: в задумчиво жующих лошадях, в небесных блестящих точках – глазах умерших драконов, в аромате подогреваемой на костре пищи и желании сплетничать о запрещённом.

Южанин Лютер насмешливо-снисходительно отвечал на жадные вопросы: точно ли к нему за продуктами прилетал дракон из Алатерры, и как удалось ликторам схватить его, и имеет ли сам Лютер к этому отношение? Южанин, разумеется, помнил о безопасности, однако внимание было столь щедрым, что он расслабился и наговорил, по мнению Хирама, лишнего.

В Межземелье, где ликторы и ратники до последнего времени были редкими гостями, жилось хорошо. Благоприятные условия для выращивания как пшеницы, так и скота, позволяли не только откладывать запасы на короткую зиму, но и кое-что продавать. Возить хотя бы в ближайшие Южные Ворота, через лес, крестьянам было лениво, и они быстро привыкли к незнакомцам, появлявшимся с большими корзинами, которые даже полупустые сложно было бы поднять одному взрослому.

Вероятнее всего, это были оборотни, человекоподобные драконы, жившие на вершинах гор и охранявшие границу. Покупали всё: цельное зерно, никогда муку, молоко, сыр, яйца, мясо (каждый раз) в большом количестве. Иногда под закат приходил обычный человек, нагружал полную корзину, расплачивался по двойной цене, не торгуясь, и, как ни странно, золотом Алатуса, новенькими монетами, будто только что выплавленными на монетном дворе Либериса Третьего. Затем просил помощника доставить куда-нибудь ближе к каньону, где, якобы, его ждали свои. А потом, спустя час, можно было увидеть парящий в небе силуэт дракона. Был ли покупатель и дракон одним лицом, Лютер не мог поклясться с уверенностью, но его прищуренный взгляд говорил об обратном.

Чаще на пороге утром находили пустую корзину со списком продуктов и монетами на дне кувшина, в котором прошлый раз брали молоко, сливки или масло, и заказ отвозился к каньону. Именно так торговали, когда в деревню наезжала смена ратников (раз в три месяца) или сборщики податей, контролирующие прирост населения и его благосостояние. Как удавалось драконам Алатерры не пересекаться с алатусцами, Лютер давно не забивал себе голову. Длилась эта торговля, на памяти Лютера, десятилетиями, и ему казалось, что приходивший к ним чаще других мужчина знаком с детства, словно не старел. Значит, соседи научились прятаться, либо ратники за мзду прикрывали глаза на торговлю. Местное население столичных гостей тоже снабжало продуктами, но практически бесплатно: грабили, как обычно, только свои.

Пастораль закончилась примерно полгода назад. Приезжавший за продуктами и мукой ратник жаловался на слишком въедливого нового Главного. Позже его слова оправдались: Главный лично появился в хуторке, явный маг, ибо от его взгляда холодило спину. Всё высматривал, расспрашивал. Разглядел в сумерках, как беспрепятственно летают за свежей провизией враги, и рассвирепел.

– А мы что? Мы – законопослушные подданые Либериса. Рассказали всё, что знали, – хмурясь и замыкая взгляд на пляшущем пламени, оправдался Лютер. Уилбер его поддержал, мелко кивая и тряся жидкими усами.

– И что случилось потом? Поймали дракона? – нетерпеливо спросил молодой Аластэир. Южанин прутиком проворачивал головешки в костре.

– Поймали… Так говорят, – неохотно признался Лютер. – За Главным прилетали из столицы, говорят. Потом он вернулся и не один. С ряжеными ликторами. Сразу было видно, что за ратники из них…

– И как же поймали? В небе, в сражении? – допытывался Аластэир. Ноздри его раздулись от возбуждения. Хирам это заметил и почему-то поёжился.

Лютер тоже почувствовал нездоровый интерес и рассердился притворно:

– Как, как… Проследили за корзиной, сети накинули, так и поймали… первого. Второй за ним приходил…

Один из мужиков почесал бородёнку задумчиво:

– Неужто драконы не мстили за своих? Не страшно-то теперь в Межземелье?

– Нас не трогают, а ратникам доставалось, – Лютер вздохнул, словно устал от разговора. – Где-то у меня ещё окорок копчёный остался. Принесу…

Он ушёл, а разговор про оборотней, умеющих превращаться в драконов, продолжился. Про такое чудо в Алатусе одни сказки остались. Старики говорили, что когда-то и здесь некоторые умели летать, но со временем “выдохлись”.

– Однажды мы снова будем свободными. Принц Арженти уже близко, – мрачно разбил разговор пожилых не наученный жизнью Аластэир.

Южанин Уилбер на него шикнул, оборачиваясь на ближайшие компании, не слышал ли кто:

– Тш, молод ещё! В сказки веришь!

– Нас много. Тех, кто ещё верит, – мрачно усмехнулся упрямец. – Схожу-ка облегчусь.

Он поднялся. Со встретившимся Лютером перекинулся приглушёнными фразами, слов которых никто не разобрал да и не старался. Южанин уселся злой, покрасневший от гнева и долго потом хмурил брови, бросая взгляд на притихшего парня. Но вот мужики негромко запели песню, за ней – вторую, и морщинки Лютера разгладились. Аластэир принял позу поудобнее и, кажется, уснул.

Постепенно уставшие от дороги крестьяне укладывались на солому, неподалёку от своего кострища. Смежил отяжелевшие веки и Хирам. Натянул на себя попону, снятую с лошади, и вскоре провалился в сон. Немного сбила дрёму возня рядом: поминая добрых богов, увалился Лютер, подкладывая под голову свою вывернутую мехом наружу шапку, а через минуту между Лютером и Уилбером напросился спать Аластэир. Он замёрз с краю, где ему казалось, спину продувает ветер долины. Мужики хмыкнули – дитя и есть дитя, даром что усы отрастил, а ум недозрел.

Дежурных не назначили: кругом были свои, стало быть, о безопасности можно не думать. Лошади же были привязаны одна к другой, так что увести одну значило бы поднять шум на весь стан.

Сквозь сон Хирам, привыкший спать чутко из-за жены, постоянно кашляющей по ночам, слышал то ли хрип, то ли треск огня. Приоткрывал глаза – всё было спокойно, в костре давно остались мирные угли, это гарантировало, что огонь не перебросится на солому и людей, лежащих на ней. Неразборчивый силуэт промелькнул неподалёку, наверное, кто-то ходил до ветра. Потом Хирам проснулся от надсадного дыхания Лютера себе в спину. Прислушивался с минуту, но сосед постепенно успокаивался, и вскоре затих, будто его наконец отпустил кошмар.

Глава 4. “Дракон всегда выбирает”

Мэйли и Тео медленно шли по ночному Сиднею. Последний вечерний сеанс закончился за полночь, и хорошо, что так поздно: до утра, глядишь, Тео успокоится. Делфина предупреждала подружку, решившую вытащить её замкнутого сына в кинотеатр: ужасы, триллеры и фильмы, в которых культивируется боевое искусство, для Уайта с его тонкой нервной системой находятся под запретом. После агрессивных сюжетов голос в его голове становится громче, поэтому приходилось пить больше лекарств. По взаимосвязанной причине, с детства просившийся в спортивные клубы – на бокс, восточные единоборства и даже на футбол, – на всё, кроме одного неофициального вида спорта, Тео получал запрет. Но за здоровье и безопасность волны можно было не бояться, поэтому мальчику разрешили заниматься сёрфингом, и отчим купил недорогую, но очень удобную доску для начинающих. На профессиональную Тео заработал позже.

И это при всём том, что Тео и мухи не обидит. Ему объясняли: нельзя страдающим от голосов получать власть над людьми, физическую тем более. Но единственный раз, когда кому-то досталось, – это был Бевис. Только по причине единичности случая Тео не отчислили, и Делфина с удвоенным вниманием теперь контролировала сына. А Мэйли не послушалась.

“Лови волну” с Кеану Ривзом, по словам Тео, просмотревшим этот фильм раз семь, уже вызывал скуку. Вышедших в прошлом месяце “Зубастиков” запретила смотреть Делфина. Как и “Совершенное оружие”, новинку, имевшую успех среди местной молодёжи. Был ещё унылый британский фильм о любви, который крутили больше для предпочитавших последние места, и Мэйли пообещала Делфине, что они с Тео посмотрят именно его. На самом деле, два билета ещё утром были куплены на “Оружие”.

Надо отдать должное послушному Тео, не хотевшему расстраивать приёмных родителей, он попытался отказаться.

– Знаешь, если ты всю свою жизнь будешь прятать клюв в песок, как наши братья меньшие, то как же повзрослеешь? Нельзя прожить до старости и наблюдать только хорошее и безопасное. Это как на тренировке – сначала ты воешь от ударов по телу, а потом привыкаешь к боли и перестаёшь её замечать.

Тео согласился, но во время киносеанса занервничал и собрался уйти, Мэйли его удержала, уговаривая потерпеть, и редкие в это время зрители на них начали шикать.

Учитель главного героя – Джеффа – показывал разницу между ментальностью “тигра” и “дракона”. Фильм будто насмехался над Тео. Слово “дракон” было первым и главным, которое в семье Смитов находилось под запретом. Знала об этом Мэйли или нет? Она сказала, что, кажется, слышала краем уха, но даже не обратила внимания и вообще не запомнила этот эпизод в фильме, который уже видела на прошлой неделе. Её искренние извинения заставили Тео чувствовать себя виноватым: с чего его проблемы должны беспокоить других?

Фильм шёл, события развивались, а он никак не мог забыть слова учителя главного героя. Что-то в груди торжествующе клокотало. То, от чего обычно приходилось глотать повергающие в слабость таблетки.

– “Тигр не выбирает, а Дракон выбирает всегда”, – Голос смаковал фразу учителя кунг-фу.

И на сердце разливалось ликование, опасное, запрещённое, сводящее с ума.

– Что не так с драконами, поделишься? – как ни в чём ни бывало, снова пренебрегая табу, спокойно попросила Мэйли, когда они возвращались домой.

И Тео рассказывал, с удивлением отмечая, что сейчас может говорить об этом спокойнее, чем на сеансе у психотерапевта, но не без тоски, запомнившейся в детстве.

Странно, что первые воспоминания, в которых он себя начал помнить, совпадали с воспоминаниями Делфины. Со временем психотерапевт доказала: Тео “помнил” то, о чём ему рассказывали. Потеря родных губительно сказалась на его психике. И так бывает с многими сиротами: большинство не в силах поверить в ад одиночества, поэтому интуитивно создают разные способы защиты. Тео, например, придумал голос матери, дал ей оригинальное имя. Психотерапевт мисс Портер не исключала: эта фантазия помогла маленькому Тео выжить и относительно адаптироваться в социуме.

– С какого возраста ты слышишь голос? – Мэйли шла, уютно ухватившись за руку Тео. – Он тебе действительно помогал?

– Мне кажется, я его помню с рождения. Точнее, с того дня, как… потерялся, – Тео сглотнул приступ тошноты. – Когда родители меня потеряли, я случайно зашёл в особняк мистера Эттуэла. Оттуда меня отвезли сначала в полицейский участок и вечером того же дня – в приют. Там, да, голос помогал. Все были чужие: и дети, и взрослые. Голос меня развлекал, пел песни, рассказывал про Алатус… Драконий мир… Позже я в библиотеке искал и ничего не нашёл про него. Видимо, воображение у меня отлично работало с детства… Как и у всех, имеющих мой диагноз.

– Оу, а мне расскажешь? Записывать не пробовал? – Мэйли остановилась.

Тео повёл шеей, разминая её:

– Пробовал. Я её подарил: чем больше об этом думаешь, тем хуже.

– Жаль, – девушка заметно расстроилась, помолчала и спросила с надеждой, – но хотя бы перессказать можешь? Или забыл уже всё?

Он подумал перед тем, как ответить. Нет, не забыл ничего. Мир драконов призрачным миражом всегда стоял где-то на задней сцене сознания, издевающегося над ним. Но ворошить этот мираж значило оживлять его:

– Забыл, извини.

Учитель английского языка мистер Уивинг, опекающий бедолагу Тео и считающий его шизофрению другой формой гениальности, вот так же, “включая” восхищение, вынудил исписать две тетради с придуманной “Песнью об Арженти”. Взял почитать и не отдал, запретил сжигать, считая поэму шедевральной и обещая, что однажды Тео проснётся знаменитым, и тогда-то никто не посмеет считать его ущербным.

– Понятно, – разочарованно протянула спутница. – А драконом ты себя считаешь тоже с детства?

Тео вздрогнул, остановился и глубоко вздохнул: нужно было погасить внутренний согласный вопль. Мэйли упрямо перегородила ему дорогу:

– Да брось ты! Хватит стесняться и бороться с собой. Знаешь, тебе надо жить на востоке: у нас спокойнее относятся к этому. Дядя рассказывал, что общался с одним тибетским монахом, который помнил все свои предыдущие пять жизней. С подробностями, представляешь? И никто его не считал сумасшедшим. Где настоящие психопаты – так это у власти. Ухватится какой-нибудь дедушка, у которого прогрессирующий Альцгеймер и маразм, за власть и крутит судьбами миллионов. И ведь несёт бред, а все ему в рот заглядывают… Я недавно тестик проходила, в одном дурацком журнале напечатали. Представляешь, я, на самом деле, инопланетянка? В общем, на самом деле, в фантазии ничего плохого нет.

Тео улыбнулся, и Мэйли взяла его за руки, довольная своей импровизированной терапией:

– А я и не против небольшой чокнутости. Тем более всегда было ощущение, что я ещё не нашла себя. Я бы хотела учиться в Шаолине. Но там ещё нет ни одной девчонки. И родители не разрешают, говорят, что я должна сначала получить светское образование и проверить себя: если лет через десять всё ещё буду хотеть, то меня устроят, дядюшка Чанг поможет… Вот скажи, представь себе, что ты на самом деле дракон – что ты чувствуешь?

По лицу Тео прошла судорога боли: наивная болтушка Мэйли всё била и била по больному, не замечая, как ему некомфортно, плохо. В эту минуту он бы с удовольствием оказался дома, даже мурашки от одной мысли побежали по телу, и засвербело в руках. Но Мэйли, остановив его под фонарём, смотрела доверчиво, задрав своё лицо вверх, на высокого спутника, и ждала ответа.

– До семи лет я был относительно счастлив. В приюте всем было всё равно: кем я себя считаю, и с кем я разговариваю. Тогда у меня было много друзей, по ночам я им рассказывал про страну драконов, пел песню про принца Арженти. Воспитателям это нравилось, потому что никто не шумел, и быстро все засыпали.

– А потом? – во взгляде Мэйли разгоралось сочувствие.

– Потом меня нашла Делфина, и они с Джейсоном забрали меня. Я пошёл в школу, там мои рассказы не впечатлили, а учитель отвела к психологу, и… моё детство закончилось, – Тео сглотнул ком.

Растроганная откровением, Мэйли обняла его:

– Бедный Тео, я тебе так сочувствую! – не замечая его оторопи и замерших в воздухе рук, не смевших сомкнуться на её спине так же цепко, как её руки уже обвились вокруг его торса.

С минуту они стояли обнявшись, вернее, Мэйли обнимала Тео, испытывающего впервые в жизни возбуждение от прикосновения девушки, и “не замечая” этих сигналов. Наконец она отпрянула и весело шагнула назад, одновременно протягивая руку:

– Не говори Делфине про фильм, хорошо? Тебе ведь понравилось?

– Угу, – смущённо кивнул Тео, не зная, что делать со слабостью во всём теле.

– Давай, расскажи… Поделитесь с нами, мистер Уайт, своими размышлениями, – передразнивая тон мистера Уивинга, пошутила Мэйли.

Они зашагали быстрее, чем прежде, к дому Мэйли, жившей в пяти кварталах от Тео. Успокоившийся, он, поправив на носу невидимые очки, голосом унылого ведущего пошутил:

– Ну… Фильм без претензии на шедевр: сюжет был предсказуем на десятой минуте. Главная его цель – зрелищность, что и было успешно достигнуто. Ещё я бы отметил, что сцена, в которой уличные жалкие грабители нападают на Джеффа, показала невысокий уровень актерского мастерства, присутствовала очевидная наигранность. И, надо признать, физическая форма у Спикмэна неплохая, восемь из десяти, – изменив интонацию на привычную, Тео по-простому добавил. – Брюс двигался лучше, на мой взгляд…

Мэйли засмеялась:

– Так, стоп! Где ты смотрел Брюса? Тебе же нельзя! Так, так, так…

Тео улыбнулся:

– У Джеймса кассеты есть. Некоторые он мне подкидывает потихоньку, Делфина не знает об этом. Когда они работают, а меня оставляют последить за малышами, я иногда смотрю боевики. “Шаолиня” всего пересмотрел, между прочим, – заметив скепсис на лице девушки, он добавил. – В последнее время реже. Из-за обострения.

– А я-то думала, что ты – лицемер. Смотришь тайно про кунг-фу, а мне зачёсываешь, что нельзя… Ладно, принимается!

Они остановились на этот раз, потому что пришли. Мистер Чанг снимал небольшой двухэтажный домик на тихой улице, в котором выделил комнату племяннице. Мэйли ткнула пальцем в тёмное окно на втором этаже:

– Вон моя комната. Ты дойдёшь сам или тебя проводить?

– Дойду.

– На пейджер мне напишешь?

– Окей, – Тео позволил себя приобнять, помахал обернувшейся в дверях девушке и остался стоять. Лишь когда окно наверху осветилось, показывая часть убранства комнаты из-за раздвинутых занавесок, повернулся и быстро зашагал к себе.

Время было позднее, а завтра вставать рано. Удивительно, как новая знакомая быстро уговорила Делфину отпустить его в кино, на вечерний сеанс, да ещё в будний день. С Вилмером этот номер не прокатывал.

Дома, разумеется, все спали, точнее, дети и Джон: Делфина сегодня работала в ночную смену. Зайдя на кухню за бокалом горячего чая и тарелкой снеков, Тео поднялся к себе. Здесь у многих домов была схожая планировка, и, скорее всего, комната Мэйли выглядела аналогично убежищу Тео, которому выделили целую личную комнату сразу, как забрали из приюта.

Перекусив и приняв душ, он надел чистое бельё, футболку, джинсы, носки; обулся и сунул пейджер в карман. Потом спохватился и отправил сообщение Мэйли с пожеланием спокойной ночи. Ему пришёл ответ: “Я уже сплю, не буди!” Тео улыбнулся. День, что ни говори, был чудесный. Весёлая Мэйли, с которой было легко. Да, случился небольшой конфуз, ну, бывает… В следующий раз Тео будет лучше себя контролировать. Нельзя ему девушек заводить, как минимум, пока обострение не закончится.

Не расправляя постели, лёг поверх, укрылся покрывалом, привязал одну руку к кровати и, думая о словах Мэйли, вспоминая её тёплые объятия и запах попкорна, уснул.

Что-то снилось смутное, цветное марево, человек-дракон, показывающий мастер-класс кунг-фу шеста, Мэйли…

– Э-эй, эй! – проснулся от того, что его легонько толкали в бок.

В голове звенело от сна, словно не прошло и часа. Тео соскочил, испуганно озираясь: вспомнил, как уже несколько просыпался в чужих спальнях, и оттого взял себе в привычку ложиться спать одетым и обутым. Где он на этот раз? Снова у мисс Вилкинсон, двадцатипятилетней миленькой продавщицы из книжного? Тогда он напугал девушку до истерики.

Или у соседей мисс и мистера Степхенс? В первый раз плохо было не только Тео, супругам, но и Делфине, к которой великовозрастного сыночка вернули чуть ли не за руку. Во второй раз мистер Степхенс готов был поколотить гостя, в третий Тео успел смыться сам.

На этот раз в кровати, укрывшись одеялом, в тонкой маечке сидела Мэйли и с изумлением взирала на Тео, возвышающегося рядом и выглядевшего не менее удивлённым, чем она сама.

– Ты залез через окно?

Юноша с трудом перевёл взгляд на окно – оно, действительно, было открыто.

– Извини, я не знаю, как… – направился к единственному логичному “выходу” из комнаты. Перегнулся через раму, чтобы рассмотреть спуск. – У вас собаки есть?

Мэйли, которая успела вылезти из-под одеяла и набросить поверх майки кофту, прыснула:

– А если бы были? Представляю изумление собаки: лезет через забор, кусты, на стену кто-то очень наглый и не реагирует на рычание, – подошла, застёгивая пуговицы, и встала за спиной Тео. – Эй, ты меня больше напугал тем, что я тебя сначала не узнала. Сейчас всё хорошо, не волнуйся.

Она тронула ночного гостя за локоть, разворачивая к себе, и пожалела Тео, на лице которого гуляли виноватые эмоции. Казалось, ещё немного, и он расплачется.

– Всё хорошо! – она обняла его, прижимаясь к груди, несколько секунд помолчала и отстранилась. – А ты во сне одеваешься, обуваешься?

Волнение и смущение Тео проходило – эту Мэйли ничем не проймёшь.

– Нет, конечно, – он улыбнулся. – Я сплю одетым уже третий месяц… Это очень неудобно.

Мэйли выглянула из окна:

– Может ты, на самом деле, супергерой? Даже я бы не залезла… Человек-сомнамбула… – Тео хмыкнул, и девушка ободряюще улыбнулась. Свет ночника мягко озарял её лицо с растрёпанными длинными волосами. – Залазишь в квартиры к девушкам, которым снятся кошмары и спасаешь их…

– Дракон блюдёт честь и достоинство благородной самки. В крайних случаях неженатые драконы удовлетворяют свои потребности только с самками, берущими оплату за порочные услуги, и то – скрыто от общества: дракон обязан также блюсти личную честь, сохранять чистоту для будущей пары, – Голос флегматично остановил руки Тео, машинально поползшие по спине Мэйли, снова обнявшей и зевнувшей в грудь, словно юноша стал её новой подушкой.

– Не мог ты прийти чуть попозже, вместе с сумкой? До будильника целых два часа! а-а-аух… – она зевнула второй раз, выдыхая в грудь парня и не думая о реакции его организма. – Не ходи никуда, дядюшка скоро уйдёт в свой клуб, и я тебя выпущу через дверь.

Отпустив ошалелого Тео, которого касались за минувшие сутки, по его машинальному подсчёту, уже раз пять, Мэйли, вяло переставляя босые ноги и зевая, вернулась к кровати и рухнула на неё лицом вниз, а затем похлопала рядом с собой:

– Ложись… а то но-о-оги-и переломаешь… А-а-аух…

Почесав в затылке, он согласился с аргументами хозяйки комнаты, присел на край, раздумывая, снимать обувь или нет. Мэйли сопела мерно, словно опять погружалась в сон. И вдруг в дверь постучали.

– Màilì, nǐ lái ma? Huòzhě nǐ huì zàishuō nǐ shuì dé hěn wǎn, jīntiān yǒu kǎoshì ma?¹⁰ – спросил голос взрослого мужчины.

Та, к которой обратились, лишь повернула голову в сторону от подушки, чтобы её лучше было слышно, и простонала:

– Duìbùqǐ, shūshu, wǒ fàngxué hòu guòlái. Jīntiān yǒu nándù de yīngyǔ wénxué kǎoshì…¹¹

– Rúguǒ nǐ tiàoguò duànliàn, nǐ jiù huì huí jiā. Míngbáile ma? ¹² – не уходил от двери мистер Чанг.

– Shì de, shūshu, ¹³– Мэйли беспечно зевнула.

Послышались удаляющиеся вниз, по лестнице, тихие шаги. Поворачиваясь на бок, спиной к Тео, и натягивая на себя одеяло, Мэйли объяснила:

– Дядюшка звал меня на утреннюю тренировку. Я сказала, что у нас тест по английской литре. Спи, Тео, он ещё минут десять будет собираться – можно поваляться… Обувь сними.

Девушка повозилась, устраиваясь поудобнее, и затихла. Делать нечего – Тео послушался. Кроме того, и впрямь, организм ещё не было готов к началу рабочего дня. Несвоевременное путешествие во сне отняло у этого самого сна целых два часа, самых сладких. Несколько минут он лежал, прислушиваясь к дыханию Мэйли, и не заметил, как задремал, под озабоченные мысли о необходимости забежать утром домой за тетрадями.

Когда через два часа прозвенел будильник, Мэйли потянулась:

– Выключи его, – но ей не ответили, и будильник продолжал противно напоминать об обязанностях. – Эй, проснись, Тео!

Она села на кровати – рядом было пусто. Какой гордый, всё-таки ушёл! Будильник был успешно выключен, с минуты две Мэйли покрутилась в кровати, затем поднялась и пошлёпала в уборную.

Вернувшись оттуда, по привычке начала разминку, раз тренировка сорвалась: нужно было сделать пятьдесят приседаний и отжаться столько же, а потом минут пять постоять вниз головой у стены… Рядом с кроватью осталась обувь Тео, и Мэйли открыла рот – опять ушёл во сне! Но куда на этот раз?! Одевшись на ходу, причесавшись кое-как и собрав волосы в хвост, схватив школьный рюкзачок, она вылетела из дома. Нужно было убедиться, что с Тео всё в порядке.

****

С ним всё было в порядке. Он проснулся, как обычно, в собственной постели, за полчаса (по закону подлости) до будильника. Воспоминания о случившемся ночью всколыхнули сознание, а потом успокоились: ещё не было такого, чтобы он возвращался назад, всегда в подобные ночи – утро в чужой постели и пробуждение под удивлённо-гневные вопли. Сегодня он дома, значит, это был просто сон. Перегулял с Мэйли, называется…

И лишь когда обнаружилась пропажа ботинок, всё понял: думал о Мэйли – переместился к ней, потом о своей комнате – и вернулся назад. Интересно, почему в газетах до сих пор нет статьи про парня, лазающего через стены и по стенам в утреннем Сиднее? Или все в это время зомби и людям фиолетово на очередного фрика?

Сегодня на уроках рядом с Тео сидела Мэйли, потеснив Вилмера, заинтригованного очевидным происшествием, в котором он не принимал участия.

– Думаю, надо поискать в библиотеке, то есть в медицинских изданиях, описания подобных случаев, – позже, за обедом, Вилмеру рассказали о двойном сомно-путешествии Тео, и дотошный товарищ, посадивший зрение на чтении книг под одеялом, поправил очки на носу. – В нашей библиотеке мы ничего не найдём. Есть идея: одна знакомая моей матери работает в колледже прикладной психологии. Я могу представить всё так, будто мне для проекта нужна информация. Например, мог ли Гамлету присниться отец, а не явиться тенью? И отсюда – проблемы сомнамбулизма.

– За такой проект мистер Уивинг тебе поставил бы высший балл, – похвалила предложение Мэйли, пряча улыбку за поднятым справочником по психологии. – Вот и действуй. У меня тоже есть кое-какая идея, но… надо сначала проверить. Тео, ты сегодня свободен?

Вяло слушавший друзей, Тео кивнул. Из-за двойной дозы лекарства, которую потребовала выпить Делфина, узнав о похождениях и запретив впредь вечерние киносеансы, нещадно клонило в сон. Какая работа после этого? Ему было велено после школы идти домой и отдыхать.

– Если на то пошло, то неплохо бы установить ночное дежурство, – командовала Мэйли, когда обсудилили проблему Тео вдоль и поперёк.

Вилмер, не присматривавшийся к новенькой в течение недели, очень внимательно её слушал и, кажется, впадал в интеллектуальный экстаз: ни одна девчонка в классе за несколько лет не заслужила ярлыка “зануда” и “всезнайка”. Сейчас к этому уверенно шла Мэйли.

– Меня отпустят к Тео, – мелко закивал он, – но я не могу не спать каждую ночь. А ты – девчонка. Тебя твой дядя отпустит?

– Мой дядя и мама Тео – хорошие знакомые. Думаю, ему разрешат ночевать у нас. Дядя тоже присмотрит.

Тео зевнул:

– Спасибо, но я не хочу доставлять вам проблем. Вы не можете меня будить всю оставшуюся жизнь.

– И что? – Мэйли удивлённо подняла брови, – а вдруг твой организм привыкнет просыпаться сразу, как только ты будешь вставать с кровати? Я читала, что в таких случаях кладут рядом колючий коврик, и когда сомнамбула ставит на него ноги, то просыпается. Можно придумать и что-то другое.

– Например, таз с водой, – поддакнул Вилмер и получил удобрительный жест с большим пальцем.

– Именно! Главное – не испугать человека во сне.

Тео молчал, ему было лень спорить. Пусть друзья делают, что хотят, если им интересно, а он устал и больше не может и не хочет сопротивляться.

После уроков троица зашла к Мэйли домой, где Вилмер показал ещё один талант – повара. Пока Мэйли копалась в своей комнате, собираясь на тренировку, Вилмер приготовил пасту по самому простому рецепту. Голодные одногруппники одобрили нехитрое блюдо и, подзарядившись им и кофе, отправились кто куда. Вилмер – в библиотеку колледжа, к знакомой матери, с которой договорился. Тео и Мэйли – в клуб мистера Чанга.

– Ты тоже готовишься стать “смертельным оружием”? – Тео не мог не улыбнуться, входя в зал, где обучались восточному искусству и его сверстники, и мужчины постарше, и даже двое пацанов, и девчонка лет десяти.

Мэйли велела ему посидеть у стеночки, а тренировку она как-нибудь сократит, под любым предлогом. Сейчас главным было не злить дядюшку Чанга, который мог дать Тео очень ценный совет по медитации и, заодно, посоветовать какого-нибудь нормального психотерапевта, имеющего опыт в гипнозе.

Подтянутый и худощавый китаец лет пятидесяти перемещался по залу, наблюдая и корректируя работу учеников. Мэйли же отправилась в пустой угол, где занялась разогревом – специальными упражнениями.

– А ты почему сидишь? – через пять минут к зевающему Тео обратился мистер Чанг.

– Мне нельзя.

– Я в курсе того, что тебе запрещает Делфина. Вперёд, иди к Мэйли, я сейчас подойду, – безапелляционно и сухо сказал мистер Чанг, отворачиваясь и переключая внимание на пару, спаррингующуюся справа от себя. И не оборачиваясь: – Ты ещё здесь?

Глава 5. Серебряный Орден

Старший дознаватель Вэйланд-эве Риуз третий десяток лет являлся куратором Драконьей Академии, преподавал самый важный предмет (с напарниками) – практическое драконоведение на факультете, где учились отпрыски знатных семей и допущенные избранные из низших слоёв. Но помимо этого также нёс королевскую службу как старший дознаватель.

Последнюю неделю в Академии его заменял Лестер-эве Дифатер, а сам Вэйланд сконцентрировался на первичных обязательствах, ибо добавилось хлопот в связи с объявленным общим Народным Сбором.

Задача дознавателей – предупреждать преступления и раскрывать без проволочек, тем самым обеспечивая порядок в столице и государстве в целом. Поэтому все хозяева столичных гостиниц прошли инструктаж, их заведения были проверены на наличие потайных комнат; последние снабдили отслеживающими артефактами или законсервировали по желанию владельцев, не желавших терять ценных клиентов ради минутной выгоды.

Подозрительных нищих, околачивающихся на крайних рынках столицы, временно (а после – как получится) обеспечили “кровом” – забили под завязку подвальные камеры Мешка, самой большой и хорошо охраняемой тюрьмы в Алатусе.

Третий день улицы столицы были наводнены ратниками; привлекли, по традиции, старшекурсников, выдав им плащи и знак рядовых дознавателей.

Особое внимание стоило уделить безродным крестьянам, которых в этот раз соберётся настоящая тьма и которые запросят кров, а также убежище для скотины, на которой и с которой приедут. Для решения этих проблем постановили следующее.

Указание первое. Навезти соломы и сена на поле перед городской чертой. (Запасливый и умный хозяин всегда возьмёт с собой в дорогу то, чем укрыться. Так что солома послужит и подстилкой для безродных, и кормом для животины).

Указание второе. Активировать погодные драконьи артефакты, разгоняющие над столицей и её окрестностями дождевые облака. (В столице не нужна толпа, ищущая укрытие от ливня).

Указание третье. Палату Податей также передвинуть за стену, а освободившееся в городе место предоставить за дополнительную плату зажиточным алатусцам в качестве жилища и хранилища лошадей и повозок. (Пусть город заполнят те, кто меньше всего склонен к преступлениям).

Указание четвёртое. Усилить пропускной контроль на Воротах, для чего охранные отряды снабдить артефактами сверх меры. (И глядеть в оба!)

Указание пятое. На время речи Либериса активировать парализующие артефакты для предотвращения бунта и давки. (Ничего, потерпят).

Говоря по правде, Вэйланд-эве внутренне был против масштабного Сбора: нет в мире такой новости, которую нельзя было бы передать через поверенного. Зачем Либерису понадобилось пафосное мероприятие, Вэйланд догадывался, но… кто в состоянии постигнуть глубину мудрости Вечного?

На юге всегда было неспокойно: алатеррцы столетиями ходили на территорию Алатуса, как к себе домой, не предпринимая решительных действий, но выбешивая своей наглостью и самоуверенностью. Лет двадцать назад умудрились похитить дракона старшего ратника в начале смены и… спустя неделю вернули с посланием, прикреплённым к ошейнику летуна. В секретном отчёте дознавателей того времени было зафиксировано бессильное проклятие в адрес Либериса, который якобы превратил гордых и свободных драконов в безмозглых овец. С тех пор транспортных драконов больше не похищали.

Однако всегда в Алатусе находились любители сказок. То и дело возникали опасные слухи, каждый раз беспочвенные, слава Глазу Бога. Среди них первая категория – сумасшедшие, считающие себя древними наследниками Создателя. Этих лечили сырые и тёмные, без окон, казематы Мешка, порой до смерти. А выжившие после них забывали не только своё имя, но и смущающий умы фольклор.

Опаснее были разумные или кажущиеся таковыми, которые имели “доказательства” грядущих перемен и государственного переворота. Эти сеяли среди вечно голодных нищебродов призыв сопротивляться, уходить из Алатуса в Алатерру, к благородным драконам, чтобы, объединившись, всей массой обрушить свой гнев и ненависть на проклятых поработителей.

Придумали тайный Серебряный Орден и смущали умы, причём успешно. Чаще – молодых людей из незажиточных семей. С каждым годом арестов становилось больше, правда, пока не превышало максимальной дюжины в год. Приговор о пожизненном заключении выслушивали спокойно и с улыбкой, говоря, что обязательно подождут, когда сам Серебряный Принц откроет их темницы. В одном из “карманов” Мешка уже лет двадцать пять сидел одичавший адепт Серебряного Ордена. К нему периодически приходили дознаватели, чаще младшие, на экскурсию, и каждый раз он плевал в их сторону:

– Сгинь, проклятие смиренных! Да выпотрошит Арженти тебе кишки! Ах-ха-ха-а!

Вэйланд считал, что подобные назойливые существа возникают для сброса напряжения у безродных. Выплеснул такой орденоносец свой гнев, за себя и других, глядишь, и остальным стало легче… И поучительней. Многим ли хочется провести остаток жизни в Мешке?

Так что подобные слухи и их разносчики были всегда. Вэйланд-эве лично перебирал, ещё будучи младшим дознавателем (по молодости энергичным работником и крайне любопытным молодым человеком), страницы истлевающих допросных книг. Одна из них была настолько старой, что пергамент тысячелетней давности не разваливался лишь благодаря сохраняющей и скрепляющей его магии. И сотню, и тысячу лет назад – всегда были чудики с полученным Откровением, будто Серебряный Принц на подходе. Вот-вот явится и спустит кровь Либериса в канаву, куда выходит дворцовый сток с помоями и испражнениями.

Либерис Третий (мнение первых двух Вэйланд не знал, но верил, что они аналогичны), подразумевая бунтовщиков, говорил одно и то же:

– Сказки посланы нам не в качестве беспочвенного утешения, но мудрых уроков, кои гласят: работай, трудись, и достигнешь успеха. Тот, кто собирается посягнуть на целостность Алатуса, будет наказан как лодырь, желающий получить всё лёгким путём – через хаос и разруху. Да отнимется у отрицающих благородство труда всё, чего они оказались недостойны…

Простая мудрость Вечного усваивалась плохо. Глупые “насекомоподобные” летели на свет, чтобы умереть. Проводя допрос в двадцатый раз или раньше, Вэйланд поймал себя на мысли, что не скучает от однообразия, а готов вынести приговор и осуществить его – лишь бы эти убогие революционеры не мучились от собственного безумия.

Он уже и не сказал бы, кому в голову пришла блестящая идея устраивать Турнир Алатуса. Ожидаемо на соревнованиях собирались не только лучшие из лучших, но и амбициозные из амбициознейших. Равнодушных безродных здесь не бывало, разве что на зрительских трибунах их было больше, но оплата всегда была высока, поэтому лавки пустовали наполовину. Главный приз, который должен был вручать сам Либерис, манил всех фанатиков перспективой лишить Либериса шанса продлевать существование. Посему раз в пять лет охота на опасных личностей упрощалась.

В последний Турнир, прошедший два года назад, вычислили и схватили самых настоящих засланных агентов из Алатерры. Один из них, к сожалению, самоубился, не дав себя пытать. Зато второй, испугавшийся смерти, смог познать суть ласкающей вечности и сравнить её с пытками. Под ними-то он и выдал даже не слухи, а растущие убеждения. Якобы феоманты Алатерры уловили колебания межмировых портальных дыр, оставшихся с перемещения давностью в тысячу или более лет. Судя по всему, долгожданный спаситель учился или пытался строить межмировой портал, что означало – Арженти близко.

Либерису доложили о результатах допросов, и впоследствии уже своему, королевскому феоманту Сирнанносу было поручено проверить самую большую портальную дыру, затянутую временем недалеко от Драконьих Пещер. Сирнаннос подтвердил слабую вибрацию, добавив к отчёту, что подобная вибрация осуществлялась периодически в течение последних столетий, о чём есть запись в соответствующих книгах. Вечный сделал свои выводы и приказал усилить южные границы и, разумеется, работу дознавательской службы.

Около трёх месяцев назад, наконец, удалось схватить считающих себя настоящими алатусами, с разницей в два дня, двух мужчин. Их забрали в Тайный Отдел, и Вэйланд об их судьбе практически ничего особенного не слышал: держат в нижних казематах, допрашивают и пытают. Как обычно. Уникальной информации пока не просочилось за пределы Тайного Отдела.

Вэйланд убрал последние проверенные документы в ящик стола, встал и потянулся. Телу требовалась хорошая прогулка. Спать сегодня он уже не будет до самого вечера, пока не закончится Народное Собрание, и простой люд не начнёт разъезжаться. Потом можно будет отправиться домой, к своим, скучающим по вечно занятому главе семьи.

Он вышел из кабинета, закрывая его на артефакт, миновал длинные коридоры Академии, через полчаса вышел в город и зашагал по центральным улицам, периодически останавливаясь, чтобы переброситься парой информационных фраз с ратниками и переодетыми ликторами, изъявивших помочь.

Дошагал до Ворот, и там-то возникла суета. Завидев старшего дознавателя, к нему подбежал ратник с нашивкой младшего стража:

– Ваша милость, – парень лет двадцати пяти указал на пространство над воротами, – крестьянина одного убили, когда он спал. И вот…

Привратный страж протянул руку с зажатым кулаком, раскрыл его, и в свете просыпающегося Глаза Алатуса блеснула серебряная монета. Профиль несуществующего принца Арженти на решке вместо цифры. Тайный Орден бездельников снова напомнил о себе.

Но зачем убивать крестьянина, своего?

– Веди! – холодно приказал Вэйланд, и страж побежал впереди, раздавая приказы пропустить важного эве.

По словам ратника, его отряд был вызван младшим сыном убитого крестьянина. Он (сын) вернулся ещё до рассвета, чтобы напоить коней, и обнаружил хладное тело отца. Большинство свидетелей, ночевавших вместе с убитым, к приходу стражей разбежались. Остались двое – оба крестьяне с юга. Того, что тощий, зовут Хирам, второго, посолидней, – Уилбер.

– Эти почему не сбежали? – заинтересовался Риуз.

Страж ткнул пальцем в спину тощему, где расползлось тёмное пятно на правом боку:

– Кровь убитого, якобы спал рядом. Далеко не ушёл бы всё равно. А второй знакомый, вместе вели торговые дела. Просит отдать тело, чтобы отвезти домой.

Риуз машинально поправил артефакт – диск с кристаллом в центре, какой носили все дознаватели для сохранения ментальной информации, – помедлил, рассматривая понурые спины свидетелей, ещё не замечающих его, и задал вопрос стражу:

– Твоё имя, ратник?

– Зандер-безродный, ваша милость.

– Откуда взялась монета? – Риуз поднял в пальцах серебро недавней чеканки, ещё не потёртое, без царапин. Похожее по качеству на южные золотые монеты, которые тайно сбывали приезжие у ростовщиков.

– Сказали, что лежала рядом с телом убитого, точнее, была зажата в его зубах.

Ясно. Стража основную работу проделала, детали оставила высшей инстанции, как и положено по инструкции.

– Благодарю, Зандер, – Вэйланд кивнул молодому стражу и коснулся кристалла, отправляя информацию с памятью о страже, для составления будущего протокола и на всякий случай, ибо парень казался толковым. По глазам видно, разузнал всё, но продолжает придерживаться субординации и не говорит лишнего.

При виде старшего дознавателя подозреваемые бухнулись на колени, взывая к справедливости. Тощий по имени Хирам пытался надавить на жалость: он не при чём, всего лишь спал рядом, и ничего не слышал, не говорил лишнего, он законопослушний либертанец, а дома у него дети и больная жена, которая ждёт лекарство, – нельзя ему в казематы…

Дознаватель поднятием руки остановил его неуверенные причитания (чувствовалась некая упрямая гордость в нищем):

– Твоё имя?

– Хирам-безродный, – уныло назвался крестьянин и склонил голову. Над ней вознеслась рука дознавателя, считывая правдивость имени. Оно, действительно, было подлинным. Прозвучал второй дежурный вопрос, и так же, не поднимая лица, мужчина дал ответ: – Предлесье, Ляни… – а затем завёл свою песню. – Милосердный эве, да зачем же мне врать? Жена моя, Делия-безродная, ждёт меня с лекарством, кашель у неё не проходит… И у дочери тоже… Отпустите, милосердный эве…

– Хватит! – нахмурился Риуз.

Все казематы были заполнены, только вчера управляющий Мешка жаловался на зреющий бунт заключённых, просил вывезти хотя бы часть. А куда Вэйланд их повезёт и как, когда в самом Ааламе уже не протолкнуться? Пришлось последних задержанных закрыть в подвальном зале Академии, хотя убирать за ними потом желающих будет мало:

– Рассказывай всё, что знаешь. Не вынуждай меня задавать наводящие вопросы.

И крестьянин торопливо и, одновременно, уверенно начал рассказывать. О том, как познакомился с Лютером по дороге. Южанин был щедр и добр. О вечернем ужине, который не предвещал ничего ужасного: все разговаривали, ели и пили, вознося тосты за здоровье щедрых хозяев жирной снеди. Болтали о всяком и о неспокойном юге в том числе. Об алатусах, живущих на вершинах горной цепи и покупавших у Лютера продукты. О том, что месяца два назад Лютер или его сосед помог схватить двух алатусов. Все, сидевшие у костра, слышали эту историю, но большинство, кажется, не поверило в существование алатусов вообще, хоть и складен был рассказ Лютера.

Второй крестьянин, к которому до сих пор не обратились, но который имел возможность слушать объяснения другого, периодически кивал, подтверждая правдивость слов Хирама-безродного.

– Назови имена всех присутствовавших и опиши их, представь их, – Вэйланд кивнул Зандеру, чтобы тот зафиксировал показания.

Однако крестьяне переглянулись. Разумеется, сейчас они начнут юлить и путать приметы, имена. Поэтому Вэйланд сунул два пальца в кошель, выудил серебряную монету с профилем Либериса Третьего и протянул мнущемуся Хирону:

– Это тебе за содействие Дознанию. Ты знаешь, что за монету нашли в… рядом с твоим знакомым… ныне мёртвым?

Тот колебался недолго. По его глазам было видно: жизнь живущего в Предлесье не являлась мёдом. Монету взял и отработал её с заметным достоинством, сразу переходя к важному:

– Я не рассматривал тех людей, ваша милость. Запомнил одного. Очень он подозрительным казался. Спрашивал про захваченных алатусов… И лёг… – Хирам испуганно посмотрел на Уилбера, – …и лёг аккурат по-назад Лютера…

– Как он назвался?

– Простите, ваша милость, от страха всё смешалось в голове. Ала… ала…

– Аластэир, – пришёл на помощь Уилбер.

Старший дознаватель полуудивлённо поднял правую бровь. “Аластэир” – что значит “слава драконам”. Толсто, но упрощает дознание. Над Уилбером также вознеслась ладонь, и его имя было проверено и занесено в артефакт, сохраняющий память об услышанном.

Молодой человек ничем особенным не запомнился. Обычные тёмные глаза, лицо как лицо, разве что его длинные волосы, собранные в хвост, обратили на себя внимание да кольцеобразная медная серьга в ухе. И весь он сам походил на зажиточного, ибо ел-пил неохотно, со слишком сытым для безродного видом.

По всему выходило, что эти оказались втянутыми историю случайно. Покойный пострадал за свой язык. В самом деле, сейчас, когда по Ааламу кто только не шатается, разве можно откровенничать? Описание внешности явного убийцы, само собой, распространят и будут искать. Не исключено, что адепт наглого Ордена, вообразивший себя мстителем, будет присутствовать во время речи Либериса Третьего на площади. Там-то его и возьмут, пока парализующие артефакты будут действовать… А мог и сбежать, затаиться. Умный так бы и сделал.

– Зайдёте оба после Собрания лично ко мне, в отдел внешнего дознания. Потом отправитесь домой. Неявка наказуема.

Крестьяне покорно закивали головами, мол, они, конечно, понимают всю ответственность.

Теперь надо было найти капитана, которого южане называли Главным. Вэйланд понял, о ком идёт речь – о Фелане-эве. Беседа с ним обязательно состоится, но существенно не повлияет на исход дела, связанного со смертью безродного. До сих пор даже прецедента не было, чтобы именно старший дознаватель разбирался в том, кто из потасовщиков первым спровоцировал драку меж крестьян. Это был уровень дел младшего дознавательского отдела, но и у них эти дни полевой работы больше, чем надо.

Главной задачей сейчас стала необходимость вычислить, найти и схватить идейного фанатика, пока тот не начал бахвалиться местью за преданных алатусов. Вэйланд оставил неважную формальную часть дознания на капрала Зандера, а сам вернулся в Академию.

Через два часа начнётся приёмное время Либериса, и, пожалуй, королю стоит знать о том, что ради сказочного принца-освободителя уже убивают своих, а не ограничиваются угрожающими байками в харчевнях, как это бывало раньше. Король был осторожен и подозрителен, а посему оберегаем своим штатом от слишком резкой подачи новостей. Его секретарь Ярвуд-эве казался скользким даже внешне: двадцать лет работы наложили отпечаток и на его мутный, словно бы всегда задумчивый, взгляд, и на его походку крадущегося кота. Но свою работу он знал, и ни один из трёх советников никогда не жаловался на него.

Взбодрившись ароматным травяным взваром, Вэйланд-эве Риуз направился в левое крыло Академии, которое вело в дворцовую часть, точнее, в здание дознавательских отделов. Оттуда до приёмной Ярвуда рукой подать.

Глава 6. Ход Либериса Третьего

Народное Собрание назначили на час, когда глаз Алатуса уже открылся, но ещё не взглянул сверху на своих подданных, опаляя жаром, – на одиннадцать часов утра. Затем почти час прибывшие со всех концов страны стекались на площадь Свободы, границы которой тысячелетия назад были определены размахом крыльев нескольких алатусов, а ныне сузились вдвое из-за новых зданий.

Люд смешался, но здесь, на площади со знаковым названием, легко можно было разобрать социальную иерархию: зажиточные успели снять в гостинице “Viva Libertas” комнаты, выходящие окнами и балкончиками на площадь, и площадки на крышах таверн, приспособленных для сибаритства на свежем воздухе и некогда служивших взлётными площадками для человеко-драконов. Те, кто не мог себе этого позволить, толкались внизу, пытаясь встать поудобнее, чтобы лучше видеть явление Либериса Третьего.

Приближённые к власти находились на балконах здания Королевского Суда, лицом к толпе, тем самым символизируя единомыслие с повелителем. Отсюда невозможно было следить за выражением лица Его Мудрейшества, зато отчётливо прослеживалось настроение толпы. И было очень удобно регулировать силу артефактов, гарантирующих порядок.

В отличие от советников и прочих дворцовых камериров¹⁴, только прибывающих, Вэйланд-эве уже второй час созерцал заполнение площади с балкона, находящегося на третьем этаже, справа от королевского. Замечая ссоры или подозрительных, на его взгляд, гостей столицы, отправлял туда младших дознавателей. В целом, до сих пор особого повода для беспокойства не было.

С описанием некоего Аластэира за это время совпала внешность шестерых молодых людей. Их вежливо сопроводили в дознавательский отдел и разберутся позже, после окончания Собрания. То, что среди них могли находиться пятеро невиновных, а возможно, и все, Вэйланда не смущало: безопасность Либериса и Собрания были превыше всего. Если что, перед задержанными извинятся и перескажут все новости.

Что касается того, как Либерис Третий отреагировал на новость о провокации фанатиков Ордена, Вэйланд-эве не знал. Секретарю Ярвуду было доложено по форме, и позже дознавательскому отделу поступил всего лишь приказ усилить наблюдение – и только-то. Но, Вэйланд Риуз был уверен, сюрприз от Либериса будет обязательно.

Наконец королевская ратная капелла издала первые звуки – на малых рогах. Это был сигнал «Внимание!». Народ сразу заволновался, торопливо обрывая беседы с рядом стоящими.

Прошло пять минут. К малым рогам добавились средние и слились в более торжественный звук. Вэйланд безотчётно поморщился: капелла находилась на балконе второго этажа, совсем рядом, так что замаячила перспектива временно оглохнуть. Поэтому он вытащил из кармана коробку с двумя кристаллами в бархатных чехольчиках – шумозащитными пробками – и плотно вставил в ушные раковины, активируя бытовой артефакт. Такими пользовались драконьи загонщики, которых порой своими резкими криками глушили летуны; шумозащитные пробки помогали не отвлекаться на процесс и не упасть в обморок от слишком высоких драконьих горловых вибраций.

Минута – и заиграла вся капелла, сводя с ума пафосностью музыки толпу. Заработали парализующие артефакты, и Вэйланд на мгновение успел почувствовать, как отяжелели ноги, – на секунду опоздали другие артефакты, защитные, экранирующие со стороны этих балконов. Вэйланд машинально повернул голову налево.

Его Вечное Мудрейшество появился на балконе в сопровождении секретаря и Старшего Советника. Эти двое замерли в нише выхода, не выпячиваясь, но готовые выполнить любой приказ, который Либерис мог отдать движением своей Тени.

Вэйланд не торопился вынимать пробки из ушей: очевидно, что роги перестали гудеть, но толпа ещё не поприветствовала своего правителя. Каждый раз было интересно наблюдать без звукового сопровождения, как только считающаяся силой, а на самом деле предсказуемая масса подчиняется влиянию единиц.

Либерис Третий выпустил свои крылья, сотканные из Тьмы, и внизу три десятка рассредоточенных по всей площади студентов Академии, одетых безродными, затянули приветственный восторженный «аой», заражая нерешительных.

Старший дознаватель с ухмылкой наблюдал за преображением настороженных лиц. Почитание и умиление перед силой Алатуса морской волной слизывало будние маски, и всё больше открывалось ртов, вздымалось приветственно рук туда – к Либерису Третьему. А за ними и на балконах замахали ветками дикого вереска, символом королевской власти, дающей славу и блага всем достойным.

Вэйланд-эве наслаждался: толпа в который раз демонстрировала умиляющее единодушие. И всё же он не забывал следить – нет ли где личности, на которую магия толпы не распространяется. Нашёл нескольких. Сделал шаг назад, поманил помощника и указал на подозрительных. Помощник исчез, выполняя поручение, и Вэйланд вернулся к перилам. К своей досаде, увидел, что часть хитрых «недовольных», вероятнее всего, сместилась и теперь орала вместе с остальными – так подозрительных стало меньше.

Но вот рты начали смыкаться, а глаза неотрывно смотрели в одну точку над собой, и Вэйланд отключил шумопоглощающие артефакты, убрал их на своё место. Да, звук отвлекал, мешал наблюдать за толпой, однако не слушать Либериса он не мог. Ведь и ему нужно было выразить на своём лице как минимум одну эмоцию – согласие со всем сказанным.

Чёткий и ясный неторопливый голос Либериса плыл над площадью, делая паузы, чтобы слушатели лучше осмысливали сказанное:

– Приветствую всех куритов¹⁵ Алатуса!.. Наследники великого Алатуса!.. Наш владыка сейчас взирает на вас и гордится вами!.. Все мы положили свои жизни на выполнение Его Заветов и успешно строим справедливое и свободное государство… Я благодарю каждого из вас за тот вклад, который вы делаете своим неустанным ежедневным трудом – да воздастся вам за ваше терпение и верность…

Вэйланд инстинктивно покосился сквозь тень от крыльев короля на левый от него балкон, где находились казначей и его несколько камериров. Уж эти трудились «больше всех», щедро отмеряя себе поощрительные суммы на ночные и не только развлечения.

– Сегодня я собрал вас, друзья мои, чтобы огласить две воли нашего Отца… Первая!.. На протяжении многих веков мы пытались соблюдать нейтралитет по отношению к Алатерре… Мы неоднократно молили, предупреждали и доказывали: мы – хотим мира и благосостояния для всего народа Алатуса… Но сложно было не заметить растущую агрессию по отношению как к жителям Межземелья, так и всем нам… Многократно выросла угроза распространения диких, непотребных традиций, ведущих к искоренению всего людского рода… Напомню: полторы тысячи лет назад безумные оборотни удалились так далеко, что мы позволили им уйти, и тем самым спасли народ Алатуса… Но все эти годы наш враг, коварный и неутомимый, не дремал, а лишь взращивал силы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Варна – духовой инструмент типа свирели (авт.)

Вернуться

2

«Non, je ne regrette rien» Эдит Пиаф – Песня «Я ни о чём не сожалею».

Вернуться

3

Арженти – «серебряный»

Вернуться

4

Открой путь!

Вернуться

5

Келпи – порода австралийской пастушьей собаки

Вернуться

6

mi gatito – мой котёночек (исп.)

Вернуться

7

Франсуа-Мари Аруэ Вольтер «Задиг, или Судьба».

Вернуться

8

Мергель – питательное минеральное вещество, делающее почву более рыхлой.

Вернуться

9

Эве – господин, так же вежливое обращение. (мир Алатуса, авт.)

Вернуться

10

Мэйли, ты идёшь? Или опять скажешь, что поздно легла и у тебя сегодня тест? (кит)

Вернуться

11

Простите, дядюшка, я после школы зайду. Сегодня сложный тест по английской литературе… (кит)

Вернуться

12

Будешь пропускать тренировки – вернёшься домой. Поняла? (кит)

Вернуться

13

Да, дядюшка. (кит)

Вернуться

14

Камерир – (здесь) чиновник низшего ранга, закреплённый за каким-либо отделом.

Вернуться

15

Куриты – жители (здесь)

Вернуться