Николай Богормистов
Татьяна

Итак, она звалась Татьяной.
А. С. Пушкин.

Глава 1

Единственный наследник поместья Богородицкое, что в Болховском уезде Орловской губернии, Дмитрий Апухтин четырнадцатилетним подростком поступил сержантом в лейб-гвардию Преображенского полка. Служба томила его, наука прислужничества не давалась, и он ждал счастливого случая, чтобы подать в отставку. Случай подвернулся, правда, весьма скорбный. Его батюшка, очень состоятельный орловский помещик Иоаким Иванович Апухтин, генерал-майор и член Военной коллегии, один из героев турецкой войны, скончался. Наследник, оставив службу в чине поручика, поселился в родительской усадьбе.

Отставной поручик очень гордился отцом. Он не упускал случая напомнить гостям о том, что Иоаким Иванович был членом суда над самозванцем Емелькой Пугачёвым и его сподвижниками. Кичился тем, что государыня Екатерина 2-я, будучи в уверенности, что только генерал-поручик Апухтин обладает способностью навести порядок и прекратить смуту в степи и наладить надлежащую охрану юго-восточных границ империи, назначила его сибирским и уфимским генерал-губернатором. На самом видном месте гостиной в богородицком доме Апухтиных красовался живописный портрет Иоакима Ивановича работы адъюнкт-профессора Академии художеств П. И. Соколова.

Однако, как это часто случается с натурами страстными и вспыльчивыми, к коим принадлежал Дмитрий Акимович, в течение многих лет отдалённый от деревенской жизни и её проблем воинской службой, он с величайшим трудом вникал в хозяйственные дела. А имение, по болезни хозяина плохо управляемое в последние годы, пришло в упадок и требовало пристального внимания и радения. Поэтому нового хозяина хватило ненадолго. В деревенской глуши тридцатилетний лейб-гвардеец чувствовал себя одиноко, скучал, не находил себе применения, его с каждым днём всё настойчивее тянуло в свет. Оставив имение на управляющего, он перебрался в Москву, где вскоре увидел на одном из балов красавицу дочь директора Московского университета, действительного тайного советника и сенатора Павла Ивановича Фонвизина – Марию. Он решил, что в этой девушке заключается его судьба и постарался сойтись с её отцом. Ему это далось легко, и он стал частым гостем в доме сенатора.

Фонвизины вели родословную от рыцаря ордена меченосцев Берндта Вольдемара фон Виссин. В одном из сражений Ливонской войны, закончившейся в 1583 году, он был пленён русскими и перешёл на службу к царю Ивану 4-му, получив имя Пётр Владимирович. За отличную службу царь, расщедрившись, подарил ему несколько деревень. От него пошли сыновья Борис, Денис и Юрий. Один из них, Борис, вместе с отцом вскоре был убит, не оставив потомства.

Во время польской интервенции и обороны Москвы в боях отличился ротмистр Денис Петрович (Берндтович) фон Виссин. За верность Московскому государству царь пожаловал ему несколько поместий. Сыновья Дениса Петровича пошли по стопам отца, а один из них – Денис Денисович, ставший писаться фон Висиным, дослужился до чина рейтарского полковника. В четвёртом поколении Фонвизины приняли православие.

Первый из этого славного рода, кто начал писать свою фамилию Фон-Визин, был Иван Андреевич, родившийся в 1705 году. Он дослужился до статского советника и члена Ревизион-Коллегии. В российской Табели о рангах этот гражданский чин 5-го класса соответствовал должности вице-директора департамента, вице-губернатора, председателя казённой палаты и чинам бригадира армии и капитан-командора флота. По мнению современников, он был человеком весьма рассудительным и слыл знатоком нравоучительных сочинений.

Иван Андреевич женился дважды. Вторая его жена, Екатерина Васильевна, в девичестве Дмитриева-Мамонова – родная тётка любимца Екатерины 2-й графа Александра Матвеевича Дмитриева-Мамонова, родила восемь детей. Один из них, Денис, прославился созданием первых русских комедий. Другой, Павел, дослужился до действительного статского советника. Стал должностным лицом – товарищем московского губернатора, председателем московской палаты уголовного суда, пятым директором Московского университета, а в 1796 году был назначен сенатором. Он слыл поэтом, и кроме стихов писал статьи.

Павел Иванович, как и его отец, женился дважды. Первая жена, Мария Петровна, в девичестве Лопухина, подарила тридцатипятилетнему директору Московского университета дочь Марию, а через пять лет сына Сергея. Сергей Павлович, став коллежским асессором, действительным статским советником и предводителем дворянства Клинского уезда, как все Фонвизины до него, честно служил отечеству и умер за год до отмены крепостного права.

Совершенно иное предназначение было определено судьбой его старшей сестре Марии Павловне, девице весьма привлекательной внешности. Авторитет рода Фонвизиных и богатое приданое, как пчёл к медоносному цветку, влекли многочисленных женихов к дому Павла Ивановича и Марии Петровны. Машенька Фонвизина не спешила в выборе супруга, а родители её не торопили и, тем более, не понуждали к этому. Но однажды в доме появился тридцатидвухлетний, статный, рослый, с военной выправкой отставной поручик и единственный наследник богатого имения Дмитрий Апухтин. Он был на десять лет старше Марии Павловны, но это не стало помехой на пути сердечного сближения молодых людей. Признаваясь в любви своей избраннице, Дмитрий Акимович продекламировал ей мадригал, автором которого был её отец, чем окончательно завоевал сердце красавицы:

Природа всех равно дарами наградила,

Порядок положить стараясь в свете сем.

Тебе разумной быть она определила.

Произведя тебя с приятнейшим лицем.

А я из всех людей несчастнейшим родился

И от природы был ничем не одарён,

Но, если я тебе, драгая, полюбился,

Я всем стал награждён.

Германская кровь подарила Марии Павловне три определявших её личность замечательных качества: сентиментальность, набожность и хозяйственность. Последнее не мешало ей видеть в отставном поручике романтического героя. А он был безмерно счастлив тем, что встретил девушку своей мечты – красивую, блестяще образованную и с богатым приданым. Её родители посчитали Дмитрия Апухтина весьма подходящей парой для своей засидевшейся в девицах дочери, когда перед Рождеством, ознаменовавшем начало нового века, он попросил руки Марии Павловны. О свадьбе дочери директора Московского университета и орловского помещика, конечно же, знала вся Москва. Это событие опечалило только неудачливых соискателей руки Марии Павловны.

Молодые отбыли в Богородицкое сразу же после свадьбы..

У Марии Павловны, выросшей в атмосфере древней столицы России, на счёт предстоящей жизни в орловской глуши боязни, тем не менее, не было. Но её беспокоили некоторые сомнения. Она гнала их от себя прочь, удачно скрывая от своего супруга. Однако действительность очень скоро развеяла все её сомнения. Как выяснилось, Болховский уезд – самый северный в орловщине, граничащий с двумя губерниями: Тульской и Калужской, следовательно, лежащий на бойком месте, на прямых путях в Москву, густо населён русской потомственной знатью. И, хотя Дмитрий Акимович не отличался мягким характером, будучи человеком вспыльчивым и неуравновешенным, натурой, способной страстно любить, и столь же сильно ненавидеть, очень скоро молодые Апухтины были приняты в круг знатных хозяев окрестных поместий.

Сближению с некоторыми соседями весьма способствовала страсть Дмитрия Акимовича отдыхать на лоне природы: он встретил среди них товарищей – таких же страстных охотников и, возложив все дела по хозяйству на практичную супругу, с упоением отдавался охотничьим забавам.

Особенно близко он сошёлся с Александром Алексеевичем Плещеевым, молодым хозяином близлежащей родовой усадьбы Большая Чернь.

То был весьма известный для своего времени человек. Известность ему передалась от отца, Алексея Александровича, который, как и его жена, Анастасия Ивановна, очень любил Н. М. Карамзина. Для всего высшего света не было секретом, что Карамзин на его счёт ездил заграницу и издавал журнал «Вестник Европы». Позже Карамзин в благодарность за поддержку посвятил ему свои «Письма русского путешественника», что тоже ни для кого не было секретом.

Получив образование в престижном пансионе аббата Николя, Александр Алексеевич был пожалован юнкером Коллегии иностранных дел и, получив назначение переводчика, отправился в путешествие Павла 1-го по России. В путешествии он так понравился императору, что был пожалован в коллежские асессоры и причислен к Герольдии.

Карамзин, посвятив отцу «Письма», сыну его написал быстро ставшее известным в высшем свете пространное стихотворное послание с философским рассуждением о смысле бытия, в котором, в частности, утверждалось:

…Каков ни есть подлунный свет,

Хотя блаженства в оном нет,

Хотя в нем горесть обитает, —

Но мы для света рождены,

Душой, умом одарены

И должны в нем, мой друг, остаться.

Чем можно, будем наслаждаться,

Как можно менее тужить,

Как можно лучше, тише жить,

Без всяких суетных желаний,

Пустых, блестящих ожиданий;

Но что приятное найдем,

То с радостью себе возьмем…

Напрасно поэт призывал молодого Плещеева жить «без суетных желаний». Натура Александра Алексеевича переполнялась сверх краёв этими самыми суетными желаниями. Пожалованный в коллежские асессоры, он в том же году женился на богатой, знатной красавице, графине Анне Ивановне Чернышёвой, бывшей фрейлине Екатерины 2-й и любимой дочери генерал-фельдмаршала графа И. Г. Чернышёва. Поговаривали, что он пошёл на это для того, чтобы «прикрыть стыд» девицы, ждущей ребёнка неизвестно от кого, хотя мотивы столь благородного поступка оставались неизвестными, что вызывало недоверие к этим слухам. Однако, император на всякий случай запретил новобрачной появляться при дворе.

Вот тогда-то Александр Алексеевич вышел в отставку и зажил на широкую ногу в своём родовом имении. Сельцо располагалось на берегу тихой реки Нугрь, извивающейся среди пышной разнотравной зелени лугов. Местный пейзаж оживляла каменная Христорождественская церковь, с каменной же колокольней, построенная одним из отпрысков ветвистого родового древа Ржевских.

Усадьба Плещеевых слыла в то время подлинным очагом русской культуры. Сюда часто съезжались члены литературного кружка «Арзамас» (в который позже вошёл и Плещеев). В. А. Жуковский, друг семьи Плещеевых, обожал общительного, весёлого хозяина и за смуглый цвет лица называл его «мой негр» или «чёрная рожа», писал пьесы для местного театра и с удовольствием участвовал в увеселительных забавах гораздого на выдумки Александра Алексеевича. Чернь часто посещал Н. М. Карамзин, а так же мистик, член Библейского общества Д. А. Кавелин и не только. Хозяин усадьбы сочинял стихи на русском и на французском языках, комедии, оперы, романсы и музыку к ним. Однако, ничего не давал в печать, к недоумению окружающих.

В усадьбе рождались стихи, писались картины, звучала музыка на стихи Жуковского, Державина, Вяземского, которую писал Александр Алексеевич, и ставились театральные представления. Хозяин виртуозно играл на виолончели и слыл мастером художественного чтения. Супруга его, Анна Ивановна, обладательница замечательного голоса, зарекомендовала себя талантливой исполнительницей романсов. Жуковский и Плещеев вели переписку в стихотворной форме. Здесь царила свобода выражения мнений, и поэтому часто возникали горячие дискуссии.

Александр Алексеевич мастерски умел пародировать голоса, жесты и походки знакомых людей. С особым упоением он передразнивал уездных помещиков и их жён. У постороннего наблюдателя складывалось впечатление, что в этой усадьбе шёл нескончаемый пир. Не было дня, когда бы не устраивались концерт, домашний театр, бал или шумная прогулка в ближнюю рощу. Анна Ивановна горячо любила своего мужа и с не меньшим жаром ревновала его, хотя причин для ревности не усматривала. И не удивительно: он был неплохой артист и умело разыгрывал безбрежное обожание своей супруги, но при этом ловко обманывал.

Что же касается Марии Павловны Апухтиной, то она, как принято говорить в подобных случаях, с головой окунулась в царившую в Черни атмосферу искусства: пробовала себя в живописи, музицировала. Поэты, гостившие в Черни, единодушно признали её своей музой. Когда же ей хотелось повидаться с отцом, матерью и прочими родственниками, она беспрепятственно выезжала в Москву.

Жизнь четы Апухтиных признавалась бы ими вполне счастливой и беззаботной, если бы не злой рок, нависший над их потомством. Мария Павловна вполне благополучно рожала детей едва ли не ежегодно, но они умирали в младенчестве. И когда 7 апреля 1805 года родилась девочка, родители и дворня прятали радость друг от друга за напускным унынием, отторгнув всяческое веселье, категорически не допуская смеха и даже не улыбаясь, чтобы не сглазить дитя, при крещении наречённого Натальей.

Все увеселительные затеи супруги Апухтины оставили с этого момента за порогом своего дома. Всё их внимание и все заботы сфокусировались на новорожденной.

Глава вторая

В это время в Европе происходили важные для судьбы России события. Но сообщения о них почти не доходили до орловской глубинки, обретая вид глухих отголосков. Однако, и в самые далёкие уголки империи иногда доставлялись газеты. Чем отдалённее был «уголок», тем старее они были. И, когда Дмитрий Акимович читал сообщения о действующей в Европе союзной армии, Мария Павловна, вздыхая, непременно вспоминала своего двоюродного брата Мишу и, крестясь, говорила всегда одно и то же: «Боже, сохрани его, он ещё совсем мальчик».

Третья международная коалиция против Наполеона Бонапарта стремительно приближалась к своему трагическому концу. А какие радужные надежды возлагали европейские монархи при её создании! По их замыслу в северной Европе предполагалось выдвинуть против Дании (союзника Наполеона) стотысячный русско-английский корпус. Известный в те времена генерал К. Макк должен был атаковать Баварию силами австрийского корпуса числом 85 штыков. По этому же плану австрийскому эрцгерцогу поручалось изгнать французов из Северной Италии и вступить на французскую территорию. И, наконец, в помощь Макку придавалась российская армия под командованием генерала от инфантерии М. И. Кутузова. Задумано было с умом, да без ума сделано.

Поздней осенью 1805 года русско-австрийские союзные войска под командованием М. И. Кутузова, ускользнув от армии Наполеона, и тем самым избежав окружения, расположились под древним чешским городом Ольмюц. Французы встали близ Брюнна. Кутузов был вызван в Ольмюц, в главную квартиру союзной армии, где разместились императоры Александр 1-й и Франц 2-й.

Уже несколько дней низкие серые тучи висели над Европой, сыпал бесконечный мелкий дождь. Главнокомандующий Кутузов ехал в неуютной старой карете в мрачном настроении, завернувшись в плащ. Пара лошадей уныло тянула по раскисшей дороге скрипучий экипаж, сопровождаемый двумя всадниками. Струйки стекали со стремян. Деревья по обочинам дороги стояли почти голые.

Наконец, проплыли городские ворота, потянулась узкая кривая улочка. Внезапно открылась Верхняя площадь с мрачным колоссом Колонны Пресвятой Троицы и карета остановилась у городской ратуши с возвышавшейся над ней башней, украшенной курантами с астрономическими часами.

Возница на облучке, стряхнув воду с капюшона, проворно спрыгнул в лужу и распахнул дверцу кареты. Отягощённый годами и ранами, Кутузов неловко покинул экипаж и трудно распрямился. В этот момент, подхваченный ветром, на его плечо упал жёлтый кленовый лист.

В просторное помещение городской ратуши, где расположились у камина августейшие особы и где находились прибывшие ранее Кутузова генералы Багратион и Милорадович с группой штабных офицеров, вошёл подтянутый, холёный дежурный капитан лейб-гвардии и доложил:

– Государь! Прибыл фельдмаршал Кутузов.

– Зовите, голубчик, – с патокой в голосе ответил государь, не повернув головы.

Вошёл Кутузов, на ходу поправляя чёрную повязку, закрывающую повреждённый ранением глаз.

– Что же это вы, – начал, было, Александр, но проследив глазами, как с плеча фельдмаршала падает и шлёпается о паркет мокрый лист, умолкает на полуслове. Потом, скупо поведя рукой и сменив тон, пригласил: – Пожалуйте к огню, князь…

Один из офицеров проворно подвинул свободное кресло поближе к камину. Кутузов медленно опустился в него, широко расставив ноги в мокрых сапогах с высокими, до колен, голенищами.

– Господа! – обратился к присутствующим Александр. – Мною получено предложение от Бонапарта о заключении мира. В этом я вижу свидетельство слабости его. Поэтому я намерен дать Бонапарту решительное сражение здесь, под Аустерлицем, и, не откладывая его долее. На этом же настаивает и мой союзник – император Франц (Франц в подтверждение слегка кивнул головой). И мы не видим причин, способных принудить нас отказаться от желанной победы, которую намерено подарить нам провидение. Я имею в виду те красноречивые знаки, которые подаёт нам Господь, явно побуждая нас к действию.

Александр поднялся из кресла. Кутузов тяжело встал.

– Взгляните на карту, господа, – пригласил офицеров Александр, подходя к столу. – Мы занимаем выгоднейшую перед неприятелем позицию. За нами Праценские высоты. Наши силы сосредоточены. А у Бонапарта? Имея в виду нас, он в то же время ожидает и нападения прусской армии вот отсюда, с севера. А с этой стороны, из северной Италии, идёт австрийская армия. Под Брюнном стоит лишь часть неприятельских отрядов, а остальные разбросаны вот здесь. Кроме того, господа, прошу обратить ваше внимание на то, что остановившись под Брюнном, Бонапарт не преследует более русскую армию, а при столкновениях с нашим арьергардом непременно отходит. О чём же это ещё свидетельствует, как не о слабости неприятеля? Добавлю к этому, что в моих переговорах с генерал-адьютантом Гедувилем, состоявшихся третьего дня, у меня сложилось мнение, что Бонапарт боится крупного столкновения с нашими армиями. Если ещё кто-то сомневается в слабости неприятеля, то вот вам последнее ярчайшее доказательство этому: я получил известие от императора Франца, что Бонапарт и ему предлагает начать переговоры о мире.

Александр, молча, обвёл взглядом присутствующих, стоящих с напряжёнными лицами, и, положив узкую ладонь на карту, закончил:

– Из сказанного мной следует только одно – мы должны атаковать неприятеля, и немедленно. Нельзя допустить, чтобы Бонапарт ускользнул от нас.

– Ваши выводы, Государь, столь логичны и основательны, что не оставляют места для сомнений, – сказал один из офицеров. За его спиной поднялся нестройный гул одобрительных возгласов.

Государь обратил колючий взор на Кутузова. Тоном, каким спрашивают собеседника, заранее зная его мнение и наперёд не соглашаясь с ним, сказал:

– Мы ждём вашего мнения, князь. Негоже главнокомандующему отмалчиваться в сей решающий час.

Кутузов, смотревший неотрывно во всё время выступления Александра на карту, поднял единственный глаз на Государя.

– Из размышлений о сложившейся ситуации я сделал твёрдый вывод, – сказал он жёстко, – и я непоколебим в нём. Не время нам ныне давать сражение Бонапарту…

За спиной Кутузова послышалась негромкая реплика: «Неслыханная дерзость», потонувшая в нестройном неодобрительном шёпоте. Однако, старого воина это не смутило и он продолжал:

– Мы только что ушли от почти неминуемого поражения. Войска утомлены трудным переходом в четыреста с лишним вёрст и арьергардными боями. Солдаты нуждаются в отдыхе. К тому же мы не знаем точно ни сил неприятеля, ни их расположения. Убеждён, что предлагаемое сражение будет ему весьма на руку.

– Что же вы предлагаете, Михаил Илларионович? – язвительно спросил Александр.

– Имея твёрдую надежду на неминуемую победу нашу во славу Отечества, предлагаю отвести войска к русской границе, а там, дождавшись идущих навстречу нам подкреплений и выхода союзных войск из северной Италии, дать французам решительное сражение. Наше намеренное отступление растянет неприятельские войска, а поступившие затем подкрепления позволят нам нанести сокрушительные удары с флангов.

На несколько минут повисла тишина, которую нарушил раздражённый голос российского императора:

– Так-то вы радеете о славе Отечества, – тихо промолвил он, и на всех повеяло холодом от его слов. – Знайте же, – повысил он голос, – сражению быть здесь, под Аустерлицем! Мы не можем и не должны откладывать наш триумф, который провидение милостиво кладёт на наши ладони. О плане сражения доложит генерал-квартирмейстер Вейнротер.

Вейнротер подошёл к карте.

– Мой план сражения, одобренный августейшими особами, заключается в следующем. Три русские колонны генерал-лейтенантов Дохтурова, Ланжерона и Пржибышевского встанут на левом крыле под общим командованием генерала от инфантерии Буксгевдена. Русско-австрийская колонна генерал-лейтенантов Коловрата и Милорадовича, в

непосредственном подчинении князя Кутузова, займут центр нашей диспозиции. Колонны генерал-лейтенанта Багратиона и князя Иоганна Лихтенштейна составят правое крыло под командованием князя Багратиона. Гвардия, под командованием Великого Князя Константина Павловича, числом три с половиной тысячи человек, встанет в резерве за центральной колонной. Августейшие особы изъявили желание находиться при резерве.

По нашему замыслу левое крыло, как самое многочисленное, в нём почти половина наших войск, обходным маневром в тыл лишит французов возможности к отступлению. Таким образом, Бонапарт будет отрезан от дороги на Вену и от Дуная и под угрозой окружения устремится к северу, в горы. Силы его слабы, у него не более сорока тысяч человек. К тому же, я не очень высокого мнения о его полководческом искусстве…

Закончив доклад, Вейнротер в полной тишине обвёл присутствующих торжествующим взглядом. Молчание нарушил император Франц:

– Горю нетерпением изгнать Наполеона из моей Вены. Бог поможет нам победить наглого корсиканца.

– Позвольте мне ещё раз выразить мнение о предстоящем деле, – тихо сказал Кутузов, обратив взор на Александра и Франца. Их ответное молчание он счёл за позволение говорить. – Считаю сведения о численности войск неприятеля, которыми поделился с нами генерал Вейнротер, неточными. Число их он явно преуменьшил. Далее, предлагаемый обходной манёвр левым флангом считаю опасным, поскольку это недопустимо и рискованно растянет фронт нашей союзной армии. К тому же русские командующие получили инструкции на немецком языке, они им не ясны…

– Что вы можете предложить? – раздражённо перебил его Александр.

– Мне, Ваше Величество, не предлагалось составить план предстоящего сражения. Но по моему твёрдому убеждению, нам следует отступить в направлении на восток. Или дождаться русской армии Бенингсена и Эссена из Силезии. Через три-четыре дня семьдесят тысяч могут присоединиться к союзной армии.

Среди присутствующих послышался возмущённый ропот, и даже затаённый смешок.

– Ваши опасения, князь, никто из присутствующих не разделяет, – подытожил Александр, слегка хлопнув ладонью по карте, словно поставил точку.

Раннее утро 20 ноября 1805 года в долинах под Аустерлицем выдалось хмурым. Всюду, кроме Праценских холмов, занятых войсками Коловрата, колыхался плотный туман.

Александру 1-му не терпелось стяжать себе славу победителя. Он прискакал к Кутузову и, сдерживая коня, спросил Кутузова, спросил так, что в его вопросе по существу заключался приказ:

– Отчего вы не атакуете? Мы ведь не на Царицыном Лугу, где не начинают парада, пока не прибудут все полки.

– Государь, ответил Кутузов, – я потому и не атакую, что мы не на Царицыном Лугу…

Ответ Кутузова показался самодержцу весьма дерзостным. В досаде он дёрнул поводья, конь взвился на дыбы. Едва удержавшись в седле, император дал шпоры и ускакал.

Ещё хранились туманные сумерки, когда колонны левого крыла союзных войск начали движение. Солдаты шагали под барабанную дробь, как в молоке, не видя строя впереди себя. Молодой солдат с выражением растерянности на безусом лице спросил усатого соседа, шагавшего рядом:

– Куда идём?

– Кабы знать, – ответил старый солдат, не повернув головы.

– А где хранцузы? – тревожась, снова спросил безусый.

– Кабы знать, – последовал мрачный ответ.

Внезапно молоко тумана окрасилось в зловещий кроваво-красный цвет. Солдаты, обеспокоенно переглядывались и, оборачиваясь, видели позади себя словно размытое, красное солнце.

Наполеон против трёх колонн союзных войск, наступавших на его правый фланг и насчитывающих 42 тысячи человек, демонстративно выставил одну бригаду, которую в течение боя лишь немного усилил подошедшими частями корпуса Даву после того, как Кинмайер занял деревню Тельниц, Ланжерон – Сокольниц, а Пржибышевский захватил Замок. Французы вынуждены были отойти, что весьма обеспокоило маршалов Наполеона, стоявшего на высоте у деревни Шляпанец. Встревоженные успехами русских, они, не понимая его замысла, поделились своими опасениями с императором.

– Я жду, когда русские покинут Праценские высоты, чтобы тем самым усилив свой левый фланг, обойти нас справа и закрепить успех. Они это сделают. И тогда погибнут безвозвратно, – ответил он спокойно.

Это понимал и умудрённый боевым опытом Кутузов. Получив депешу из штаба с требованием оставить высоты, он медлил выполнить приказ, удерживая позицию силами колонны Коловрата. Крайне недоволен бездействием Кутузова, разъярённый Александр прискакал на Праценские высоты, потребовав немедленно оставить позицию и идти на соединение с Буксгевденом.

Этого момента только и ждал Наполеон, хотя его маршалы всем своим видом выказывали нетерпение, нервничали и торопили его.

– Господа, – обратился он к ним, – когда неприятель делает ложное движение, мы никоим образом не должны прерывать его. Подождём ещё двадцать минут.

Вскоре колонна Коловрата двинулась на соединение с частями Буксгевдена для усиления флангового удара, освобождая ключевую позицию. Наполеон тотчас подал знак Мюрату, Сульту и Бернадоту и пятьдесят тысяч французов бросились к Праценским высотам.

Солнце поднялось над горизонтом, воздух пришёл в движение и туман начал рассеиваться. Кутузов с изумлением увидел, как из тумана вынырнули неприятельские солдаты и под барабанный бой кинулись к Працену. Корпус Сульта атаковал оставленные почти незащищёнными высоты и врезался во фланг колонны Коловрата. Кроме предвидевшего эту ситуацию Кутузова, никто не ожидал такого поворота событий.

Достигнув подножия высот, французы незамедлительно преодолели склон и овладели вершиной. Дав залп, они бросились в штыковую атаку. В рядах союзников началась паника. Солдаты рассыпались. Всё смешалось. Кавалеристы Мюрата давили конями русских пехотинцев, рубили их саблями.

Паника в союзных рядах продолжалась недолго. Первым опомнился Коловрат и попытался вернуть позицию. Его поддержала кавалерия Лихтенштейна и три полка из колонны Ланжерона.

Однако пятнадцать тысяч человек союзного центра не могли противостоять двум третям наполеоновской армии. Кутузов попросил о помощи и в полдень в бой вступили три тысячи русских гвардейцев. Неприятельские колонны окружили их со всех сторон, но гвардейцы не дрогнули и бились с отчаяньем

обречённых, бросаясь в штыки. Гвардейцы даже прорвали неприятельские цепи, но их остановил вражеский резерв.

Пытаясь выправить отчаянное положение, Кутузов послал в атаку два эскадрона конногвардейцев. Перестроившаяся к этому моменту гвардейская пехота присоединилась к атаке. Наполеоновская кавалерия была отброшена, а батальон 4-го линейного полка французов бежал, оставив русским знак своего боевого отличия – орла.

Однако, заплатив за успех огромными потерями, кавалергарды не могли решить исход дела. Наполеон бросил в бой пять эскадронов мамлюков. С диким воем и визгом они налетели на русские ряды. Завязалась рукопашная схватка. Почти вся русская гвардия полегла в этой сечи. Жалкие её остатки бежали. Центр союзников был разгромлен.

В 14 часов наполеоновская гвардия и гренадёры Удино по приказу императора двинулись к деревне Тельниц, чтобы разделаться с войсками Буксгевдена. С запада, одновременно с ним, начал атаку Даву.

Ввиду отчаянного положения, сложившегося после прорыва фронта, раненый пулей Кутузов, размазывая кровь по щеке, прежде, чем покинуть позицию, подозвал к себе прапорщика, самого молодого из оставшихся при нём адъютанта, прочие почти все спешно покинули его, и велел передать на словах генералу Буксгевдену приказ о незамедлительном отступлении. Французские пули визжали вокруг, когда главнокомандующий, сев на лошадь и дав ей шпоры, ускакал, дабы избежать пленения. Овладев двумя деревнями и Замком, Буксгевден нерешительно топтался на месте, не зная, что предпринять дальше. Он и его штабные офицеры с тревогой, напряжённо наблюдали в отдалении жаркий бой на Праценских высотах. Им казалось странным, что там проявилась такая активность. Состоявший при Буксгевдене майор Генерального штаба Гавердовский, стоя с подзорной трубой, вдруг воскликнул:

– Куда они бегут? Куда они? Ах, ты ж… – Обернувшись, спросил, – Чья это колонна?

– Позвольте, майор, я посмотрю, – попросил другой офицер, протягивая руку к подзорной трубе. Едва взглянув, изумлённо воскликнул, – Эт-то ещё что такое!

Все повернули головы в том же направлении. Но только в подзорную трубу было видно, как из-за отдалённого холмика, с ивами на возвышении, выскочил всадник и, припав к гриве, устремился к русским позициям. Вслед за ним вылетела группа кавалеристов, явно преследующих его. В их руках молниями сверкали обнажённые клинки. Преследователи, горячили лошадей, разворачиваясь в полукольцо. Вот они уже приблизились настолько, что хорошо видны невооружённым глазом. Преследуемый, повернул коня к русской колонне. Здесь тоже заметили погоню. Кто-то удивлённо закричал:

– Гля, гля, братцы! Вон там, справа.

– Чего это они? – спросил уже знакомый нам молодой солдат.

– Кабы знать, – заинтересованно ответил седоусый.

– Конные егеря, – проговорил офицер с подзорной трубой.

Преследователи, не осадив коней, открыли пальбу. Под одиноким всадником упала лошадь. Наездник через её голову полетел в траву. Колонна единодушно выдохнула: «Эээ-х…»

– А ведь наш, братцы, – сказал кто-то в колонне сочувственно.

– Наш, наш.

– Помочь ба их благородию…

– Да уж яму конец.

– Не, гля, гля… поднялся! Бежит!

– Да куды яму…

Офицер, смотревший в подзорную трубу, сказал с досадой:

– Пропадёт. Откуда его вынесло?

В колонне кто-то с тоской сказал:

– Ведь догонят…

Вдруг прозвучала команда офицера:

– Егеря! Первый взвод, направо! Развернуться в цепь! За мной!

Солдаты, мигом образовав цепь, устремились за своим командиром навстречу неприятельским кавалеристам.

– Стой! По всадникам пли!

После залпа штуцеров один из всадников, заваливаясь набок, повис на стремени.

– За мной!

Цепь устремилась за командиром, держа штыки наперевес. Французы, настигшие было бегущего, повернули обратно.

Раскрасневшийся, в разодранном мундире, юный прапорщик, шатаясь и сбиваясь с дыхания, обратился к командиру егерей:

– Благодарю… – и солдатам, – спасибо, братцы…

– Как же это вас угораздило в самое пекло? – спросил его командир.

– У меня срочное Буксгевдену. Безотлагательно. Скажите, где он?

Командир, заметив, что перед ним почти мальчишка донесение к генералу, улыбаясь, сказал:

– Э, да вы ещё ребёнок. Знать, и пороха не нюхали…

– Я первый раз в деле, это так. Но не смейте меня так называть! – запальчиво ответил прапорщик.

– Ершист, – удовлетворённо сказал командир, обернувшись к солдатам. – А я думал, он насмерть перепугался.

Немедленно представленный Буксгевдену, юный прапорщик обратился к генералу:

– Господин генерал, позвольте доложить. Противник занял Праценские высоты. Гвардия разбита. Главнокомандующий ранен и покинул поле боя, дабы не быть пленённым. Вам приказано отступать.

– Плакотарю, прапорщик. А вы не трус! Хотя такой юный. Как зофут фас?

– Михаил Фонвизин.

– Постойте, постойте, Денис Ифанович Фонвизин не родственник ли ваш?

– Он дядя мне.

Буксгевден намеревался направить удар своих колонн на правый берег реки Гольдбах, наблюдая там, как ему казалось, слабые силы неприятеля, что давало ему надежду на несомненный успех. Теперь, получив донесение юного прапорщика, сильно засомневался. Он не дал приказ о переходе Гольдбаха и не начал организованных действий, чтобы закрыться от Сульта, быстро продвигавшегося со стороны Праценских высот. Его сомнения и нерешительность продолжались до тех пор, пока с Праценских высот не полетели французские ядра на его колонны и французские пехотинцы начали заходить ему во фланг и тыл. Но осознание действительного положения вещей пришло к нему слишком поздно.

На Сокольниц, занятый колонной Пржибышевского, Бонапарт двинул дивизии Сент-Иллера и Леграна. Брошенные на подмогу Пржибышевскому несколько батальонов, были быстро перемолоты превосходящими силами противника. Колонна его была частично уничтожена, остатки её попали в плен. Единственно, что дал этот бой, Ланжерон, воспользовавшись им, вывел свои войска через Тельниц.

Увидев, что он отрезан от главных сил и окружён, Буксгевден, наконец, понял свою ошибку и в соответствии с донесением прапорщика Фонвизина дал приказ отступать. Но поздно. Теперь русские колонны, ведя бой под Тельницем и Сокольницем, вынуждены были пробиваться с боем через вышедшие им в тыл французские войска. Батальоны Дохтурова и Кинмайера отходили в направление деревни Ауезд, но им навстречу уже вышла дивизия Вандама, и русским не оставалось ничего иного, как броситься к замёрзшему озеру Зачан. Безумие охватило отступающих, когда они увидели, как неприятель, не беря в плен, добивает раненых. Под тяжестью тысяч отступавших мост через Зачан рухнул, и солдаты кинулись на лёд. Видя это, Наполеон приказал бить ядрами по озеру. Лёд треснул, лошади и люди тонули в ледяной воде. Как ни парадоксально, но это спасло большую часть русской армии, поскольку французы не могли преследовать выбравшихся на противоположный берег.

Смеркалось, и битва стала затихать с прекращением французских атак.

Но ещё до окончания сражения императоры Александр и Франц бежали с поля боя в полном отчаянии. Их свита разбежалась и нашла августейших особ только ночью, а некоторые адъютанты присоединились утром. Покинув войска, русский царь скакал несколько вёрст лишь с врачом, берейтором, конюшим и двумя лейб-гусарами, а когда при нём остался лишь лейб-гусар, император спешился, сел под яблоню, на которой качались на ветру редкие почерневшие от заморозков, сморщенные плоды, и зарыдал. Золотая бахрома эполет испуганно вздрагивала на его плечах. Холёный, прекрасно образованный самодержавный хозяин огромной страны, простирающейся от Польши до Аляски, имеющий огромную, оснащённую и обученную армию, плакал, как малый ребёнок. Немного успокоясь и придя в себя, он подумал, как хорошо, что в эти минуты его не видела его мать.

О ходе Аустерлицкого сражения (вернее было бы сказать избиения) ещё долго ходили всякие кривотолки. При этом были попытки свалить всю вину за поражение на генерала Буксгевдена. Якобы он не проявил требуемой от офицера его ранга инициативы и, скрупулёзно выполняя полученный приказ,

оставался постоянно при одной из трёх вверенных ему колонн, оставив остальные без командования. Другие брали в рассуждение тот факт, что оказавшись в окружении, Буксгевден не должен был ждать приказа об отступлении, а действовать сообразно обстоятельствам. Были и такие, кто оценивал действия генерала более благосклонно, отмечая, что в труднейшей и опаснейшей ситуации он с боем вывел из окружения большую часть войск и через три дня воссоединился с основными силами.

Союзная армия отступила к небольшому южно-моравскому городку Гедингу. Здесь, потрясённые катастрофой Франц и Александр, встретились. Оба выглядели как двое школьных оболтуса, наказанные розгами строгим учителем. Они избегали глядеть в глаза друг другу. Куда девался воинственный задор, который, как полная луна светился на их лицах накануне сражения. Франц заявил Александру, что по его глубокому убеждению продолжать борьбу с Наполеоном бессмысленно и опасно.

Буквально на следующий день Франц явился на бивуаке Наполеона и униженно попросил мира. Бонапарт, зная далеко не блестящее состояние своей армии, потерявшей на Праценских высотах двенадцать тысяч человек, и понимая невозможность преследовать противника, согласился на мировую без особых размышлений и колебаний. Он только поставил условие, чтобы русская армия отступила в свои пределы.

По загадочному свойству русской души, мы способны пировать не только по случаю победы, но и по поводу того, что нам крепко намяли бока. Поэтому шумная офицерская пирушка состоялась сразу после того, как побитые остатки русского воинства перевели дух в Южной Моравии и готовились к возвращению на родную землю.

За окнами, по-зимнему рано, сгустилась тьма. В тесном помещении, где собрались несколько офицеров, качался сизый табачный дым, трепетный свет свечей еле пробивался сквозь него, едва прорисовывая сидящих за столом людей. Компания уже достигла той стадии, когда говорят все разом, пересиливая звон бокалов, хлопки пробок, и мало кто слушает.

В тёмном углу сидел самый молодой и самый трезвый, прапорщик – Михаил Фонвизин. Он отказывался от вина. Ему было грустно видеть, что нет обычного в таких случаях веселья. Перед ним, размытые табачным дымом, мелькали усатые, разгорячённые вином лица, эполеты, расстёгнутые мундиры, белые повязки на раненых. Но не было праздника. Ни одного весёлого лица.

Глядя на бокал, наполненный вином, чуть покачивая сокрушённо головой, один из офицеров сказал, как бы самому себе, но достаточно громко, чтобы его услышали в густом гомоне:

– Позор, господа… Какой позор! Теперь они будут считать нас трусливыми бездарями.

– Ещё легко отделались, – возразил ему кто-то.

– Да, мы отступили, – заговорил, горячась, некто в самом тёмном углу, – но основная часть нашего войска вышла из передряги, и это под обстрелом и напором врага, мы сохранили более половины нашей артиллерии.

– Если бы главнокомандующий не задержал на высотах дивизии Коловрата и Милорадовича, мы бы теперь чистили бонапартовы конюшни! – раздался возглас в другом конце стола.

– И это непобедимая русская армия, господа офицеры? Я вас спрашиваю, где она, эта непобедимая? – последовал крепкий удар кулаком по столу. Подпрыгнули и зазвенели бокалы. – Сто лет после Нарвской битвы Россия не знала поражений! Сто лет, господа! Что же это с нами? Я хочу знать, что с нами!

– А я скажу так, – заговорил тот, кто сказал о позоре, – всё дело в том, что нами командуют бездари. Если кто-то считает, что сражением распоряжался главнокомандующий, он сильно заблуждается. Как бы не так…

– Кстати о главнокомандующем! – громко сказал полковник с рукой на перевязи, вставая. – За него я предлагаю тост.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошёл штабной офицер. Шум немного стих, все обернулись с неудовольствием на лицах.

– Добрый вечер, господа офицеры! – сказал он, сделав два шага к столу. – Прошу внимания. У меня важная новость. Только что стало известно, что государь отстранил главнокомандующего от дел. Ему в вину поставлена наша неудача под Аустерлицем.

Это сообщение словно отняло голоса у всех присутствующих. Возникло замешательство и полная тишина, мало-помалу переходящая в усиливающийся ропот. Со всех сторон послышалось: «Какая несправедливость!», «Так обидеть старика…», «Государь сам распоряжался» и, наконец, «Во всём виноват этот бездарь Вейнротер».

– Господа, – снова заговорил штабной, – его милости виднее. Предлагаю тост за нашего государя императора!

Офицеры нехотя подняли бокалы, но кто-то, вскочив, выкрикнул:

– Отмстим Франции!

В ответ офицеры единодушно выдохнули «Ура!». Бокалы взметнулись под гул одобрения.

Штабной офицер снова привлёк к себе внимание.

– Господа офицеры! Я имею честь сообщить вам и приятную новость. Милостью государя императора многие из вас, особо отличившиеся в сражении, награждены. Вот приказ и пусть каждый найдёт себя в нём.

Список при общем возбуждении переходил из рук в руки, пока вдруг не поднялся майор Аренин.

– Господа! Я нашёл в списке самого молодого из нас – прапорщика Фонвизина. Ему семнадцать лет. Однако в сражении он показал себя отчаянно смелым. Спас от окружения моих солдат и меня. При этом он весьма рисковал. Я сам видел, как под ним убили лошадь неприятельские конные егеря и едва не схватили самого. Мы, благословение Богу, его отбили. Так вот, господа, юный прапорщик удостоен Анны четвёртой степени. Встаньте, прапорщик, покажите себя.

Смущённый до крайней степени Фонвизин, улыбаясь, поднялся из-за стола.

– За нашу доблестную молодёжь, за будущее матушки России. Ура! – поднял тост майор Аренин.

Пламя свечей качнулось от многоголосого «Ура!»

Приближённых Бонапарта озадачило полное отсутствие в императоре ликования по поводу, как они считали, полного разгрома союзной армии под Аустерлицем. Ведь они, не считая убитых, пленили почти двадцать тысяч солдат и офицеров противника со знамёнами и значительную часть его артиллерии. Наполеон, обычно сдержанный в эмоциях, теперь казался к их недоумению мрачным более, чем прежде. Когда кто-то из них спросил его о причине тяжёлого расположения духа, он разъяснил своим пребывающим в эйфории маршалам к их изумлению, что победы как таковой он не видит. В его разумении, одержав победу в битве, французская армия оказалась неспособной для развития успеха, потому что основные силы противника не разгромлены. В союзной армии после битвы оставалось ещё около сорока тысяч человек, отступивших организованно под обстрелом французских пушек и спасших более половины своей артиллерии. Наполеон учитывал, наравне с вооружением, силу ожесточения русских, при которой преследовать их было чрезвычайно опасно, как бывает опасно охотнику преследовать раненого зверя.

Победу Наполеон, в отличие от своих маршалов, видел в том, что Австрия вышла из войны, с ней он заключил мирный договор и, таким образом, покончил с Третьей антифранцузской коалицией, чем практически подчинил себе всю Европу.

Однако, российскому императору урок не пошёл впрок. Уже через год он вступил в новую, Четвёртую коалицию против Франции, куда вошли Англия, Швеция, Пруссия и Саксония, что повлекло за собой чреду кровопролитных сражений в основном на территории Восточной Пруссии.

Глава третья

8 октября 1806 года Пруссия объявила войну Франции. Это было итогом борьбы в придворных кругах прусского короля. Он-то желал остаться в нейтралитете, но слишком много было недовольных наложенным Англией эмбарго на все прусские суда, чтобы нейтралитет сохранялся. К тому же созданный Наполеоном Рейнский союз не позволял Пруссии объединить германские государства, лишая её исторической перспективы.

Роковыми для Пруссии оказались два фактора: слабость её армии и высокомерие её одряхлевших высших чинов армии. В одном из гарнизонов возраст 19 генералов составлял в сумме 1300 лет. Однако эти бравые старцы считали, что война с Наполеоном будет для них чем-то вроде увеселительной прогулки. Но уже через неделю война фактически закончилась. Две прусские армии во главе с королём, племянниками Фридриха Великого принцем Брауншвейгским и фельдмаршалом Миллендорфом были разгромлены в один и тот же день, 14 октября, в двух генеральных сражениях – под Йеной и Ауэрштедтом. Остатки этой армии с принцем Гогенлоге сдали оружие в Пренцлау и сдались французскому корпусу. Как выразился несколькими годами позже в присущей поэту манере Генрих Гейне, «Наполеон дунул на Пруссию, и её не стало».

Однако создатели и организаторы теперь уже Четвёртой Антифранцузской коалиции лелеяли надежду на реванш. По причине их фантастической самонадеянности через прусскую Польшу и восточную Пруссию прокатились смертельной колесницей бога войны жесточайшие битвы под Пултуском, Прейсиш-Эйлау, Гутштаттом и Гейльсбергом и, наконец, в июне 1807 года под Фридландом, где русская армия, едва уклонясь от окончательного разгрома, ушла из восточной Пруссии на свою территорию. Беннигсен, будучи главнокомандующим русской армией находился в состоянии полной растерянности и настаивал перед императором о немедленном перемирии. Но и Наполеоновская армия была потрёпана до основания. Взаимное обескровление вынудило обоих монархов, русского и французского, заключить трактат, известный под названием Тильзитского мира.

3 июля Александр послал к Наполеону своего представителя с предложением заключить перемирие. Но прежде он мучительно колебался в выборе парламентёра. После в высшей степени неудачного для русской армии сражения под Фридландом выбор действительно был крайне затруднён, потому, что в фридландской бойне русская армия потеряла огромное количество офицеров. Все самые лучшие генералы, были ранены или больны.

Александра на тот момент одолевала ещё одна «головная боль», отнимающая у него сон – война с Турцией, которую он не знал, как закончить.

Наконец, он определился с выбором, решив, что самой подходящей кандидатурой на эту ответственную роль является двадцатидвухлетний генерал-адъютант от кавалерии, военно-дипломатический агент русского правительства при дворе Наполеона Александр Чернышёв, сын сенатора Ивана Львовича Чернышёва. Молодой генерал, чудом оставшись живым после участия во всех последних сражениях, прекрасно ориентировался в сложившейся ситуации, к тому же, как было известно императору, пользовался доверием Наполеона.

Погода в тот день благоприятствовала мирным намерениям людей, только что исступлённо и зверски уничтожавших друг друга. На небе сияло ослепительное солнце, когда немногочисленная делегация во главе с Александром Чернышёвым прибыла в ставку Бонапарта в Тильзите.

Наполеон встретил Чернышёва, знакомого по Парижу, как друга.

– Рад вас снова видеть, месье Чернышёв, – произнёс Наполеон, как можно мягче. – После победы нет врагов, а есть только люди.

– Вы считаете себя победителем? – спросил его Чернышёв. – Почему?

– Потому что мира просите вы.

– А разве вам не нужен мир?

– Я считаю, что нужно вести войну, но при этом желать мира. Мир – это первейшая необходимость и величайшая слава.

– Вы, как всегда, чеканны в выражениях. Но я уполномочен моим императором вести переговоры об условиях вашей встречи с ним, если вы изволите принять решение о таковой.

– Я давно хотел встретиться с хозяином загадочной России. Буду безмерно рад, если встреча состоится.

– Что мне передать моему императору?

– Прежде всего, что с сегодняшнего дня с этого берега Немана на тот не полетит ни одно ядро и не одна пуля. Надеюсь, русские пушки тоже будут молчать. Не стоит тянуть время. Если для Александра двух дней достаточно для размышлений, то я готов встретиться с ним шестого июля.

На другой день после отъезда парламентёров с раннего утра на Немане появилась французская сапёрная рота. Солдаты к берегу потащили брёвна, доски, застучали топоры, заширкали двуручные пилы. Русские лазутчики из густых камышей с противоположного берега с недоумением наблюдали за кипучей деятельностью сапёров неприятеля, предполагая, что он собирается навести переправу. О чём немедленно доложили командиру. Тот приказал продолжать наблюдение.

Каково же было изумление лазутчиков, когда на середине реки к вечеру на двух лодках установили большой плот с двумя палатками, похожими на домики. Одна довольно-таки большая, другая – поменьше. На следующий день утром работы на плоту возобновились. На фронтоне палатки, обращённом к русскому берегу, появился вензель с огромной буквой «А», написанной зелёной краской. На фронтоне, обращённом к Тильзиту, солдаты тоже что-то писали, и наши лазутчики предположили, что там будет «N».

6 июля, ближе к полудню Александр, в окружении свиты переправился на правый берег Немана. Оба их величества одновременно сели с советниками и адъютантами каждый в свою лодку.

Пруссии не пригласили ни в одну из лодок и, как наказанный, он остался на правом берегу Немана. Не отрывая хмурого взора от павильона на плоту, где, как он догадывался, решается судьба его монархии, он спустился к реке, загнал лошадь по грудь в воду и застыл в седле, неподвижный, как памятник… оскорблённому самолюбию.

Бонапарт во время встречи на плоту, продолжавшейся два часа, был сама любезность, так что свита его не узнавала в нём всегда сурового военачальника, не знавшего пощады к врагам. Хотя он был способен восхищаться их боевой доблестью. В сражении при Прейсиш-Эйлау, наблюдая с городского кладбища мощную атаку лавины русских гренадёров, рискуя быть пленённым, он восторженно воскликнул: «Какая отвага! Какая отвага!»

Гораздо сложнее было психологическое состояние Александра. Уже одно то, что буквально год назад русская православная церковь в лице Священного Синода объявила Наполеона Антихристом, ставило российского императора в неловкое положение. Получалось, будто бы он просит милости от врага рода человеческого. А просил он о мире, догадываясь, что и его противник желает того же.

Наполеон начал разговор первым.

– Из-за чего мы воюем? – спросил он.

Вопрос вверг Александра в замешательство, ибо ответить на него было нечем.

Вдруг он получил предложение, превосходящее все его надежды.

– Я восхищён доблестью вашей армии, Александр. Ни одна другая армия Европы по силе сопротивления не может сравниться с вашей. Но не бывает лавров, обагрённых кровью сограждан. Поэтому я приветствую ваше намерение заключить мир. Но мир – это слово, которое взятое отдельно, лишено смысла. Нам обоим нужен мир вкупе со славой.

– Что же вы предлагаете, господин Бонапарт, для того, чтобы упасть в объятия славы? – спросил Александр.

– Я предлагаю союз с Францией.

Александр переглянулся со свитой. Щёки его побледнели.

– Предложение столь неожиданно, что требует осмысления.

– Я понимаю. Но если вы примете моё предложение, то у меня будет одно, но важное условие.

– Какое? Будет ли оно приемлемо для нас?

– Союз заключают равные, согласитесь. Наш союз возможен при условии, если вы признаете меня императором Франции. Знаком признания будет уже ваше согласие на продолжение переговоров. Я предлагаю продолжить их завтра в Тильзите. Будем считать этот город нейтральным.

Из нарядного павильона на плоту Наполеон и Александр вышли, как старые друзья. Александр проводил «Антихриста» до его лодки.

На следующий день переговоры продолжились в одном из лучших домов города. Считая себя победителем, Наполеон диктовал свои условия предлагаемого им союза, отлитые в чеканные формулировки.

– Наш союз возможен, – начал Наполеон без предисловий, – если Россия признает право Франции на владение всеми завоёванными территориями, а меня императором. Для меня важно, чтобы Россия прекратила все отношения с Англией и присоединилась к континентальной блокаде.

– Россия потеряет слишком много, вплоть до оскудения казны из-за прекращения торговли с Англией, – возразил Алексей Иванович Васильев – сановник из свиты государя императора, министр финансов.

– Хорошо сказал Бонапарт, – я готов заплатить за ваше участие в континентальной блокаде, так сказать, компенсировать ваши потери.

– В чём выразится плата? – спросил Александр.

– Я готов стать посредником между Россией и Турцией в переговорах о заключении мира. Кроме того, мне известно, что Россия желает усиления своего влияния на Балтийском море. Я готов поддержать вас в этом стремлении и, если завтра ваша армия войдёт в Финляндию, я закрою на это глаза. Я готов отдать России кое-что из прусских владений в Польше. Разве этого мало в уплату за присоединение к континентальной блокаде?

На эти условия Александр согласился.

Однако в предложениях Бонапарта, оказалось нечто, что вызвало замешательство у российского императора и среди его свиты – пункт о создании герцогства Варшавского. Но и это Бонапарт умело выторговал, пообещав не ограничивать влияние России в Дунайских княжествах.

Но самым главным для судеб Европы была часть договора, которая разделила сферы влияния: Франции – Западная и Центральная Европа, России – Северная и Южная Европа.

Александр подписал договор. Россия могла расслабиться и свободно вздохнуть.

В этот же вечер Наполеон написал письмо в Париж, обожаемой Жозефине, в котором сообщал: «Друг мой, я только что виделся с императором Александром; я им крайне доволен, он гораздо умнее, чем обычно считают. Он – герой романа. У него манеры самого любезного из парижан… Но просто доверять ему нельзя, он – византиец».

Александр, счастливый от сознания, что он добился мира с Наполеоном, тоже не преминул сообщить об этом в Петербург. Прежде всего – матери, императрице Марии Фёдоровне: «К счастью, у Бонапарта при всем его гении есть уязвимое место – тщеславие, и я решил пожертвовать своим самолюбием во имя спасения отечества». На следующий день – любимой сестре Екатерине, категорично возражавшей против заключения мира с Наполеоном: «Бог спас нас: вместо жертвоприношения мы даже с некоторым блеском вышли из опасной ситуации».

Глава четвертая

Свежим августовским предрассветным утром 1807 года поручик Михаил Фонвизин с подорожной по личной надобности трясся в бричке по старому Московскому тракту в направлении на Боровск. Он находился ещё под впечатлением проводов и всевозможных напутствий, которыми его нагрузили в родительском доме в Староконюшенном переулке Москвы. Осталась позади Калужская застава. Ещё сохранявшаяся ночная прохлада понудила его закутаться в плащ и надвинуть форменную фуражку до самых бровей. А в голове всё звучал голос матушки Екатерины Михайловны просившей его непременно поцеловать за неё маленькую Наташу.

– Это не ребёнок, – говорила она при этом, – это чудо из чудес.

Михаил скептически улыбнулся.

Пара холёных лошадей легко катила бричку. Экипаж мягко, усыпляюще покачивался на рессорах и кучер на козлах подрёмывал, иногда встряхиваясь и украдкой оглядываясь через плечо на барина. Но тот ничего не замечал, поскольку вскоре и сам задремал.

Слева солнце поднималось всё выше. Михаил проснулся от душного жара, излучаемого кожаным верхом брички. Он спешно откинул его и с наслаждением обратил лицо к ветерку, несущему с ближних лугов запах травы, ещё не просохшей от ночной росы. Иногда дорога пересекала поля пшеницы или жита и тогда склонённые под собственной тяжестью колосья касались колёс экипажа. На жнивье дремали суслоны с нахлобученными на них снопами, похожие издали на дородных деревенских баб. Но в основном дорога вилась среди лесов и, казалось, деревья по сторонам дороги прислушиваются к звукам, доносящимся от брички. Они зачастую подступали так близко к экипажу, что ветками касались его.

Возница обернулся.

– Барин, – сказал он, – места здесь, похоже, самые разбойные. Хорошо бы пистолеты держать наготове.

– Бог милует, – спокойно отозвался поручик.

В лесной глуши едва удалось разминуться со встречной почтовой каретой.

От этих дебрей, от упругого воздуха родных полей на душе у Михаила стало так хорошо, так спокойно и благостно, что ему захотелось чего-то эмоционально возвышенного, и он обратился к кучеру:

– Григорий!

– Чего, барин? – спросил тот, обернувшись.

– Спой что-нибудь. Будь любезен.

– А чего спеть-то?

– Что-нибудь широкое, как долина, по которой мы едем.

Григорий взглядом окинул окрестности, задержал взор на синеющем вдали слева от дороги окском плёсе, заломил шапку на затылок и затянул:

Уж как пал туман на синё море,

А злодейка-тоска в ретиво сердце;

Не сходить туману с синя моря.

Уж не выйти кручине из сердца вон.

Не звезда блестит далече в чистом поле.

Курится огонёчек малешенек:

У огонёчка разостлан шелковый ковёр,

На коврике лежит удал добрый молодец,

Прижимает белым платом рану смертную,

Унимает молодецкую кровь горячую…

Голос певца к концу песни поднялся до трагических высот и вдруг дрогнул. Замолчав, Григорий склонил голову и вытер рукавом глаза.

– Ты, кажется, прослезился, Григорий? – участливо спросил поручик.

– Извиняй, барин, – отвечал кучер, – уж больно жалостливая песня. Не могу удержаться. Как начну играть её, обязательно слеза прошибёт.

К вечеру добрались до деревни Фоминская, и заночевали на постоялом дворе.

На пятый день, в вечерних сумерках, оставив позади Малоярославец, Калугу и Белёв, поручик Фонвизин, прибыл в Богородицкое. На востоке, куда было обращено широкое крыльцо барского дома, уже зажглись первые, самые яркие звёзды. Окна тоже светились. На лай собак вышел слуга с фонарём в одной руке и с палкой в другой. Он не успел открыть рот, как поручик, приблизившись к крыльцу, заговорил первым:

– Здравствуй, любезный! Доложи барину, что де прибыл Михаил Фонвизин.

Слуга поднял фонарь, присмотрелся и, не сказав ни слова, скрылся за дверью.

Через минуту дверь распахнулась, и сразу послышалось радостное:

– Мишель! Что ж ты там стоишь? Боже, какой дорогой гость!

Поручик взбежал по ступеням, и Дмитрий Акимович в наспех накинутом на плечи шёлковом шлафроке тотчас крепко обнял его.

Проделавшего долгую и нелёгкую дорогу, гостя не стали мучить расспросами и после чая уложили спать.

Утром его разбудил детский лепет. Он открыл глаза и увидел крошечную девочку в розовом кружевном платьице, играющую серебряной кистью темляка, на эфесе шпаги. Оружие стояло прислонённым к стулу, на спинке которого висел мундир. Ребёнок, похоже, разговаривал с кистью, словно с котёнком. Слов разобрать Михаил не мог, потому что девочка заметно картавила. Оставив кисть, она заинтересовалась прикреплённым к эфесу орденом Святой Анны. Видимо её привлёк яркий финифтевый крест на золотистом поле. Она, наверное, приняла орден за яркую игрушку и попыталась завладеть ею. Но тут конец ножен скользнул по полу и шпага со стуком упала. Девочка испуганно убежала, и из соседней комнаты послышался плачь. Михаил приподнялся и прислушался. Женщина с укором сказала кому-то:

– Что ж ты, Мотя, за ребёнком не смотришь! Как же ты её упустила?

Михаил узнал голос своей двоюродной сестры – хозяйки дома.

– Простите, барыня, ради бога, – отвечала кормилица, – я на минуточку отвернулась, а её уже нет. Такая егоза… Ну, не плачь, Наташенька. Кто тебя напугал? Пальчиком показывает. Там кто-то, да? Не бойся, маленькая. Это твой дядя Михаил Александрович. Он добрый. Маленьких девочек не обижает. Пойдём в детскую, пойдём.

Во время завтрака Дмитрий Акимович, спросив извинения у гостя, сообщил, что вынужден сейчас же ехать в Болхов, чтобы присутствовать в дворянском собрании, и что не может не ехать потому, что уже более года является уездным предводителем дворянства.

За завтраком Мишель, как иногда называли его хозяева усадьбы, был занят не столько едой, сколько ответами на многочисленные вопросы Марии Павловны о московской родне, о новых веяниях моды и кто на ком женился в последний год.

После завтрака Михаил удалился в библиотеку и углубился в изучение её содержимого. Внимание его привлёк довольно увесистый том. Книга была издана на французском. На титульном листе Михаил прочёл: «Шарль Луи де Секонда, барон Ля Брэд и де Монтескьё. О духе законов». Автор был ему совершенно неизвестен, но название книги вызвало большой интерес. Не отнимая взора от неё, он опустился в кресло и углубился в чтение. Его поразила идея автора о разделении властей. Мысль была настолько проста и прозрачна, что он почувствовал себя первооткрывателем. Он сам думал об этом предмете, ещё будучи студентом университета. Но такой ясности мысли не достиг. Он иногда задумывался о том, что такое свобода, в чём сущность этого понятия. И поэтому сердце его учащённо забилось, когда он прочёл чеканную формулировку: «Свобода есть право делать всё, что дозволено законом».

Он отложил книгу и стал ходить по кабинету, обдумывая прочитанное. Библиотека стала казаться тесной, и он вышел в гостиную. Возле изразцовой печи на канапе сидела Мария Павловна и что-то потихоньку говорила сидящей рядом Наташеньке. Однако внимание ребёнка сразу же переключилось на вошедшего поручика. Девочка, указывая пальчиком на него, выговорила: «Дядя». От неожиданности Мария Павловна изумлённо засмеялась.

– Мишель, – спросила она, – как она узнала?

– Матрёна вчера при ней назвала меня. Иди ко мне, Наташа, – обратился он к племяннице, и поманил её рукой. Девочка, чуть поколебавшись, резво слезла с канапе и, подбежав к дяде, в нерешительности остановилась в двух шагах, с любопытством глядя в его лицо. Его поразил взгляд её больших синих глаз, в этом взгляде было нечто не по годам взрослое. Наконец, она подошла к нему и он, подхватив её неумело, как куклу, посадил себе на колени.

– Бабушка Екатерина Михайловна просила передать её поцелуй. Так прими его!

С этими словами поручик поцеловал племянницу. Она застеснялась и спрятала своё личико у него на груди. Но тотчас шустро скользнула с его колен и возвратилась к матери.

Вечером Дмитрий Акимович и Михаил удалились в библиотеку. Хозяин Богородицкого посвятил гостя в тематику дворянского собрания, с которого он приехал несколько часов назад. Пожаловался на трудности с набором рекрутов, с взиманием недоимок в казну и на то, что жить становится всё тяжелее, хозяйства большинства помещиков и его самого приходят в упадок.

– Слава богу, наконец мы замирились с Бонапартом, авось теперь дела поправятся, – заключил Дмитрий Акимович, и добавил, – хотя идти на мировую с Антихристом – дело бесчесное и не надёжное.

– Что делать, – отозвался Михаил, –государь вынужден был пойти на мировую, иначе война пришла бы в Россию.

– Как человек, понюхавший пороха, скажи мне, Мишель, что с нашим войском? Где и как мы потеряли боевой дух наших предков?

– Император слишком нетерпелив и самонадеян. Здесь, в глубине России, всем кажется, что под Аустерлицем войсками руководил князь Кутузов. Это заблуждение. Он лишь присутствовал при армии, а баталией руководили другие. Он же нужен был для того, чтобы было на кого возложить вину за неудачу. И подтверждение тому теперешнее его положение – он служит киевским генерал-губернатором. А в армии нет полководца, равного Суворову. Равного Наполеону. Вот и опустились до того, что в Тильзите вели переговоры с Антихристом.

– У нас же есть Каменский. Сподвижник Суворова! Правда, о нём газеты писали что-то туманное…

– Граф Каменский стал посмешищем всей армии. Собираясь дать генеральное сражение Бонапарту под Пултуском, для усиления корпуса Беннигсена он все дивизии направил к этому городу. В частях началась неразбериха. И тут наш боевой граф среди ночи вызвал к себе генерала Беннигсена и, как говорят, дал ему письменное распоряжение, в котором пожаловался на своё ранение и что вследствие этого он де ездить верхом и командовать армией не в состоянии. Его просили, уговаривали и умоляли Остерман, Беннигсен и граф Толстой. Всё тщетно. Приказав отступать в границы России, главнокомандующий удалился из армии. Буксгевден со своим корпусом поспешил в точности исполнить последний приказ фельдмаршала.

После этой тирады Михаила Дмитрий Акимович не знал, смеяться ли ему? Но счёл, что веселье теперь будет неуместно и, чтобы уйти от тяжёлого разговора, вдруг начал извиняться за то, что отправившись по служебным делам, обрёк гостя на скуку.

– Что вы, Дмитрий Акимович. Я вовсе не скучал. У вас замечательная библиотека и я нашёл в ней много интересного для себя. Познакомился с Шарлем Монтескьё. И скажу, вот кого надо непременно читать нашим провинциальным доморощенным философам.

– Ах, многие знания усугубляют скорбь. А что, Мишель, не отправиться ли нам на охоту? Завтра же велю почистить собак, а нам с вами, как принято у настоящих охотников, прикажу истопить баню. Перед выездом следует хорошенько попариться.

– Благодарю вас, Дмитрий Акимович, но простите за каламбур, я не большой охотник охотиться.

При этих словах в библиотеку вошла Мария Павловна.

– Митя, – обратилась она к мужу, – не наскучил ли ты гостю своими разговорами? Извините меня за вторжение в вашу мужскую беседу, но я зашла сообщить вам, что мы приглашены завтра в Большую Чернь на бал-маскарад. Я купила три билета.

– Спасибо, Мари, выручила! А то я не знал, чем занять гостя. Предлагал выехать на охоту, но он отказался.

Когда Дмитрий Акимович, Мария Павловна и Михаил, миновав тенистую аллею, въехали на парадный двор черненской усадьбы, там уже стояли десятка полтора различных экипажей, а у коновязи несколько осёдланных лошадей. Все окна первого этажа, и оконца бельведера, ярко светились. В портике, у входных дверей стояли два лакея. Ещё двое встречали гостей у входа из вестибюля в зал, где горели сотни свечей в хрустальных люстрах и настенных канделябрах, источая запах воска. Поскольку гости являлись в масках, при входе их не объявляли. Поручик Фонвизин сразу обратил на себя внимание дам, сидящих вдоль колонн. Возможно, они терялись в догадках: настоящий ли это поручик или ряженый?

В зале было многолюдно: всё смешалось – мундиры, фраки, ленты и ордена, расхаживали «грузины», «черкесы», «армяне», «придворные» и «лакеи». В длиннополых кафтанах – «купцы» и «лавочники». Всюду маски, маски и маски.

Домашний оркестр исполнял полонез. Торжественное шествие в танце возглавляли хозяева усадьбы в масках, супруги Плещеевы. Чтобы не нарушать традицию, по которой в полонезе должны принимать участие все присутствующие на бале, поручик Фонвизин, не колеблясь, пригласил на танец одну из девиц, стоящей с мамашей у ближней колонны. На ней была маска кошечки, и он не мог определить, хороша ли или дурна его партнёрша. Во всяком случае, по тому, как изящно движется, как легко и нежно дотрагивается кончиками пальцев его руки, он заключил, что она весьма юная особа.

Вторым танцем оркестр предложил вальс. Чета Апухтиных присоединилась к танцующим, а поручик Фонвизин, не торопясь, прошёлся вдоль ломберных столиков, за которыми пожилые гости уже раскладывали карты. Подле одного он задержался, наблюдая за игрой. Когда до него донеслись звуки кадрили, он оставил ломберный столик и приблизился к колонне, намереваясь любоваться танцем, который, допуская некоторые вольности, обещал, возможно, нечто неожиданное. Он увидел, как пары связывают друг друга носовыми платками. «Куда же на сей раз дамы поведут своих кавалеров?» – подумал он. И в этот момент все взоры в зале обратились на входную дверь. Обе створки распахнулись, и в проёме показалась печка.

Если бы не две ноги внизу, её можно было бы принять за настоящую печь, так искусно она была сделана. Даже разрисована под изразцы. Спереди вырезана топка, сзади – отдушник. На уровне печурок бросалась в глаза крупная надпись: «Не открывайте печку, в ней угар». Не обращая внимания на танцующих, «печка» прошествовала в зал. Раздался гомон и смех. Оркестр смолк, танец прервался. Надпись на «печке» разжигала любопытство и провоцировала многих на то, чтобы заглянуть внутрь. Гости столпились. Шум в зале нарастал. Самыми любопытными оказались дамы. Две «бабочки»: синяя и белая приблизившись к «печке» одновременно заглянули в прорези, и тут же резко отшатнулись.

– Ой, фу, какая гадость!

Они убежали подальше, закрыв ладонями маски, и спрятались за колоннами. Интрига в публике возросла. К «печке» подошёл дородный «купец» и, заглянув в топку, сказал:

– Фу ты, дьявол. Он же голый!

– Как голый? – спросил кто-то из толпы.

– Натурально голый, – ответил «купец». А из печки раздался громогласный мефистофелевский хохот. Ещё двое мужчин поинтересовались содержимым «печки» и отошли озадаченные.

– Ну, что там? Что видно-то?

– Голая задница, – ответил один из них.

– А вы? Что вы молчите? – спрашивали нетерпеливо второго. Он помотал головой и, посмотрев по сторонам, изрёк:

– Такое, что и сказать срам…

Толпа неистово загудела:

– Что же это! Безобразие! Где наш уважаемый Александр Алексеевич? Будьте любезны, примите меры, пожалуйста!

Из толпы, наконец, вышел сам хозяин усадьбы Плещеев и сказал строго, обращаясь к «печке»:

– Сергей Семёнович, покуражились вы на славу, и довольно. Извольте покинуть зал.

И тогда кто-то мстительно крикнул из толпы:

– А-а! Так это господин Ржевский! Опять отличиться изволили-с.

– Выдворить его! – раздались голоса.

– Это не по правилам, – сказала «печка», – я в маске, что же вам ещё угодно, господа?

– Нам угодно, чтобы вы нас покинули, – сказал ещё строже Плещеев.

– И не подумаю, – ответила «печка».

Толпа заревела, к «печке» потянулись многочисленные руки и стали толкать её к выходу.

После удаления смутьяна, все мало-помалу успокоились, и оркестр заиграл мазурку.

Через три дня Михаил Фонвизин уехал из Богородицкого. Путь ему предстоял долгий, до самого Петербурга, где ожидало его продолжение службы в Измайловском полку. Во всё время долгого путешествия его занимала одна и та же мысль. Он думал о создании кружка молодых офицеров, близких ему по возрасту, для совместного изучения военного дела, дабы усовершенствуясь в этом деле быть более полезным отечеству. Размышляя о чувствующемся, казалось, даже в воздухе ощущении военной грозы, он сожалел о том, что не получил надлежащего военного образования, постигая науку воевать в боях с врагом. А чтобы бить врага умело, надо учиться военному искусству. Он же, получив домашнее образование, был направлен в Петербург, в Главное немецкое народное училище при церкви Святого Петра для подготовки учителей немецких училищ, так называемое «Петришуле». Память услужливо нарисовала ему здание школы на Невской перспективе. И замечательные печи в нём. Огромные, облицованные изразцами, покрытыми белой глазурью с синими разводами. При воспоминании об этих печах сентябрьский весьма прохладный воздух как будто потеплел. Он вспомнил многих своих соучеников, прежде всего ближайшего друга Матвея Муромцева, а также директора Иоганна Готлиба Вейссе. «Надо бы навестить старика», – подумал Михаил. А потом был благородный пансион при Московском университете, который давал сугубо светское воспитание. И позже лекции в Московском университете тоже отстояли далеко от военной тематики..

Глава пятая

В том самом августе, когда поручик Михаил Фонвизин сибаритствовал в имении Апухтиных, в старушке Европе произошло чрезвычайное событие – Британские корабли атаковали Копенгаген. Бомбардировав город в течение недели, англичане пленили весь датский военный флот и увели его. От бомбёжки сгорела половина датской столицы, верфи и морской арсенал. Две тысячи жителей погибли в огне. Таким варварским способом крупнейшая морская держава наказала Датское королевство всего лишь за его намерение присоединится к наполеоновской континентальной блокаде.

Ярость Наполеона, узнавшего о датской трагедии, была неописуема ни в каких выражениях. Он немедленно объявил Англии континентальную блокаду. Вскоре Александр 1-й получил от него письмо, в котором ярко просвечивает гнев и решимость: «Ваше величество прочли речи, говорённые в английском парламенте, и решение продолжать войну до последней крайности. Только посредством великих и обширных средств можем мы достигнуть мира и утвердить нашу систему. Увеличивайте и усиливайте вашу армию. Вы получите от меня всю помощь, какую я только в состоянии вам дать. У меня нет никакого чувства зависти к России; напротив, я желаю её славы, благоденствия, распространения. Вашему величеству угодно ли выслушать совет от человека, преданного вам нежно и искренне. Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.