Александр Лаврентьев
Депортация из Рая

Пролог.

Мужи, добившиеся превеликой доблести на собственном поприще и тем известившие о себе миру, уже одними своими деяниями всенепременно должны сохраниться в памяти потомков. Меж тем, люди всяческого рода незнатного или благородного происхождения, кои усердным трудом своим сотворили нечто выдающееся, обязаны бы, если они благородны и честны пред собой и Богом, своей рукою описать события собственной жизни, дабы при пересказе их славных поступков не вкрались в сказ об оных те недобросовестные оплошности, либо злокозненные коверкания, что всяким людям свойственные, а потому неизбежные. Посему, дабы сберечь добрую правду о себе самом и о моём премного почитаемом семействе, коего я родом, а первее всего, донести славу о высокоискусном и превосходном живописце, моём отце и Учителе, достославном мастере Якопо Робусти, сохранив её истинной, собираюсь я предать надёжность своего повествования словесами, запечатлёнными письменно. Затем и берусь выполнить сии записи в назидание потомкам своим, нынешним и только будущим, как и лучшим своим ученикам, дабы чрез внушаемое им послушание и искреннее трудолюбие приобщились те к тайнам художественного мастерства и постигли все его великие премудрости.

Поныне, в свои шестьдесят четыре года, дряхлея в сединах, пусть и сохранил я прежнюю силу рук и навыки, однако утратил их верность, а хуже и досаднее того, стал лишаться прежней зоркости стареющих глаз. Ставшее неверным зрение моё приобрело свойство избирательности, оно по-прежнему ясно различает то, что расположено вдали, однако облик предметов, расположенных вблизи, стал расплываться и удваиваться, тем утратив прежнюю резкость. У мастера Джироламо Каваллетти, чья мастерская находится в доме на Виа Кастелло, у церкви Святого Мартина, что у городского арсенала, известного всей Венеции мастерством своим по изготовлению зеркал, обработке вещиц хрустальных, так и литьём стекла и шлифованием его, справил я особый глазной инструмент; видел я прежде те новомодные стёкла на других, только относился к тем зрительным линзам скептически. Сначала показал он мне ту вещицу, lapides ad legendum¹, и, примерив оную, моему первоначальному удивлению, а после того восхищению не было пределов. Тогда, по моему заказу, справил он для меня ту превосходную раздвижную оправу вроде гнутой рогатки, что держать следует у переносицы, изготовил в ней отверстия и мастерски вставил в неё чудные стёкла. Уплатил за эту распрекрасную работу значительную сумму, равную одному дукату и восьми сольдо, однако не пожалел о потраченных деньгах, ибо превеликая польза от того инструмента. Пусть оказались мало удобны и пригодны те стёкла для прежнего занятия красочной живописью по холстине, меж тем вполне годятся оные для чтения самого мелкого письма, рисунка серебряным карандашом, гравировки офортов, резьбы ксилографии, а более всего подходящи, дабы выполнить писание пером по бумаге. Может, из-за невозможности заниматься любимым живописным поприщем, потому и принялся я сделать памятные записи, дабы составить тем своё правдивое жизнеописание.

Знатность рода и прочие достоинства привносят не много мирского суеславия, каковое имеет многоразличные начала, однако для тех, кто добился признания на стезе своего мастерства, не эти сословные привилегии, приобретённые одним только происхождением, имеют первостепенность. Самоважнейшее, о чём считаю необходимым поведать я другим, есть то обстоятельство, что если человек ведёт род свой от людей доблестных и древнейших, не то важно, что досталось тебе от предков твоих по наследованию, пусть и благородного рода; а то, чего ты достиг сам, и происхождение, пусть и незнатное, не должно являться помехой, дабы чтить род свой. Кличут меня Андреа Донато Робусти, сын высокоискусного и превосходительного мастера Якопо, сына Карло Робусти Комина, сына Кристофано Робусти Комина; мать моя – мадонна Фаустина де Вескови, дочь Стефано де Вескови, сына Пьеро де Вескови, сына Николо де Вескови, стародавнего знатного рода и благородного происхождения.

Начально поведаю о том, как Создателю было угодно, чтобы появился я и вошёл в божий мир, созданный им. Матушка моя, Фаустина де Вескови вышла замуж за отца моего и прежде родила ему семерых детей, и были то два сына и пять дочерей. Я же родился позже всех и сделался младшим ребёнком в семье, а случились роды моей любимой матушки в день всех Святых, и шёл тогда 1568 год. Непередаваема моя благодарность матери! Не создавал Господь женщины, равной ей по красоте, уму и грации. Лик её был подобен античным богиням, чьи мраморные бюсты лицезрел я в собраниях древностей, вьющиеся волосы её были мягки, как шёлк, привозимый из-за моря, а цветом своим были подобно снегу, что лежит на вершинах дальних гор. Матушка моя обучила меня азбуке и умению складывать буквы в слова и чтению тех, и писанию их, игре на лютне и флейте и сделался я весьма искусный в этом игрецком художестве.

Однако тяга моя к рисованию явилась ранее всех иных способностей. Дом, где проживало семейство наше, имел двор, была там оштукатуренная белым стена, укрытая от дождя и солнца черепичным навесом. И только научившись ходить, в подражании отцу и старшим братьям моим, принялся я на той стене за рисование углём. По детскому возрасту своему запамятовал я, что изобразил тогда на белёной стене, только помню, что перепачкал руки и одежду углём, и боялся, что накажут меня за то. И, смеясь, показала моя добрейшая матушка те рисунки на стене моему отцу, и вызвало детское художество моё в нём весёлость, ибо возрадовался он, что и младший сын имеет потребность к рисованию, ибо сам был он величайший мастер, превеликий и искуснейший живописец.

Сказывал мне старший брат мой Доменико, что за четыре года до моего рождения мой славный отец приступил к работе для Братства святого Рокхо, что вместе со святым апостолом Марком есть покровитель славного города Венеции и защитник его от чумы, для Скуола ди Сан-Рокхо, что в той части города, что прозвана в честь Святого Павла; и продолжался тот долгий труд почти два десятка лет. И всё то время трудился отец не покладая рук, а приступил он к тому труду таким чудесным образом. В ту пору святое братство объявило всем именитым живописцам Венеции, что готовиться роспись потолка в Скуола ди Сан-Рокхо, попросив тех художников, что пожелают получить добрый заказ, подготовить штудии того, каким только станет та роспись. В назначенный день принесли все свои штудии, были там Паоло Кальяри из Вероны, Андреа Мельдола Скьявоне, Франческо де Росси Сальвиати, Тодео Дзуккари и только единственным, кто не принёс их, был мой достославный отец Якопо Робусти. Принялись все рассматривать и судить о том, кто достоин выполнить тот великий и достойнейший труд, и только отец стоял молча и нечего не говорил. И когда все спросили у него, почему он ничего не сделал и не принёс с собой ничего, в ответ он, не сказав ни единого слова, только молча указал на потолок, на котором уже находилась картина, что изображала Святого Рокхо во славе, полностью им законченная. И не было пределам тому удивлению, с которым взирали все на выполненное им так скоро, а как это он умудрился сделать так, что никто не заметил того, что написанное им оказалось на своём месте, никто до сей поры не знает. И сколько позже не спрашивали его о том, ни людям сторонним, ни братьям моим, ни сёстрам, ни мне; никому о том он не сказывал, сколько бы его не вопрошали, а только в ответ смеялся. Тогда соперники его, сочтя его поступок нечестным, пытались возмутиться, чтобы забрать себе исполнение той работы, но все их потуги были без пользы и результата; и все заказы на роспись потолков и стен Скуола ди Сан-Рокхо получил мой отец Якопо Робусти, славный и величайший из живописцев. И была то не тяга к славе или жадность к деньгам, к коим отец относился с великим безразличием, всегда довольствуясь самым малым, а была то ненасытная тяга к красочному труду. И если находил он то, о чём просили его написать живописное полотно для себя интересным, он мог взяться за тот труд с единым условием, что оплатят ему только сумму, чего стоят краски и холст, ибо снедала его неуёмное ничем желание творить.

После того прошёл год, и обратились к нему вновь, и попросили написать для Скуола ди Сан-Рокхо новую картину о распятии Христовом, следом про Страсти Христовы, а затем выполнить и потолочные фрески для трапезной. И ещё через восемь лет продолжил он свой труд и сотворил для Большого зала все двадцать три картины, и на плафонах потолка были изображены сцены из Ветхого Завета, а на стенах события Нового Завета. А после того, как закончил труд в Большом зале, приступил к работе в Нижнем зале, и трудился там ещё шесть лет. И никто более из живописцев не сотворил такого количества превосходных картин и таких больших размеров, чтобы собраны те были во едином месте.

Не припомню я точного времени, когда впервые оказался в мастерской отца моего, вероятнее всего ещё в те годы, когда младенец мало разумен и себя плохо помнит. И трудиться там приступил я простым подмастерьем, ибо отец мой и старшие братья не делали для меня исключений, и выполнял всё тоже, что и остальные подмастерья. Убирал мастерскую, подметая пол, носил воду из колодца, что во дворе, или приносил купленные с рынка продукты, помогая готовить еду; и через год только началась моя подготовка к мастерству живописца: стал я делать столярные работы, учиться изготовить подрамник, натянуть на него холстину упруго и сноровисто, а после проклеить ту и покрыть грунтом. А после учился мудрёному умению изготовить грунт, коим покрывают проклеенную холстину и ещё более ответственному умению готовить живописные краски всех восьми цветов, изготовив цветные порошки для того. А потом обучил меня старший брат Доменико, как смешать те порошки, добавив особенную жидкую краску из бутылей, перемешав ту с льняным маслом, чтобы получилась нужная краска, что наносится на холстину, по коей картина пишется. И ещё научил он меня тому, как изготовить разные кисти для красочных работ и искусству смешения разных цветов, дабы получить искомый, и ещё многое из того, что я знаю по сей день. Обучил меня рисованию серебряным карандашом по бумаге, и перерисовал я множество предметов, вещиц разных и людские лица, копировал работы других искусных в рисунке и живописи мастеров, что имелись в мастерской. И только через год после того ученичества доверили мне взять кисть в руку, дабы провести по холстине первый мазок; была то первая помощь моему отцу, хоть и была она мелка и незначительна, но возрадовался я тому. И возблагодарил я за то Господа Бога нашего, помолившись, а после сказал слова благодарности среднему брату моему Доменико, а после старшему брату моему Франческо и особо – отцу моему и Учителю, славному мастеру Якопо Робусти.

И случился в Венеции великий пожар во дворце дожей, и было это в 1577 году. И пожар тот охватил зал Большого совета дворца дожей, не было зала во всей Италии превеликого размера, столь искусно отделанного; от огромного огня пострадал более всего этот зал, откуда пожар и начался, а виной тому была масляная лампа, опрокинуло которую порывом ветра. От пожара того дворец пострадал пресильно, сгорела в нём почти вся резная отделка, невозвратно погибли живописные картины великих мастеров, и были среди них две картины моего отца. После того пожара сделали сызнова отделку, ещё искуснее и богаче прежней, а когда случилось так, что в 1588 году скончался великоискусный мастер Паоло ди Пьетро Кальяри по прозвищу Вероненсис, ибо был он родом из города Верона, и являлся моему отцу Якопо Робусти преданным другом; поскольку тот мастер должен был трудиться над росписью зала, то далее произошло вот что: обратились именно к моему отцу, чтобы он взялся за то огромное полотнище, что изображает воскрешение праведников числом более пяти сотен, и поныне занимает то изображение всю восточную стену, и выполнил он заказ, и было полотнище это самым большим, что известно доныне. Не сразу приступил отец к той многотрудной работе, а выполнил он поначалу штудию много меньшего размера, и на нём определил, как разместятся все фигуры и цвета их, и потом только приступил к тому, чтобы перенести всё на большее полотнище. Заказ тот вызвал зависть, козни и упрёки иных живописцев в торопливой небрежности письма отца моего, ибо работал он много скорее всех иных мастеров. Дабы посрамить родителя моего, некий живописец, движимый собственным зломыслием, чьё имя мне ведомо, но упоминать его я не считаю достойным, приобрёл в немецкой общине, что издавна проживала в Венеции, чудесно исполненную картину, сделанную живописцем с севера для церкви Святого Бартоломео. А после подарил её благородному и достославному дожу Николо да Понте, известному любовью к искусству и превосходному знатоку его. Со слов того почтенного дожа Николо да Понте, картине той, с изображением пращуров человеческих, Адама и Евы должно быть восемь десятков лет и выполнил ту картину не венецианский живописец, а художник, приехавший с севера из города, называемого Нюрнберг.

Собрались знатные и искусные живописцы в Большом зале дворца дожей, где родитель мой и братья мои Франческо и Доменико, и другие ученики трудились над полотном с воскрешением праведников, и я был среди них. И явился промеж присутствующих дож Николо да Понте, был он глубокий старец девяноста четырёх лет, не видел я с прежде никого древнее возрастом, при том, что оставался тот полон сил, мудрости и разумения. И внесли ту удивительную и мастерски выполненную картину, а на картине той были превосходно изображённые Адам и Ева, были они нагие и изгнанные уже из Райского сада. Была та картина написана так искусно, что самые мелкие детали, каждая травинка и каждый лист на древах были чудно прорисованы, но не распадались они зримо на отдельные части, а были частью целого; позже того долго размышлял я, в чём причина такого нераздельного единства, и понял в чем секрет того, а состоял он в том, как прописан был свет, ибо было то самое удивительное в том полотне. Падал свет тот со спины того, кто наблюдал за падшими пращурами человека, был он словно осязаем, и имя ему было Бог, потому по-особому освещены были фигуры и тени от них на траве и листьях. Хоть и был я в ту пору молод, меж тем видел множество картин мастеров известных и искусных в ремесле своём, но не встречал ничего подобного. Долго все разглядывали ту картину и дивились, потому как являла та подлинное чудо, выполненное с превеликим мастерством и тщанием. Сидел дож Николо да Понте в высоком кресле, все с почтением стояли вокруг и изрёк он, оглядев всех:

«Видел ли кто из вас нечто, сделанное с таким же тщанием и рукомеслом?»

«Велика искусность мастера, сотворившее сие!» – с достоинством ответил мой отец. – «Однако не только я, или старший мой сын Доминико, или другой сын Франческо, но и самый младший сын Андреа способен сделать вернейшее её подобие, повторив работу в совершенной доподлинности».

«Понимаю так, что ты, Якопо Робусти, или дети твои берутся в точности повторить работу другого мастера?»

«Воистину так! Не велика хитрость. Не только я, но и юный ученик и младший сын мой Андреа способен на это, ибо обычное это дело ученичества: копировать в точности работы других искусных в своём мастерстве живописцев», – тут Учитель сделал жест, на меня указующий, – «И сделает он всё сам, ибо не имею я возможностей и времени помогать ему, потому как огромно полотно, которое предстоит мне выполнить для Большого зала. Потому мой младший сын сам сделает точное подобие картины в срок за три месяца, и сделает он так, что, когда будут обе картины стоять рядом, и вы, Ваша Светлость, ни кто другой не сможет, сличив обе, узнать, кто писал их!»

«На том и порешим», – объявил достославный дож Николо да Понте. – «Да будет так, как ты сказал и свершится сие! Да будет на то воля Господа!»

Глава 1. Обретение Рая

Она была прекрасна.

Фигура женщины была идеальной. В ней не было той средневековой измождённости, столь свойственной Кранаху или Босху, в ней отсутствовала Рубенсовская пышность форм, это была античная соразмерность и самоуверенное спокойствие красоты. Полное отсутствие вульгарного – в ней не было ничего от современных манекенщиц.

Её зрачки пристально глядели в глаза любого, кто смотрел на неё, этот взгляд завораживал. Её спутник, напротив, смотрел в небо, как будто пытался вести диалог с кем-то невидимым, кто находился где-то вверху, однако надвигающаяся из-за горизонта грозовая туча препятствовала любому общению. Диалог с Творцом отныне будет невозможен.

Обнажённые мужчина и женщина покидали Рай.

Райский сад продолжал оставаться великолепным. При первом взгляде на картину казалось, что луг и лес, окружающие мужчину и женщину, пустынны. Однако внимательно присмотревшись, несмотря на толстый и местами помутневший слой старого лака обнаруживалось, что мир картины наполнен собственной жизнью. Каждый листик дерева, каждая травинка было любовно выписаны живописцем, при этом они не были плоско-декоративны, как это часто свойственно наивной манере письма современников художника, а пронизаны мягкими тенями и лучами света, падавшими на траву сквозь листву деревьев.

Рай ожил – в тени густой травы, ещё прокрытой прозрачными росинками, а на солнце уже успевшими испариться, обнаруживались миниатюрные кузнечики и богомолы, старательно упрятанные там художником. Бабочки, стрекозы и майские жуки заполняли густой и вязкий воздух. Среди кустов прятались мыши, зайчата, щенки и кошки. В лесу рядом с волком стоял олень, не пытаясь даже убегать от него, лев царственно спал в тени дерева, не обращая внимания на пасущегося рядом равнодушного ко всему буйвола. Идеальная гармония мира ещё не была разрушена.

Тонкая сетка мелких и назойливых трещин, первоначально казавшейся помехой при разглядывании картины и несколько раздражавшая, незаметно становилась её необходимой частью, приобретая свойства своеобразного орнамента. Краски картины поменяли от времени свой первоначально яркий цвет, и лак, покрывавший картину слой за слоем, за века помутнел и местами стал почти непрозрачным, но обладая некоторым воображением, нетрудно было домыслить, как ярко и сочно выглядело полотно в момент его завершения.

В ней было что-то ещё: в картине, несмотря на ясность рисунка и прямолинейность сюжета, имелось нечто трудно объяснимое, неразрешимая загадка, зашифрованная давно умершим художником. То ли в игре света и тени, в искусно написанном полумраке райского леса, в драматизме поз Евы и Адама, а может, в прямом и ясном взгляде женщины присутствовало нечто таинственное и неразгаданное.

Правый нижний угол полотна, предварительно расчищенный от слоёв лака, был ярче по тону, видимо, из-за работы реставратора. Упрятанная в тени монограмма художника указывала на авторство: в широкое «A» было вписано латинское «D».

Картина была прекрасна.

Мужчина, смотревший на неё, неторопливо разглядывал каждую её деталь так долго, что потерял представление о времени. То, что он увидел, сначала заворожило тщательностью прорисовки каждой травинки луга, птиц и животных, спрятанных художником среди листьев и веток деревьев. Одиночество и нагота мужчины и женщины, наказанных за проступок, при этом не вызывали неловкости или жалости. Из-за смелого и уверенного взгляда женщины. Взгляд наблюдателя, первоначально праздно скользивший по поверхности, стал концентрироваться на мелких деталях. И эти тщательно и любовно прописанные художником подробности затягивали внутрь плоскости полотна, заставляя переступать его границу и превращая изображённый художником мир в объёмный и осязаемый. Он оказался в Раю.

В Раю было по-утреннему прохладно, и жаркий день, обещанный выглянувшим из-за облаков солнцем, ещё не наступил. Давно ему не дышалось так легко, порыв лёгкого ветра коснулся его лица, запахи леса и луга словно проникли в ноздри и беспричинная радость, какая бывает в одном только детстве, овладела им. И тогда в коротко остриженной голове мужчины зародилась смутная и тревожная мысль, что в материальном, комфортном и жестоком мире, созданным им вокруг себя, есть что-то такое, о чем он не имеет представления, и что он, вероятно, упустил нечто значительное. Его прежнее представление о том, что живописное полотно – лишь выгодное средство для вложения и заработка при перепродаже впервые подверглось пусть незначительному, но сомнению. Неужели он упустил что-то важное?

Его деловой визит в город был завершён, детали соглашений обсудят другие, это мелочи. Принципиальная договорённость о новом канале поставки товара в Европу с ночными градоправителями Санкт-Ленинграда была успешно достигнута, морской порт, который он осмотрел – идеальный перевалочный пункт, отладить бесперебойный трафик – вопрос времени. В музей он забрёл скорее от скуки, скоротать время, оставшееся до вылета.

Он что-то упустил.

Несколько спутников коротко стриженного мужчины, одетые в безукоризненные, но одинаковые костюмы, уже полчаса стояли в пустом зале, переминаясь с ноги на ногу и не зная, чем себя занять – атлетические фигуры, облачённые в деловые мужские одежды, вне спортзала выглядят бесформенными и располневшими. Единственным из свиты, кого картина заинтересовала, был человек в галстуке-бабочке, он деликатно стоял в стороне, внимательно разглядывая полотно.

Наконец мужчина проснулся: всегда хочется больше, чем имеешь.

Его голос едва слышно прозвучал в зале пустого музея, ни к кому не обращаясь:

– Ich will das².

Глава 2. Художник клуба работников торговли имени Первой Пятилетки.

Если мы зададимся досужим вопросом, каким должно быть живописное произведение, пусть не гениальное, но на то претендующее, чтобы считаться меж людьми, к искусству неравнодушными, хотя-бы шедевром, то ответ будет таким: подобная картина должна удовлетворять, по крайней мере, нескольким азбучным критериям. Назовём главные, не понаслышке знакомые любому профессионалу кисти, карандаша и стирательной резинки. Безусловно, это грамотно выстроенная композиция и точно найденное художником место зрительного центра, поэтому так важна правильно как выбранная точка зрения, так и высота линии горизонта, напрямую связанная с тем, куда художник поместил своего зрителя. Помимо того, для верного восприятия живописного полотна немаловажно равновесие различных частей его и та ритмика, с которой выстроено изображение. Кроме сказанного, следует упомянуть характер освещения, желательное разнообразие форм, общую красочность картины, как вытекающую из того верно выбранную художником колористическую гамму и общую цветовую целостность. Отметим такие немаловажные характеристики картины, как верно угаданный размер, так и точно выбранное пропорциональное соотношение высоты и ширины живописного изображения. Или мы что-то упустили?

Ну, конечно, сюжет! Истинные ценители и знатоки живописи в этом случае подскажут, что помимо перечисленного, именно сюжет – немаловажная составляющая любого, а не только живописного произведения. И будут совершенно правы! Сюжет полотна, что сейчас мерно перемещалось вдоль псевдоклассического фасада Клуба работников торговли имени Первой Пятилетки, был не слишком замысловат и легко узнаваем. Человек с телом культуриста, изображённый на холсте, был облачён в чёрное трико и в полумаску, квадратная челюсть подчёркивала его мужественность, не то острые уши, не то дьявольские рожки забавно торчали у него на макушке. Из-за его массивного плеча атлета выглядывал ещё один персонаж, с болезненно бледным лицом и непропорционально большим смеющимся ртом. Томная блондинка не без кокетства смотрела на человека-летучую мышь, а малоприятная личность, похожая на пингвина, косилась на ту вожделеющим взором. Исходя из современного посыла, что предметом подлинного искусства может быть любой объект, только названный художественным, не будем слишком придирчивы к увиденному. Отдадим должное: киноафиша, не смотря на её кажущуюся утилитарность и вероятную недолговечность, была подлинным произведением искусства: холодная гамма красок, сочно прописанный колорит, убедительная и не лишённая изящества композиция, уверенный мазок профессионала и стильный шрифт – да любой эксперт по живописи, пусть и поморщившись, всё равно признал бы её несомненные достоинства.

«Очередное возвращение Бэтмена» – гласила надпись на шедевре. Молодой человек лет под тридцать, что нёс полотно первым, скорее всего, и являлся его творцом, на то весьма явно указывало унылое выражение лица и мятый халат, весь перепачканный красками. Он был высок ростом, правильные черты лица несколько портил длинный нос, его изрядно отросшие и светлые волосы были кокетливо собраны в хвостик. Вторым, пусть и косвенным обстоятельством, подтверждающим несомненное его авторство, являлся его напарник, нёсший полотно сзади, из-за того, что признать в нем человека, принадлежащего к сфере искусства, было проблемно: его походку сложно было назвать твёрдой, внешность – артистической, а физиономию – трезвой.

Как можно забыть: имя автора! Никакая картина, пусть самая превосходная, не будет считаться таковой, если не подписана прославленным именем, хорошо известным не только около-художественным критикам, но и широкой публике, не чуждой изящному. Без этого наиважнейшего условия все потуги художника, будь он четырежды гениальней Рафаэля, пропадут втуне и ни один музей его творений приобретать не станет. Ежемесячный оклад и никаких квартальных премий – такова участь современного гения!

Увы, любого художника, пусть самого талантливого, могут преследовать неудачи, даже в мелочах: законченная афиша не желала вставляться на предназначенное для неё место – в уличный подрамник, сваренный из металлических уголков. Этому казусу имелось простое объяснение – недавно натянутый на старую раму холст оказался грубее и толще прежнего. Начавшийся моросить дождь уже намочил низ полотна, строка со временем сеансов предательски поплыла вертикальными подтёками.

– Пахомыч, молоток подай!

Напарник художника извлёк молоток из петли комбинезона, однако решил проявить самостоятельность:

– Лучше я сам!

Если бы отечественная ругань могла материализоваться и имела те же единицы измерения, что и сила звука, то рядом с Мариинским театром вместо клуба работников торговли в мгновение ока вырос-бы остеклённый небоскрёб высотой в сто двадцать децибел – Пахомыч с размаху угодил молотком себе по пальцам. Не все учреждения культуры ассоциируются с банно-прачечными комбинатами, однако псевдоантичное здание Клуба работников торговли имени Первой Пятилетки под напором многоэтажного мата пока-что устояло и не обратилось в руины. Случайный прохожий как человек, наверняка не чуждый прекрасного и явно понимающий толк в живописи, что наблюдал за выносом и монтажом живописного произведения, решил вмешаться.

– Бог в помощь! – прозвучал чей-то хрипловатый голос: обернуться и рассмотреть его источник у автора полотна возможности не было. – Давай пособлю.

Упрямый подрамник с трудом вошёл в верхние пазы, однако в нижние вставляться не желал.

– Немного выше, – теперь голос прозвучал над самым ухом, утратив при этом большую часть первоначальной язвительности. – Монтировка есть?

– Я сам, придержи лучше вот здесь, – раму с холстом заклинило в верхних креплениях и вставать на место та не желала. – Пахомыч, кончай материться, лучше молоток подай.

Несколько точных ударов – и наконец, живописный шедевр занял соответствующее ему место.

– Сколько не болела, а померла, – произнёс нежданный помощник. – Привет, Дюдя!

Афиша встала на место и у её автора появилась возможность внимательней рассмотреть своего спасителя, в бородатом лице которого угадывалось что-то знакомое.

– Влад, Бородин?

Вам встречались люди, чья внешность является полной противоположностью вашей собственной? Если вы высоки ростом, то ваше vis-a-vis³ будет росточка маленького, антагонистом худого будет человек полный, курносому будет оппонировать горбоносый, а блондину противостоять брюнет. Если поставить таких людей рядом, то два старинных приятеля, случайно встретившиеся у ныне несуществующего здания клуба, в точности этому правилу соответствовали: давно замечено, что такие люди или делаются недругами, испытывая друг к другу беспричинную антипатию, либо по жизни друг друга дополняют, становясь друзьями не-разлей-вода.

Из сказанного следует, что Влад был невысокого роста, имел склонность к полноте и вздёрнутый нос, коротко стриженные тёмные волосы и отдающую лёгкой ржавчиной бороду. Одет он был в армейская куртку поверх футболки с линялой надписью «Pink Floyd», а сандалии на босу ногу были явно не по погоде.

– Точно! Изостудия дворца пионеров, год эдак семьдесят второй.

– Ну конечно! Ты мне тогда колонковую кисть подарил, для акварели.

– Не помню такого.

– Не важно, я помню, будем считать, что мы в расчёте! – автор живописного шедевра явно обрадовался неожиданной встрече. – Из-за растительности на физиономии тебя сразу не признать – ну прямо вылитый Че Гевара. Если не спешишь – может, зайдём ко мне в мастерскую, тут рядом. Чай или кофе?

– Кофе, конечно!

Питерский дождь, поначалу собиравшийся зарядить надолго, передумал и на короткое время уступил своё место солнцу. Колоритная троица, расправившись с Бэтменом, свернула в переулок, Пахомыч двигался замыкающим, дуя на ушибленные пальцы, и продолжал устало ругаться. Служебный вход оказался не заперт, после улицы глухой коридор казался тёмным тоннелем, Дюдя не сразу отпёр ключом дверь с разболтанным замком. Мастерская оказалась каморкой на два окна, в ней стоял характерный запах художественных химикатов, вдоль стены изнанкой пристроились пара холстов, на полках громоздились банки с краской. Календарь, ярким пятном висевший на облупленной стене, устарел на пару лет, показывая, что на дворе всё ещё 1987 год: явное свидетельство о наплевательском отношении обитателя мастерской ко времени. Глянцевая блондинка с идеальной фигурой собиралась освежиться в бассейне, в синеве которого отражались пальмы, её единственным дефектом являлся ранний склероз – блондинка забыла надеть купальник. Катушечный магнитофон занимал большую половину письменного стола, остальную его часть загромождали бобины с плёнкой, кисти, флейцы и горшок с завядшим кактусом. Незавершённый шедевр стоял грубо сколоченных козлах, новая афиша являла собой броскую и весьма живописную композицию, центром которой был прицел двустволки, наведённый на бутыль с русским национальным напитком. Полотно было почти дописано:

– Особенности какой охоты? – прочёл Влад часть названия, намеченного пока карандашом.

– Национальной. Тебе с сахаром?

Шесть ложек кофе из бумажной пачки перекочевали в алюминиевую турку с болтающейся ручкой, которая, в свою очередь, оказалась на самодельной электрической плитке. Дюдя разложил складной столик, сервировав тот разнокалиберными кружками и пачкой печенья.

– Как-то неожиданно было видеть тебя сегодня, сражающегося с самим Бэтменом – сказывали, что ты в Москву перебрался? – в интонациях Влада одновременно сочетались ирония и сочувствие. – Ты ведь вроде-как Строгановку⁴ закончил?

– Да, верно. После академии помыкался – работы нет, а где есть – ничего не платят. Идти вольным художником на Арбатскую панель – так там та ещё мафия, чужих, да ещё с академическим образованием не пустят. Устроился в центральные реставрационные мастерские, имени Грабаря. Зарплата не ахти, но жить было можно.

– Дюдя, так мы с тобой коллеги, я тоже по части реставрации! А в Питере какими судьбами?

– В Москве пришлось всё бросить, из-за того, что тётушка заболела. Обширный инсульт, год за ней ухаживал, месяц назад похоронил. Зато работу нашёл почти по специальности, спасибо Пахомычу, он мой сосед по подъезду: хороший он мужик, когда трезв. Раньше трудился инженером на Адмиралтейской верфи, уволили, жена ушла, – Дюдя разлил остатки кофе по кружкам. – Две радости: клуб – в трёх шагах от дома, а рабочий процесс тот же – холст, краски. Старое смываю, поверх пишу новое.

– Могу тебя утешить – мои дела не лучше, великая карьера живописца у меня тоже не задалась, – Влад отпил кофе из керамической кружки и запихал в рот раскрошившееся печенье. –Ты сколько времени в реставрационных мастерских у Грабаря трудился?

– Почти шесть лет. Специализация по ранней западноевропейской живописи.

Влад задумчиво выждал паузу.

– А ведь я могу попробовать тебя пристроить.

– И куда-же?

– В реставрационную мастерскую при музее Изящных Искусств, я поговорю с шефом. У нас вакансия свободна, уволилась одна юная особа, сейчас служит в израильской армии, – Влад допил кофе и встал из-за стола. – Давай сделаем так. Я сбегаю за чем-нибудь покрепче кофе, а ты запишешь мне свои координаты. Если дело выгорит, я позвоню. Ты как?

Всё дальнейшее случилось само собой: телефонный звонок через пару дней лишил кинотеатр Клуба работников торговли имени Первой Пятилетки превосходного художника, однако, если не забегать по времени так далеко, а переместиться всего на пару часов, то обоих приятелей можно было предсказуемо обнаружить за столиком, что размещался в цокольном этаже дома по улице Глинки. Судя по воздуховодам, распивочная находилась в бывшем бомбоубежище, не до конца переделанным в бар, где, как и принято в подобного рода заведениях, одновременно работал телевизор, у которого убрали звук, а из динамиков стереосистемы ритмично бухало то, что почему-то считалось музыкой. Приятели попытались угол потише – такого не оказалось.

– Ещё по кофе?

– И с коньяком. Его можно побольше.

Столик в углу оказался наполовину занят двумя гражданами Финляндии, отбившиеся от остальной группы алкогольного тура по Северной столице – литровая бутылка Смирновской была на треть пуста.

– Tovarisch! Drink! – финский язык оказался прост и понятен, а его носители – людьми не жадными и компанейскими: бездельник, кто с нами не пьёт! В ожидании заказа Влад занялся изучением репродукции голландского натюрморта в рамке, что висела не неоштукатуренной стене, огласив Дюде результат долгих раздумий:

– На спор, хочешь скопирую один-в-один?

– Верю. Могу в этом помочь.

Предыдущее состояние беспричинной радости от выпитой смирновской сменилось у Дюди приступом чёрной меланхолии:

– Как живописцы мы никому не нужны. Наше с тобой академическое образование – бесполезный балласт, это как исповедовать теорию флогистона, когда остальной мир пересел в автомобиль, во всю пользуясь результатами кислородного горения. Метод социалистического реализма, вдалбливаемый с детского сада – полный атавизм. Мы с тобой – две обезьяны на пальме, все остальные с неё спустились, давно потеряв хвост по дороге. Кому в мире интересен художник, рисующий в салонной манере до эпохи импрессионизма?

– Что он сказал? – спросил один финн у другого, разливая из бутылки в четыре чашки остатки содержимого.

– Кажется, нас с тобой назвали обезьянами, – ответил ему второй, стараясь держать голову прямо. – Не пойму я этих русских, придётся снова перечитывать Достоевского.

Меж тем, мировая скорбь, завладев, цепко удерживала в своих объятиях и не отпускала Дюдю:

– Вспомни того голландского парня с отрезанным ухом: если живопись не приносит денег, то это искусство.

– Есть второй вариант: твоя живопись – это дешёвая мазня.

Смена обстановки может изменить ход мыслей: приятели, уже вчетвером, в поисках заведения потише, обследовали несколько близлежащих заведений, подходящего так не обнаружили, а потому оказались на набережной Мойки. Сознание к этому времени сделалось фрагментарным, поэтому Дюдя не помнил, как в его руках оказалась полиэтиленовый пакет с финским флагом, а в ней – бутылка вина и бумажные стаканчики. Маленькая площадка, к которой вели каменные ступени, когда-то выполняла роль небольшой пристани и находилась чуть выше уровня воды; прислонившись спиной к её гранитной облицовке, под её сенью мирно спали двое финнов.

Лёгкая рябь искажала отражённый в воде свет уличного фонаря, он распадался на отдельные искрящиеся пятна, не желая собираться в единое целое. Вдали, в серых сумерках, позолоченной матрёшкой мерцал далёкий купол Исаакия. Странно: бумажный стаканчик каждый раз оказывался пустым, хотя Дюдя точно помнил, что его только-что наполняли. Вино терпко пахло, а болотный запах тёплого августа ещё не выветрился под напором вихрей из Финского залива. Остальной мир исчез, он перестал существовать – земля вновь сделалась плоской, а её пространство уменьшилось до размеров сцены будущего трагифарса, небольшого фрагмента города, что состоял из плоских декораций стен, дуги моста и пустынной глади канала. Хотелось, чтобы так было всегда: хмельно, беззаботно и уютно, – пара нестройных голосов затянула:

– Во Францию два гренадера из русского плена брели.

– И оба душой приуныли, дойдя до китайской земли…

За мостом, через канал, зловеще нависала заросшая деревьями тёмная громада Новой Голландии, за обветшавшей аркой таилась бездна Аида, а по парапету прогуливался её страж, часовой с фузеей и в петровской треуголке:

– «Товарищ, я вахты не в силах стоять» – сказал тут капрал капитану…

Глава 3. Встреча у «Европейской».

В полуденный час, когда бронзовый памятник поэту отбрасывает свою самую короткую тень, некий господин, облачённый в галстук бабочкой, вышел из дверей гостиницы «Европейская», пересёк Итальянскую улицу и направился в сквер площади Искусств. Там его уже поджидали: сидевший на скамейке другой господин вежливо привстал, они поздоровались за руку и уже вдвоём уселись рядом. Для разновозрастной группы провинциалов, прибывших в город – колыбель трёх революций и шумно направлявшихся в Русский музей, оба гражданина выглядел типичными иностранцами, коих в городе, обожаемом интуристами, хоть пруд пруди. Впрочем, прислушайся они к негромкой беседе, то с удивлением обнаружили, что оба чужеземца по говору вполне могут быть нашими соотечественниками, так как диалог меж ними вёлся на языке Пушкина, чей памятник указывал правой рукою именно в направлении тихо беседующей парочки. На ещё одного случайного прохожего, человека более наблюдательного, оба собеседника произвели впечатление той категории людей, что долго прожили за границей, ибо по своему холёному виду парочка выглядела типичными работниками торгпредства. Однако прохожий ошибся: наиболее точно национальную принадлежность двух собеседников профессионально вычислила группа молодых людей, навеки прописавшаяся у входа в гостиницу «Европейская» и занятая незаконным обменом отечественных рублей на деньги иных государств. Они безошибочно определили иноземного гражданина только в одном из двух беседующих, того, что в галстуке-бабочке, а второму гражданину дали чёткое определение – «косит под бундеса⁵».

Что-же так отличает чужестранца от нашего соотечественника? Сложно сказать так слёту, внешне всё такое-же: две руки, две ноги, голова на туловище – отличия эти не кажутся значительными, разве-что заграничный басурманин лепечет не по-нашему и всё время чему-то рад, потому глупо улыбается. Меж тем, в облике чужеземца присутствует нечто трудно уловимое – понятно, что во времена прежние иностранец безошибочно определялся по его одежде. Но главное тут не то, как он одет: на самом деле, иностранец определяется по тому, как он смотрит. Не важно, куда он смотрит, а как: это особенный взгляд человека, никогда не стоявшего в очереди в кабинет терапевта в районной поликлинике, понятие «дефицит» ему неведомо, он никогда не вступал в дебаты с соседями по коммуналке из-за утренней очереди к унитазу, впрочем, и само это труднопереводимое слово «kommunalka» ему не ведомо. Можно тщательно замаскировать иностранца, переодев его в телогрейку, кирзовые сапоги и шапку-ушанку, однако взгляд, взгляд его – не подделать.

Человек в бабочке был зарегистрирован в «Европейской» под именем Ханс Мюллер – более типического имени для германского подданого придумать было непросто. Естественно, что прошлое человека с таким именем являлось мутным и было известно лишь отчасти, но некоторые факты настораживали: как, будучи юристом по образованию и адвокатом по профессии, можно получить звание майора? Ещё большие подозрения вызывала его служебная деятельность: как, не являясь сотрудником западногерманской службы внешней разведки, можно оказаться из неё уволенным, да ещё из из-за громкого скандала, связанного с поставками не то клюквенных ягод из Латинской Америки, то ли бананов из Афганистана? Тем не менее, для господина Мюллера эти перипетии не повлияли ни на его отменное здоровье, ни на его финансовое состояние: ныне он продолжал честно трудиться, числясь сотрудником одновременно нескольких фирм безупречной репутации, зато крайне сомнительного происхождения.

План действий по изъятию приглянувшейся боссу картины был изложен господином Мюллером сразу после посещения выставки, по дороге в Пулково: картину после её первой демонстрации неизбежно отправят на реставрацию, следовательно, ту будут перевозить с левого берега Невы, где она выставлена, на правый, в мастерские Музея Изящных Искусств. Следует изучить маршрут, по пути фургон заблокировать, охрана смешная, полотно вывезти по одному из нелегальных каналов, они скоро будут отлажены. Босс план отверг сходу, не назвав причин. Хотя они были для господина Мюллера очевидны: тайное имеет отвратительную привычку становиться явным, потому начинать большой проект в новом и ещё неосвоенном месте с грандиозного скандала с вооружённым похищением шедевра мирового значения, нагло умыкнутым средь бела дня – это гадить под столом в чужом доме, куда тебя пригласили отобедать. Поэтому у господина Мюллера имелся второй план, изначально являвшийся главным: следует заменить оригинал подделкой. В этом случае придётся с помощью нанятого специалиста изготовить её точную копию, и сделать это так, что любой эксперт не смог отличить фальшивку от оригинала. Хотя такой подход требовал непростой и длительной подготовки, денег и времени, тем не менее именно этот план был одобрен, за исключением одной мелкой детали:

– Картину надлежит вывезти легально, лучше через таможню, как – это ваша проблема. Не нужно засвечивать каналы поставок – в случае неудачи, а такое исключать никогда не следует, нашим новым партнёрам будет понятно, что картина была похищена и кто её похитил. Мне этого не надобно.

Босс убыл, оставив господина Мюллера в городе, ещё четыре года назад носившем имя Вождя Мирового Пролетариата, с главной целью – наладить новый маршрут поставки лучших кофейных зёрен из Колумбии в Европу. Это требовало известной легальности – представительства торговой фирмы, занимавшейся исключительно экспортом и зарегистрированной на Виргинских островах. Картина являлась очередной причудой босса и была делом второстепенным.

Нашего соотечественника, что по недоразумению приняли за иностранца, и который на лавочке в сквере встретился с господином из «Европейской», звали Семён Андреевич Лебезятников: для столь деликатного дела господину Мюллеру позарез был необходим человек, хорошо знакомый с местным колоритом и чувствующий себя в малознакомом для чужеземца городе, как жаба в болоте. Поэтому господин Мюллер вспомнил о своём прежнем знакомце, с кем имел непродолжительные, но запоминающиеся контакты по давнишней работе в обеих частях ныне единой Германии. Наведя справки, он обнаружил, что гражданин С. А. Лебезятников, уроженец города на Неве, в нём по-прежнему проживает, при этом значится начальником отдела кадров Государственного дважды орденоносного института физической культуры имени Г. Лавкрафта; встретив того после работы, он без труда получил согласие на возобновление старого и взаимовыгодного сотрудничества.

Семён Андреевич к новому, связанному с объектами живописи поручению, подошёл со свойственной ему педантичностью. Он проконсультировался с несколькими искусствоведческими экспертами, отдавая предпочтение людям с подпорченной репутацией, следом отыскал адвокатов, связанных с ведением дел вокруг последних скандалов с хищениями, подменой и особенно подделкам произведений искусства. Через них он завёл многочисленные знакомства с деятелями, занятыми перепродажей живописных полотен, скульптур и графических работ отечественного авангарда, кое с кем повстречался, кого-то просто пожурил, кому-то заплатил, кому-то пригрозил и таким образом вышел на нескольких исполнителей, кто скрытно стоял за последними громкими прецедентами, связанными с фальсификацией. Переговорил с кем-то из музейщиков и посетил выставочный зал, где демонстрировалась картина «Изгнание из Рая». В самые короткие сроки необходимая информация была собрана, проанализирована и в законченном виде представлена заказчику.

Нити сотканной Лебезятниковым паутины сходилось на одном человеке – в качестве жертвы был выбран Олег Александрович Оболенский, главный реставратор Санкт-Петербургского Музея Изящных Искусств имени Кирова, который, помимо своей главной профессии, являлся искусствоведом и экспертом по живописи шестнадцатого-семнадцатого веков с мировым именем, пользовался всеобщим уважением и обладал непререкаемым авторитетом в нужной сфере деятельности. И главное – у лучшего в стране художника-реставратора с огромным опытом и стажем имелся скелет в шкафу – в его прошлом Лебезятников сумел-таки откопал нечто тёмное и малоизученное. Полученная информация была проанализирована и серьёзно дополнена, для этого господину Мюллеру пришлось совершить краткосрочную, но продуктивную поездку в столицу Великобритании, встретившись там с владельцем детективного агентства, а после – навестив в тамошней тюрьме бывшего изготовителя и продавца фальшивок, говорящего по-русски без акцента. Кто владеет информацией – правит миром, почему-то думают те, кто ей торгует.

Нынешняя встреча в сквере двух бывших рыцарей плаща и кинжала не имела шпионской подоплёки и объяснялась крайне просто – ремонтом. Видеться друг с другом в здании на Сенной площади, недавно выкупленным под офис, где была затеяна грандиозная реконструкция, при этом по уши не перепачкавшись в побелке, было невозможно, а встречаться в гостиничном номере, в отеле, предназначенном исключительно для приёма иностранцев, а потому потенциальной вотчине спецслужб – следовало родиться идиотом. Впрочем, встреча не носила исключительно мирный характер: если бы мы незримо стояли за скамейкой, то услышали разговор самого странного содержания.

– Вы думаете, он согласится на такого рода работу? – у Лебезятникова имелась привычка, раздражавшая всех, с кем тому приходилось общаться – он не смотрел в глаза собеседнику. – Насколько я знаю людей подобного сорта, одними деньгами проблему не решить.

Дальнейшая беседа больше походила на монолог – говорил человек в галстуке-бабочке, второй внимательно слушал и согласно кивал, вставляя в разговор реплики вроде: «Ага, понятно и г-м-м, г-м-м». Лебезятников, из-за знания местной специфики, был человеком совершенно незаменимым, но общение с ним раздражало даже его нанимателя. Впрочем, каких-либо эмоций, отрицательных, либо положительных, на невозмутимом лице человека с бабочкой прочесть было невозможно:

– Не существует проблем, которые нельзя решить. Для решения нашей проблемы имеется всё необходимое, – акцент в говоре господина Мюллера был практически незаметен, однако чужестранец из него был виден по тому, как он строил фразы: слишком литературно-правильно. Он передал пластиковую папку своему собеседнику. – Прошу ознакомиться.

В папке находились стопка скрепленных меж собой бумаг и конверт с фотоснимками – на дюжине чёрно-белых фотографий были зафиксированы несколько картин и один и тот же молодой человек, усердно занятый раскрашиванием кругов, квадратиков и треугольников; на остальных снимках фигурировали те же картины, только снятые уже фронтально и в цвете. На последнем снимке прежде молодой человек обзавёлся бородкой, очками и выглядел сильно постаревшим.

– И, немаловажная деталь: господин Оболенский – тот человек, который обнаружил и идентифицировал полотно Альбректа Дьюрера. Следует сделать так, чтобы именно он занимался реставрацией картины, для этого мы можем сделаться спонсорами этого проекта: специалист, которому будет поручено изготовить копию, должен являться тем, кто будет по роду службы быть главным по её идентификации на предмет подлинности и подготовить соответствующее заключение. Это даёт широкие возможности. Потому что он же и осуществит нужную нам подмену.

Лебезятников быстро пробежался по тексту, профессионально выделив в нём главное:

– Имеется существенный нюанс: судя по признательным показаниям его бывшего приятеля, скорее всего, Оболенского использовали «втёмную».

– Что значит «втёмную»?

– Он мог не знать, что выполненные им копии будут проданы как подлинники.

– Понятно. Только говорить ему этого не следует, – человек в бабочке взял небольшую паузу, – Ваша задача: объяснить господину Оболенскому, что мы предадим материалы о его прошлой деятельности скандальной публичности. И чтобы вам быть в будущей беседе убедительным, к кнуту следует добавить пряник: подкрепить нашу просьбу суммой, достаточной для выполнения подобной работы.

Бронзовая рука памятника великому поэту с самого начала встречи явственно указывала на двух граждан иностранной наружности, без сомнения, замышлявших недоброе: человек из «Европейской» оставил пластиковую папку своему собеседнику, после чего парочка расстались. Однако не только окружающие, но и дремлющий на солнышке с газетой «Ленинградский Комсомолец» сотрудник службы внешнего наблюдения, в сонные полглаза присматривающий за подозрительным немцем из «Европейской», не проявили должной бдительности.

Глава 4. В поисках Рая.

… и таким образом, то, что, по мнению таких уважаемых экспертов и знатоков живописи, как Абрахаам Врёдиус и Питер ван дер Внос считалось несомненным подлинником, им не оказалось! И этот печальный урок с идентификацией целых шести полотен Вермеера Дельфтского должен служить нам напоминанием и суровым уроком, с каким вниманием следует относиться, как казалось, к незначительным деталям в непростом деле установления подлинности живописных полотен. Позвольте ещё пример. На недавних торгах всемирно известного Лондонского художественного аукциона просто чудом не была продана картина Ивана Шижкина «Пейзаж с речкой» – в самую последнюю минуту её сняли с торгов. Почему? Ведь по авторитетному мнению экспертов, полотно являлось работой раннего Шижкина и датировалось периодом его обучения и стажировки в Дюссельдорфе. И что же в итоге? На самом деле картина оказалось переделанной работой голландского живописца той же Дюссельдорфской школы Корнелиса Баренда Кук-В-Кука! Картина, приобретённая в Стокгольме всего год назад за шестьдесят пять тысяч, после её незначительной перерисовки и подделки авторской подписи, была оценена в восемьсот тысяч долларов и едва не ушла с аукциона! Скандал! Полотно прошло две независимые экспертизы, и ни одна из них фальсификации не установила! Почему эксперты ошиблись? А очень просто! Потому как сходство по времени её написания, холсту и краскам оказалось полное. Причина? Западноевропейские живописцы той же школы работали в одно-и-тоже время и использовали те же холсты и краски, что и их русские коллеги-художники!

Человек, находившийся за массивной, тёмного дуба старинной кафедрой, из-за её преувеличенных масштабов, казался много миниатюрней, чем был на самом деле. Его речь, помимо грассирования, обладала ещё одним значительным дефектом – звук «д» он произносил так, что тот звучал как «ф». И это, в сочетании с отчасти комичной внешностью – пышными бровями и подкрученными кверху густыми усами на абсолютно лишённой остальной растительности голове, делало всё, о чём вещал человек с кафедры, каким-то не совсем серьёзным и не очень-то строго научным – всё, что им произносилось, учитывая огрехи не совсем правильного произношения, звучало так:

– Фо'гогие ф'гузья, имег'но пог'егтому…

Стараясь не скрипеть высокой дверью, Александр Степанович Дюдин протиснулся в сумеречный и холодный зал. Приглядевшись, он обнаружил там своего приятеля, что встретил накануне; тот помахал ему рукой, делая приглашающие жесты. Под неодобрительным взглядом лектора Дюдя пробрался вдоль ряда и уселся в соседнее кресло.

– Привет! – Влад поприветствовал вошедшего полушёпотом, – Оформился?

– Почти, – ответил тихо новый сотрудник мастерской реставрации западноевропейской живописи. – Только что из вашего отдела кадров, остался росчерк главного, но как я погляжу, он всерьёз занят и вся эта говорильня надолго.

– Спешить некуда, устраивайся поудобней. И поздравляю с первым рабочим днём.

Устройство на новую работу началось ещё вчера, со знакомства и беседы с будущим начальником, которого Влад за глаза именовал «шефом»: скромно постучав и протиснувшись в дубовую дверь с латунной табличкой «Олег Александрович Оболенский, гл. реставратор», Дюдя увидел сидящего за письменным столом седого человека в очках, листающего бумаги. Он почувствовал на себе пристальный и оценивающий взгляд, какой бывает у повара, прикидывающего, какое блюдо лучше приготовить из синюшного цыплёнка.

– Рекомендации у вас неплохие, – пара ни на градус непотеплевших глаз оторвалась от бумаг и остановилась на долговязой фигуре потенциального коллеги. – Московская организация, в коей вы, молодой человек, прежде трудились, весьма авторитетна.

Очевидно, что взгляд главного реставратора обладал свойствами рентгена – ощущение было не из приятных, словно у тебя пересчитали и отинвентаризировали все внутренности, позвонки и рёбра и безошибочно определили, что у вас было на завтрак.

– Срок испытательного периода – месяц, если предложенный вам оклад вас устраивает, – говоривший презрительно поморщился, – приходите завтра к девяти. Не забудьте про паспорт, военный билет и трудовую книжку.

Видимо, повар решил, что будет готовить чахохбили.

– Дорогие друзья, именно поэтому мы с особой тщательностью подошли к идентификации находки. Все проведённые экспертизы с высокой долей вероятности подтверждают её подлинность. Теперь можем с почти полной уверенностью заявить, что обнаруженное недавно полотно, изображающее изгоняемых из рая Адама и Еву, с высокой степенью вероятности, принадлежит кисти великого Альбректа Дьюрера. И это – настоящая сенсация! Полотна этого живописца отсутствуют в собраниях российских музеев или отечественных частных коллекциях. И главное: уже сейчас можно смело утверждать, что обнаруженная картина – настоящий шедевр и несомненная вершина в творчестве одного из величайших мастеров в истории живописи!

Зал, в котором находился лектор и его слушатели, без особых изменений сохранился ещё с прошедшего, девятнадцатого века. Длинные и изогнутые по пологой дуге столешницы полукольцом окружали трибуну-кафедру, стоящую в её центре и ступеньками поднимались вверх; порядком потрёпанные и пыльные кресла, обитые по-театральному тёмно-красным бархатом, действовали на собравшихся слушателей расслабляюще. Не менее древние, такого же материала шторы скрывали три высоких окна, глядевшие в уже начавший желтеть сквер. За окнами монотонно шумел дождь.

– История создания картины, по крайней мере, та её часть, что удалось выявить на день сегодняшний, могла быть следующая. Свой анализ мы начнём с двух графических работ мастера. Хорошо известна гравюра, выполненная на дереве Альбректом Дьюрером в тысяча пятьсот четвёртом году – слайд, пожалуйста.

Свет в зале погас, и одинокая лампа, спрятанная внутри кафедры, высветила лицо человечка снизу, сделав его ещё комичней. Старинная аудитория погрузилась в полумрак, где-то сзади включился проектор и на неровно висящим экране появилось сначала размытое, а потом и сфокусированное изображение сначала чего-то грязно-мутного, следом оказавшееся чёрно-белым рисунком, увы, перевёрнутым. Тем не менее, человечек с кафедры смело продолжил:

– Как видим из этой работы художника, начальный замысел с обнаруженным живописным полотном Дьюрера ничего общего не имеют. В центре гравюры – дерево познания Добра и Зла с аналогичным плодом на ветке. Слева архангел, справа – обнажённые фигуры Адама и Евы. При увеличении – следующий слайд, будьте любезны, хорошо видно, что плод, по всей вероятности, яблоко – имеет явные признаки того, что можно назвать «надкусом». Хотя некоторые специалисты по гравюре шестнадцатого века имеют смелость утверждать, что так называемый «надкус» не что иное, как дефект в деревянном клише, с которого гравюра печаталась. Слева – верните предыдущий слайд, пожалуйста… Слева, а не справа. Да, переверните, благодарю. …мы видим фигуру архангела, вероятно Михаила, с мечом в правой руке. Левой рукой он касается Адама, который с молящим выражением небритого лица обернулся к архангелу. Лица Евы мы не видим вовсе, пропорции её обнажённого тела далеки от того, что даже в те далёкие времена считались изящными.

– Не врубаюсь, о чём речь? – прошептал Дюдя вопросительно.

– Обнаружилось новая картина Дьюрера. Совершенно случайно. Ты что, не в курсе?

Теперь изображение на экране было резким и располагалось правильно. Крылатое существо, экипированное холодным оружием, выпроваживало проштрафившихся предков человечества из райского сада. Докладчик продолжил:

– В верхнем правом углу гравюры – табличка, изящно подвешенная на ветку ранее упоминавшегося райского дерева с датой – 1504 и монограммой – «А.D.» Это – известная монограмма мастера, и я попрошу вас её запомнить. Именно эта характерная подпись стоит на практически всех произведениях художника. Как видим, первоначальный вариант того же сюжета с более поздней картиной «Изгнание из Рая» не имеет ничего общего. Однако, прошу следующий слайд – существует ещё один, уже карандашный рисунок Альбректа Дьюрера, по композиции почти полностью совпадающий с обнаруженной картиной. Вверх ногами – исправьте, ну сколько можно…

Перевёрнутое изображение, проецируемое на экран допотопным прибором, исчезло и появилось вновь, теперь уже правильно расположенное. На нем были те же самые фигуры мужчины и женщины, что и на музейной картине, только были они бледно-серыми и как бы полупрозрачными, и лишь отдельные контуры были жёстко прочерчены и выделены уверенной рукой рисовавшего. Рисунок нёс на себе явные следы авторской правки.

– Это менее известный и редко публикуемый рисунок из собрания Музея истории изящных искусств в Бонне. Материал – серебряный карандаш по бумаге. Дата – ориентировочно тысяча пятьсот шестой год. Как видите, как сама композиция, так и многие детали рисунка с картиной совпадают практически полностью. Поэтому мы можем смело предположить, что боннский рисунок – это не самостоятельная работа художника, как считалось ранее, а подготовительный эскиз к когда-то исчезнувшей и ныне счастливо обретённой картине.

Адам и Ева – в момент депортации: минута на сборы, одежду и вещи брать запрещается.

– То, что картина «Изгнание из Рая» художником могла быть написана, было известно и ранее. В пользу того, что такое полотно существовало, высказывались такие авторитетные специалисты-искусствоведы и знатоки творчества Дьюрера, как и Ханс-Иоганн фон Виззен, Джон Фостер Хьюстон и Исаак Моисеевич Иванов-Камский. Документально подтверждено, что полотно с подобным сюжетом заказали художнику несколько немецких купцов, чья община находилась в шестнадцатом веке в Венеции. На слайде мы видим сохранившуюся страницу договора, точнее, её уцелевшую половинку, причём порядком перепачканную, любезно представленную нам нашими итальянскими коллегами и подтверждающую, что заказ имел место. Увы, через год, в январе 1507 года договор с художником по неизвестным причинам был расторгнут и заказ, по видимости, остался невостребованным и скорее всего, неоплаченным. Что, кстати, очень характерно, и не только для того времени. Успел ли мастер выполнить этот заказ или нет – единого мнения до сего дня не существовало. Как и точных документальных тому доказательств. Можно лишь предположить, что картина, которая, как мы теперь знаем наверняка, художником всё-таки была написана и оказалась, по всей видимости, в собственности кого-то из немецких купцов. Увы, больше никаких упоминаний о пропавшем полотне не обнаружено и далее его следы теряются.

Зал, в котором проходил доклад, был старинной постройки, с высоким потолком, поэтому холодным и зябким. Конец лета в Петербурге за несколько дней сделался промозглым, а ветер, предсказуемо задувший с Финского залива прямо в окна, обогреву аудитории не способствовал. И только энтузиазм, исходивший от оратора, не позволял никому закоченеть окончательно:

– Как наша картина попала в Россию? Ответ на этот вопрос мы вряд ли получим. Можно только строить предположения, здесь мы вступаем в область гипотез и догадок. Всё дело в том, что при изучении сохранившихся письменных источников создаётся впечатление, что картины никто и никогда не видел. И это – самое поразительное! Дело в том, что появление новых полотен западноевропейской живописи в частных коллекциях, а других в то время не существовало, всегда было событием публичным и никто тайны из этого не делал. Более того, если подобное полотно приобреталось – оно, как правило, выставлялось на всеобщее обозрение. Примеры? Покупки императорской семьи Романовых публично демонстрировались в специально построенном крыле Зимнего Дворца, известного ныне как Эрмитаж. Павел Иванович Третьяков открыл своё собрание для посещения публикой в 1881 году, построив для этого специальное здание. Почему полотно подобного масштаба оказалась вне поля зрения – непонятно. Этому напрашивается только одно объяснение – тот, кто продал картину, не знал, что он продаёт, а покупатель соответственно – что покупает. Как бы там ни было, пути, по которым картина Дьюрера оказалась в пределах нашего отечества, нам неведомы. Возможно, это случилось в конце семнадцатого века. Весьма вероятно её нахождение в художественной коллекции князя Василия Петровича Холицина – в списке принадлежащих ему полотен, приобретённых в этот период в Европе, есть упоминание о картине неизвестного художника шестнадцатого века. Картина в каталоге его собрания названа так: «Адам с Евою в Райском саде», автор – «неведомый богомаз-лютеранин». Согласитесь, по сюжету – очень похоже. Но главное, в описи коллекции указаны размеры картины – восемнадцать с половиной на двадцать два вершка. И они в точности совпадают с размерами нашего полотна!

Картину, которая проецировалась на экран, Дюдя видел на афишных тумбах, что во множестве встречались по всему Питеру – плакат с её изображением оповещал, что ту можно увидеть на специально открытой музейной экспозиции.

– Далее. В каталогах известного собирателя работ Дьюрера коллекционера Андрея Ивановича Рюпина, переданных в Разрумянцевское собрание уже в семидесятых годах девятнадцатого века значится картина, по описанию очень схожая с «Изгнанием из Рая». К сожалению, описание полотна не полное. И наконец. В ходе поисков найдено ещё одно вероятное упоминание о пропавшем полотне. В переписке кирасира Царьгородского лейб-гвардии Его Императорского Величества Кирасирского полка поручика графа Михаила Карловича Мюнх-Кляузинского упоминается, что в тысяча восемьсот тринадцатом году, во времена вступления российской армии в Европу, он выменял в некоем постоялом дворе в Боденвердере, в таверне под названием «Preußisch König⁶» под Гёттингеном – внимание: «Некую картину в придачу с пятью бутылками Рейнского на свою вороную кобылу по кличке Мими». По тому, как о картине далее рассказано в письме – очень похоже. Описание её не привожу по причине его излишней яркости и эмоциональности и не вполне, как бы точнее выразиться – «цензурного» описания полотна в письме кирасира, написанного другу в Тамбов под явным влиянием выпитого рейнского.

Чинно налив из графина в гранёный стакан воды и разом его осушив, докладчик продолжил:

– Один из признаков подлинности любого произведения искусства называется «провенанс», так именуется его выявленная и чётко прописанная история, так сказать, его «родословная». Чтобы стало понятно, о чём идёт речь, позволю привести некий пример. Это история некоего портрета, чьё название я намерено произносить не буду.

Тем не менее, на экране за лектором подсказкой появилось проецируемое на него изображение всем известной картины: дама без бровей, изображённая на фоне горного пейзажа, невинно сложив руки, хитровато улыбалась зрителю. Оратор продолжил:

– При каких обстоятельствах художник выполнил заказанный ему портрет супруги известного купца и мецената? Правда ли, что позже ревнивый муж мчался через всю Флоренцию с кинжалом в руках за бедным художником, одетым в одно исподнее – такое событие не могло современниками, даже в шестнадцатом веке, не запомниться? Когда заказчик портрета своей любимой третьей жены заложил его в ломбард и сколько золотых дукатов выручил за это, прежде чем сбежать с семнадцатилетней любовницей в Геную? Желательно при этом иметь приложенные квитанции с точными датами, стоимостью залога, с указанием причины, почему картину не выкупили, выписки из бухгалтерского гроссбуха или журнала учёта тоже сгодятся. Когда и кем картина была из ломбарда похищена, при каких обстоятельствах похититель был схвачен, дата и номер полицейского протокола или запись в палаческом реестре: «…повешен на площади Cиньории, второго ноября, в день поминовения усопших, на радость собравшимся…» И что было с картиной потом? Правда ли, что её новый хозяин, владелец ломбарда, трижды продавал её новым владельцам, брал с них деньги, скрывался, потом был пойман, сильно бит и кончил свои дни в долговой яме? Похоже на то – сильная вмятина на обратной стороне тополевой доски, на которой картина написана, как раз соответствует мужской голове пятьдесят восьмого размера. И какова дальнейшая история портрета, уже в начале семнадцатого века: правда ли, что картина, в качестве военного трофея, была беспардонно присвоена австрийскими солдатами и висела в зале городских собраний, переоборудованного под конюшню? Да, между досками основы обнаружены следы конского навоза, чётко датируемого именно семнадцатым веком. И действительно ли картина являлась собственностью императора Франца Первого Лотарингского, и далее, в качестве приданного его дочери Марии-Луизы, попала в живописное собрание Наполеона и висела в нужнике императора в Тюильри? Конечно, об этом имеется соответствующая запись в мемуарах барона Мориса Филиппа де Сталейрана «Как я торговал Францией», глава тридцать вторая, седьмой абзац. И когда, в начале двадцатого века, портрет, в который уже раз, украдут из Лувра во время ремонта, в его подлинности никто сомневаться не будет! Увы, в случае с нашей картиной, такая история не прослеживается.

Автор доклада закончил пространное отступление и опять вернулся к основной теме, ради которой и мёрзли собравшиеся слушатели. Впрочем, было очевидно, что на докладчика холод в зале не действовал:

– При столь странных обстоятельствах нынешнего обнаружения «Изгнания из Рая» возникает естественный вопрос: «Подлинник ли это? Не имеем ли мы дело с чьей-то умелой и наглой фальсификацией?» Вопрос совершенно уместен! Ещё в середине шестнадцатого столетия Леопольд Вильгельм Австрийский, будучи страстным поклонником творчества Альбректа Дьюрера, приобрёл немалое количество его произведений. Оптом – целую коллекцию! Так вот, по прошествии всего нескольких лет выяснилось, что шестьдесят восемь работ его собрания – подделки! И какие? Большинство из них оказались весьма высокого качества! Оказалось, что многочисленные изготовители фальшивок ещё при жизни знаменитого художника из Нюрнберга нагло и безжалостно копировали его работы, ставя на них его знаменитую подпись. И далее: искусствоведам хорошо известен ещё один курьёз. Альбректу Дьюреру, чьё полотно «Изгнание из Рая» представлено сейчас в стенах нашего музея, всегда приписывалась некая живописная работа – «Мадонна с младенцем из Мюнхена», которая датировалась предположительно тысяча пятьсот шестым годом. Более того, эта картина издавна считалась именно работой мастера, и никаких сомнений в её оригинальности очень долгое время не было вовсе. И что оказалось? При проведении реставрационных работ в тысяча девятьсот пятьдесят втором году выяснилось, что мы имеем дело или с элементарным подражанием под его работы, а скорее всего, со старинной, именно прижизненной, бессовестной подделкой под великого Дьюрера!

Монотонный голос человека, стоящего на дубовой кафедре, несмотря на смешные дефекты его речи, наконец, подействовал на слушателей, сидящих за полукруглыми столами, усыпляюще. Этому способствовало и слабое освещение лекционной аудитории, которое имелось только в двух местах: свет лампы на кафедре, вторым был пыльный луч проектора, падающий на морщинистый экран – именно смена слайдов мешала аудитории уснуть окончательно.

– Как картина оказалась в Томске? простите, Омске. Дело в том, что обнаруженное полотно находилось в запасниках Омской картинной галереи, видимо со времён Гражданской войны, и в каталогах музея числилось как работа неизвестного мастера семнадцатого века. Дело в том, что в Томске, что? Простите, в Омске в восемнадцатом-девятнадцатом годах находилось правительство так называемой Директории, а потом и Верховного правителя России адмирала Александра Васильевича Колчака – город, по сути, был какое-то время столичным. И в то героическое, но неспокойное время Омск являлся, как тогда многим казалось, неким островком стабильности. Мы можем предположить, что туда могли попасть и вывозимая из Москвы частная коллекция. Однако Директория пала, армия Колчака была разгромлена и город из «белого» стал «красным» уже в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Омский, извините, Томский архив художественной галереи имеет документ – слайд, будьте добры, который сообщает, что «картина религиозного содержания с изображением Адама и Евы» реквизирована «комиссией по изъятию ценностей буржуазии и церковной утвари» и передана на баланс музея антирелигиозного искусства. Дата, имеющаяся на документе – 14 января 1921 года. Позвольте цитату: «…как имеющая для победившего революционного пролетариата несомненную художественную стоимость».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Камни для чтения (лат.)

Вернуться

2

Я хочу это (нем.)

Вернуться

3

Визави (фр.) – напротив, лицом к лицу, оппонент.

Вернуться

4

Московская государственная художественно-промышленная академия имени С. Г. Строганова.

Вернуться

5

т.е. выглядит, как немец, им не являясь.

Вернуться

6

Прусский король (нем.)

Вернуться