# Восемь рассказов о тебе и обо мне

Татьяна Муратова

Пухлые детские ладони, сжимающие крошечного хомячка; нежный взгляд

супруги на любимого мужа; теплые объятия матери, скучающей по непутевому

сыну; глухая тоска старика Восемь коротких историй сплетают яркие мазки

солнечного лета и стылый холод нелюбимых стен в путешествие по волнам

чужих жизней, из которого невозможно вернуться прежним.

## Рассказ первый. Хомяк в полёте

> В память об аэровокзале Москвы времён Советского Союза

Двадцатилетняя девица Славка, стоя посреди комнаты общежития, заваленной чемоданами и дорожными сумками, задумчиво сжимала губы, ускоряя таким образом процесс напряжённого мышления. В дверь заглянула Лариса, соседка и лучшая Славкина подруга по совместительству.

– Ну что? – с надеждой на всемогущество сообразительной Славки и даже чуть с придыханием спросила она.

– Делать нечего, – вздохнула Славка, – пойдём раздавать кому-нибудь на улице. Ты со мной?

– А если не возьмут?

– Выпустим в травку за мостом. Там лес рядом, да и лето, считай, начинается. Авось выживут.

Девушки синхронно уставились вниз, где перед Славкой стояло хомячье жильё, помолчали и одновременно вздохнули.

Жильё выглядело замечательно, больше ни у одного хомяка во всём городе подобного не имелось. Лет пять назад роскошные хоромы сконструировали и склеили на заводе, где работала Славкина мама, за тыщу километров от общаги. Тамошние мастера-умельцы на тот момент не раз себя зарекомендовали: почти весь дачный инвентарь Славкиной семье сковали, спаяли, выпилили. Просьба о домике для хомячков – «Дочка вот задумала, так домишко бы им какой, только легкий, не стеклянный» – на фоне остального и вовсе мелочью казалась. Мастера расстарались: собрали из белых листов пластмассы две комнаты с дверкой, стенки высотой сантиметров так тридцать пять, чтобы грызунам не сбежать. В комнатушках – деревянное убежище без дна, чтобы было питомцам где спрятаться, поспать и детишек рожать.

До окончания школы домик верой и правдой служил поколениям грызунов, потом Славка забрала его с собой в общежитие, где ей, не прошедшей в институт, дали место после поступления в строительное училище и где она возжелала создать уютную домашнюю обстановку, возложив ответственность за это на привычных уже грызунов. Благо соседка по комнате тоже всегда мечтала о питомце, просто ей не хватало отчаянной решимости подруги.

* * *

– А как мы их понесём? – после недолгого молчания спросила Лариска, глядя на родовое хомячье поместье, стоявшее на полу.

– В банке, естественно, – пожала плечами Славка. – И рассмотреть можно, и не сбегут.

– А мимо вахты как?

– Элементарно, Ватсон. В пакет поставим и быстро прошмыгнём.

Да, всем известно, конечно, что в общаге животных заводить нельзя, но Славка подумала: кто станет все комнаты проверять? Пока ЧП не случится – никто. А какое ЧП с хомячками? Не коты же, не собаки: не орут благим матом, не бегают по комнатам, и запаха от них почти нет. Весь учебный год проблем не возникало, а с его окончанием оказалось, что на лето проживающие обязаны освобождать комнаты, и если у самих девушек сложностей не было, то у хомяков, которые ещё и невероятно расплодились, обретя в общежитии какой-то особый уровень комфорта… Раньше из приплода три-четыре малыша выживало, остальных любвеобильные родители съедали. А тут – аж двенадцать детёнышей, да ещё мамаша с папашей. У Славки – самолёт уже ночью, у Лариски – также ночью поезд. И куда девать хомячье великолепие?..

Пересадив всю ораву в двухлитровую банку, девушки вышли из комнаты и заторопились вон из общежития.

– Только говори громче, – скомандовала Славка, – а то эти… пищат, слышишь? И шебуршатся.

– Как ты думаешь, рейс не задержится? – тут же во весь голос поинтересовалась Лариска.

– Я очень надеюсь, что нет! – воодушевлённо среагировала Славка, покосившись на бдительную вахтёршу, которая с подозрением провожала их взглядом.

На улицу выскочили, как пробка из бутылки.

– Домик жалко, – вздохнула Славка, оглядываясь по сторонам. – В камере хранения в общаге брать не хотят, на вокзале тоже на всё лето не оставишь… Хоть на помойку выноси.

– Ага, – особо не вслушиваясь, кивнула Лариса. – Куда пойдём-то?

– Во дворы, где детей побольше.

Перебежав через трамвайные пути, подруги завернули в ближайший дворик напротив общаги. Как на счастье, на детской площадке оказалось очень много детей, наслаждавшихся ласковым солнечным теплом. К совсем маленьким девушки, поразмыслив, не пошли: их родители сопровождают, там хомячков не пристроишь. Значит, надо выбирать тех, кто постарше и уже гуляет в одиночку.

Присмотрев группу младших школьников, Славка направилась к ним и, не теряя времени даром, громко возопила:

– Ребята! Смотрите, кто у нас есть!

Дети с интересом уставились на банку с шустрыми и очень красивыми хомячками: от мамы Мики-беленькой и папы Мики-рыженького других и не бывало, сплошь красавцы писаные. Потом подошли ближе, загалдели любопытно. Лариска тут же торопливо отступила, наблюдая за раздачей грызунов издалека.

– Я вам их подарю, – великодушно кивнула Славка. – Кому какой нравится?

Хомячков расхватали моментально. Главное, требовалось пристроить Мику – её никто не брал, хотя она самая упитанная и по сути самая живучая.

– Это самка, зовут Мика, она добрая, общительная, может ещё родить хомячков сколько хошь…

Кто-то тут же протянул руку, со всех сторон посыпались вопросы.

– А где они живут?

– Что кушают?

– Ему одному не скучно будет?

Славка бойко отвечала детям, оперативно вручая хомячков новым хозяевам. И вдруг – как ожог: кто-то рядом крикнул «Мам, смотри, кто у меня есть!», Славка вскинула голову, прищурилась. К спонтанному птичьему рынку стремительно приближалась женщина, которой один из детей радостно показывал маленького рыжего хомячка.

– Бежим! – взвизгнула Славка, метнувшись к Лариске, схватила её за руку и с завидной даже для спринтеров скоростью исчезла из поля зрения обалдевшей от новообретённого хомячьего счастья женщины. Отдышались девушки уже за кустами возле общежития, всё ж опасливо озираясь: известное дело, достаточно разгневанные родители влёгкую способны нагнать скрывающихся от «правосудия» девиц с нечистой совестью. Но погони, к счастью, не было видно – и спустя несколько минут никто в поле зрения не появился: либо девицы среагировали бодрее шокированных взрослых, либо исчезли из виду в неизвестном направлении шустрее, чем их способна догнать мамаша с ребёнком и хомяком в прицепе.

– А куда Мики денешь? – поинтересовалась Лариска, переведя дыхание. Славка посмотрела на банку, из которой на неё задумчиво таращился красавец-самец, отец многих хомячьих поколений. Что ж… Почему бы и не взять его с собой? Потом же можно вернуться с ним, пластиковый домик не выбрасывать, авось не пропадёт, потом невесту прикупить в зоомагазине – и ещё до следующего лета канитель тянуть. Всего-то дел сейчас: посадить Мику в маленькую деревянную коробочку – Славка заранее запаслась такой, когда первый раз подумала о том, чтобы все-таки не отдавать старого приятеля, – двадцать на десять сантиметров, с решёточкой сверху, для перевозки птичек. В самолёте повозить туда-сюда, ну… Самолёт, правда, с пересадкой в Москве… Мелочи, одним словом.

* * *

Дальнейшие сборы для подружек, вернувшихся в общежитие, пролетели мгновенно. Славка распрощалась с Лариской до тридцать первого августа и поехала в аэропорт. Мики в пути вёл себя примерно, а может, грустил, вдруг оставшись в одиночестве.

«Тебе понравится! – мысленно утешала его хозяйка. – Другого выбора нет всё равно».

В зал ожидания в аэропорту Славку пропустили без проблем, дальше она сдала питомца в багажное отделение, решив, что так будет надёжнее, а то начнёт скрестись в коробочке, а ей что делать? Песни горланить, как глупые пацаны Мишка и Коля в «Дружке» Николая Носова? Хорошо ж она выглядеть будет тогда…

Перелёт до Москвы прошел без приключений, столица встретила гостей приветливо: и Славку, и Мики, и других транзитных пассажиров. До следующего рейса оставалось ещё пять часов. Присев в зале ожидания, Славка просунула руку в сумку, нащупала мягкую хомячью спинку сквозь решётку на его импровизированной переноске, ласково погладила и подсыпала в щёлочку заранее заготовленные семечки. Затем, упаковав коробку с хомяком обратно, застегнула сумку и сдала в камеру хранения. Теперь – отдыхать!

Народу на аэровокзале в этот раз отчего-то оказалось больше, чем обычно. Славке даже присесть негде было. Но она не отчаивалась и пошла прогуляться по улице. Основательно надышавшись московским смогом, поглазев на магазины и угостив себя эскимо, она вернулась в аэровокзал. Ситуация в зале ожидания не изменилась: половина присутствующих спала прямо в креслах зала ожидания, ещё половина половины – на лестницах и прочих подходящих поверхностях, а оставшаяся четвертинка сновала туда-сюда… По громкоговорителю объявляли о задержанных рейсах, о Славкином в том числе. На два часа. «Бедный Мики!» – подумала Славка, а затем решила перекусить: обычно, оказавшись на аэровокзале, она брала себе стаканчик лимонада и миндальное пирожное. Но в этот раз в буфете было хоть шаром покати – голодные транзитники, застрявшие в ожидании своих рейсов, всё смели. Тогда Славка, взвесив все «за» и «против», пошла в кинозал. Там, с комфортом усевшись, она вытянула подуставшие ноги и почти задремала. А спустя полтора часа, выскочив из зала, услышала новое объявление: рейс откладывается ещё на два часа! Бедный Мики!

Вздохнув, Славка пошла-таки в камеру хранения – хомяка следовало покормить и пожалеть. Показалось, приёмщик взглянул с подозрением, отдавая багаж. Малыш, ты ж не буянил в моё отсутствие? Забрав сумку, она огляделась – ни одного местечка свободного! – и пошла в туалет, там достала переноску, вынула зверька, погладила, насыпала корма и упаковала обратно. Потом вышла в зал, и тут – чудо! Объявили посадку на какой-то из опаздывающих рейсов, сразу несколько мест освободились, и Славка понеслась с багажом в руках к одному из них. Прекрасно! До чего же жизнь, что ни говорите, добра к присутствующим в ней экземплярам молодых безобидных авантюристок. Устроившись с комфортом, она достала заначенный пирожок, детективчик и углубилась в сюжетные перипетии. История увлекала, но Славка не забывала время от времени выныривать в реальность и проверять, как обстоят дела с ситуацией вокруг да с объявлениями о рейсах. В один из таких моментов, скользя не очень внимательным взглядом по пространству, она вдруг заметила рыжее движущееся пятнышко. Пятнышко шустро передвигалось между дорожными баулами, мордочка у него казалась до боли знакомой – и до Славки дошло, что любимый Мики вырвался на свободу. Затаив дыхание, девушка огляделась. Кто-то рядом читал газету, кто-то дремал или перекусывал. Славка и её щекотливая проблема никого не интересовала. Она поднялась, опасаясь спугнуть хомяка, не спеша направилась к чужим чемоданам, максимально незаметно наклонилась. Мики метнулся к соседнему чемодану. Славка скакнула следом. Хомяк замер, в удивлении тараща глаза-бусинки на неё, а потом кинулся прочь, уворачиваясь от цепкой хозяйкиной руки: знал он эти игры! Как поймает, как посадит в коробку! Но Славка оказалась быстрее: рухнув на колени, втиснулась между сумками пассажиров и схватила беглеца за обширную попку и лапу – кажется, левую заднюю. Что поделаешь, Мики, кроме любопытства, отличался некой непозволительной для хомячьего рода задумчивостью и созерцательностью, вот и поплатился. Торжествующая хозяйка поднялась с колен, пряча хомяка в карман и репетируя извинения перед многочисленными удивленными зрителями… А нет. Зрителей не было. Лишь один мужик, лениво дожёвывая бутерброд и прихлёбывая кофе из стаканчика, безэмоционально взирал на Славку, и не факт, что он заметил Мики. Скорее его заинтриговала ползающая между баулами девица. Остальные и глазом не повели: спящие спали дальше, жующие жевали, читающие читали, так что Славка, уже практически не таясь, вернула путешественника в переноску и, немного подумав, переложила в ручную кладь. Всё-таки, случись что, ползать в поисках хомяка удобнее по полу в салоне самолёта, чем в багажном отделении.


## Рассказ второй. Перманентное одиночество

Нет, Буля не одинока.

Да, она единственная собака в доме – хорошо, в квартире, – но у неё имеются: хозяйка, недруг – попугай Орфей, плюс лягушка в аквариуме. Правда, когда хозяйка, накормив всех питомцев и персонально выгуляв Булю, уходит на работу, становится ощутимо тоскливо. Можно со скуки на диван залезть, поваляться даже, на балконе свежий воздух понюхать. Если хозяйка забудет задвинуть табуретку, то можно встать на неё задними лапами, а передними – на стол, обнюхать и слизнуть не вытертые впопыхах крошки. Можно тявкнуть для порядка на Орфея, нагло взирающего свысока, а заодно на соседей за дверью. Можно потаскать в зубах тряпки, игрушки, забытую обувь. Можно в качестве акции протеста выгрызть кусок стены, помогая лапами, как Буля поступила, когда только поселилась на ныне охраняемой территории. Можно поспать. Полакать водичку из плошки. В общем, праздник, а не жизнь.

Орфей вон чистит пёрышки. Понятное дело, скоро весна: голос и пёрышки – наше всё. Ну и что, что невесты нет? Одинокий попугай – сам себе верный друг и товарищ. Не жизнь, а малина: летай по квартире на здоровье, хоть на балкон – хозяйка сетку поставила, теперь не потеряешься, как в прошлом году. Можно Булю подразнить, можно семечки поклевать, марафетом заняться, клювиком, пёрышками, лапками. Опять же ему есть за кого волноваться и кому петь под настроение.

А вот бедному лягушонку не так повезло – была пара, да сплыла. Как говорил дядька с бородой по телевизору, «все мы смертны». Лягушонок смешной. В воде живёт, а как Буля залает, прячется в кокос и кушает не клювом (клюв – достоинство попугая!), а лапками пихает рыбные полоски в такой же рот, как у собаки. Одинок он, конечно, одинок, хотя ежели размыслить, то раньше приходилось драться с соплеменником за еду, лезть друг другу на голову. Теперь же у него тоже праздник: куда хочу, туда плыву, плюс вся еда его, ажно брюхо округлилось…

О, вот и вернулась с работы хозяйка. Устала, как собака. Впрочем, как раз собака не устала, гулять собралась. Пока женщина умывалась, переодевалась, ей позвонила дочь, мол, приедет через час. Значит, прогулка будет быстрой, чтобы успеть вернуться. Но будет. Буля ведь на диете и нуждается в ежедневных пробежках, ей нельзя толстеть; помчались с хозяйкой на пару: одной – в радость, другой – в семь потов, ноги дрожат от нагрузки, всё ж здоровье в последние годы пошатнулось и работа на ногах. Приплелась обратно с единственным желанием – сходив в душ, рухнуть на диван. А что, дама она одинокая, почти пенсионерка, дети – выросли, у мужа – новая семья, можно позволить себе расслабиться. Размечталась, однако… Раздался звонок в дверь – дочка приехала. У неё в семье проблемы, надо родненькую накормить, выслушать, посочувствовать, мужиков гадами обозвать. Перекусили, животным умилились, вдруг новый звонок – сын в пути. «Ох, – подскочила дочка, – мне пора, мой-то голодный, курочку просил пожарить. Брату привет передавай». Только её и видели.

Хозяйка едва с посудой управилась – сын тут как тут. Непутёвый он: дома не живёт, работы меняет, семьи нет, но хоть не пьёт и не наркоман. Приезжает раз в две недели, помоется, переоденется, поест… В отличие от дочери, проблемами не делится, скрывает, но она и так видит – сам по себе проблема ходячая. Провожает родимого в двенадцатом часу, после идёт в душ, заваривает душистый чай, садится перед аквариумом, разглядывает то чудный подводный мир, то ждущее вязание на тумбочке. Хорошо как!.. Сосед чего-то сегодня в квартиру не трезвонит, хотя чуть ли не ежедневно перед сном нервотрёпку устраивал: то стиральная машина громко подпрыгивает, то душ булькает и спать мешает, то запахи раздражают, то Буля гавкнула… Да и утром этого застеночного хмыря не видела, а ведь он вечно на площадке у лифта лёгкие губит. Может, случилось чего?..

Лягушонок в кокос забрался, спать решил. Орфей нахохлился, веки прикрыл. Буля под боком пристроилась, похрапывает уже. Тихо. Понятно, ведь почти час ночи. Надо утром к соседу постучаться; обругает, скорей всего, но живой…

Неожиданно вместе с утренним поскуливанием Були зазвонил телефон.


## Рассказ третий. Таня в больнице

1

Что-то оказалось не в порядке с анализами, и её, пятнадцатилетнюю восьмиклассницу, в конце учебного года положили в больницу на обследование. Таня не возражала: битва за четвертные и годовые отметки персонально для неё закончилась затишьем, а «повращаться» среди взрослых любопытно.

В их маленьком солнечном зелёном городке мама устроила дочь в хорошую больницу от стратегически важного химического завода, где врачи были компетентными, знали, что бывает от хлора, а что – от радиации.

В приёмном покое девицу измерили и взвесили. «Маловато для пятнадцати лет сорок килограммов», – по-деловому заметила медсестра. Таня пожала плечами – она всегда так делала, когда не соглашалась со взрослыми; лично её смущали расползавшиеся по сторонам родимые телеса, но жизненный опыт подсказывал: взрослые не любят, когда им перечат дети.

Очутившись в большой светлой палате на шесть коек, две из которых стояли пустыми, Таня выяснила: от неё требовалось сдавать анализы и гулять по парку, в котором утопали больничные отделения, общаться с соседками и много-много читать. На последний случай в сумке лежала классическая литература на следующий учебный год. Она бы, правда, лучше другое почитала, но их Нина Константиновна – строгая, но авторитетная учительница литературы – сказала всему классу (а покраснела Таня): «Хватит читать «фэнтези», мы уже взрослые люди, пора думать».

Классика, к счастью, оказалась не такой уж занудной, особенно если «думать»; Тане спустя полгода даже понравилось. Иногда она вздыхала, тоскливо поглядывая на младшую сестру, с упоением глотавшую «белиберду», но хотела проявить силу воли перед собой. И чтобы никто об этом не догадался. Таковы были все её тайны – «чтоб никто не догадался»: дополнительное мытьё пола или посуды, второе место на олимпиаде или похвала тренера по гимнастике, – придающие значимости в собственных глазах или, выражаясь по-взрослому, повышающие самооценку. Вот только от сладкого отказаться не получалось – ни тайно, ни явно. Но ничего.

Соседки по палате попались интересные. Одна – высокая тонкая молодая женщина, очень красивая и сдержанная в поведении, у неё тоже что-то с кровью не в порядке – каждый день писала в тетрадке непонятные витиеватые иероглифы и с морщинкой на лбу заучивала их. Таня поинтересовалась:

– Что это вы делаете?

Та с достоинством объяснила:

– Учу грузинский язык.

– Зачем?

– Я выхожу замуж за грузина и хочу понять культуру и обычаи этого народа, мне же с ними жить.

Таня от удивления открыла рот и распахнула свои и без того огромные глаза.

– А-а… почитайте?

Женщина снисходительно улыбнулась, но не отказалась и медленно, с выражением прочитала фразу.

– Что это значит по-русски? – спросила Таня.

– Поздравляю с днём рождения, дорогой.

– Ух ты, здорово!

Потом Таня следила, как женщина вырезала открытку, рисовала на ней, плела узор грузинского алфавита, и радовалась, и восторгалась такой любви:

– Каким счастливым будет ваш муж!

Примяв больничную простынь и пытаясь взбить подушку, Таня косилась на соседку и думала, что она, Таня, ничего не понимает в любви, ведь ей даже английский в школе учить не хочется – он такой «бе-е-е», – а что, если бы ради неё кто-то выучил… французский? Неужели у взрослых подобное реально?..

Ещё одной соседкой по палате стала древняя немка, сухая, высокая, морщинистая, откуда-то из деревни. В городе и области много тогда жило немцев, потомков сосланных после войны. Бабушка плохо говорила и понимала по-русски, и с ней мало кто беседовал «о жизни». Но Таня её жалела, родная бабушка в сравнении с немкой казалась наисчастливейшим экспонатом древности: румяная, весёлая, обладательница таких достоинств пенсионного возраста, как беляши с мясом, пироги с яблоками и жирнющие блины (вот сорок кг внучка и наела при скромном-то росте!). Немка же часто плакала, никто её не навещал, поэтому девочка прониклась состраданием. Не рассчитывая, что разговор выйдет утешительным, она участливо обратилась к соседке:

– Бабушка, из-за чего вы плачете?

Таня ожидала услышать что угодно: длинный перечень старческих болезней, нытьё о слабости, тоску о том, что «дети уехали и не навещают», и в меру своих пятнадцатилетних сил обласкать старушку, но услышанное в ответ заставило почувствовать вес собственной челюсти.