# Лента жизни. Том 3

Игорь Игнатенко

Игорь Игнатенко создал свой собственный, во многом неповторимый художественный мир. Его избранные сочинения, несомненно, встанут в один ряд с лучшими произведениями таких известных амурских авторов, как Леонид Волков, Федор Чудаков, Игорь Еремин, Борис Машук, Николай Фотьев, Владислав Лецик. Но не только. Масштаб и значение художника по-настоящему могут быть осознаны лишь в системе национальных ценностных и культурных координат. Думается, творчество Игоря Игнатенко в этих координатах не теряется. По этой причине в предисловии цитировались и упоминались писатели высокого ряда: именно они оказали на певца Приамурья самое большое влияние, именно они наиболее близки ему мировоззренчески и эстетически, именно с ними Игорь Игнатенко ведет напряженный творческий диалог на протяжении всей своей творческой судьбы.

Избранное


Лента жизни, как будто в кино,

Прокрутилась с конца до начала…


Том 3

Воспоминания

Очерки

Статьи

Рецензии


От автора

Родниковая вода


Свою профессиональную журналистскую жизнь я веду с 1962 года, когда на третьем курсе историко-филологического факультета Благовещенского пединститута литературные «зубры» Анатолий Васильевич Лосев и Борис Афанасьевич Лебедев рекомендовали меня на должность ответственного секретаря вузовской газеты «За педкадры». Деканат предоставил желанную льготу – свободное расписание. Отныне я стал зарабатывать себе на хлеб журналистским трудом, что вкупе со стипендией и спортивными талонами на дополнительное питание позволяло по тем временам жить вполне безбедно.

После окончания вуза меня призвали в армию. Служил в звании рядового войск ПВО в Приморском крае, писал в окружные армейские газеты, отчего имел некий приварок к ежемесячному солдатскому «окладу» в три рубля восемьдесят копеек доперестроечными деньгами. Курящие солдаты могли по желанию получать на эту сумму тридцать одну пачку махорки, мне же ее хватало на семь банок сгущенки.

После увольнения в запас, которое несведущие люди путают с демобилизацией (отсюда «дембель»), возвратился в Благовещенск и стал корреспондентом Амурского областного комитета по радиовещанию и телевидению, где, еще будучи студентом, подрабатывал с друзьями – Сашей Филоненко и Колей Недельским.


Игорь Игнатенко у здания участковой больницы села Хохлатское Ромненского района,

где он родился 4 мая 1943 г. Снимок сделан в 1989 г. отцом поэта.


Дальше просто перечислю этапы журналистской стези: газета «Амурская правда», потом – главный редактор ГТРК «Амур», далее – собственный корреспондент Амурского радио на БАМе, в Тынде, заодно и радиоорганизатор местной газеты «Авангард». В канун перестройки, презрев дрязги политиканства в областной прессе, стал редактором газеты Благовещенского сельскохозяйственного института «Кадры – селу».

Счастливым периодом своей журналистской жизни считаю три года, с 1995 по 1998, когда возвратился на областное радио и стал выпускать авторскую программу «Стезя». Я был волен выбирать своих собеседников, отдавая предпочтение людям творческого склада. Большинство из них были моими давними знакомыми и друзьями – теми, кто назывался «солью земли Амурской». Всего вышло в эфир 117 еженедельных радиопрограмм, после чего «Стезя» по произволу начальства приказала долго жить. С некоторыми из героев программы вы познакомитесь в этой книге. Сожалею, что не сохранил все пленки с записями «Стези», в моем архиве находится лишь четверть сделанного. Все остальные пленки руководство ГТРК «Амур» приказало, в целях «экономии», стереть.

Были в журналистике памятные моменты, и не один. Область развивалась, народ свершал большие дела. Приходилось с магнитофоном и блокнотом неоднократно бывать на строительстве Зейской ГЭС, у хлеборобов Приамурья, на строительстве БАМа, у воинов-пограничников, в заводских и фабричных цехах, студенческих аудиториях и школьных классах. Прошел все ступеньки журналистской карьеры, начиная от хроникера последних известий и кончая должностью главного редактора газеты.

Особо памятен мне 1965 год, когда мы с коллегой по Амурскому телерадиокомитету Владимиром Будаем сделали большой очерк для Всесоюзного радио о начале строительства гидростанции на реке Зее. С той поры у меня установилась тесная связь с начальником строительства Героем Социалистического Труда Алексеем Михайловичем Шохиным, личностью яркой и еще при жизни легендарной. Он и пригласил меня затем вести прямой радиорепортаж с перекрытия реки в створе будущей гидростанции. Не надо заглядывать в святцы, чтобы вспомнить этот день – 13 октября 1972 года. Эмоции были настолько сильны, что тогда же я написал и своеобразный лирический репортаж – стихотворение «Перекрытие», опубликованное затем в газете «Амурская правда», а также в фотоальбоме «Знакомьтесь: Зейская ГЭС» и книге «Покорители Зеи», вышедших в свет в этом же году, – что называется, по горячим следам.

Со многими известными людьми страны побеседовал я у микрофона. Еще больше было народа не знаменитого, но не менее интересного, не жалеющего сил для процветания Родины. У них учился жить и работать, за что благодарен судьбе.

В 1977 году стал председателем бюро областного литобъединения «Приамурье». Занимался с начинающими литераторами и рос в творческом плане сам. Писал стихи и прозу, выпустил четыре персональные книги. 1991 год был ознаменован вступлением в Союз писателей СССР, а через пять лет меня избрали ответственным секретарем Амурской писательской организации.

Началась полоса сугубо литературной работы, которую совмещал, по мере сил, с добыванием хлеба насущного в новых экономических условиях. Постепенно из лексикона исчезли такие понятия, как гонорар, писательская заработная плата. Художник слова стал сам платить за свою свободу говорить то, что думает о новом этапе жизни. Заманчивое право, но и голодное одновременно! Не надо кланяться властям, но и власти, как неожиданно оказалось, не очень-то сегодня нуждаются в писателях. В битвах наверху решающее слово оказалось за электронными СМИ. Книга резко утратила влияние на умы различных слоев населения, в иных местах ее и в руки не берут, и не надо заблуждаться на сей счет.

Что делать? Как быть? Куда идти?..

Сижу у компьютера, стучу по клавиатуре. Ворошу обгоревшие вырезки из газет полувековой давности. Оказывается, я немало писал в «Амурскую правду» и «Амурский комсомолец», в другие областные и центральные газеты и журналы. Многое сгорело в огне пожара, уничтожившего здание писательской организации осенью 2000 года.

Где-то в ноосфере Земли, в диапазоне длинных волн, витают обрывки моих радиорепортажей, интервью и очерков, телепередач. Этого уже не восстановить никогда. Может быть, так и надо было Всевышнему – устранить сиюминутное и сохранить вечное?

В конце концов, хлопочу-то я не о себе. Надеюсь сохранить и вернуть читателю мысли и дела тех людей, с которыми сталкивала меня судьба газетчика, радийщика, телевизионщика и литератора. Без них не было бы и меня сегодняшнего.

Жаль, конечно, что перенесенная на бумагу речь моих собеседников в «Стезе» практически всё потеряла в интонационном плане. Голосовые фонемы интересны модуляциями. Слово в строке «немотствует» под прессом смысловой нагрузки, сколь порой многоплановым ни было бы оно. Но это неизбежные потери, с ними надо просто смириться. Вспомните, что слово «любовь», например, как утверждают лингвисты, можно произнести с десятками оттенков – и смысловых, и эмоциональных. В поэтической и прозаической строке книги слово «любовь» остро нуждается в «эпитетной подпорке», иначе обесцвечивается, становится плоским, не стереоскопическим, безвкусным порой до банальной оскомины.

Отдельно скажу о фотоснимках. В основном это мой семейный архив. Посему прошу извинить за соответствующее качество. Но тут важнее другое – время и правда, заключенные в этих незамысловатых фотокарточках. Надеюсь, вы увидите образы людей, а это самое главное.

Большое место в моей жизни занимал спорт, но об этом у меня есть стихи, рассказы и повести в двух первых томах «Избранного».

И сам не заметил, как в процессе подбора материала книга приобрела сугубо литературный уклон, заслонивший производственные и иные темы, далекие от культуры. Ну что ж, возможно, именно в этом я более всего сведущ, чем буду полезен заинтересованному читателю. В конце концов, не один я пишу о былых временах.

Очень рассчитываю на то, что мое «Избранное» попадет в школы и библиотеки. Сделаю всё, чтобы практически весь тираж трехтомника дошел до адресатов. Учителя словесности могут почерпнуть здесь немалый материал по теме литературного краеведения. Берите и пользуйтесь, дорогие земляки!

Особо надеюсь на юных читателей. Узнавайте побольше об амурских литераторах, вникайте в суть их произведений, адресованных вам. Это животворный кладезь мудрости и чистая родниковая вода откровения, свежий ветер полей. Пользуйтесь, пейте, дышите. А если запомните что-то и обо мне, буду рад послужить вам своими книгами.

Для этого живу и работаю.

Игорь Игнатенко


## Воспоминания

Минуты, дни, годы…


Довольно долго, вплоть до сей поры – а начат этот труд утром 14 февраля 2004 года, аккурат в День святого Валентина, – я занимался всем чем угодно, но только не главным делом своей жизни. Каждый человек, наделенный здравым разумом и добрыми чувствами, обязан именно этим и заниматься на протяжении дней, отпущенных ему Богом для осознания цели своего прихода на Землю. Я имею в виду некий труд летописца самого себя. То есть надо описать, главу за главой, самыми простыми словами, не тщась погоней за мистической художественностью, все самое главное, что случилось с тобой от момента твоего прихода на свет. Чем раскладывать на загад пасьянсы в компьютерных играх, начнем складывать, камешек к камешку, мозаику дней судьбы свершившейся. И не мне судить, каково получится. Пусть решают другие люди, как они это всегда делают. Жизнь должна остаться запечатленной.

Не заношусь ли я в своей гордыне? Отнюдь. Писать-то я буду правду, какой бы горькой и смешной она ни была. Не лавров ищу, а истины. Какой полезный труд! Мне мало книг моих стихов и прозы, в них я по большей части изображен не то чтобы односторонне, не то чтобы приукрашен – нет! Но там я делал то, что обязан делать любой мастер слова: я искал приближения к идеалу, строил себя и потом пытался следовать собственным нравственным и эстетическим установкам. Это хорошо, но этого мало.

Однако появляется некое противоречие строчкам одного из моих стихотворений:


В стихах вся жизнь,

А в прозе лишь фрагменты…


Не берусь объяснять сии стихи, ибо занятие это бесполезное и даже вредное, способное разрушить уже созданное произведение. Что написано пером, того не вырубишь никаким комментаторским топором. Одно поэтическое слово стоит порой романных страниц. Я умышленно не говорю о так называемой поэтичности прозы, она все-таки явление не постоянное и не концентрированное до плотности земного ядра, к примеру.

Почему я приступил к воспоминаниям в католический, а не в православный праздник? Никакого умысла в том нет. Крещенный своей украинской бабушкой по отцовой линии, Степанидой Корнеевной, трех лет от роду в замшелой и черной от времени церкви села Кошмак, я помню, как молодые еще украинские мои тетки, Лена, Дуся, Тося и Надя, покрытые черными платками, подталкивали меня в худенькие плечики к блюду, с которым жидкобороденький служка в рясе обходил ряды верующих, пришедших на богомолье из окрестных сёл. Я должен был положить на блюдо денежку «на храм». Помню, что очень не хотел этого делать из-за стеснительности, жался к ногам матери. Но деньги на блюдо положил.

Так что душою чист сызмала. И если бы родился в среде католической, то поступил бы как принято у католиков. А как они поступают в подобных случаях, не знаю, но догадываюсь, что и у них дети своими чистыми руками совершают акты дарения Богу.

Было это в 1946 году. Украина стояла порушенная фашистами, но не сломленная. Мы гостили на отцовой родине, приехав сюда с Дальнего Востока. Отцу было 30 лет, маме 23 и мне 3 года. В каждом числе присутствует цифра 3, и нас было трое. Что бы это значило, не знаю и придумывать объяснение не стану, хотя соблазн осмыслить почти мистическую «троицу» у пишущего человека вроде бы должен быть. Однако возраст соблазняться прошел.

Сегодня суббота, на улице снегопад, ветрено, а дома уютно и тихо. Младшая внучка Яночка в школе, ее мать, моя дочь Нина, отсыпается после трудовой недели. Жена Лариса Александровна ушла на репетицию ансамбля пенсионерок-певуний. Название ансамбля для моего уха звучит ностальгически – «Истоки». Я даже пошутил однажды не слишком удачно: «Вам бы «Устьем» называться». Наступил момент, когда осознание конечности времени стало для меня мощным толчком, прямо-таки ударом током.

К слову, лет четырех от роду, сумеречным вечером я влез на стол в комнате и попытался вкрутить электролампочку, свисавшую на шнуре с потолка. Никаких выключателей в нашем деревенском доме не было, и родители «добывали свет» именно таким способом, что я и усвоил, глядя на них. Зачем мне понадобилось освещение – теперь не вспомнить, однако покадрово, как в кино, запечатлелось в сознании все последующее.

Кручение лампочки в черном как смоль эбонитовом патроне привело к тому, что я ее просто вывернул. Все последующие попытки вставить лампочку на место и осветить комнату, именуемую почему-то «залой», увенчались тем, что я усомнился в исправности патрона. А посему засунул в него палец, чтобы убедиться, нет ли там чего, что мне мешает закрутить лампочку. Слава Богу, что послевоенный тарахтелка-дизель сельской электростанции давал тот желтый ток, в котором начисто отсутствовала норма убийственного вольтова напряжения. Но для того чтобы трахнуть как следует мальца по глупому пальцу, силенок у дизеля хватило. Меня просто-напросто сбросило со стола на пол. Почему я не ушибся, не знаю, тут надо бы моего ангела-хранителя спросить.

Потрясенный, я тихонько зашел на кухню, где родители занимались вечерними делами. Отец шуровал в печке кочергой, взбадривая припорошенные пеплом утренние угли, перед тем как положить туда сухие дрова и разжечь. Мать чистила картошку. На мое появление они не обратили особого внимания. Но я смотрел на них так, словно бы вернулся с того света. Главное – я понимал это остро, до мурашек по всему телу. Даже волосы на голове стояли дыбом – не преувеличиваю ничуть. Первым делом я потянулся к маме. Наверное, на моей мордашке была написана вся гамма чувств, обрушившихся на ее чадо во мраке «залы». Мать бросила нож на стол, прижала меня к груди и долго молча успокаивала. Сердце ей подсказало все.

Столь раннее неудачное знакомство с опасным электричеством сделало меня в дальнейшем гуманитарием. Не берусь утверждать это до хрипа в голосе, но именно с тех пор я стороной обхожу все розетки и выключатели, а если нужда заставляет брать в руки отвертку, чтобы починить в доме какой-то электроприбор, то делаю это со всеми предосторожностями. Хотя необходимость заставляла в зрелые годы ремонтировать лодочный мотор «Вихрь», а когда обзавелся отечественным автопикапом ИЖ 27-15, в просторечии именуемым «шиньоном», то наупражнялся с железяками вдоволь. Хотя это не совсем электричество.

Был один уморительный эпизод, связанный с моими невольными электротехническими упражнениями. Вскоре после свадьбы вздумалось мне в комнате нашего дома в Тамбовке устроить дело так, чтобы у жены Ларисы была возможность работать с тетрадками и книгами при включенной настольной лампе. При этом лампочку под потолком можно было бы выключать. От лампочки к столу по стенке спускался витой шнур, натянутый на ролики, как делалось в прошлые годы, когда не было моды вмуровывать намертво электропроводку под штукатурку. Вот к этому-то шнуру, немного не доходя до выключателя, я и прикрутил отвод, на конце которого повесил розетку. Радостный, стал поджидать прихода супруги из школы с уроков.

Лариса увидела новшество, похвалила, отчего на душе запели соловьи, хотя за окном пуржил январь. Ближе к вечеру настало время воспользоваться моим, как сейчас бы сказали, «ноу-хау». Жена села к столу, придвинула к лампе стопку тетрадок, принесенных домой на проверку, и сунула вилку лампы в розетку. И тут случилась целая череда фокусов, не разгаданная мною по сию пору.

Когда выключатель был включен (извиняюсь за неуклюжесть выражения, но как выразиться иначе – не знаю), вполнакала горели верхняя лампочка и настольная лампа. Если при этом выдернуть вилку из розетки, ярким огнем загоралась верхняя лампочка. Стоило выключатель выключить (опять тавтология!) – гасли обе лампочки.

Мы долго сидели и мозговали, как мне удался такой трюк. Учтите при этом, что Лариса окончила физмат пединститута и преподавала в школе эти точные и мудрые дисциплины. Разумеется, я был подвергнут справедливой критике за попрание законов параллельных и последовательных электрических цепей при вмонтировании розетки в проводку. На столе появилась схема, которая лишний раз доказала, что быть гуманитарием – моя планида и нечего сворачивать с избранной стези.

Дело окончилось тем, что пришел отец, имевший среднее медицинское и высшее партийное образование, и перемонтировал мою работу. Теперь, когда надо было, и настольная лампа светила ярко, и лампочка на потолке гасла без лишних фокусов.

В плюс себе могу занести лишь то обстоятельство, что никого из участников описанной истории не ударило током по моей вине…


Начал вступление, а уже и воспоминания пошли потоком. Таков пушкинский магический кристалл, сквозь который всматриваюсь в глубь времени. Занятие, требующее как раз тишины и спокойствия, а также доброй воли, когда не по принуждению или материальной необходимости пишешь, а просто так.

Будет ли сюжет в моем повествовании, не ведаю. Скорее всего, нет. Постараюсь следовать хронологии, а если и возникнут мостики между временами и событиями, так сказать, вперебивку и в дополнение одно другому, что ж – по мостикам нам ходить не впервой.


Первые зарубки памяти


Обрывки разных ощущений мелькают порой в снах, тасуясь с картинками различных видений – реальных и фантасмагорических. Наверное, среди них есть и ощущения эмбрионального периода, да простится мне неуклюжесть этого выражения. Скорее всего, здесь обязательно присутствуют волны тепла, первоначальной материнской околоплодной питательной купели. Зрительная гамма расцвечена сменяющимися концентрическими разноцветными кругами. В младые годы обычно я эти круги видел перед тем, как заболеть. Понял это значительно позже, сопоставив навязчиво-жуткий сон с кругами и неудобным лежанием на вертикально стоящем столбике с крохотной площадкой на вершине – с началом заболевания. Как я умещался на площадке, не суть важно, главное, что жужжание крови заставляло тело вибрировать и удерживаться. Подставка под спиной была мала и помещалась точно в центре равновесия, малейшее шевеление грозило падением. Я знал, что покуда лежу на этой площадке, буду существовать. Вернее, не знал, а догадывался. Ну а коли существовать, то и хворать я обязан. Болел же я, особенно в раннем детстве, часто. Но разве мои сверстники росли более здоровыми? Холод и голод были постоянными спутниками сороковых годов.

Первые крохотные зарубки на памяти оставила, конечно же, мама. Сладкое грудное молоко долго меня привлекало на послевоенной бескормежке. Вижу себя уже топотящим по полу к кровати. Мама позволяет забраться за пазуху и дает коричневый вкусный сосок. Я стесняюсь уже чего-то умишком будущего мужчины, но сосу, причмокивая и сердясь на быстрое исчезновение молока. Да и откуда ему было сохраниться в количестве, нужном для полуторагодовалого хлопчика. В семейном альбоме хранится фотокарточка, на обороте которой рукой отца четким почерком написано: «Игорьку 1 год 8 месяцев. Хабаровск, 1945». Бутуз, надо признаться, щекастый, сыто глядит с коричневого глянца снимка. На мне черный, наглухо застегнутый френчишко, с такими же черными роговыми пуговицами. Волосы русые, глаза смотрят доверчиво на дядю, посулившего выпустить из объектива фотокамеры «птичку». Где она, та птица изначального младенчества, в каких краях-странах гнездится, каких птенцов высиживает?

В холодные зимние ночи родители брали меня в свою кровать. Лежа посередине, я барахтался между жестким отцовым корпусом и мягким маминым телом. Дрыгая отогревшимися ножками, ненароком попадал в теплый живот мамы, за что получал ласковый шлепок по голой попке. Я словно бы отталкивался от материнского чрева и лона в неведомую и грозную жизнь, а мама не спешила отрывать чадо ни от груди, ни от тепла. Она знала, сколько ждет меня впереди ссадин, царапин, цыпок и синяков. Между мамой и отцом была моя крепостная территория.


Рататуй и другая снедь


Так называлась каша. Но может быть, я ошибаюсь. Звук у этого слова – из глубокого и вечно хотящего есть, питаться и насыщаться детства. Из чего ее варили, не знаю. Скорее всего, из того, что подвернется под руку. Набросают всего помаленьку в кипящий чугунок на плите – и вскоре получают какое ни есть хлебово. Как ни напрягай память, кроме звука, никаких зрительных и вкусовых образов не воскресает. Рататуй и рататуй. От каши в животе бурчало, наверное, – сама фонема подсказывает. Ра-та-та-та-уй!

А вот драники помню яснее. На той же печной плите нашлепывались с мою ладошку величиной котлетки из перетертой мороженой картошки. Ни масла не употреблялось для приготовления, ни сковородки. Испекалось сие лакомство до обугленной корочки. Корочку обламывали, на содержимое дули во всю мочь, охлаждая еду. Драники горчили, но и насыщали тоже. От них рататуй еще тот был…

Опростать животишко дитя не задумывается особо. Для сей нужды однажды был куплен эмалированный горшок, который мать принесла домой торжественно, как некую драгоценность, с неведомой мне работы. Меня поразил не столько сам ночной сосуд, сколько крышка на нем, которая придавала горшку вид новенькой кастрюли, ну никак не пригодной для того дела, которому предназначался. Ведро под умывальником не выдерживало с новинкой никакого сравнения, ну а дощатый нужник за стайкой на огороде еще не стал местом моих посещений на тему «а-а-а…»

Начал о еде, а пришел к финальной части насущного процесса поддержания жизни…

Основная еда детства – картошка во всех ее видах – вареная, жареная, печеная. Картошка хранилась в подполе, молоко давала наша корова, имени которой не помню, зато вкус ее молока – сладящего, покрытого парной сытной пенкой – до сих пор стоит во рту. Мама наполняла тарелку до половины картофельным пюре, обильно заливала перемятую крахмалистую массу молоком из литровой стеклянной банки – и я начинал орудовать деревянной ложкой, поскольку металлических, а тем паче алюминиевых, столовых принадлежностей в ту пору в нашем доме не водилось, если не считать двух-трех вилок и ножа.

Как сладкое лакомство, помню и люблю до сей поры толчёнку с молоком. Отварная картошка парит на печной плите. Зимой этот целебный пар использовался, чтобы лечить мои простуды. Кастрюлю со свежесваренной картошкой ставили на стол. Меня сажали на табуретку, придвигали вплотную к парящему вулкану и с головой накрывали полотенцем. Лицо обжигало горячим и влажным духом. Мама приговаривала: «Дыши ртом! Поглубже! Потерпи…» Я сразу же начинал задыхаться, кашлять пуще прежнего, и вскоре пулей вылетал, вспотевший и ошалелый, из-под полотенца на волю, жадно глотая прохладный кухонный кислород. Так что толчёнка с молоком не только потчевала, но и лечила исправно. Дешево и сердито! Картошки в подполе было достаточно, корова доилась и в лютые морозы, только бы ее кормили исправно.

Я наминал лакомство с куском черного хлеба до посинения пупка. Жаль, с годами не часто это блюдо появлялось на моем столе, а в последнее время вообще исчезло, уступив место иным разносолам – колбасам, плавленым сыркам и прочей утренней снеди на скору руку.

Кстати, о колбасе… Когда в доме появлялась палка колбасы, меня охватывали мучения. Обычно мама нарезала ее тонкими кружочками, клала на тарелку ровненьким веером, рядом ставила тарелку с ломтиками черного хлеба. Только в таком соседстве кушанье предлагалось едокам, то есть отцу и мне. Кружочек клался на ломтик, начиналась процедура обкусывания бутерброда со всех сторон, когда хлеба попадало в рот больше, чем колбасы, зато последний кусочек был равен по компонентам, а потому поедался с особым наслаждением. «Ешь с хлебом!» – этот лозунг сопровождал колбасную церемонию все раннее детство.

Однажды мне удалось тайком улизнуть от мамы, когда она по какой-то необходимости вышла во двор, и спрятаться с бутербродом за комодом, стоявшим в углу «залы». Здесь, облепленный паутиной, посапывая в две дырочки, я совершил грех: взял в рот кружочек колбаски и отдельно сжевал ее медленно и с наслаждением, захлебываясь слюной, чмокая и ужасаясь своей смелости. До сих пор во рту стоит вкус того далеко не сервелата!

Да, чуть не забыл! Прежде чем совершить сей преступный акт, я тщательно выковырял из колбасного кружочка все вкрапления желтоватого и противного сала, отчего кайф получился полным.

Молоко вообще было основным продуктом тех лет. Главным спецом по снятию сливок, отведыванию сметаны и производству прочих тайных дегустаций в кладовке, где хранилось молоко, был, разумеется, я. Не помню, чтобы мне доставалось на орехи за гурманистические набеги. А вот за своевольную сборку и кручение сепаратора влетело однажды от матери по первое число. Сепаратор был дорогостоящим прибором, его берегли, мыли теплой водой и протирали насухо после каждой перегонки молока. Мне нравилось смотреть, как из носика верхней тарелки сепаратора тоненькой струйкой, и не сразу, начинали литься сливки. Цвет у них был еще обыкновенный, но проглядывалась в них и сокровенная желтизна будущего масла. Две нижние тарелки давали пенные струи обезжиренного синеватого молока – так называемого обрата.

Я что-то слышал по радио о «тяжелой воде», ничего не понял, но в памяти сохранил. И вот мне однажды, в отрочестве, вздумалось просепарировать простую колодезную воду. Разбирало любопытство: а что же получится в итоге? Может быть – та самая «тяжелая вода»? Как-то мать застукала меня за этим занятием и не поскупилась на тумаки да подзатыльники. Боль и обида ушли своим чередом, а наука не соваться, куда не велено старшими, осталась на всю жизнь, что мне помогало без особых напрягов нести армейскую службу, когда настал ее черед. Но об этом позже.


Ранней весной, отощав за зиму на капусте да картохе, пацанва отправлялась на поиски подножного корма. По первому апрельскому теплу дальневосточная природа начинала являть свои милости. Зацветал на увальчиках за селом багульник, его бледно-сиреневые цветы приятного вкуса не имели, зато дарили свежей легкой горьковатостью. Сытности никакой, однако начало собирательству было положено.

Там же на невеликих сопочках за Ромнами, среди холодных лозин лещины, в оттаявшей на солнце прошлогодней лиственной подстилке, проклевывались мохнатенькие светло-зеленые стебельки с довольно широкими зазубренными листочками, тоже покрытыми пушком, которые в наших краях назывались почему-то «кýрочками». Для прямого употребления сия пища не годилась, так как горчила неимоверно из-за молочка, появлявшегося на изломе стебля. Матери одобряли «курочек», приносимых домой целыми охапками. Пучки стебельков предварительно вымачивались в холодной воде и затем обжаривались на сковороде с подсолнечным или иным имевшимся в запасах постным маслицем, чаще всего соевым. Как приправа к отварной картошке «курочки» были весьма полезны, хотя особой сытости не приносили. В суповом же отваре они давали нечто, отдаленно напоминающее вкус куриного бульона, за что и получили прозвище.


Игорь в Ульяновске, 1949 г.


Потом дело доходило и до щавеля, росшего на широкой озерной пойме среди кочкарника. Длинные узкие листы его приятно кислили язык, но быстро набивали оскомину. Зато в жиденьких щах щавель умерял свою кислотность, придавая вареву мутновато-коричневую окраску. Когда маме удавалось сварить щи с кусочком мясца, особливо свиного, вкус и аромат дополняла уже весьма ощутимая сытность. Да если еще на столе хлеба было вдоволь, в пузце разливалось спокойное тепло.

Однако и слабило иногда от подножного корма весьма быстро, если учитывать, что никогда мы не мыли ни рук, ни своей растительной добычи, дегустируемой наряду со всевозможными иными травами и цветами, ягодками и корешками прямо на месте сбора. Из корешков же любили погрызть длинный волосистый хвостик «пастушьей сумки», чьи слегка раздвоенные семена напоминали отдаленно сердечки. Вверху растение было сухое и жесткое, но в земле оно отыскивало нужные мальцам микроэлементы, которые мы по какому-то наитию свыше находили именно в корешке. В отличие от щавеля и дикого чеснока, корень «пастушьей сумки» не поедался, а изжевывался до появления скудного, но приятного кисловато-горького сока. Жена, когда я как-то поделился с ней воспоминаниями на эту тему, сказала, что «пастушья сумка» – прекрасное кроветворное растение. А нам, послевоенным малокровным гаврикам, того и требовалось!

Там же, между озер Кочковатое и Гребля, где собирался щавель, в изобилии появлялись под весенним солнышком дикий лук и не менее дикий чеснок. Дикость заключалась в тонковатости стебля и большей, по сравнению с их культурными собратьями, жесткости клетчатки и в малом количестве сока. Потому и дикоросы. Но с хлебом-солью зелень уминалась за обе щеки. Дома же мама нарезала лук и чеснок на деревянной доске, посыпала слегка солью, мяла в миске толкушкой, давала каплю-другую постного маслица, в результате чего получалась некая разновидность майского салата.

Помнятся еще «калачики», чей вкус был достаточно пресноватым и не обжигал языка. Трава эта росла обычно вдоль наших мальчишечьих путей-дорожек, ведших на озера, где мы купались и рыбачили. В закрытых наподобие паслена, или физалиса, маленьких коробочках на кончиках стебельков прятались настоящие съедобные колесики, ради гастрономического эффекта переименованные в «калачики». Уже от самого звучания слова съедобность пищи выигрывала в цене, а посему «калачики» поедались смело и охотно. Лакомство это созревало поздним летом.

Главные наши дальневосточные фрукты – черемуха и яблочки-дички. С охотой лакомились мы бояркой, пасленом и шиповником. Смородина в наших краях в диком виде встречалась редко. В одном из стихотворений той поры, когда воспоминания становятся плодотворной пищей для творчества, я с самой первой строки начинал:


О, как черемуха цвела —

Кипела вдоль оврага!..


А другое стихотворение, наоборот, венчалось следующим пассажем:


…Какие годы пролетели!

Уж яблочки-дички зардели

И стали мягкими, как щечки

Моей недеревенской дочки.


Говорить об аромате черемушных гроздей в майскую пору цветения не буду, пусть каждый дорисует картину за меня. Уверен, получится неплохо. Впрочем, нет и нужды живописать знакомый каждому вяжущий вкус только-только начинающих в первой половине июля поспевать ягод – сперва даже и не черных, а коричневатых, что сигналило: не рви меня, не ешь, пацанва голопузая, набьешь оскомину. Куда там! И рвали, и трескали за обе щеки, вымазывая черемушным несмываемым соком майчонки-рубашонки на весь остатний срок носки буквально горевшей на нас летней одежонки.

Рвали листья подорожника, когда поранишься, бывало, до крови. Смачивали слегка изжеванный лист слюной и накладывали на ранку. Подорожник прилипал к телу и незаметно совершал свое целительное дело. Набегаешься по задворкам, наиграешься вдосталь, глядь на пораненное место – а там уже ни следа крови, все затянулось и присохло даже. Чем тебе не санпакет у тропинки детства!

В июле поспевала земляника. Особо крупная росла на кладбище, в тени высоченных сосен и раскидистых черемух. А уж и сладкая была – словами не расскажешь! Когда я был совсем маленьким, мама в обеденный перерыв успевала сбегать в прилегавшую вплотную к селу чащобу с солнечными лужайками и нарвать букетик тоненьких стебельков с красными зернистыми ягодками, рясно облеплявшими отросточки стеблей. Конечно, лакомство предназначалось мне.

Когда однажды на Комаровских чтениях в селе Молчаново Мазановского района местная детвора одарила меня таким же букетиком земляники, сладко заныло сердце. И многое вспомнилось, и о многом захотелось даже слезу уронить. Вкус земляники – вкус моего летнего детства.

Яблочки-дички поспевали в начале осени. Они становились красноватыми. Среди них попадались и крупные плоды, едва ли не вдвое превышавшие величиной основную массу яблочек. Мы с хрустом наминали эти «крупнячки» – сочные, сладящие, сытные. Все это длилось до тех пор, пока однажды я, насытившись и прекратив торопиться, не раскусил крупный плод и не посмотрел, что там внутри. А внутри шевелился белый червячок, недовольный своим появлением на свет. С тех пор есть сырые яблочки, особенно крупные, я зарекся. Хотя вареные яблочки, да еще и посыпанные сахаром, жаловал вниманием довольно долго. Сейчас же, в ранге отца и дедушки, отдаю предпочтение прихваченным осенним морозцем мягким яблочкам-дичкам. И даже стихи написал, смотри выше о яблочках-дичках.

В Ромнах мать не растила на огороде ни смородину, ни малину. Не до того было в хлопотах на работе и по дому. Одна корова уйму времени отнимала взамен своего целебного молока. Зато мы ходили в июле собирать голубику, приносили домой порой целое ведро. Длинные ягодки мама запрещала есть, говорила, что они «пьяные». А вот круглые ягоды с матовым отливом хорошо было есть с хлебом, запивая холодным из погреба молоком. Сливки для этого не предназначались, но однажды я рискнул и отведал барского блюда, о котором читал в книжках. Попробуйте и вы сделать то же самое – не разочаруетесь.

Нынче молодежь все резиновую ароматизированную жвачку жует, «Орбиты» да «Диролы» всякие. Говорят, хорошо чистить зубы помогает. Возможно. Но в детстве эта роль у нас отводилась другому продукту того же назначения, который мы именовали просто – «сера». Делалась она из смолы деревьев хвойных пород, которая вываривалась в кастрюльке на плите, охлаждалась в колодезной воде и только после всего этого отправлялась в рот. Процесс мы убыстряли тем, что ковыряли смолу-живицу и тут же начинали ее перерабатывать, молотя челюстями со скоростью белок, грызущих орехи. Во рту вскоре образовывалась клейкая масса с примесью щепочек и песчинок. Но жевать ее можно было час-другой, пока она не распадалась на комочки. Не лакомство, конечно, но забава и удовольствие несомненные. Наиболее отчаянные головы, рискуя заработать болячки в животе, названия которых мы тогда еще не знали, пробовали с той же целью жевать черный вар, которым натирали дратву, подшивая валенки. Минута-другая – и зубы становились черными, а слюна горькой. Здоровый инстинкт самосохранения заставлял быстренько выплевывать массу, которой смело можно было мостить дороги. В медовый сезон жевали мы пчелиные соты, но глотать сие полезное лакомство не разрешалось. Изжеванный воск собирался и возвращался пчелам.

Чего только мы не тянули в рот, чтобы вырасти…


2004


Есть деревенька на земле…


За давностью лет человеческая память теряет в повседневности ароматы и звуки, но некие зрительные образы остаются в глубокой подспудности. Листая свои рукописные тетрадки со стихами, первое из которых датировано – страшно подумать! – невообразимо далеким 1956 годом, мне, как в немом кино, удалось воскресить ту часть былого, которая как раз и опустилась в основание прожитого.

Когда на страницах альманаха «Амур» родного Благовещенского пединститута (теперь университета) мне предложили напечатать что-то из моих стихов, почему-то захотелось достать именно эти пожелтевшие от времени тетрадки, где в одной из них хранилась запечатленная студенческая молодость.

Перечитывая основательно подзабытые строки, я вновь вдохнул воздух юности. Однако понял и другое: кое-что для читателя надо бы пояснить. Конечно, толковать стихи занятие бесполезное, но я и не собираюсь делать этого, просто дополню их теми фактами, которые когда-то стали побудительным толчком к созданию того или иного стихотворения, но в сами стихи не вошли в силу своего, как мне тогда казалось, прозаизма. Теперь же все кажется иначе, но написанного пером ничем не вырубишь, даже если у тебя в руках редакторский топор. Впрочем, и дописывать что-либо опытной рукой тоже не представляется нужным – это все равно как нашивать на старое хлопчатое платье новые вискозные заплаты.

Стихи, которые вы прочитаете, я не включал ни в одну из своих книг, за исключением стихотворения «Иней», которое было опубликовано в несколько сокращенном виде в моей второй книжке «Годовые кольца» (1987) под названием «На педагогической практике в Зеньковке». Так что не взыщите строго за юношеские неровности стиля, а попытайтесь понять меня давнишнего, но по возрасту – вашего сверстника. (Эти строки адресую нынешним студентам в надежде, что они напишут на ту же тему что-то свое).


Осень 1963 года. Пятый курс истфилфака Благовещенского пединститута отправляется на полугодовую педагогическую практику в школы области. Впрочем, практика продлится весь учебный год, только одна часть студентов будут проходить ее до Нового года, а другая, сменив «забойщиков», – до последнего майского звонка.

Еду в Тамбовку, где живет и работает мой отец, где я оканчивал школу, где год назад расстался навсегда с мамой… В маленьком чемоданчике, так называемой «балетке», – учебники и пособия для уроков, здесь же – тетрадка со стихами. Я уже печатался в институтской многотиражке «За педкадры», где два года исполнял обязанности ответственного секретаря. В глубине души давно уже понимал, что после окончания института учителем работать вряд ли стану, мечталось о профессии журналиста. Ну а получить филологическое образование в ту пору у нас в области можно было лишь в пединституте. Так что практика меня занимала постольку поскольку: хотелось новых впечатлений после спортивного лета, когда мне удалось в очередной раз стать чемпионом области по легкой атлетике и поездить по стране на крупные соревнования.

Дома в родной школе, в окружении старых наставников, в общении с молодыми учителями, нахлынули новые мысли и чувства, пришло вдохновение. И тетрадка со стихами стала пухнуть прямо на глазах. Одним их первых появилось тогда программное, как я его определял, стихотворение «Приамурье». Читая Комарова, Цирулика, Завальнюка, захотелось сказать о родных местах что-то свое.


Приамурье


Ночь такая белая от инея,

От луны, упавшей на межу…

Приамурье, лишь тебе доныне я

Сердцем и умом принадлежу.


Край родной с оврагами и ширями,

С голубыми пятнами озер,

С детства я тебя мечтами вымерял,

Да не все прошел до этих пор.


По тебе скучал средь южной зелени,

Где морской бурунится прилив.

Одного хотел я: чтобы спели мне,

Как Амур спокоен и красив.


Я к тебе летел сквозь расстояния,

Через паровозные гудки,

Чтоб прийти, робея, на свидание

С духом древней песенной реки,


Чтоб сказать простое «Здравствуй!» рощицам,

Синим сопкам и глухой тайге,

Чтоб весной над Зеей не поморщиться

Мне от ветра по большой шуге.


А когда кругом багульник вспыхнет

И меня согреет этот жар, —

Сердце на мгновение затихнет,

Молод ты иль безнадежно стар.


И пойдет, пойдет кружить-метелить

По садам черемушным дождем.

Обновят свои иголки ели,

Защебечут птицы знойным днем.


Отдрожит в мари степной пшеница,

Отцветут нехитрые цветы…

День короче, дольше вечер длится.

Лето, быстро промелькнуло ты!


И, храня терпение большое,

Средь октябрьских ранних холодов

Убирают хлеборобы сою —

Вплоть до первых девственных снегов.

………………………………

Ночь такая белая от инея,

От луны, упавшей на межу.

Приамурье, лишь тебе доныне я

Сердцем и умом принадлежу.


1963, сентябрь, Тамбовка.


Масштабность этих строк сменила тема предстоящего скорого расставания с институтом, который тоже стал родным – столько с ним было связано в яркие годы юности! А разве забудешь пожар осенью 1960 года, который лишил нас на два года родных стен и прибавил к обычным студенческим хлопотам и строительные заботы… Стихи писались как некое обращение к тем юношам и девушкам, которые сменят нас на студенческой скамье.


Наш институт


Он большой, торжественный и строгий,

Я когда-то робел у его порога.

Наш отец – он вырастил многих,

Наша совесть – судил он строго.


Он дарил нам веселые песни,

Он вручал нам глубокие мысли,

Горе, радость делили вместе,

С ним мужали и вместе выросли.


Он два раза рожден на свете —

Мы подняли его из пепла.

Наш союз нерушим и светел,

Наша дружба в беде окрепла.


Он теперь ожидает новое

Молодое племя студентов.

Он научит вас делать многое

И на многое даст ответы.


Ваш отныне он станет навечно.

Заступайте науке на службу,

Принимайте привет сердечный,

Начинайте большую дружбу.


1963, сентябрь, Тамбовка.


Однако приподнятость чувств уступила место будням учителя-практиканта, и оказалось, что занятие это не для слабонервных. Теперь понимаю, чего мне стоила улыбка над самим собой тогдашним…


На практике


1.


Дети – сущие мучители!

Отчего я стал учителем?

В классе гомон, шум и смех,

Тут уйми попробуй всех.

Тема нынче – «Звуки речи»,

В классе слышен свист «картечи»:

Из резинок бой затеян,

Так, бесспорно, веселее.

Как не стыдно, пионеры!

Принимаю срочно меры:

На ногах стоит весь класс —

Это раз;

Шевельнутся лишь едва —

Выгоняю – это два;

Коль наказывать вас скоро —

Оставляю всех без сбора;

Забираю дневники —

Пусть приходят старики;

В понедельник, хоть не надо,

Задаю заданье на дом.

Разбегайтесь по домам,

Приводите ваших мам!

……………………………

Так окончилась суббота.

Больше в школу неохота.


2.


Пролетело воскресенье,

Позабылись все мученья.

Прихожу – спокоен класс —

Это раз;

Отдыхает голова —

Это два;

Ликование внутри —

Это три;

Нет волнения пустого,

Понимают с полуслова,

Чуть вопросами затронь их —

Дружно тянут вверх ладони,

Все, что знают, отвечают,

Нерадивых дополняют.

…………………………..

Нет, неплохо все же, братцы,

Быть учителем, признаться!


1963, сентябрь, Тамбовка.


Судьбе было угодно, чтобы именно на педпрактике я повстречал Ларису Карпову, свою будущую жену, которая тогда первый год работала в должности учителя математики. Поначалу наше чувство развивалось как некое лирическое предощущение в есенинско-фольклорном ключе, а самые первые стихи, посвященные молодой математичке, сочинены были экспромтом. В перерыве между танцами не помню уж какого праздничного вечера мы зашли с нею в пустой класс, и я тут же на доске написал мелом вот эти строчки…


КарпЁнку


Ох как трудно,

Ох как невесело

Одному быть,

Всегда одному.

Ходят девушки

Мимо с песнями,

А кому поют —

Не пойму.

Ходят девушки,

Улыбаются

И смеются враз

Звонко-весело.

Голова моя,

Словно мак,

Склоняется,

И летит душа

Вслед за песнями.

Голова моя

По тебе болит.

Сердце вдребезги —

В сотни зимних лун.

А в глазах твоих

Речка,

Небо ли.

Я от ласки их

Буду вечно юн.

Вот и кончилась

Песня звонкая,

Улетела вдаль

И рассыпалась.

Ходят девушки

Всё сторонкою.

На окне моем

Снег да изморозь.


1963, октябрь, Тамбовка.


Ну а потом районо направило меня, как человека мобильного и не обремененного семейными и прочими узами, в село Зеньковка, где приспело идти в декретный отпуск учительнице русского языка и литературы. В день отъезда запуржило-замело всю округу, и это было так романтично, что строки сложились в голове сами собой, а записал я их в тетрадь уже по приезде на место новой работы.


Снежные стансы


Как я хочу, чтоб эта замять

Кружила день, кружила два,

А с ней кружилась голова,

Лишь по тебе оставив память,

О снежно-чистая моя!


Не первый раз я робок в чувствах,

Но лишь сегодня умилен,

Огромной нежностью смятен.

Мне без тебя так будет пусто!

Да, я влюблен.

Спой на прощание мне звонко,

Махни сугробным рукавом.

Я в дальней от тебя сторонке

Средь тополей ноябрьски тонких

Нашел свой дом,

1963, ноябрь, Зеньковка.


Директор Зеньковской восьмилетней школы Николай Николаевич Тараканов определил меня на временный постой в дом бухгалтера местного колхоза «Рассвет». Хозяева выделили мне маленькую узенькую комнатушку, где жила раньше их старшая дочка, уехавшая оканчивать школу в тамбовском интернате.

Рядом с печкой у двери в мои «апартаменты» стоял новорожденный бычок с подвязанной под жгутиком на брюшке баночкой, которую он тут же по мере наполнения и расплескивал на пол. Но меня, рожденного и выросшего в селе, это нисколько не смущало.

Я был в плену у продолжавшего развиваться сильного чувства. По вечерам после уроков и дополнительных занятий в школе я садился за столик в своей каморке, отодвигал на потом стопку тетрадок, принесенных для проверки, и вдохновенно строчил новые стихи. Их было много, поверьте, десятка страниц альманаха не хватило бы напечатать сочиненное мною в те вечера. Одно из этих стихотворений начиналось строчкой, которую я носил в себе как камертон и некую поэтическую заготовку все четыре первых студенческих года. И лишь здесь эта строчка пригодилась и обрела продолжение.


Глаза любимой


Что такое любовь, мне никто не ответит,

Да и я никому рассказать не смогу.

Надо мною луна в бледном зареве светит,

Звезды падают вниз и блестят на снегу.


Точно так же глаза у любимой сияли.

Ты была хороша, словно иней в саду.

Мне ресницы твои лучше слов подсказали,

Где таится ответ, где я счастье найду.

Так сияйте огнем негасимым и вечным,

Лейте нежность в меня и ласкайте меня.

Я хочу, чтоб со мной ты была бесконечно,

Ведь любовью к тебе эти строки звенят.

1963, ноябрь, Зеньковка.


С разными вариациями вечная тема откладывалась во все новые и новые строчки, благо разлука лишь усиливала чувство, а нечастые встречи по выходным в Тамбовке, куда я приезжал навестить отца и мою математичку, заставляли писать и писать в надежде быть понятым моей избранницей.


Такое белое сиянье!

Такая ясная луна!

Морозное очарованье,

Тобою степь полным-полна.


Свеченье снега в полуночи,

Когда все звезды чуть видны,

Луна со мной обняться хочет,

Да не достать мне до луны.


Так ты, далекая, как небо,

Манишь меня, зовешь меня,

И я хочу сквозь явь и небыль

Коснуться твоего огня.

1963, ноябрь, Зеньковка.


Следующее стихотворение задумывалось как песня, и песней стало – нашей семейной, сокровенной, мотив к которой сочинила моя жена (та самая математичка). Мы ее певали не раз на домашних праздниках, знают и поют с нами изредка эти немудреные строки и наши дети.

И тогда, почти сорок лет назад, и сейчас мне не хочется ни слова изменить в написанном, как и в нашей совместной жизни не отрекаюсь ни от одного прожитого дня. Хотя было всякое…


Песня


Где ты, мой далекий, мой хороший?

Ночь спустилась тихо на поля.

Снится мне рассветная пороша,

В инее хрустальном тополя.


Звезды проплывают мимо окон,

В комнату роняя бледный свет.

Ты, любимый мой, сейчас далёко,

Мне к тебе пути-дороги нет.


Нет мне в снах покоя и отрады

Оттого, что в них приходишь ты.

Иней опушил деревья сада,

И стоят волшебные кусты.

1963, ноябрь, Зеньковка.


Постепенно лирический поток не то чтобы иссяк, но перешел в другое русло: мы с Ларисой объяснились и, более того, решили связать наши судьбы. В ту пору я написал следующие незавершенные стихи, в которых выступаю в роли некоего всамделишного учителя, хотя на ниве просвещения всю жизнь проработала именно жена, за что и стала под конец своей педагогической карьеры заслуженной учительницей России.


Ночная лампа,

Книжки на столе,

Тетрадки стопкой

Да цветок застывший…

Есть деревенька на земле,

Где я живу

И где тебя не слышно.

Иду ли в школу утром,

В ясный день —

Я вспоминаю голос твой, улыбку.

По грустному лицу

Разлуки бродит тень,

Да снег скрипит

Рассыпчатый и зыбкий…

1963, ноябрь, Зеньковка.


Практика близилась к концу, мои полгода честно были отработаны, в чем убедился посетивший меня в Зеньковке с проверкой преподаватель кафедры русского языка нашего института милейший и деликатнейший человек Александр Алексеевич Чешев. Он пробыл у меня в гостях сутки, посетил несколько уроков, разобрал по «косточкам» применяемые мною методические и прочие приемы, особо ругать не стал, хотя, наверное, было к чему придраться. Взамен я ему весь вечер, а ночевал он у меня же в комнатке, читал свои новые стихи.

Александр Алексеевич, фронтовик Великой Отечественной, стойко выдержал это и это испытание, благо коротать время нам помогала к тому же бутылочка доброго портвейна под щедрую деревенскую закуску моих хозяев.

Наутро Чешев уехал, а я вновь отправился в школу вместе с детьми наряжать елку. Близился Новый, 1964 год, и школьная елка была отнюдь не рядовым мероприятием для зачета практиканту, а именно тем праздником души, о котором так теперь тоскуется с годами.


Последний день года


За селом утонуло солнце

В снежно-белых сугробах-холмах.

Постучался мороз в оконце.

Огоньки засверкали в домах.


Ожидание новой удачи

И во мне, и во всех сообща.

Ну, конечно же, это значит —

Новый год к нам в окно постучал.


И недаром торопятся в школу

Малыши говорливой гурьбой

Праздник зимний, красивый, веселый

Встретить с елкою молодой.

31 декабря 1963 года, Зеньковка.


Одно из самых памятных событий той поры – грандиознейший иней, буквально обрушившийся на Зеньковку, на ее черемушные садики, окаймляющие огороды, через которые я напрямик ходил по утрам в школу, нет-нет да и пощипывая себя за щеку – не сказка ли вся эта красотища? Вот только стихи об этой красоте-наваждении написались позже, через десяток лет. Но ведь написались, и мне кажется неплохо. Вот их-то я и вынул из заветного лирического дневника и напечатал в книжке.


Иней


Тропинка огородами бежит,

А иней по садам – до изумленья!

Дохнёшь – и каждой веткой задрожит

Любое задремавшее растенье.


Под чистый звон иглистых хрусталей

Я забывал директора упреки,

И с каждым днем все чаще и смелей

Опаздывал на первые уроки.


Я странный был, конечно, практикант,

Куда мне было до благополучья!

Но в детях я хотел открыть талант:

Услышать землю, распознать созвучья.


Когда настало время уезжать,

Я по наукам проскакал верхами,

Взамен отчета – общую тетрадь

Усеял коллективными стихами.


Педпрактику мне все-таки зачли,

Хоть нарекли восторженным разиней.

Село Зеньковка…

Годы уж прошли,

Я не забыл твой небывалый иней.


И если кто-то мне стихи готов

Хоть до утра читать без остановки,

Припоминаю я учеников

И думаю: а он не из Зеньковки?


1974


Супруги Игнатенко. 2010 г.


«Напрасно я бегу к Сионским высотам…»


Было это тридцать восемь лет назад. Я учился на втором курсе Благовещенского пединститута. Шли зимние каникулы, и я поехал к себе домой в Тамбовку отдохнуть и подкормиться на деревенских харчишках. На душе было тяжело: совсем недавно отец отвез мать в Москву в онкологическую клинику – безнадежно больную. Дом наш словно бы опустел.

В отсутствие матери за домом присматривали наши соседи Соповы, поскольку отец частенько бывал в командировках по району. Вот и на сей раз я не застал его, в доме хозяйничала старшая из соседских дочерей, Валентина. Порядком продрогнув в дороге на попутке, я принялся отогреваться у топящейся печки. Валентина тем временем накрывала на стол. Отведав отварной картошки, заправленной обжаренным салом с луком, напившись вдосталь чаю с шиповником, мы принялись толковать о студенческом житье-бытье.

Надо сказать, что соседка моя тоже училась в городе, в сельхозтехникуме, на агронома, и нам было о чем поговорить. Постепенно мы перешли к поэзии, так как мне хотелось прочитать свои новые стихи. Но взять да и начать их читать просто так было неловко. И я решил прибегнуть к авторитету Пушкина. Снял с книжной полки только что полученный по подписке второй том собрания сочинений Александра Сергеевича, раскрыл наугад. Открылась страница 643, наверху стояла дата – 1836. Я продекламировал:


Напрасно я бегу к Сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий.


Игорь Игнатенко, 1960-е гг.


«А я не напрасно…» – тихо, словно бы про себя, обронила Валентина. Тогда-то я и узнал горькую правду о том, что ее собрались исключать из техникума. Тамошние настырные комсомольцы проведали о религиозности семьи Соповых, учинили судилище над однокурсницей и по наущению комитетчиков потребовали выгнать девушку. Это ее-то, учившуюся в школе на круглые пятерки, побывавшую в Артеке, надежду и опору больной матери и вечного труженика отца, трех младших братьев и сестры! Да и в техникуме она была отличницей, обещала со временем стать прекрасным специалистом…

Долго в тот январский вечер говорили мы о Пушкине, о Боге, о жизни и смерти, о Сионских высотах, где, по библейскому, преданию находится Земля обетованная, рай и куда стремилась всей душой моя восемнадцатилетняя соседка…


Минули годы… Многих поэтов узнал я за это время, полюбил и запомнил наизусть строки их стихов. Но Пушкин стоит особняком. И не потому, что нас так тому учили в школе, затем в институте. Его трудно с кем-то сравнивать, он космически велик и в каждую пору жизни дает нам если и не ответы на трудные вопросы бытия, то хотя бы путь к их пониманию. Все эти годы во мне созревало сочувствие к Пушкину. Роковым образом так случилось, что вскоре после описанного в начале статьи случая умерла моя мать – тридцативосьмилетней, в пушкинском возрасте. И столько уже лет прошло…

Что это – провидение Господне? Случайное совпадение? Не знаю… Но сегодня мне кажется все чаще и чаще, что никакой мистики во всей этой истории нет. И когда церковники пытаются уверить нас в промысле Божием, мне становится горько и холодно, как в ту зиму, когда умерла мама. Она была при рождении крещена своей глубоко верующей матерью. Я помню бабушку Марию, ее вечерние молитвы. Они были чуть слышны из бабушкиной комнатки, но я догадывался: она просит Бога за всех нас. Если бы эти молитвы дошли по адресу!


Нынче Пушкину исполняется 200 лет. Понимаю, что фраза звучит неточно с бытовой стороны: правильнее было бы сказать – со дня рождения. Но это как раз тот случай, когда человек обретает права духовного бессмертия. Все дело заключается лишь в нас живущих, в нашей памяти.

В чем заключалась гениальность Пушкина? Прежде всего, в его историзме, колоссальной образованности и начитанности. А еще, говоря современным языком, в умении самопрограммироваться. Возможно, причиной тому и генетика – на Руси полукровки отличались талантами. Комбинации хромосом причудливы! И смешными выглядят потуги иных толкователей Пушкина свести дело к единому знаменателю. Дошло до того, что нынешние служители христианского культа усмотрели в произведениях Пушкина не только несомненное влияние весьма ощутимой в стилистике 19-го века церковной риторики, но и прямой промысел Божий. Это они-то, потомки доносчиков на Пушкина царю, виновники его ссылки! Религия с ее постулатами покорности, терпения, всепрощения, слепой веры – и Пушкин. Не вяжется все это.

Мне три года назад пришлось написать статью на подобную тему. Желающих прочитать ее, могу отослать к газете «Амурская правда». Похоже, что соблазн призвать Пушкина под знамена христианства не отпускает «святую» братию. Ну да Бог с ними! Они профессионалы и делают положенное им дело. А вот куда понесло учителей-словесников общеобразовательной современной русской школы? Получив в наше либеральное время возможность прочитать Библию, впали иные неофиты от христианства во искушение и соблазн. Потянуло их поупражняться в применении цитат из Ветхого и Нового заветов к тем или иным реалиям быта и Бытия. Уверен, что с равным успехом они прибегли бы, создайся сходная с нынешней ситуация, к Талмуду или Корану.

Да, Пушкин высоко ценил текст Библии как собрание человеческой мудрости, иначе и быть не могло. В не меньшей степени он ценил сочинения великого атеиста Вольтера, чью библиотеку изучил от корки до корки, благо царь разрешил к ней доступ. И знал, конечно же, меткое замечание Вольтера: «Если бы Бога не существовало, его надо было бы придумать». Вера – дело интимное. Вряд ли бы живой Пушкин допустил ревнителей церковности в свою душу. К священникам он относился определенно: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизною!» («Сказка о попе и о работнике его Балде»).

Да, как сын своего века, поэт не мог быть вне религиозной риторики. Затрудняюсь предполагать даже, насколько он был погружен в библейские пучины и другие тексты православия. Будучи высоко образованным и памятливым, он, несомненно, превосходно владел предметом. Иное дело – вера… Библия вдохновила Пушкину немало строк и даже целые стихотворения. Всего один лишь пример. Вспомните:


В крови горит огонь желанья,

Душа тобой уязвлена,

Лобзай меня: твои лобзанья

Мне слаще мирра и вина.


Склонись ко мне главою нежной,

И да почию безмятежный,

Пока дохнет веселый день

И двигнется ночная тень.


1825


Интересно заглянуть в первоисточник, давший вдохновение поэту. Итак, Ветхий завет, Песнь песней Соломона, два первых стиха главы первой: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. От благовония мастей твоих имя твое, как разлитое мирро; поэтому девицы любят тебя». Как не восхититься взволнованным диалогом царя Соломона и стерегущей его виноградники «черной, но красивой» Суламитой!

Причудливы пути влияния и проявления его в произведениях разных поэтов. Лично меня «Песнь…» подвигла на создание стихотворения, эпиграфом к которому я взял стих 5 главы 2 этого шедевра любовной лирики: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви». Но Муза повела меня несколько иначе, чем можно было бы ожидать.


Кто мне скажет, когда я смогу

Отоварить талон на спиртное,

На крупу, маргарин и иное?

Но эпоха в ответ ни гу-гу…


Подкреплюсь жидковатым чайком,

Что под стать прошлогоднему сену.

До чего ж либеральные цены —

Пустят по миру враз голяком.


Освежусь из бачка огурцом,

Что на даче лелеял все лето.

Таковы вот замашки поэта:

Еле жив, а глядит молодцом.


Но когда сковырнусь с хилых ног,

Упаду, промычав: «Мать Россия…»

Скажет новый Пророк и Мессия:

«От любви, знать, мужик изнемог».


1991


Посылая 1 декабря 1823 года из южной ссылки А. И. Тургеневу письмо со стихотворением «Свободы сеятель пустынный…», Пушкин так характеризует это произведение: «Я… написал на днях подражание басне умеренного демократа Иисуса Христа». И это вовсе не ерничество, как может показаться на первый взгляд, а реальный взгляд на историю, отображенную в книгах Библии.

За три месяца до своей трагической гибели Пушкин пишет Чаадаеву: «…Нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу» (Собр. соч., том 10, стр. 309, 1962). Не уверен, что с пушкинских времен духовенство сильно прогрессировало, если для укрепления символа веры прибегает к любым ухищрениям, в том числе и спекуляции на авторитете Пушкина. То-то посмеялся бы Александр Сергеевич, предвосхищавший время, когда «у позорного столба кишкой последнего попа последнего царя удавим»!

Священнослужителям лестно за давностью дней отпустить Пушкину грехи. А не они ли сами его подвигли на грех лжесвидетельства, когда он на Верховной комиссии, куда был вызван по доносу петербургского митрополита, вынужден был отречься от авторства «Гавриилиады»? Император Николай I простил Пушкину этот «грех», навязав ему тем самым долг чести. Цена же этого долга, как показала история, – сама жизнь. В конечном счете, не Дантес убил Пушкина, а те, кто позволил ему это совершить. Тут для нас тайны нет.

Апологеты «христианизации» Пушкина напирают на то обстоятельство, что де незадолго до гибели в творчестве поэта усилились евангельские мотивы. Простим им это «открытие». Они намекают так, словно бы им исповедовался Александр Сергеевич на смертном одре, раскаиваясь в вольномыслии и богохульстве молодых лет. Но обратимся не к домыслам, а к самому Пушкину. В стихотворении «Воспоминание» (1828) он словно бы отвечает грядущим непрошенным пастырям:


…И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.


Мужественность этого поэтического и человеческого поступка, что у иных «мастеров пера» не всегда одно и то же, – потрясает. Чтобы острее ощутить всю силу этих строк, вспомним отчаянное восклицание Блока: «Молчите, проклятые книги! Я вас не писал никогда».

В подобной ситуации Есенин был гораздо ближе к Пушкину, когда в маленькой поэме «Черный человек» нарисовал беспощадно самого себя: «Черный человек водит пальцем по мерзкой книге / И, гнусавя надо мной, как над усопшим монах, / Читает мне жизнь какого-то прохвоста и забулдыги, / Нагоняя на душу тоску и страх». И все-таки величественнее всех именно это пушкинское: «строк печальных не смываю»!


Он был безнравственным?

Не верьте слухам!

Бессчетно влюбчивым?

Так ну и что же!

Ведь чем заоблачней

Вершины духа,

Тем глубже пропасти

У их подножий.


Прошу прощения за цитирование самого себя. В конце концов, это не «адвокатские» стихи, а всего лишь некая попытка приблизиться к пониманию Пушкина. Что и толковать – задача заманчивая, недостижимая, но постоянно стоящая перед нами. Есть у меня и другие строки в разных стихотворениях, навеянные Пушкиным («Желание», «За честь свою он поднял пистолет…», «Баллада о ноже»). В них я далек от мысли «прихорашивать» образ поэта или же греться в лучах его славы (помните у Гоголя: «С Пушкиным на дружеской ноге…»). Оставим эту тщету самолюбивым эпигонам. А вот учиться у Пушкина не зазорно в любом возрасте и на любой ступени общественного положения.

И еще почти мистическая история. Я имею обыкновение на сон грядущий вспоминать наизусть какие-нибудь любимые стихи. Чаще всего они звучат как своеобразная молитва, ибо что такое лирическое стихотворение, как не молитва, обращенная к Провидению с просьбой умиротворить, дать отдохновение?

В тот вечер перед сном я прочитал «Храни меня, мой талисман…», посвященный графине Елизавете Ксаверьевне Воронцовой. И заснул, успокоенный крепко. А ночью, в половине четвертого, меня разбудила жена: «Вставай, в доме пожар!»

Как оказалось, горел подвал нашего дома, подожженный наркоманами. Квартира была полна едкого дыма, не проснись вовремя жена, промешкай еще четверть часа, и все мы – супруга, дочка, внучка и я – погибли бы, как случилось в этот же день в Самаре, где в своем административном здании среди бела дня заживо сгорели более шестидесяти сотрудников местного УВД.

«Мой талисман» оберёг наши жизни. И никто меня не разубедит, что это не Пушкин спас всех нас в ту страшную ночь. Я уже не говорю о том, что Пушкин спасает нас постоянно от узкомыслия и догматизма, от ханжества и лицемерия, от нищеты духа, к которой так призывают толкователи религиозных текстов.

Но довольно об этом!


P. S. Недавно мне позвонила та самая соседка, с которой мы читали тридцать восемь лет назад второй том стихотворений Пушкина. «Неужели это ты, Валентина!» – не удержался я от восклицания почти пушкинского («Ужель та самая Татьяна!»). Да, это была она. Мы встретились, вспомнили наше деревенское отрочество и юность, поэтические мечтания и суровую прозу жизни.

Из техникума Валентину исключили. Работала в Тамбовском КБО швеей, встретила единоверца и вышла замуж. Родила и воспитала одиннадцать детей. Она по-прежнему «бежит к Сионским высотам».


Февраль 1999 г.

Опубликовано в сокращении в литературном приложении «Проспект Пушкина» газеты «Амурский дилижанс», 6 октября 2004 г.


Необъятный интеллект

Об Анатолии Васильевиче Лосеве


Говорить о таком крупном человеке и просто, и сложно одновременно. Просто, если сбиваться на превосходные эпитеты: выдал весь «джентльменский набор» славословий – и не ошибся. Сложно же потому, что внутренний мир этого человека необъятен. Говорю это в настоящем времени, ибо Анатолий Васильевич оставил нам свои труды, по которым студенты и молодые ученые сегодняшних и грядущих поколений изучают и будут изучать историю литературного процесса Сибири и Дальнего Востока.

В мою бытность студентом Анатолий Васильевич казался мне человеком пожилым и потому много знающим. Но, пошевелив числами и датами, видишь, что, когда я учился, допустим, на первом курсе, ему было лишь немногим за тридцать. Такое восприятие диктовалось, конечно же, тем, что шестнадцатилетнему деревенскому пареньку, коим я пришел в пединститут, все люди старше тридцати виделись едва ли не стариками. Ну а Анатолий Васильевич был довольно грузен телом, носил очки с толстыми линзами, речь из его уст текла неторопливо, как полноводная река, несравнимая с журчанием речей-ручейков иных велеречивых ученых, не в обиду им будь сказано. Голова на его плечах высилась подобно голове Тургенева, снабженной, как известно, уникальным по объему мозгом. Это внушало некий трепет и не позволяло усомниться ни на миг в его длинных монологах на лекциях, которые он читал, если быть откровенным до конца, без особого блеска. Куда ему было, например, до искрометного артистизма Людмилы Петровны Малыхиной, чьи лекции по истории России превращались в концерты педагогического мастерства. Лосев же подавлял эрудицией, читая наизусть массу прозаических и поэтических текстов. В его голове помещались Пушкин и Лермонтов, Тютчев и Фет, Некрасов и Блок, и многие другие, число коим – легион. Упираясь в рубеж Октябрьской революции, он на глазах скучнел, словно ему было неинтересно все, что появилось потом. Впрочем, может быть, это мне только так казалось? Не знаю.


А. В. Лосев ведет заседание кафедры литературы БГПИ, 1958 г.


При всем этом удивляла спортивность нашего учителя словесности. Грузный филолог на равных сражался в составе волейбольной команды преподавателей истфила со студенческими дружинами не только родного факультета, но и всех остальных, не исключая и факультет физвоспитания. Сложнее было ему играть в баскетбол, слабое зрение лишало маневра, очки нередко слетали с носа в жарких схватках под кольцом, а порой и разбивались на мелкие осколки. Анатолий Васильевич стоял тогда растерянный и даже обиженный, как большой ребенок, поводя близорукими глазами по сторонам, – дескать, что же это вы, ребятки, натворили?

Особой его страстью были шахматы. За ними Анатолий Васильевич способен был просиживать дни и ночи напролет, о чем ходили по вузу легенды. Его постоянным партнером был преподаватель истории КПСС Анатолий Иванович Денисов, с которым они приятельствовали и сражались не на жизнь, а на смерть.

«А что, если мы и народа водитель, и одновременно народный слуга?» – вопрошал Лосев у Денисова, посылая в бой королевскую пешку. Теперь уже и не упомню, кого еще из поэтов цитировал таким оригинальным образом Анатолий Васильевич, чей запас шуточек подобного рода был неиссякаем. Попав в трудное положение, он хватался руками за голову, впивался сквозь линзы-окуляры в скопление шахматных фигур на доске, восклицая сокрушенно: «Матка Бозка… Михайло-Чесноковска!» Для тех, кто знал, что имелась в виду католическая Матерь Божья Ченстоховская, эта реплика свидетельствовала о непримиримости бойца, коим по характеру был Лосев. Ну а дозу юмора оцените сами, представив на миг, где польский город Ченстохова, а где амурская железнодорожная станция Михайло-Чесноковская. Шутковать Анатолий Васильевич любил, особенно на досуге.

Лично мне доводилось играть с ним в шахматы не так уж и часто, могу только засвидетельствовать, что шахматная его сила была на уровне добротного первого разряда. В подтверждение скажу, что, будучи на пенсии, Анатолий Васильевич постоянно был в числе призеров областных и городских состязаний «сеньоров», то есть тех, кому перевалило за шестьдесят. Играть же в молодости в серьезных турнирах не хватало времени, иначе он сравнялся бы, убежден, и в этом показателе с Тургеневым, который был завсегдатаем знаменитого шахматного кафе «Режанс» в Париже и играл в силу маэстро.

Памятен мне период нашего общения с Лосевым, когда меня назначили ответсекретарем институтской многотиражки «За педкадры». Было это на третьем курсе. По совету Анатолия Васильевича я перевелся из группы историков в группу литераторов, мне предоставили право свободного посещения лекций и семинарских занятий.

В редакции газеты Анатолий Васильевич бывал чаще и дольше других. Студкоры вылетали отсюда пулей, занеся худосочную «информашку». Зато Анатолий Васильевич окапывался основательно и, отредактировав материалы очередного номера газеты, вел нескончаемые беседы. Меня удручала его привычка по нескольку раз повторять одну и ту же историю. Происходило это потому, что, закончив повествование, он припоминал еще некоторые подробности сюжета, которые казались ему архиважными. И опять начинал свой анекдот от «А» до «Я», вкрапливая в нужном месте всплывшие в его необъятной памяти детали. И так раза три-четыре… Тут нужно бежать в типографию или на важную лекцию, на тренировку или репетицию студенческого драмтеатра – а Лосев хлопает меня по плечу: «Да! Совсем упустил из виду один нюансик…» – И потекла история по новой. Тогда мое уважение к учителю сильно колебалось, но терпел я до конца, не в силах оборвать мэтра. Все мы снимали перед его ученостью свои шляпы, хотя и написал о тех днях мой институтский друг Коля Недельский: «Как Пьер Безухов, Лосев нам жевал теорию литературы». Казалось, перед ним вечность и спешить он не будет никогда.

Не по этой ли причине Анатолий Васильевич так и остановился на кандидатском уровне? Убыстри он темп своей жизни – давно и по праву был бы и доктором филологических наук, и профессором. Но Анатолий Васильевич закапывался с головой в материале, уточнял и переуточнял скрупулезно мельчайшие детали своих научных трактатов, переворачивал горы специальной литературы. А в итоге делал такой маленький шажок к цели, что и не видно было со стороны, что его так озадачивало, умнейшего и знающего человека. Вот уж воистину: наши недостатки – продолжение наших достоинств!

К моему поэтическому творчеству Анатолий Васильевич не был строг, поощрял само желание писать. Начиная обсуждать какое-нибудь новое мое стихотворение, он уходил в сторону от предмета, и мы минут через пятнадцать оказывались с ним в творческой лаборатории, допустим, Константина Бальмонта или моего тезки Игоря Северянина. Он читал десятками их стихи, восхищенно причмокивая языком: «Писали же люди!» И трудно было понять, хвалит тем самым он меня или же в этом сравнении есть пропасть, которую мне не перешагнуть. Но в главном он не усомнился никогда, считая поэзию делом моей жизни. За это ему спасибо и низкий поклон!

Вспоминаю одну историю, произошедшую незадолго до его кончины. В литературном приложении «Глагол» газеты «Амурская правда» мы хотели отметить 150-летие одного из первых амурских поэтов – Порфирия Масюкова. Я пришел домой к Анатолию Васильевичу и попросил его выступить на страницах редактируемого мною приложения: «Это ведь ваша любимая тема».

Лосев достал из необъятных недр своего рабочего стола толстенную рукопись. Это была подготовленная к печати книга о Масюкове. Я спросил, нет ли у него именно газетного варианта биографии поэта. На что Анатолий Васильевич, покопавшись в тумбе письменного стола, извлек на свет божий рукопись потоньше, но объемом никак не меньше доброй брошюры: «Может, это подойдет?» Пришлось его уговаривать разрешить мне сделать необходимые сокращения в рукописи. Напоследок мы сыграли пару шахматных блиц-партий и расстались с добрыми взаимными чувствами.

Но когда вышел номер «Глагола» с лосевской статьей о Масюкове, я получил изрядную долю укоров от автора за «смелость» редакторских ножниц. Каждое слово статьи Анатолий Васильевич выстрадал, как мать – ребенка, а уж пропуск абзаца или страницы статьи он воспринял как невосполнимую потерю. Едва мы помирились тогда. Все-таки у газеты свои законы. Напоследок Анатолий Васильевич оттаял и дал мне на недельку для ксерокопирования из своей домашней библиотеки книгу стихотворений Масюкова «Отголоски с верховьев Амура и Забайкалья», за что я ему очень благодарен и сейчас, ведь только один экземпляр этой уникальной книжки хранится в областном краеведческом музее, да вот был, оказывается, у него второй.


Помню, как однажды, лет этак двадцать пять тому назад, известный дальневосточный поэт Игорь Еремин, тоже выпускник нашего института и тоже ученик Лосева, пришел в Амурскую писательскую организацию в довольно-таки «растрепанных» чувствах. Мы сидели, пили отнюдь не чай…

– Был в гостях у Лосева, – огорченно сообщил Еремин. – Читал ему главы из своей новой поэмы «Большак». Анатолий Васильевич сказал, что с годами я утратил чувство лиризма, мои поэмы больше похожи на рифмованную прозу, чем на поэзию…

А надо сказать, что к тому времени Игорь Еремин уже выпустил в свет пять книг стихотворений, одна из которых, «Земные корни», была напечатана в Москве издательством «Современник». Да и раскритикованную Лосевым поэму «Большак» Еремин напечатал в двух номерах столичного журнала «Наш современник» и был удостоен первой премии журнала. Чуть позже «Большак» вышел в Хабаровске отдельной книгой.

Теперь уже можно понять, что существовал в этом и момент конъюнктурный, – ведь поэма Еремина пронизана размышлениями о революционных преобразованиях в России и великой роли Ленина в истории государства, а печаталась накануне очередного партийного съезда. Не отсюда ли этот лосевский упрек поэту в утрате поэтического взгляда на жизнь в угоду официальной пропаганде.

До сих пор у меня перед глазами стоит искренне опечаленное лицо старшего тезки:

– Я пишу не стихи, а рифмованную прозу… Так сказал Лосев.

Фальшивость риторики наших вождей Анатолий Васильевич чуял за многие версты и годы, не отсюда ли его язвительное: «А что, если мы и народа водитель, и одновременно народный слуга?» Это, если вы помните, строки из наследия утвержденного Сталиным «величайшим поэтом эпохи» полного тезки нынешнего президента России.

Анатолий Васильевич Лосев для меня остается человеком, который взошел на вершины знаний и духа. Жизненные стези так и должны вести нас нескончаемым подъемом – к Истине.


2006


Лосевские разборы

А. В. Лосев читает стихи амурских поэтов


Заявленная мною тема, скажу сразу, ни в коей мере не претендует на сколько-нибудь полное освещение особенностей мыслительного процесса такой многогранной личности, как Анатолий Васильевич Лосев. Это будут слепленные воедино фрагменты моего общения с ним, начиная с 1959 года, когда я стал студентом историко-филологического факультета БГПИ, вплоть до последних дней его жизни. Разумеется, общение в студенческие годы было наиболее частым и плодотворным. Особенно когда почти три года я работал ответственным секретарем многотиражки «За педкадры», а Лосев членом ее редколлегии и наши встречи в редакции и типографии были еженедельными. Жаль только, что память штука весьма дырявая и в её крупноячеистом сите задержалось не так-то уж и много фактов, связанных с именем Лосева, а тем более систематизированных в нечто цельное. Было и до сих пор остается общее впечатление от незаурядного ума этого человека. Об этом и расскажу сегодня, насколько мне удастся.


Нечто подобное разбору шахматных партий, столь любимых им, происходило, очевидно, в мозгу Лосева, когда он читал стихи и прозу дальневосточных и амурских литераторов, начиная с 19 века и кончая современностью. Я говорю о людях известных, таких как Масюков, Волков, Синегуб, Стахеев, Чудаков, Матюшенский, Фадеев, Овечкин, Цирулик и Завальнюк.

Обозревал он и творчество других современных ему прозаиков и поэтов, публиковавшихся на страницах областных газет и выпускавших книги, в частности Игоря Еремина, Николая Фотьева, Станислава Демидова, Олега Маслова.

Не обходил вниманием Лосев и начинающих литераторов из студенческой среды, к числу коих принадлежали в ту пору Николай Недельский, Александр Филоненко и я. Только, в отличие от шахматных блицпартий, Лосев не сосредоточивался на том, чтобы повергнуть оппонента на лопатки, а стремился найти в его строчках то самое жемчужное зерно, которое приходилось искать в известной почве. Отделение зерен от плевел происходило в его мозгу безошибочно. Основой тому служила феноменальная память, помноженная на безошибочный художественный вкус.

Помню, как удивляли нас, студентов, его реплики и комментарии к отдельным строчкам классиков отечественной литературы. «Эк, на кого замахнулся!» – содрогались мы, когда Лосев трунил над звучанием начала дуэта Татьяны и Ольги из оперы Чайковского «Евгений Онегин»:


Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук – унылый и простой —

Слыхали ль вы?


Вряд ли шестнадцатилетний лицеист Александр Пушкин, создавая свое стихотворение «Певец», включенное затем Чайковским и либреттистом Шиловским в текст оперы, мог предположить, что когда-нибудь оно зазвучит со сцены и первые же слова, положенные на музыку великим композитором, станут поводом для улыбки людей с изощренным слухом, обнаружившим в деревенской тиши среднерусской усадьбы помещиков Лариных грозных представителей африканской фауны: «Слыхали львы…».

Добавлю, что в 1964 году, когда мы оканчивали пединститут, мой однокурсник Валентин Догодайло поставил на сцене нашего института оперу «Евгений Онегин», для чего привлек все музыкальные таланты Благовещенска. Это была сенсация, которую никто не повторил и по сию пору. И мы, затаив дыхание, слушали первые такты музыки, предварявшие вступление к дуэту: «Слыхали ль вы»… И невольно вспоминали ремарку Лосева. Оказывается, наш наставник был прав. Зрителям слышались именно «львы».


А. В. Лосев, профессор БГПУ, 1990-е гг.


Наверное, именно потому, что с поэтическим слухом у Лосева всё было в порядке, прочитав в газете «За педкадры» мое стихотворение «Приамурье», которое я написал на пятом курсе, уже имея некоторую институтскую известность, Анатолий Васильевич усмехнулся.

Я ждал критики, и она последовала. Приведу первую строфу своего стихотворения, написанного в подражание «Приамурью» Петра Комарова.


Ночь такая белая от инея,

От луны, упавшей на межу.

Приамурье, лишь тебе отныне я

Сердцем и душой принадлежу…

(«За педкадры», № 8 (183). 1964)


Лосев так прочитал начало моего стихотворения, что явственно прозвучало: «Ночь такая белая, а ты не я…». И сказал, что это почти самопародия, ибо действительно «ты» (Комаров) – это не «я» (Игнатенко). Спорить было бессмысленно и глупо.

Затем Анатолий Васильевич спросил, отчего это луна упала на «межу»? Разве ей туда было легче попасть, нежели на широкое поле. Межа – место довольно узкое.

Я слушал и не решался признаться, что луна упала на «межу» ради последующей, как мне казалось тогда, очень важной рифмы: «межу – принадлежу».

Не ручаюсь за точность цитирования, но смысл тогдашних «штудий» Лосева, обращенных ко мне, был именно таким:

«Пишите стихи вслух. И читайте их потом тоже вслух. Поэзия – звучащее искусство. Фонема несет смысл. Утратив звук, слово как написанная буква, лингва, многое теряет. Мне кажется, постепенно молодые поэты каждого нового поколения стали писать стихи глазами, видя в них лишь смыслы и теряя в спешке звук, музыку, мелодию, интонацию… Только интонация и делает поэзию – поэзией. Я уже не говорю про неверные ударения в словах, это стало общим местом. Не заблуждайтесь, что замысел решает все. Добиться успеха можно лишь точным расположением отчетливо слышимых слов. Иначе говоря, содержание без формы лишено жизни. Я имею в виду достойное содержание и добротную форму… Есть заблуждение, что белый лист бумаги всё стерпит. А ведь литература такое же точное ремесло, как и математика, к примеру…»

Проявляя, как мне казалось, эрудицию, я попытался приводить Лосеву примеры из того же «Евгения Онегина».


Как уст румяных без улыбки,

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю…

(А. С. Пушкин, «Евгений Онегин», глава 3, строфа 28)


И, для большей убедительности, подкреплял Пушкина Пушкиным:


Неправильный, небрежный лепет,

Неточный выговор речей

По-прежнему сердечный трепет

Произведут в груди моей…

(«Евгений Онегин», гл. 3, строфа 29)


«Ну и что же? – вопрошал Лосев. – Хотите, я вам на помощь призову Анну Андреевну?»

И тут же читал наизусть стихи Ахматовой. Обычно цитируют вторую из трех строф этого стихотворения, отчего она стала ходячей семинарской знаменитостью.


Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей.

По мне, в стихах всё быть должно некстати,

Не так, как у людей.


Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.


Сердитый окрик, дегтя запах свежий,

Таинственная плесень на стене…

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.

(А. Ахматова, «Седьмая книга», цикл «Тайны ремесла»)


Готовя к изданию свои первые книги, я исключил из них многие стихи, попавшие на глаза Лосеву в пору моего студенчества. Произошло это именно по той причине, что журба педагога никогда не была обидной, но запоминалась навсегда. Не случайно многие стихи я переписывал многократно, отчего они порой теряли аромат юности и переставали нравиться мне самому. Ну и бог с ними! Зато с того момента я выучил наизусть не только процитированное Лосевым стихотворение Ахматовой, но и многие другие ее стихи. И не только Ахматовой, ибо наизусть Лосев знал бездну текстов, цитировал их упоенно и, как нам тогда казалось, без меры. Мы были молоды и нетерпеливы, надо признаться. А русская литература ничего не потеряла без моего «Приамурья». Хотя там были строки, одобренные Лосевым. Например, такие:


По тебе скучал средь южной зелени,

Где морской бурунится прилив.

Одного хотел я – чтобы спели мне,

Как Амур спокоен и красив…


В день стипендии, 12 апреля 1961 года, мы ликовали. Пенилось шампанское, купленное вскладчину. Звучали здравицы. Ну, конечно же, не в честь любимого нами декана, а в честь первого космонавта Земли Юрия Гагарина.

Переосмыслив это событие, мой товарищ по группе и сосед по общежитской комнате Коля Недельский воспылал патриотическими чувствами. Тогда среди институтских стихотворцев он был заметной величиной, а посему написал в стиле поэтов-эстрадников той поры.


Не хочу, не могу быть кислым и постным,

Скулить над трудностями, как собачонка.

Хочу, увидев глупость и косность,

В лицо смеяться – дерзко и звонко!

К чёрту – в ризах, кадилом дымящих,

Одурачивающих, одурманивающих темноту!

Вон прочтите в газетах вчерашних —

Ракета ушла в высоту!..


Дальше Николай высыпал на служителей культа еще ворох всяких обидных слов, а в завершение вспомнил-таки о Гагарине, полет которого окончательно поставил точку в извечном споре атеистов и христиан – Бога на небе коммунист Гагарин не обнаружил.

Хорошо помню, как мы с Николаем дождались прихода в редакционную комнату Лосева и мой друг вручил мэтру «горячие» стихи.

«Память, ну почему у тебя такое крупноячеистое сито?!» – вынужден вновь воскликнуть я. Как сейчас, слышу только одну фразу, произнесенную Анатолием Васильевичем: «Николай, вы стреляете из пушки по воробьям. Зачем столько страсти?»

Разумеется, стихотворение на страницы многотиражки не попало, причем по воле самого автора. Хотя печатали нас тогда без каких-либо цензурных строгостей и ограничений, снисходя к уровню имеющегося мастерства. А с этим было негусто.


Назову еще один из способов Лосева дать понять самолюбивому автору, где у него в стихотворении слабое место. Анатолий Васильевич сочинял молниеносно нечто среднее между пародией и эпиграммой. Иначе я не могу классифицировать то, что слышали мы из уст педагога, вдохновленного нашими «бессмертными виршами».

Тот же Недельский в зимнюю пору написал такое посвящение своей любимой девушке.


Снег, как вата, мягкий, белый…

Навалило – не пройти.

Я стою такой несмелый,

На твоем стою пути.


Дальше следовали пассажи в честь любимой, описание ее красоты и зимней свежести. А другое стихотворение на эту тему содержало, если мне не изменяет память, такие строчки:


Валит белый легкий снег,

Путь твой заметает.

За окошком лает Джек,

Дружелюбно лает.


Стихи очутились в редакционном портфеле на предмет рассмотрения и последующего опубликования. Уже не помню, увидели ли свет лирические излияния моего друга, но пародию Лосева не забыл и доныне. Жаль, на бумаге не воссоздать обертонов лосевского голоса. Попробую воспроизвести его интонацию вслух. (Читателя же попрошу попытаться самостоятельно добродушным и слегка ироничным тоном озвучить пародию).


Джек, голубчик, успокойся и не лай.

Я хозяин твой, Недельский Николай.

Не рычи, как враг заклятый,

Охраняючи избу.

Вот возьму сейчас лопату —


(Делается пауза, якобы для замахивания лопатой на пресловутого Джека)


Путь к любимой разгребу.


Это было очень тепло и дружелюбно прочитано и вручено автору. Возможно, отчасти благодаря и этому пародированию, вкупе с иными обстоятельствами, в дальнейшем Николай Недельский выбрал путь отнюдь не литератора, а ученого. Со временем окончил в Москве Академию общественных наук при ЦК КПСС, руководил лекторской группой обкома партии, защитил кандидатскую диссертацию, стал профессором кафедры философии АмГУ, которую немало лет возглавлял. Точно знаю, что Николай никогда не сожалел по поводу того, что не стал профессиональным литератором. Женился он на той самой девушке, путь к которой засыпал «снег, как вата». И через годы посвятил ей свою единственную книгу стихотворений «О Муза смуглая моя…». Надеюсь, душа моего товарища слышит эти речи и не обижается…

Читая время от времени в областных газетах рецензии Лосева на новые поэтические сборники амурских литераторов, часть из которых вошли в книгу «А. В. Лосев. Избранные труды по литературному краеведению Приамурья», выпущенную в 2011 году кафедрой литературы Благовещенского государственного педагогического университета, я всегда отмечал для себя принципиальность и даже строгость публичных разборов Лосева. Это уже не походило на «поглаживание по головке», которым он одаривал начинающих институтских «пиитов». Перед лицом великой русской литературы Лосев не мог поступиться истиной. Это были горькие, но целебные «пилюли» для людей, считающих себя профессионалами в литературном творчестве. И многим подобное «лечение» пошло на пользу. Завальнюку-то уж точно. Особенно это касается его первой, очень слабенькой и поэтически несамостоятельной книги «В пути».

Вспоминаю, как я принес Леониду Андреевичу целую стопку книжек, хранящихся в моей домашней библиотеке, надеясь взять у него автограф, после того как мы закончим радиоинтервью. Завальнюк не отказал в моей просьбе расписаться на каждом экземпляре. А на своей дебютной книжке¸ изданной, кстати, в неплохом на то время полиграфическом исполнении, в твердом переплете, надписал: «Игорь, это моя первая книжка. Я рад был ее увидеть. Леонид Завальнюк». Помню, что, взяв своего «первенца» в руки и черкнув эти строчки, Леонид Андреевич как бы извиняющимся тоном добавил: «Конечно, слабенькая получилась вещица. Но с чего-то же надо было начинать…»

Давайте прочитаем сейчас оттуда первое стихотворение «Мое богатство». Обратим внимание на год издания – 1953-й.


Форд так богат,

Что все прожить за век

И при желанье трудная задача.

А я —

Простой советский человек —

Во много раз счастливей

И богаче…


Но по-иному счастлив и богат.

Я строил этот дом —

В нем ясли.

Детишки весело на мир глядят.

Я рад.

Я счастлив.


Не для того, чтоб миллионы получить,

Я строил сотни ГЭС,

Сажал деревья.

Я счастлив тем, что трудно отличить,

Где город-сад у нас,

А где деревня.


Весь честный мир

Мне верным другом стал.

Таких друзей у Форда не бывало!

И это – мой несметный капитал.

Ценнее нет на свете капитала.


Шестая мира —

Вся моя!

Таких богатств никто нигде не сыщет.

Уж если кто богат —

Так это я,

А Форд в моем понятье —

Просто нищий.

(Л. Завальнюк, «В пути». Амурское кн. изд-во, 1953)


Кто сейчас в этих ходульных, истертых от лозунгового употребления словах узнает мудрого и поэтически оригинального Леонида Завальнюка последней четверти века его жизни и творчества?

Именно об этом стихотворении Лосев пошутил в своей манере. Хлесткая эпиграмма потому и запомнилась, что была предельно лаконична и иронична. А со временем, как оказалось, в чем-то и прозорлива, если накладывать тему на наши дни.


Я не Форд,

И этим горд.

Соглашайся, мир честной,

Но не с Фордом, а со мной.

Форд не строил сотни ГЭС,

Не рубил под корень лес,

Не ходил он в ясли.

Сколотив свой капитал,

Форд смертельно подустал.

Эх, устал бы я с ним!..


Сейчас, когда, по официальным данным, в России более 400 долларовых миллиардеров, покупающих зарубежные хоккейные, баскетбольные и футбольные клубы и иные «златые горы», стала очевидной неэффективность «лобовой» пропаганды.


У Станислава Демидова, который тоже может считаться учеником Лосева, сложно и трудно складывалась литературная стезя. Из желания быть напечатанным Демидов порой грешил так называемыми «датскими» стихами, то есть написанными к различным памятным датам из официального календаря. Не чурался Стас громкой патетики, пользовался порой газетными штампами. Нисколько не оправдывая старшего товарища, с которым мы одно время работали вместе на областном радио и делали популярные передачи «Юность Амура» и «Солдатский час», скажу все-таки, что это было скорее следствием того мощного давления на творческих людей, которое оказывала официальная партийная пропаганда. Мягкий по характеру, Демидов незаметно для самого себя терял чувство тонкого лиризма, присущего его наиболее удачным ранним стихотворениям.

Зато на свет появлялись такие «шедевры», которым легче было пробиться на страницы хотя бы районной газеты: «И бил врагов нередко, / И часто рвался в бой / Георгий Бондаренко / – Ивановский герой…». Памятник партизану, участнику Гражданской войны, жителю Ивановки Георгию Бондаренко и поныне стоит в центре села. А кто помнит слабое стихотворение Демидова?

Прочитав эти стихи, Анатолий Васильевич грустно покачал головой:

– «И бил врагов нередко… И часто рвался в бой…» На досуге он, что ли, воевал, «ивановский герой»? Легко, если не сказать «легкомысленно», написано.

Уж не знаю, дошло ли до автора замечание Лосева, но лично я испытал неловкость от этих саркастических слов. По всему было видно, что и сам Анатолий Васильевич близко к сердцу воспринимает творческую неудачу ученика. Появилась и шутка, а как же без нее?


Сражался я нередко

И часто рвался в бой.

Различные отметки

Я приносил домой.

Учился в третьем классе,

Задира и атлет.

И кто бы мог подумать,

Что стану я поэт?


Вот говорю сейчас «ученик», а сам думаю: никогда Анатолий Васильевич Лосев не называл нас так. Но мы-то знали, кто нас вел в начале пути. Потому и помним своего учителя, помним его литературные «разборы».


30 марта 2012


Голубиная верность

На пятом курсе пединститута наступила расплата за мою студенческую вольницу. Начинал учиться в группе историков, а оканчивал вуз уже литератором. Вначале переход не казался мне опрометчивым поступком. Обстоятельства складывались так, что довольно частые поездки на соревнования, работа ответсекретарем в институтской многотиражке, театральные репетиции, выступления на конкурсах и поэтических встречах (иногда их называют почему-то вечерами), ежедневные тренировки на стадионе и в спортзале – все это вынудило меня, как модно говорить нынче по другому поводу, на третьем курсе поменять ориентацию. В смысле – профессиональную.

Я жил припеваючи, зарабатывал приварок к стипендии, имел талоны на питание, кучу впечатлений от путешествий по стране. И за девушками успевал ухаживать. Но перед сдачей госэкзаменов деканат истфила устроил для меня гром среди ясного неба. Звучит несколько по-одесски, не правда ли? Но тогда мне было не до смеха, когда за месяц с небольшим пришлось рассчитываться с невольными «хвостами» по спецкурсам, дифференцированным и прочим зачетам, доброму десятку экзаменов сугубо по литературе.

Пришлось стиснуть зубы, взять руки в ноги, благо для чемпиона области по барьерному бегу и десятиборью эта закалка пригодилась как нельзя кстати. Врать не буду, что читал все книжки и конспекты, любезно предоставленные девчонками нашей группы. Иначе попал бы в психушку. Расчет был на штурм и натиск. К иным преподавателям прибегал даже домой, совал в руки зачетную книжку и объяснял суть визита. Спасала репутация институтской знаменитости, некий слабо различимый ореол поэта и будущего журналиста; иным импонировала моя спортивная слава. Чаще всего я получал без лишних вопросов требуемый зачет. Немного сложнее было с экзаменационными оценками. Ставить «отлы» (то бишь «5») за красивые глаза было неприлично, я это понимал и сам. Меня вполне устраивали и «хоры». Балл приходилось терять неизбежно, чем я немало испортил «пятерочную» череду страничек зачетной книжки на первых курсах. Наступив на горло самолюбию, благодарил преподавателей за снисхождение – и мчался дальше к очередному испытателю моих способностей.

Настала очередь визита к доценту кафедры литературы Нехаме Иоановне Вайсман, которую все называли Анной Ивановной. Она преподавала у нас зарубежную литературу, любила и отлично знала свой предмет, строго требовала того же и от студентов. Я особо не волновался, ибо считал очередной «хор» гарантированным. С Анной Ивановной мы были не просто в хороших отношениях, а, можно сказать, в отличных. Я посещал время от времени кружок художественного чтения, который вела Анна Ивановна. С ее помощью выучил рассказ Чехова «Прославился» про юношу Митю Кулдарова, который задолго до ильф-петровского Остапа Бендера попал под извозчичью лошадь, а затем и на страницы газет, чем возгордился несказанно. Рассказ пользовался успехом, мне рукоплескали. Анна Ивановна цвела от удовольствия, что ее ученик добился успеха на ниве красноречия. Так что бояться свидания с Вайсман не было никаких причин.

Шаги мои были легки и упруги. Встреча с наставницей произошла в тесном кабинетике кафедры литературы, который был полон к тому же озабоченной своими хлопотами профессурой. За окном цвел май. В душе моей тоже стояла погожая погода. Я уже прикидывал, где найду следующего в моем списке посещений преподавателя.


Нехама Иоановна Вайсман со своими учениками Игорем Игнатенко,

Ириной Мариковской и Яной Стародуб


Миловидная Анна Ивановна разложила передо мной стопочку билетов. Вообще-то я готовился к очередной «автоматической четверке», посему слегка озадачился. «Тяни смелей, мой славный юноша!» – подбодрила преподавательница.

Ладно!

Я напряг все свои парапсихологические силы, остатки которых еще прятались в уголках мозга. Дело в том, что в раннем отрочестве за мной водился некий фокус, о котором мало кто догадывался. Играя в домино, я всегда брал из прикупа нужную кость и никогда не ошибался. Отчего это происходило, до сих пор не знаю. Но это было так! На самом первом в жизни экзамене по арифметике, когда оканчивал четвертый класс, я выкинул практически цирковой трюк. На консультации, которую мы проводили в тот раз без учителя, я имел наглость заявить во всеуслышание перед лицом товарищей, что мне достанется билет номер четыре. И вызубрил его наизусть. Товарищи не придали хвастовству никакого значения. Но случилось именно так! Я вытянул заявленный билет, отказался от времени на подготовку, чем порадовал экзаменаторов, и блестяще отбарабанил требуемое.

Память о подвиге десятилетней давности всплыла в подсознании. Я решительно выбрал листочек бумажки, лежавший на «животе». Выпало рассказывать о поэме Адама Мицкевича «Пан Тадеуш». До сих пор ощущаю в груди холодок восторга от удачи, которую послала судьба. Еще на втором курсе друзья, с которыми жил в одной комнате общежития, Николай Недельский и Саша Филоненко, подарили на день рождения прекрасно иллюстрированный фолиант. И назывался он, как вы уже догадались, «Пан Тадеуш»! Содержания остальных вопросов билета не помню, но это и не главное в рассказе. Применяя приемы красноречия, почерпнутые из арсенала экзаменаторши, отчеканил вдохновенное устное эссе о знаменитом польском поэте, его фундаментальной поэме. В голове еще хранились куски текста, которые знал наизусть. Все было к месту, все тянуло на удачу авантюры.

Брови Анны Ивановны взметнулись к небесам. Она подумала, попереживала мой триумф. И протянула книжечку с программой экзамена по зарубежной литературе, пролистав ее до конца, где помещался многостраничный список рекомендуемых к прочтению книг. «Рассказывай, что читал?»

Отступать было некуда. Палец Вайсман скользил по строчкам, я врал вдохновенно: «Читал… И это читал… И это тоже…» Но список был настолько длинен, что совесть вырвалась из плена и заставила порой произносить: «А вот это не успел… Не до конца… Не читал…» Наконец палец доцента Вайсман уткнулся в последнюю строчку списка.

Анна Ивановна встала и оказалась вровень с моей забубенной головой, глаза в глаза. «Игоречек, деточка! С удовольствием поставила бы тебе «хорошо», поскольку на своих лекциях не видела тебя ни разу и на «пятерку» не имеешь никакого права. Ты у нас такой занятой… Правда, за Мицкевича ставлю тебе «отлично», но это, так сказать, устно и сугубо между нами. Ты меня понимаешь? Не сердись, «удовлетворительно» ведь тоже положительная оценка. Ты доволен?»

За давностью лет не помню своего ответа на этот последний вопрос Анны Ивановны. Мы расстались, улыбаясь друг другу. Я делал хорошую мину, хотя на сердце скребли кошки самолюбия. Формально я имел право на лучшую оценку, но, по сути, по-своему права была и Вайсман.


В начале марта 2009 года мы похоронили профессора Нехаму Иоановну Вайсман. В последние перед ее кончиной годы наши отношения складывались весьма добросердечно. Более того, мы стали в некотором роде коллегами. Выпустив в свет несколько книг стихотворений и прозы, она вступила Союз российских писателей, который на перестроечном переломе возник как альтернатива официальному Союзу писателей России. Порой я бывал у нее дома, мы обменивались книгами с дарственными надписями, пили чай и читали друг другу стихи. Особенно мне нравились в исполнении Анны Ивановны стихи на украинском языке – певучие, в чем-то наивные, не перегруженные версификаторской техникой. Этакое лирическое дыхание.

И вот это дыхание оборвалось.

Две ночи после кончины Вайсман слагал во сне первые строчки поэтического посвящения Нехаме. Ранним утром накануне панихиды и похорон дописал стихи на компьютере, отпечатал текст и взял с собою. Читать стихи у гроба на кладбище не стал, выдавил идущие из горестной души прозаические слова о бренности жизни. Попросил прощения у Анны Ивановны и пожелал успокоения ее душе. За поминальной рюмкой встал и прочитал, как учила меня некогда наставница, громко и с «выражением». Хотя горло перехватывало. Выручила многолетняя закалка выступать перед большой аудиторией в любых условиях. За что еще раз спасибо учительнице и коллеге.


Это было давно – сорок пять с лишним лет…

Я сдавал «зарубежку» доценту Нехаме

Иоановне Вайсман.

Ответ на билет

Был насыщен возвышенной прозой, стихами.

Провидения перст свою милость явил:

Мне достался билет, что не нужно готовить,

Чем, признаться, Нехаму тогда удивил,

Ведь поспешность могла очень дорого стоить.

Как голубка, она ворковала: «Ну-ну…

Не спешите, студент, еще можно подумать.

В нашей жизни поспешность совсем ни к чему…»

Но удача в лицо догадалась мне дунуть.

«Пан Тадеуш» Мицкевича и «Дон Кихот» —

Эти книги в тот год мне друзья подарили,

Александр с Николаем. Их вечных высот

Мы еще не постигли, но все ж воспарили.

До сих пор мы в полете, упорно летим.

Перед нами раскрылась холодная вечность.

Но всегда согревает в далеком пути

Нас Нехамина нежность,

Голубиная верность[1].

Мы расстались с Нехамой,

Что тщетно понять…

Значит, крылья сложить неизбежно придется?

Эту горькую истину трудно принять

До тех пор, пока сердце надеется, бьется.

Нам она завещала друг друга любить —

Это было в ее голубиной натуре

Самым главным,

Поскольку любить – значит жить

И служить

Делу жизни завещанной – Литературе.

Я в музейную тишь не спешу заходить.

Слышу голос Нехамы в телефонной мембране:

«С вами я остаюсь!

С вами я буду жить.

Я всегда буду здесь.

Я всегда буду с вами…»


Вот так и пишутся стихи. Не всяко лыко в строку. Но главное, думается, удалось сохранить. Кому сейчас интересен «трояк», поставленный маленькой изящной ручкой женщины, познавшей в юности ужас фашистского гетто. За свою жизнь она вдохнула в тысячи душ будущих филологов, учителей, журналистов и писателей любовь к мудрому слову, заключенному в прекрасных книгах. Это и была ее голубиная верность.


2–6 марта 2009 г.


«Глядит сурово Соколова…»

Был еще один «удовл» на финише моей студенческой эпопеи. Сдавали мы госэкзамены. Доцент Валентина Васильевна Соколова принимала во главе экзаменационной комиссии предмет «Современная русская литература». Идя на экзамен, ничего по обыкновению не загадывал, полагаясь на судьбу и сообразительность. Двенадцать раз сдавать блоки экзаменов (в седьмом и десятом классах в школе и на пяти курсах института) – закалка еще та. Но после прокола на «зарубежке» некий холодок подступал к внутренним органам, отвечающим за интуицию.

Куда подевался в тот день мой персональный ангел-хранитель, одному Богу известно, меня он об этом не предупредил. Я был согласен вытащить любой билет, кроме одного, где стоял вопрос по «Русскому лесу» Леонида Леонова. Ну не было у меня досуга прочитать такую толстенную книжищу!


В. В. Соколова, фотография 1933 г.


Как вы догадываетесь, черт дернул вытащить запретный билет. Сижу, вспоминаю худосочные общие рассуждения о фундаментальном романе русского советского классика. Хватило на четверть странички, проштемпелеванной экзаменационным грифом, куда полагалось записывать свои мысли. Но бес надумал вдохновить меня, и я быстренько набросал экспромт, который занозой до сих пор сидит в моем мозгу.


Ахти мне, братцы, пропадаю!

Но только верьте, не сдаюсь.

Вопрос не знаю, но не унываю,

И молча над билетом бьюсь.


Глядит сурово Соколова,

Не даст списать, ни расспросить.

Она убить меня готова,

А мне бы сдать – и снова жить…


На ту пору в комнату впорхнул мой ангел и куда-то позвал Валентину Васильевну. Она удалилась, шелестя старомодным платьем, а в дверь вошел Николай Недельский, с которым мы прожили три года в одной комнате общаги. Дальнейшее было делом техники. Коля быстренько набросал план ответа с именами героев и фабулой романа, подчеркнув особо идейную линию и особенности стиля. Это был скелет, на котором, однако, недоставало плоти самого произведения. Но все же это было кое-что!

Минут через пять Соколова возвратилась и призвала меня к ответу. Она довольно спокойно выслушала вдохновенную попугайщину изложения Колиной шпаргалки. О чем-то подумав, спросила, кому принадлежат слова «Друг Аркадий, не говори красиво». Неужели и Леонов применил эту тургеневскую фразу? – колыхнулось в моей пустой от недостающих знаний голове.

Пока я молчал, ища выхода из наглухо заколоченного тупика, Валентина Васильевна взяла мою экзаменационную ведомость и вывела аккуратным почерком: «Удовлетворительно».

И лишь спустя немало лет я понял юмор пожилой преподавательницы, видевшей насквозь подобных мне «многостаночников».

Листок с экспромтом долго лежал в папке с моими рукописями как немой свидетель давнишнего фиаско. Иногда в процессе подготовки очередной книжки я натыкался на него и спешил отложить в сторону. Куда он потом задевался, уже не ведаю.


2009


## Статьи

Песня, вместившая жизнь


Творчество известного поэта Петра Степановича Комарова по праву считается классическим наследием русской советской поэзии. Дальневосточники гордятся своим земляком, лауреатом Государственной премии СССР. 12 июля ему исполнилось бы восемьдесят. Прожил он всего тридцать восемь лет – роковой для русского поэта возраст…

Писать сегодня о Комарове легко, ибо передо мной прекрасно изданные книги его стихов и рассказов о природе Приамурья, многочисленные статьи, литературоведческие исследования и монографии.

Писать сегодня о Комарове сложно, ибо хочется сквозь успевшую покрыть образ поэта бронзовую оболочку пробиться к самой сердцевине загадки его таланта – быть не только литератором, но и Человеком с большой буквы. Вспомним Некрасова, его пророческие слова о лучших молодых людях России, которым судьба уготовила «имя славное народного заступника, чахотку и Сибирь». К Петру Комарову практически точно приложимо это пророчество великого предтечи. Только не в идеальном прямом положении, а по глубинной сути.

Родился будущий поэт до Первой мировой войны, до Октябрьской революции – в 1911 году, в деревне Боево Крестецкого уезда Новгородской губернии. Семья была самая что ни на есть пролетарская, отец работал на брезентовой фабрике, где и подорвал здоровье, став инвалидом. В 1918 году в поисках лучшей жизни откочевала семья Комаровых на Дальний Восток – вторую и, пожалуй, главную родину Петра. Вот вам и Сибирь…

Нынче как-то принято в многолюдном море литературного пишущего народа именовать сорокалетних – молодыми. И ничего, не возражают «подростки». А Комаров на тяжелых журналистских и полуголодных литераторских хлебах нажил себе к 30 годам туберкулез – ту самую знаменитую российскую чахотку, от которой скончался в 1949 году, так и не получив при жизни причитающейся ему доли славы. Даже Госпремия (Сталинская премия второй степени) присвоена была ему в 1950 году…

А кто, скажите мне, истинный поэт, если он не народный заступник? Открытостью сердца Комаров был обречен остро переживать народные трудности и беды, радоваться его достижениям, гордиться историей и мечтать о светлом будущем.

Сегодня я задаю себе вопрос: а как бы воспринял Петр Степанович все происходящее в стране, чему мы стали свидетелями на рубеже 80–90-х годов? Воспринимая и любя его творчество, изучив биографию, поговорив с людьми, знавшими лично Комарова, смело могу сказать, что он не бросил бы на стол свой партбилет, не унизился до дрязг фракционной возни за руководящее высотки. Он поступил бы так, как и подобает талантливому поэту, честному гражданину и верному сыну родной земли, – взял бы в руки свое единственное, но верное оружие – перо и написал бы яркие стихи. Как делал это в лихолетье сороковых годов, когда он, вчистую комиссованный, не давал пощады врагу своей меткой строкой, поднимая настроение нашим воинам, идущим в бой.

К слову говоря, свое самое знаменитое стихотворение «Приамурье» поэт написал в предпоследний год войны – в 1944-м.


…Много стран в эти годы видали мы,

По дорогам солдатским пыля.

Только нам и за дальними далями

Снилась наша родная земля…


Петр Комаров, 1940-е гг.


Не хотелось бы в юбилей – о грустном, но из песни слова не выкинешь. Вот вспомнил я классику нашу дальневосточную – комаровское «Приамурье». Держу в руках прекрасно иллюстрированный фотоальбом, четыре года назад изданный хабаровчанами. Стихи Комарова и цветные фотоснимки амурской природы симфонически сливаются, радуя глаз, волнуя чувства. Но уже на обложке заглавие «Только в сердце да в песне…» настораживает, хотя поначалу воспринимаешь его как некое переосмысление известных комаровских строк: «Только в песне да в сказке уместится Приамурье мое!..» Ан нет! Открываю фотоальбом, и первое стихотворение в нем – конечно же, «Приамурье». И здесь вновь черным по белому: «В сердце да в песне…» Что это – новое слово в исследовании творчества поэта, открытие первоначального варианта, искаженного ранее недобросовестными издателями произведений Комарова? А может быть, редактор альбома В. Ф. Ковтун решил самостоятельно «поправить» поэта, «улучшить» классическую строку и растиражировать свою «смелость» в 28 тысячах экземпляров? Или мы имеем дело с элементарным незнанием и скоропалительной «опечаткой»?

К чему я это говорю? Не лучше ли процитировать самого Комарова, его чеканные строфы, исполненные музыки и художественно зримые, как полотна Сурикова. Конечно же, лучше! Но, право, обидно, когда видишь неискренность и поверхностность там, где ее быть не должно. В стихотворении «Звёзды» (1941–1946) есть такие строки:


С ночных небес во мглу густую,

Где стынет черная вода,

Роняя ленту золотую,

Летит шипучая звезда.

И кто-то речь о ней заводит —

Судьбу разгадывает он.

А наши звезды только всходят

На этот чистый небосклон.


Вот это – ощущение того, что его звезда не в зените, а только на подъеме, – и есть высшая мера совестливости поэта. Живой – он не рвался в классики, получив сполна меру критики за «чрезмерное» увлечение воспеванием в стихах природы Дальнего Востока. «Советский человек, преобразователь природы – вне поля зрения Петра Комарова», – вот так, ни больше и ни меньше! А ведь это писал крупный советский поэт Сергей Васильев в статье «Важнейшая тема советской литературы» («Известия», 4 сентября 1949 года). Напомню, что Комарову оставалось жить на любимой земле, которую он так самозабвенно славил и воспевал, меньше месяца… Их было немало, записных блюстителей теории соцреализма, вдохновителей рьяных «преобразователей» природы, которые считали нужным попенять поэту за его самый главный дар – умение живописать словом.

А человек в стихах о природе у Комарова есть всегда – он сам, его взгляд на мир, его образное преломление увиденного. И не только автор присутствует в таких «безлюдных» стихах. Поэт как бы вводит и нас туда же, дает ощутить в полном объеме краски, запахи, звуки поля и тайги, реки и моря, села и города. А в итоге почувствовать само время.


Словно часовой, в широкой пойме

Он стоит, оберегая рожь.

И недаром на патрон в обойме

Каждый желудь у него похож.

(«Дуб», 1948).


Уверен, что четырехстрочную миниатюру можно толковать и комментировать, ища аналоги, исторические примеры и сравнения, добрый академический час где-нибудь в Литинституте. Мал золотник, да дорог!

Как известно, дальневосточной родиной Петра Комарова стало село Поповка на берегу великой дальневосточной реки Зеи. Тут он пошел в школу, здесь начал писать стихи, пробовать силы в школьной стенгазете, проходить закалку в тяжелой деревенской работе по раскорчевке пашни, познавать законы принявшей его в свое лоно местной природы. Именно отсюда пролег его путь в город Свободный – в школу крестьянской молодежи, потом в Благовещенский сельскохозяйственный техникум, а уже оттуда способного юного корреспондента крайком комсомола вызвал в Хабаровск для работы в газете «Набат молодежи». Так что мы можем с полным основанием считать и считаем Петра Степановича своим земляком и в какой-то степени одним из родоначальников амурской поэзии, продолжателем традиций первого амурского поэта Леонида Волкова. Странно только, что имя царского казачьего сотника сохранилось в названии села Волково Благовещенского района, а имя известного советского поэта Петра Комарова хранится пока что неким академическим, книжным, что ли, образом, и не увековечено, подобно имени Волкова.

Впрочем, времена меняются круто, возможно всякое. Если раньше советские власти пеклись о том, чтобы сохранить в памяти потомков имена партийных и государственных деятелей, хозяйственников и военачальников, то проснувшийся к духовной жизни народ в первую очередь позаботится о подлинных рыцарях чести и нравственности – своих лучших поэтах и писателях. Хотя, может быть, дело вовсе не в том, чтобы раздавать градам и весям имена творцов искусства и литературы. Вспомним: Горький при жизни противился (хотя и не устоял перед Сталиным) переименованию Нижнего Новгорода в свой псевдоним. И что же теперь? Историческое имя Нижнего Новгорода вновь на карте. Уменьшило ли это значение для мирового читателя произведений Алексея Пешкова – Максима Горького? Думаю, что нет.

И все-таки отношение к наследию Комарова у нас в области я не назвал бы соответствующим его значению – литературному, общечеловеческому. Да, областная писательская организация совместно с литобъединением «Приамурье» (имя-то – от Комарова) начиная с 75-летнего юбилея поэта регулярно проводит в Мазановском и Свободненском районах так называемые «Комаровские чтения». Группы писателей и поэтов приезжают в Поповку и Молчаново, выступают в Свободном и Бузулях, постоянно расширяя географию этого поэтического праздника. Отрадно, что есть у этого праздника такие энтузиасты, как бывший учитель из села Молчаново Н. С. Быстров, досконально изучивший тропинки детства своего земляка-поэта. Участвует в чтениях однокурсник Комарова по Благовещенскому сельхозтехникуму пенсионер из Свободного А. М. Фурман. Прекрасно, что приходят почитать стихи земляка ребята из Молчановской школы. Но назвать «Комаровские чтения» областным культурным событием даже сегодня, в год 80-летия поэта, я бы не решился. Почти не реагирует областной центр, его культурные организации. Как ни странно, однако это факт. На музыкальные, ритмичные стихи П. Комарова ни один амурский композитор не написал мало-мальски заметной песни, романса, я уже не говорю о сочинениях симфонического характера. Им «ближе» Шекспир, Исаакян, Есенин, к примеру. Слов нет, прекрасные поэты, но чем же не угодил композиторам Комаров? А может, они его просто не читали? Понимаю, что этим подозрением обижу многих своих друзей, но «истина дороже», как говорили древние философы.

Да, мало мы читаем и знаем не только Петра Комарова, но и друг друга, удалены и разобщены. И о себе скажу то же, хотя стараюсь по мере сил быть в курсе литературной жизни Приамурья. Вот почему и нынче, оставив на время работу, хлопоты по саду и огороду, сажусь в раскаленный июльским солнцем пыльный рейсовый автобус Благовещенск – Новокиевский Увал и еду со своими собратьями поэтами О. Масловым, Н. Дьяковой, С. Демидовым и всеми, кто к нам присоединится, на очередной праздник памяти Петра Комарова. Уж больно хочется постоять на высоком берегу Зеи в Поповке, где, как писал поэт:


Наш дом стоял один среди лесов.

Мы по утрам угадывали рано

Тоскливый голос дикого гурана

В недружном хоре прочих голосов…


Хочется вновь побывать в долине речки Бирманки, сплошь усеянной озерным аквамарином, о которой напоминают другие строчки этого же стихотворения:


Здесь я провел мальчишеские дни,

Ходил по марям пьяной голубицы,

Где лисий хвост, как желтый дым, клубится,

А в синем небе коршуны одни…


Это ведь и моя родина, высокую цену которой понял Петр Комаров и передал творческую эстафету нам, ныне живущим.


«Амурская правда», 12 декабря 1991 года


Зачем Пушкину кадило?


Ответ на этот вопрос, вынесенный в заголовок статьи, как говорится, однозначен. Действительно, зачем cолнцу русской поэзии церковный фимиам и тусклое мерцание лампадки? С Александром Сергеевичем Пушкиным и без этого светло и далеко во все концы времен видно. И седая древность, и сегодняшняя реальность, и туманное будущее подвластны гению русского духа.

Не спешите соглашаться с, казалось бы, очевидным. Не все так думают, кое-кто считает, что без церковного благовеста и благословения дело Пушкина зачахнет, а светоч его померкнет…

Но довольно метафор и образных фигур! Говоря словами Поэта, «лета к суровой прозе клонят». Побудило меня взяться за перо обстоятельство в наши дни, казалось бы, обыденное. Стало модным и уже привычным приглашать служителей православной церкви для освящения и благословения именем Господа Бога всего чего угодно: храмов и светских школ, военных кораблей и новых марок пылесосов, ночлежек и торговых ларьков. И списку этому конца не видно, уж больно зрелище благостное, умилительное прямо-таки до слез.

В Благовещенске додумались, к примеру, пригласить священника для благословения – ни много ни мало (далее цитирую по объявлению в областных, средствах массовой информации) – «презентации Амурского отделения Международного пушкинского общества».

Пришел я на это мероприятие, имевшее место быть в зале областной библиотеки, чтобы не поверить глазам своим. Пушкин и попы – настолько это не вяжется между собой, что думать иначе казалось оскорбительным для святой памяти Поэта. Но все оказалось именно так, как было разрекламировано. В зале расположилась небольшая группа интеллигенции. В первом ряду молодой иеромонах в черной рясе и высоком клобуке. И по зову устроителей «презентации» святой отец двинулся на авансцену точно так же, как в достопамятные времена делали это в подобных случаях партийные деятели всех рангов, привыкшие подниматься в президиумы и, возвышаясь над народом, говорить речи «от имени и по поручению». Впрочем, мода эта нынче не умерла, только сменила камуфляж.

Что говорил молодой священник, в каких словах воздавал хвалу Пушкину, каким образом благословил грядущий двухсотлетний юбилей Поэта – не знаю, да это и не важно. Я встал и ушел из библиотеки с горечью на сердце. Нет, не священник меня оскорбил, а организаторы сего лицедейства во главе с некой госпожой Кузнецовой.

Верю, что замыслы членов международного общества (мне сказали, что их у нас аж двадцать человек) вполне благопристойны – воздать должное Пушкину, еще раз подтвердить жизненность его Поэзии, Драматургии, Прозы, Критики – его Новой Русской Литературы. За кулисами готовились к выходу артисты, собираясь прочитать его стихи и исполнить романсы. Дозревали, видимо, прочувствованные и приличествующие случаю слова ученых мужей и жен, изучавших творческое наследие великого юбиляра. Верю и надеюсь, что и молодой священник в нежные свои годы воспитывался не где-нибудь, а в нашей школе, и не на ком-нибудь, а именно на Пушкине, в числе прочих хрестоматийных писателей. И знает наизусть хотя бы десяток его строк. Лично к священнику у меня-то претензий нет. Он поступал вполне профессионально, согласно духу религии, гласящей:

«Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия» (Новый Завет, Откровение Иоанна Богослова, гл. 2, ст. 7).

Христианство сейчас переживает в России пору некоего общественного ренессанса, хотя окраска этого возрождения порой имеет явный политический «колер». «Побеждая», служители культа торопятся «вкусить от древа жизни» уже тут, на земле, не дожидаясь мифического рая. Так делает каждый, ибо победителей не судят, как известно еще с дохристианских языческих, то бишь античных многобожных времен.

Но я не хочу впадать в богословский спор. Я о Пушкине. И не в роли адвоката, а любя его, поскольку воспитан с колыбели наравне с бабушками и дедушками моими, отцом и матерью – и Пушкиным тоже. Это его стихи и сказки научили меня родной речи, дали возможность впитать с молоком матери ощущение красоты жизни. Александр Сергеевич не нуждается в защитниках от посягательств на него того, что называется поповством. Все его творчество – блестящее опровержение «скорби духа» и «блаженства» по сему поводу, к чему возопляет церковь. Уж кем-кем, но «нищим духом» Пушкин не был никогда. Однако и настрадался Поэт от ханжей духа предостаточно!

Пришел я домой в расстроенных чувствах, раскрыл книжный шкаф, где на самом почетном месте стоит еще матерью и отцом купленный десятитомник произведений Поэта в светло-коричневом переплете с неповторимой вязью автографа «А. Пушкинъ» на обложке, с беглыми абрисами женских прелестных головок на полях рукописей черновиков, с портретами друзей и видами невской столицы. Ну разве этот вольнолюбивый потомок африканцев, ставший самым русским по сути человеком, мог позволить себе смирение и покорность, насаждаемые церковью!

«Что вы волнуетесь? Ведь Пушкин был крещеным христианином», – проворковала мне примирительно одна из дам – устроительниц «презентации».

Потому-то я и волновался, что если и читала эта дама оду «Вольность», «Вакхическую песню», поэму «Гавриилиада», то не дала себе труда задуматься и понять, что втиснуть Пушкина в рамки каких бы то ни было идеологических, в том числе и религиозных, шор – просто невозможно. Его творчество опровергает устои, диктуемые любой духовной и нравственной цензурой, каковой, по сути, и являются все религии мира, когда они утрачивают свою просветительскую функцию и становятся инструментом управления государством. Смешно даже подумать о пылком Пушкине, разделяющем один из постулатов слепой веры и повиновения: «Терпите – и вам воздастся». Терпим мы все нынче, да что-то не спешат воздать нам по заслугам ни земные, ни небесные правители…

Итак, один только пример из жизни Пушкина, который позволит вам яснее представить цену унижений Поэта, перенесенных именно по вине служителей церкви. Христианин Пушкин в 1821 году пишет 7 мая из Кишинева, где он находился милостью императора Александра I и Синода в южной ссылке, камергеру императорского двора, директору департамента духовных дел, историку, писателю и критику, но главное – своему другу Александру Ивановичу Тургеневу: «Я привезу вам зато сочинение в духе Апокалипсиса и посвящу вам…» (Собр. соч. изд. 1962 г., т. 9, стр. 30).

О каком же сочинении «в духе Апокалипсиса» идет речь? А речь идет о шедевре мировой антиклерикальной сатиры – поэме «Гавриилиада», являющейся блестящей пародией на один из сюжетов Евангелия – Благовещения деве Марии – и библейский сюжет о грехопадении и изгнании из рая первых людей – прародителей наших Адама и Евы. Не буду занимать читателя пространными цитатами, поэма хороша в цельном чтении. Перечитайте ее вновь, а если не удосужились еще сделать это, поспешите насладиться и вольным пушкинским слогом, и живостью его пера, и красочностью созданных им картин «непорочного зачатия» шестнадцатилетней еврейки Марии.

И хотя во вступлении к поэме Пушкин принимает позу благочестивого и смиренного послушника:


…Спасти хочу земную красоту!

Любезных уст улыбкою довольный,

Царю небес и господу Христу

Пою стихи на лире богомольной…


– отцы церкви не поспешили поддаться на уверения в «богомольности» пушкинской лиры. Да и верно: слепцом надобно быть, чтобы не углядеть в поэме крамолы и богохульства.

Чего уж тут говорить о самом Пушкине! Свидетельство тому – его письмо от 1 сентября 1822 года, направленное опять-таки из Кишинева, из ссылки, в Петербург поэту и критику князю Петру Андреевичу Вяземскому: «Посылаю тебе поэму в мистическом роде – я стал придворным…» (Собр. соч. 1962 г., т. 9, стр. 46). Завершение фразы – иронический намек на религиозно-мистические увлечения царского двора.

В громадной «Пушкиниане» сия история освещается достаточно подробно, поэтому нет смысла пересказывать ее от доски до доски – никаких открытий я тут не сделаю. Однако напомню непосвященным или же невнимательным читателям Пушкина, сумевшим разве что «пройти» его по школьной программе, чем же закончилась история с «Гавриилиадой». А вот чем…

Хотя рукопись поэмы Пушкин предусмотрительно уничтожил, а редкие автографы бережно хранились друзьями, поэма в списках гуляла по рукам. И догулялась! Через два года после возвращения из ссылки, в 1828 году, один из списков «Гавриилиады» был представлен осведомителями петербургскому митрополиту, а тот передал крамольную поэму вместе с доносом дальше – в Верховную комиссию, решавшую все важнейшие государственные дела в отсутствие Николая I, который был в это время занят в действовавшей против турок армии. Пушкин был вызван на Комиссию и, как это ни печально сознавать, отрекся от своего детища… У кого поднимется рука осудить Поэта за этот поступок, сделанный в расцвете его творческих сил перед угрозой нового изгнания? Можно только посочувствовать.

Чтобы как-то уберечься от новой ссылки и зная, что вся его почта вскрывается и просматривается жандармами, Пушкин пишет П. А. Вяземскому 1 сентября 1828 года в Пензу: «Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства… дошла наконец «Гавриилиада»; приписывают ее мне; донесли на меня…» (Собр. соч., 1962 г., т. 9, стр. 282).

Вернувшийся в столицу император потребовал, чтобы Комиссия еще раз допросила Пушкина, и предписал ей «сказать моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но желаю, чтобы он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем».

История не сохранила для нас письмо Поэта с объяснениями монарху, зато осталась резолюция Николая I: «Мне это дело известно и совершенно кончено». Так человека чести, заложника совести и слова царь до самого гроба повязал своею «милостью» и «прощением», учредив заодно негласный надзор за каждым его движением, что не помешало, однако, через девять лет состояться смертельной дуэли, а быть может, впрямую и помогло ей совершиться. Вот такой отсроченный приговор получился… Узнаете стиль тиранов всех времен и народов от сатрапов до Сталина? Но это уже переход в иную тему.

Называть Пушкина атеистом так же смешно, как и истовым христианином. Мы тоже почти все когда-то были пионерами, затем комсомольцами, иные затем стали коммунистами. Пушкин есть Пушкин без всяких идеологических ярлыков. Он гораздо выше этого. Я перечитываю пушкинские строки его и вслед за ним воспаряю духом, но не к «небесам Господним», а к высотам человеческого разума, гуманизма, добра, справедливости и свободы. Той самой свободы, которую он воспевал как залог процветания русского народа.

Вот на такие мысли, и не только на эти, подвигла меня вышеупомянутая «презентация».

А хороша все же у Александра Сергеевича «Сказка о попе и о работнике его Балде»! Там и урок есть, как водится, в конце сказки всем людишкам, жаждущим поскорее стяжать искомые блага: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной». И уж вовсе ни к чему махать кадилом перед Солнцем Поэзии, каковым является Пушкин. Да и запах не тот…


«Амурская правда», 5 ноября 1996 г.


Совесть – не разменная монета [2]


Писатель – совесть человечества. Однако бесспорность этого высказывания относится лишь к истинно талантливым людям, служащим своей планиде не ради куска хлеба, а потому, что иначе жить не могут. Посему писательский труд – подвижничество, но никак не способ скоротать досуг в стремлении к легкой славе «сочинителя». И чем труднее живется народу, а значит и писателю, тем ярче на этом темном фоне высвечивается его истинная сущность.

Давно читаю книги Николая Фотьева, с интересом знакомлюсь с его публицистикой, раскрывая страницы газет, ожидаю встречи с его новыми остроумными баснями и сатирическими стихотворениями. Дорожу личным общением с этим человеком, уже давно заслужившим право называться классиком амурской литературы благодаря широте творческого диапазона, высокой художественности и всё прозревающей мудрости. И никакого священного ужаса и трепета не испытываю при написании этого слова – «классик», к чему и вас призываю в сердечной дружелюбности. Хотя и не навязываю своего мнения.

Так уж вышло, что статья Н. Фотьева «Искусство и рынок», опубликованная в газете «Амурская правда» 25 января с. г., попала в мои руки месяцем позже. В тот день мы были поражены страшным горем, обрушившимся накануне: кончиной известного русского писателя, нашего земляка Бориса Машука. Похоронные хлопоты отодвинули все на второй план, душа разрывалась от невосполнимой утраты и страшной необходимости поверить в случившееся. Такие потери с особой силой подчеркивают краткость и бренность нашего телесного бытия, но они же, напротив, свидетельствуют и об ином: насколько достойно и наполненно, честно и бескорыстно человек потратил свои дни на земле.

В казне областной писательской организации скудных членских взносов хватало лишь на венок ко гробу друга, а ведь вечное упокоение нынче стоит немалых средств и больших хлопот. И как же утешительно было ощутить народное сочувствие к семье Бориса Андреевича в годину невосполнимой утраты! Первым приехал в Союз писателей с деньгами и предложением помочь транспортом и иным образом представитель Благовещенской ТЭЦ. За ним потянулись другие – кто с пенсионным рубликом, кто с солидным вкладом. За два дня удалось с миру по нитке собрать необходимые деньги и достойно похоронить человека, так много сделавшего для нашей культуры. И в том, что он лег в землю рядом со своими старыми друзьями – композитором Николаем Лошмановым и певцом Валерием Побережским, есть перст Божий, не пожелавший разъединять их и после смерти.

На этом фоне всеобщей сердечности и поистине христианской духоподъемности канули и растворились чернильными пятнами в великой реке Времени личины недоброжелателей, ибо, чего греха таить, у Бориса Машука, как и у всякого большого писателя, были недруги – мелкодушные и завистливые. Я не называю фамилий, чтобы не осквернить память товарища их упоминанием рядом с его светлым именем. И все же пишу об этом, потому как из песни слова не выкинешь.

Лично для меня смерть Бориса Андреевича обрела символическое значение, почти метафорическую силу, ибо она знаменует собой долю русского литератора на том рынке нравственных и иных ценностей, о которых пишет в своей статье Н. Фотьев. В некрологах, подписанных представителями власти и соратниками-писателями, о Борисе Машуке сказано главное. Но не всё. Кто бы знал, как мучительно было творцу видеть разгул как раз этого самого дикого рынка, на котором не находилось ни места, ни денег для издания его новых книг. Страшно сказать, последняя прижизненная книга рассказов Бориса Андреевича «Горькие шанежки» вышла в свет 22 года назад. А ведь писатель все эти годы работал не покладая пера, свидетельство тому – его публицистика. Его осиротевший письменный стол забит рукописями неопубликованных рассказов и повестей. Он мечтал о новой книге, и можно себе представить, чего этому мастеру слова стоило видеть низкопробную макулатуру иных скороспелых да разворотливых литераторов, в которой не сыщешь пищи ни уму, ни сердцу даже днем с огнем.

И ведь речь идет не о рядовом писателе, а об основателе и многолетнем руководителе Амурской писательской организации, лауреате Всесоюзной литературной премии и победителе ряда всероссийских конкурсов, чье имя известно далеко за пределами Приамурья и любимо многими поколениями читателей. И убила Машука именно гайдаровская «шоковая терапия», а не что иное. Сделано это с откровенным цинизмом, холодной расчетливостью и откровенной жестокостью. Именно так я считаю и бросаю слова гнева всем, кто мог бы, да не захотел поддержать выпуск книг писателя, укоротив тем самым его дни.

Но перед лицом вечности шкала оценок, которой мы пользуемся в обиходе, теряет свою мнимую истинность. Борис Машук был и останется в своих книгах, перевоплощенный, согласно законам творчества, в героев его лучших произведений – Рулева, Лютова и других самоотверженных русских людей, истинных патриотов. А вот грядущее «хозяев» нынешней действительности, доведших нашу культуру до нищенского прозябания, куда как плачевно, несмотря на радостно показное обжорное повизгивание у корыта с заокеанской снедью. Проклятые при жизни, они обречены на бесславное забвение в будущем. Ну разве что уж самые одиозные – типа Горбачева, Ельцина и Чубайса – займут свое место в музее восковых фигур монстров и уродов нашего смутного века.

И Борис Машук не жил, и Николай Фотьев, и многие другие амурские писатели давно уже в постперестроечное время не живут плодами своих профессиональных трудов. Спекулятивный бизнес, делание денег из денег (воплощенная греза мирового сионистского банковского капитала) резко сменили приоритеты нравственных и иных ценностей современного быта. Куда уж тут было Машуку на своей инвалидной «иномарке» – «Таврии» – тягаться с «крутыми» джипами, за рулями которых восседают двадцатилетние рэкетиры и проститутки! Но разве мерилом человеческой ценности и достоинства можно считать престижные вещи, даже если они освящены шелестом зеленых долларовых купюр? Нет, и еще раз – нет, и навечно – нет!

Лучшие наши писатели – и ушедшие из жизни А. Побожий, И. Еремин, Е. Замятин, Б. Машук, В. Яганов, и ныне здравствующие А. Терентьев, Н. Фотьев, О. Маслов – истинные провидцы и мудрецы, которых нельзя купить ни за какие соросовские и букеровские подачки. Как тут не вспомнить слова А. Чехова: «Настоящий писатель – то же, что древний пророк: он видит яснее, чем обычные люди». Однако же сразу приходит на ум и библейское: «Великое знание рождает великую печаль». А посему и Гоголь в том же ряду: «Скучно на этом свете, господа…»

Христос в начале своего мессианского пути выгнал торговцев из храма. Вот почему уже две тысячи лет чтят его дела в том числе православные и иные христиане. Его ученики оставили нам книги, на которых человечество учится жить по совести. И если мы и теперь пишем книги, то должны быть готовы к изгнанию своим бичующим Словом торговцев во храме отечественной словесности и к крестному пути на Голгофу. «Помощников» в последнем деле искать долго не придется.

Но совести своей не продадим ни за тридцать сребреников, ни за любое количество долларовых грантов. На том стоим и стоять будем.


«Амурская правда», 25 января 2000 г.


Ни книги, ни денег


В качестве описательной преамбулы скажу, что Андрей Григорьевич Терентьев является одним из старейших членов Амурской писательской организации, в августе ему исполнится 78 лет. Едва окончив школу, он попал в смертельную мясорубку. С первого дня Великой Отечественной А. Терентьев на фронте. Сначала рядовой, минометчик батальона, а к концу войны – гвардии старший лейтенант, командир батареи. Ранениями, контузиями и боевыми наградами отмечен солдатский путь.

После войны его позвала стезя гидростроителя. Камская, Воткинская, Волгоградская, Саратовская и еще ряд ГЭС волжского каскада. В расцвете профессионального мастерства приезжает А. Терентьев на Дальний Восток монтировать турбины Зейской гидростанции да так и остается навсегда, прикипев душою к нашим живописным краям. Ведь к тому времени он становится и писателем, автором ряда книг о войне и буднях рабочего класса, принадлежностью к которому А. Терентьев гордится всю жизнь. Раньше его очерки печатал в журнале «Новый мир» сам А. Твардовский. Становится наш земляк и постоянным автором журнала «Дальний Восток», альманаха «Приамурье мое», газеты «Амурская правда». В 1979 году А. Терентьев был принят в ряды Союза писателей СССР. А через девять лет он выпускает в свет свою новую книгу «Такая доля».

Ну а теперь перейду к сути дела.

В канун своего 75-летнего юбилея задумал Андрей Григорьевич издать в некоем роде итоговую книгу, и даже название подобрал ей соответствующее – «В последнем счете». Все бы ничего, да на дворе свирепствовала вовсю перестроечная анархия, государственные издательства приказали долго жить. Остро встал вопрос, который Пушкин выразил лаконически: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

Однако продать рукопись честного человека нынче гораздо сложнее, чем сбыть ворованные таблички из цветного металла с надгробий павших воинов.

Как развивались события дальше, расскажут отрывки из писем Андрея Григорьевича, написанных в Амурскую писательскую организацию за последние три года. Я опускаю некоторые места личного свойства и, для экономии газетной площади, – величания-прощания.

Зима 1997–1998 гг. «…В воздухе носится идея издать мою повесть о гидростроителях «В последнем счете». В Зее этим вопросом занимается директор Северных электросетей Леонид Алексеевич Кожевников, который выбивает деньги для издания книжки. Он депутат областного Совета, и, по его словам, идею издания книжки поддерживает губернатор А. Белоногов, а также фракция коммунистов в областном Совете. В общем, все есть, за исключением одной «мелочи» – 40 000 рублей. Сама рукопись находится сейчас у Ананьева С. Н. (амурский журналист, издатель ряда газет и журналов. – И. И.). Он рукопись уже отредактировал. В этом я ему доверяю. Он заверил, что при наличии денег издаст книгу в течение полутора месяцев, с соответствующим качеством. Для пользы дела надо бы свести Кожевникова и Ананьева лицом к лицу, но сам я пока этого не добился. У Кожевникова я не раз бывал на приеме, а с Ананьевым связаться по телефону не могу. Да и трудно мне из-за плохого слуха (последствия фронтового ранения. – И. И.) разговаривать по телефону…»


Андрей Григорьевич Терентьев


От автора. Комментировать письмо нет особой необходимости. У писателя есть рукопись. Он затеял ее опубликовать, ищет помощников в этом деле, говоря современным жаргоном – спонсоров. Дай Бог удачи!

Май 1998 г. «…Мои дела по-обычному: лучше – хуже, хуже – лучше. В общем, понемногу скриплю. С книгой пока самому многое неясно. Целиком положился на С. Ананьева. Где-то он обещал прислать мне кое-какие документы. Вот и жду. Погода неустойчива весьма…»

20 августа 1998 г. «…Решением областного Совета выделено 40 000 рублей на издание моей книжки «В конечном счете» (обстоятельства заставили автора трансформировать название книги. – И. И.). Быть редактором взялся С. Н. Ананьев, с полного моего согласия, разумеется. Мы договорились о внешнем оформлении книги, о тираже – 3000 экземпляров. Ананьев меня заверил, что как только поступят деньги, то уже в июле он книгу издаст. Но все пошло наперекосяк. Лишь в начале августа поступило только 20 000 рублей. Это со слов Л. А. Кожевникова. Но дальше началась какая-то «мышиная возня». Вроде перечисленные деньги изъял (перехватил) банк, которому Ананьев задолжал большую сумму. Меня Ананьев интересует как весьма квалифицированный редактор, а в его делах пусть разбираются соответствующие органы. К тому же по калькуляции – для издания книжки требуются не 40 000, а 58 000 рублей. Недостающие 18 000 Ананьев обещал (неизвестным мне способом) перекрыть за счет журнала «Амур наш батюшка», который ныне он редактирует. Я попросил его, чтобы он пояснил мне складывающуюся ситуацию, но он упорно молчит. Живу на одних нервах. Если на пути издания книги сложились неодолимые трудности, то пусть мне так и скажут…»

От автора. До боли знакомая ситуация! Писатель надеется и ждет, а в механизм издания книги кроме обещанных денег попал и песок… И уже настораживает молчание, в зону которого попал и без того плохо слышащий ветеран войны и труда писатель Терентьев. По просьбе Андрея Григорьевича, живущего в городе Зее, я наконец-то сумел разыскать едва ли не шерлок-холмсовским способом С. Ананьева. Он мне сообщил, что книга практически готова, осталось получить вторую половину выделенной Советом суммы и отдать книгу в печать. Задержка лишь в департаменте финансов обладминистрации. В областном Совете я получил заверение в том, что ситуация будет разрешена в пользу писателя. На всякий случай обратился и в контрольно-счетную палату к Г. М. Королеву с просьбой не допустить, чтобы народные деньги улетели на ветер. Обо всем отписал в Зею Терентьеву и получил вот такой по-солдатски и по-рабочему резкий ответ.

1 февраля 1999 г. «…За письмо спасибо. Оно кое-что прояснило. Но поведение Ананьева все-таки не понимаю. Если произошла заминка с финансами или какие-либо причины, то он мог бы поставить меня в известность. Единственное объяснение его поведению нахожу в том, что он, завладев половиной выделенных на издание денег (20 000 рублей), истратил их на собственные нужды. У меня с ним заключен письменный «Договор», но я, доверчивый дурак, даже не взял один экземпляр этого «Договора». При встрече я чувствовал себя весьма неважно, и он, видимо, заговорил мне зубы. Ныне создается впечатление, что он уже тогда подготовлял почву для мошенничества.

Не представляю, что мне делать дальше. Хвори исключают поездку в Благовещенск. Остается надеяться, что благовещенцы общими усилиями раскроют эту грязную историю до логического конца. Мне, автору, вроде и нескромно так говорить, но все же скажу: считаю, что эта история должна получить общественное звучание. Какие мы ни есть, но все-таки писатели, и наши честь и достоинство выходят далеко за личностные рамки.

Если издание книжки все-таки не перечеркивается, то с этим делом надо поспешить. Вопрос стоит так: переживу я 99-й год или не переживу?

На мой взгляд, возможен такой вариант. Рукопись книги «В конечном счете» и рукопись очерка «Крепись, прораб», а также книжку о гидростроителях, которую я дал Ананьеву для «расширения его кругозора», – все это у него забрать. И человек (только не алкаш!), изъявивший желание взяться за издание книжки, заберет все выше перечисленное и приедет в Зею. Дорогу я оплачу. 200 рублей как-нибудь насобираю. А жить он будет у меня…»

9 февраля 1999 г. «…Вчера получил письмо от С. Н. не по почте, а с посыльным. Ананьев продолжает утверждать, что мою книжку он издаст, как только ему перечислят вторую половину выделенной суммы (20 000 рублей). Я ему верю и не верю.

16 февраля начнется сессия областного Совета. Там будет и Л. А. Кожевников. Я передал ему «Доверенность», заверенную нотариусом. Она дает ему право перечислять «книжные деньги» по назначению и контролировать их расходование. На мой взгляд, Кожевникова и Ананьева надо свести вместе, и их разговор расставит все точки…»

От автора. Очевидно, газетному магнату С. Ананьеву недосуг было встретиться с народным депутатом и отчитаться в расходовании полученных денег. И пришлось старику Терентьеву собираться в путь-дорогу.

18 сентября 1999 г. «…Где-то в середине августа я все-таки решился и приехал в Благовещенск. Неважное самочувствие меня торопило, и я спешил на встречу с Ананьевым. Потом пришлось побегать по конторам насчет получения слухового аппарата. Затем заглянул в «Амурскую правду» и вдобавок ко всему безрезультатно побегал по аптекам в поисках нужного лекарства…

При встрече с Ананьевым С. Н. я не нашел за ним вины в задержке моей книжки. Вполне допускаю, что за Ананьевым есть кое-какие «хвосты», но никаких его грехов по отношению лично ко мне я не нашел…

Я оставил письмо в канцелярии Марценко В. В. с просьбой, чтобы он поручил компетентному человеку разобраться во всей этой запутанной истории и дать мне конкретный ответ: будет книжка напечатана или нет. Эту просьбу я повторил лично самому Марценко В. В. во время его приезда в Зею. Жду результата. Книжка уже вымотала мне нервы…»

От автора. Отдадим должное дипломатическим способностям С. Ананьева и подивимся хладнокровию чиновников, позволяющих развиваться (а вернее, стоять на месте) мучительным для инвалида войны событиям.

1 октября 1999 г. «…Я, Терентьев Андрей Григорьевич, голосую за избрание Игнатенко Игоря Даниловича на съезд Союза писателей России… Мое тебе пожелание, Игорь: постарайся выступить на съезде. Скажи, что за всю историю России не было столь похабного отношения к отечественным писателям. Ведь ныне они дальше, чем за чертой бедности. Их не печатают, их голоса не слушают…»

От автора. Наказ старшего товарища я выполнил, выступил на съезде перед лицом лучших писателей России и рассказал о трудностях бытования литераторов Приамурья, в том числе и А. Терентьева. Я уже писал в «Амурскую правду» об этом, так что не будем отвлекаться, а вернемся к теме статьи. Сообщил и Андрею Григорьевичу, что живут писатели России тяжко, но всего тяжелее их судьба у нас, на Амуре. В этом я убедился, слушая выступления других делегатов съезда, беседуя с ними за рюмкой чая, как говаривал незабвенный Борис Машук, в литературном кафе «Стойло Пегаса».

10 декабря 1999 г. «…Прочитал твое письмо и чуть не заплакал. Самое подлое в нынешнем положении то, что художественная литература никогда не оставалась должником перед государством…

Здоровье подводит. В начале октября дважды терял сознание. Еле-еле перебился. В Зее идут разговоры, что Сергей Ананьев посажен. Так ли? При последней встрече с ним он заверил, что его проверяли (по линии губернатора?) и никаких грехов за ним не нашли. В свое время он не поладил с «Амурской правдой», и не здесь ли собака зарыта? Да и я не держусь за Ананьева мертвой хваткой. Пусть кто-то из «критиков» берет дело в свои руки и издает мою книжку. Такое издание явилось бы делом принципиальным, напоминающим, что литература все-таки дело государственное и амурские писатели проводники этого государственного дела, а отнюдь не бедные родственники…»

От автора. Это не наивность, это стон души и последняя надежда на торжество разумности и справедливости. Но кто возьмется делать книгу Терентьева сегодня, когда нет отчета об уже истраченных на нее деньгах? Что, разве С. Ананьев вернет новоявленному издателю и рукопись, и 20 000 рублей? Очень сомневаюсь!

Тяжело пережил Андрей Григорьевич потерю друзей – писателей Бориса Машука и Виктора Яганова. Такое не прибавляет здоровья. Вот почему последнее письмо Андрея Григорьевича столь кратко.

7 апреля 2000 г. «…Одновременно с этим письмом написал и письмо С. Ананьеву. В том письме прошу, раз у него ничего не получается с изданием моей книжки, вернуть мне в Зею рукописи. И пусть перешлет все мое, что у него еще имеется…»


P. S. Итак, ни книги, ни денег… А кое у кого – элементарной порядочности и совести, но эти выводы пусть делает сам читатель. На последнем собрании Союза журналистов Амурской области в своем выступлении я кратко рассказал об этой истории перед лицом коллег-журналистов и высшего областного начальства. И вот уже в самом конце мая в областном Совете мне сообщают, что С. Ананьев готов (!?) выпустить книгу А. Терентьева тиражом в 180 экземпляров. Автору, дескать, и этого достаточно, да и больше читатели не купят. Не берусь комментировать это «жизнеутверждающее» заявление.


«Амурская правда», 6 июня 2000 г.


P. P. S. Прошло еще четыре года мытарств старого заслуженного ветерана войны и труда. По мере сил собратья А. Терентьева по творчеству, а пуще того супруга Лидия Ивановна, немногочисленные оставшиеся в живых родные и близкие люди, друзья-фронтовики, как могли, толкали бюрократический «воз» из последних сил. А сил становилось все меньше и меньше, особенно у Андрея Григорьевича. Уже и не верилось, что наши хлопоты увенчаются успехом.

31 января 2004 года в «Амурской правде» был опубликован очерк об А. Терентьеве «После Сталинграда я начал уважать немцев». Опускаю повествование написавшего очерк журналиста П. Кижаева. Позволю себе лишь процитировать прямую речь Андрея Григорьевича. Столько в ней человечности, лишь сильные духом люди могут так говорить о своих противниках.

«На Сталинградский фронт я прибыл сразу после окончания военного скороспелого училища. Открывались такие в войну для фронтовиков. Понятно, офицеров на фронте не хватало, особенно младших. Лейтенанты погибали часто.

Ситуация в моем полку после боев в Сталинграде сложилась непростая: полк понес немалые потери, да и техника пострадала – несколько боевых установок или сгорели, или оказались безнадежно искалеченными. Сам полк раздерган примерно на восемьдесят километров между двумя деревнями. А тут еще пленные…

Наша разведка ошиблась: в окружение попало не девяносто тысяч, как предполагали вначале, а триста тысяч вражеских солдат и офицеров. Наше командование не рассчитывало на такой «прилив» пленных, и, естественно, не могло обеспечить им кров над головой и маломальское питание. Какое! Своими ранеными землянки были забиты… Вот тогда я и насмотрелся на немцев, румын и итальянцев.

Представьте себе вереницу пленных, которая растянулась на семьдесят километров. Одетые (вернее сказать, «раздетые») в насквозь продуваемые шинелишки… У некоторых поверх сапог или ботинок сплетенные из соломы или веревочек боты. Наши конвоиры шли с опущенными вниз автоматами: все равно никто никуда не сбежит…

Были и такие моменты. Я сам их наблюдал. Когда пленные переходили овраги, внизу почти всегда оставалось несколько обессилевших солдат. На это конвоиры смотрели равнодушно. Да и что в таком случае они могли сделать?.. Тут я невольно испытал некоторое даже уважение к немцам: они не бросали своих обессилевших товарищей. Поднимали их и, поддерживая, упрямо шли туда, куда их вели конвоиры.

Зато румыны и итальянцы являли собой самое жалкое зрелище. Если падал кто-то из них, то недавний его же товарищ подбегал и сдергивал с него, еще живого, шинель и накидывал на себя. Сказывалось звериное правило войны: «Если товарищ упал – снимай с него шинель. Пока он живой, одежда теплая».


Юбилеи А. Г. Терентьева (75 лет) и О. К. Маслова (65). Слева направо:

Валерий Побережский, Олег Маслов, Алексей Воронков, Андрей Терентьев, Игорь Игнатенко, Галина Беляничева, Станислав Федотов, Борис Машук, Александр Бобошко. 1997 г.


После погрузки пленных в вагоны конвоиры рассказывали, что, когда в вагоне оказывалось хотя бы треть немцев, они выбрасывали наружу всех итальянцев и румын. Не хотели быть с ними вместе. Немцы считали их главными виновниками своего поражения. Румынские и итальянские части держали фланги, а по флангам наши и ударили…

Часть пленных, в основном итальянцев, оставили в Сталинграде убирать убитых. Гора трупов, как сейчас помню, возвышалась до второго этажа. Ко всему привыкшие сталинградцы проходили мимо трупов не задерживаясь. Для меня же это было страшное до жути зрелище. А я ведь был уже не мальчик! Повоевал. И всякое видел. Но здесь так и хотелось спросить пленных, обессиленных, обмороженных:

– Куда вас черт завел! Россия вам не Санта-Мария…»


Не думаю, что эта публикация в центральной областной газете явилась решающим фактором, повлиявшим на судьбу книги А. Терентьева. Она влилась еще одной каплей в чашу страданий – и переполнила ее. Поднапряглись чиновники и сделали то, что должны были сделать хотя бы двумя годами ранее, к 80-летию писателя. Книга в 2004 году наконец-то увидела свет. Тираж в 300 экземпляров едва ли удовлетворил широкий читательский спрос, но в библиотеки попал. Краткое вступление к ней написал известный русский писатель, побратавшийся с Терентьевым своей фронтовой молодостью.

«…Живет на Дальнем Востоке в таежной глухомани, возле им самим построенной гидростанции мой побратим по войне и литературе, очень порядочный человек, честно провоевавший и честно проработавший на советских стройках и не сломленный ни давним недугом, ни порядками нашего могучего прогресса в отечественной пестрой литературе. Живет и пишет, преодолевая фронтовое увечье, хвори, кои густо скапливаются к старости лет. Надо собрать в одну книгу все, что сделано им, добротно, достойно его характера и таланта, да и издать хорошим тиражом, в хорошем оформлении. Он заслужил это.

Виктор Астафьев».


Через два года Андрей Григорьевич Терентьев ушел из жизни. Случилось это 5 января, в лютую стужу. Иней густо опушил деревья и дома возле плотины построенной им гидростанции. Черная вода не давала нарастать льду и далеко вниз по течению несла свою силу, часть которой отдала людям в турбинах, сработанных золотыми руками Андрея Григорьевича и его товарищей. И мой компьютер, на котором я пишу эти строки, работает на электроэнергии Зейской ГЭС.


2012


Вещная созвучность

Сравнительный анализ творчества Арсения Несмелова

и Ли Яньлина


Храм мировой поэзии строился долгими веками, его созидание не прекращается и по сей день – процесс этот бесконечен. И если развивать метафору, то поэтов всех времен и народов можно уподобить кирпичам в стенах этого храма: каждый лег на свое место, связанный воедино с другими волшебным раствором Поэзии, замешанным на словарях всех языков.

Вот почему невозможно представить ни русской, ни мировой поэзии без поэтов так называемого «русского рассеяния» – эмигрантов первой волны, как принято называть людей, по каким-либо причинам покинувших Россию после революции 1917 года и последовавшей за ней Гражданской войны. За свободу духа они заплатили самую высокую цену, имя которой – тоска по Родине. Покинуть Россию, чтобы понять корневую неразрывность с нею – только так можно определить их судьбу, горькую и зачастую трагическую. Не случайно лидер парижской части русской эмиграции Георгий Иванов в последний год своей жизни (1958) выдохнул прощальные строки:


…Кончаю земное хожденье по мукам,

Хожденье по мукам, что видел во сне —

С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.

Но я не забыл, что обещано мне

Воскреснуть. Вернуться в Россию – стихами.


В свое время великий Пушкин обронил пророческие строки о тех временах, «когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся». Мучительно долго идет этот процесс, но – идет! И свидетельством тому все возрастающий интерес к поэтам русского зарубежья, в частности к литераторам, жившим и работавшим в Китае, где существовал исторический центр русской эмиграции в Харбине, а затем часть его переместилась во время японской оккупации в Шанхай. Со временем появились книги, рассказывающие читателям об особенностях творчества писателей того круга, сохранилось немало их произведений, как рассыпанных в периодических изданиях – газетах, журналах, альманахах, так и собранных воедино в их персональных книгах. Стали появляться переиздания, свободные от политических и иных наслоений, продиктованных требованиями государственного режима на различных этапах жизни таких великих стран, как Россия и Китай.

Лично мне близко творчество Арсения Несмелова (Арсения Ивановича Митропольского, 1889–1945), который, подобно Г. Иванову, тоже был лидером, только не парижской, а харбинской эмиграции.

Несмелов – один из очень немногих поэтов «русского Китая», чье творчество было относительно известно европейской эмиграции первой волны. Читатель, представлявший миллионную китайскую эмиграцию, стихи Несмелова хорошо знал и любил. В Европе Несмелова знали не по его сборникам, а по публикациям в «Воле России», «Современных записках» и «Русских записках», а также в «Вольной Сибири» (Прага) и по маленькой подборке в антологии «Якорь» (Париж, 1936). В Китае же у него была заслуженная репутация мэтра, первого поэта «русского Китая», где печатался он много и постоянно, участвовал в альманахах («Багульник» и «Врата»), в журналах («Рубеж» и «Понедельник») и во многих других периодических изданиях. Его стихи появлялись и в эмигрантских изданиях в США: в альманахе «Земля Колумба», чикагском журнале «Москва», альманахе «Ковчег», а посмертно и в лучшем эмигрантском журнале послевоенного времени – нью-йоркском «Новом журнале».

Арсений Иванович Митропольский (писавший под псевдонимами Арсений Несмелов, Анастигмат, Николай Дозоров, Тетя Розга и др.) посвятил литературе более 30 лет жизни. Родился он в Москве, печататься начал в возрасте 23 лет, первая публикация – в популярнейшей «Ниве». Первая книга – «Военные странички: стихи и рассказы» – издана была в Москве в начале войны. Участник Первой мировой войны, с 1918 г. он участвовал и в Гражданской: в 1918 г. уехал в Омск, позднее с армией Колчака отступал к Владивостоку. Здесь в 1922 г. вышла его книга «Стихи», написанная под влиянием футуристов. К этому времени поэт еще не нашел своего пути: вышедшая в том же году во Владивостоке отдельным изданием поэма «Тихвин» обнаруживает связь с акмеизмом.

В 1924 году, незадолго до того как Несмелов перешел границу и стал эмигрантом, он выпустил во Владивостоке тоненький сборник «Уступы». Восемь книг было издано в Китае (в Харбине и Шанхае): сборники «Кровавый отблеск», «Без России», «Полустанок» и «Белая флотилия», вышедшие отдельными изданиями поэмы «Через океан» (1934) и «Протопопица» (1939) – историческая поэма о кроткой жене неукротимого протопопа Аввакума, книга прозы «Рассказы о войне» (1936 г.). Им написан также роман «Продавцы строк», так и не появившийся (кроме отрывка) в печати. В 1936 г. под псевдонимом Н. Дозоров вышла книга «Только такие» – сборник ультрапатриотических стихов. Социальный заказ любой окраски приводит в искусстве к плачевным результатам. Столь же неудачной оказалась и вышедшая в 1936 г. поэма «Георгий Семена», титульный лист которой обезображен жирной свастикой. Поэма издана под тем же псевдонимом – «Николай Дозоров». К этому перечню книг нужно еще добавить харбинское издание «Избранных стихов» А. Блока с предисловием Несмелова.

Конец поэта трагичен. Схваченный в Харбине в августе 1945 года, он был «доставлен» в товарном вагоне «домой», в СССР, и осенью 1945-го скончался в мучениях в камере пересыльной тюрьмы около Владивостока.


Арсений Несмелов (А. И. Митропольский). Харбин, 1930-е гг.


Впервые стихи Несмелова мне довелось прочитать в «Антологии поэзии Дальнего Востока», изданной в Хабаровске в год 50-летия Советской власти – 1967. Тенденциозность крохотной подборки, состоящей всего из пяти стихотворений, подчеркивало уже самое первое «Аккумулятор класса», где автор не пошел дальше повторений банального славословия Ленину. Было понятно, что без этой дани идеологическим установкам правящего режима появление имени Арсения Несмелова, участника Первой мировой войны, бывшего царского, а затем белогвардейского офицера, на страницах антологии было бы невозможно. Глубокое и живописно сильное стихотворение «Броневик» по той же причине было переименовано в «Белый броневик» и сокращено вчетверо: из 19 строф оставлены только пять. Давайте же прочитаем это стихотворение целиком, как его создал автор.


БРОНЕВИК


У розового здания депо

С подпалинами копоти и грязи,

За самой дальней рельсовой тропой,

Куда и сцепщик с фонарем не лазит, —

Ободранный и загнанный в тупик,

Ржавеет «Каппель», белый броневик.


Вдали перекликаются свистки

Локомотивов… Лязгают форкопы.

Кричат китайцы… И совсем близки

Веселой жизни путаные тропы;

Но жизнь невозвратимо далека

От пушек ржавого броневика.


Они глядят из узких амбразур

Железных башен – безнадежным взглядом,

По корпусу углярок, чуть внизу,

Сереет надпись: «Мы – до Петрограда!»

Но явственно стирает непогода

Надежды восемнадцатого года.


Тайфуны с Гоби шевелят пески,

О сталь щитов звенят, звенят песчинки…

И от бойниц протянуты мыски

Песка на опорожненные цинки:

Их исковеркал неудачный бой

С восставшими рабочими, с судьбой.


Последняя российская верста

Ушла на запад. Смотаны просторы.

Но в памяти легко перелистать

Весь длинный путь броневика, который,

Фиксируя атаки партизаньи,

Едва не докатился до Казани.


Врага нащупывая издалека,

По насыпи, на зареве пожарищ, —

Сползались тяжко два броневика,

И «Каппеля» обстреливал «Товарищ».

А по бокам, раскапывая степь,

Перебегала, кувыркаясь, цепь.


Гремит великолепная дуэль.

Так два богатыря перед войсками,

Сойдясь в единоборческий дуэт,

Решали спор, тянувшийся годами…

Кто Голиаф из них и кто Давид, —

Об этом будущее прогремит.


Подтягиваясь на веревке верст,

Кряхтя, наматывая их на оси,

Полз серый «Каппель», неуклонно пер,

Стремясь Москву обстреливать под осень,

Но отступающим – не раз, не два, —

Рвались мостов стальные кружева.


А по ночам, когда сибирский мрак

Садился пушкам на стальные дула, —

Кто сторожил и охранял бивак,

Уйдя за полевые караулы?

Перед глухой, восставшею страной

Стоял и вслушивался, стальной…


Что слышал он, когда смотрел туда,

Где от костров едва алели вспышки,

И щелкнувшей ладонью – «на удар!» —

Гремел приказ из командирской вышки.

– «Костры поразложили, дуй их в пим!

Пусть, язви их, не спят, коль мы не спим!»


У командира молодецкий вид.

Фуражка набок, расхлебаснут ворот.

Смекалист, бесшабашен, норовист, —

Он чертом прет на обреченный город.

Любил когда-то Блока капитан,

А нынче верит в пушку и наган.

Из двадцати трех – отданы войне

Четыре громыхающие года…

В земле, в теплушке, в тифе и в огне

(Не мутит зной, так треплет непогода!)

Всегда готов убить и умереть,

Такому ли над Блоками корпеть!


Но бесшабашное – «не повезло!» —

Становится стремительным откатом,

Когда все лица перекосит злость

И губы изуродованы матом:

Лихие пушки, броневик, твои

Крепят ариергардные бои!


У отступающих неверен глаз,

У отступающих нетверды руки,

Ведь колет сердце ржавая игла

Ленивой безнадежности и скуки,

И слышен в четкой тукоте колес

Крик красных партизанов: «Под откос!»


Ты отползал, как разъяренный краб,

Ты пятился, подняв клешни орудий,

Но, жаждой мести сердце обокрав,

И ты рванулся к плачущей запруде

Людей бегущих. Мрачен и жесток,

Давя своих, ты вышел на восток…


Граничный столб. Китайский офицер

С раскосыми веселыми глазами,

С ленивою усмешкой на лице

Тебя встречал и пожимал плечами.

Твой командир – едва ль не генерал —

Ему почтительно откозырял.


И командиру вежливо: «Прошу!»

Его команде лающее: «Цубо!»

Надменный, как откормленный буржуй,

Харбин вас встретил холодно и грубо:

– Коль вы, шпана, не добыли Москвы,

На что же, голоштанные, мне вы?


И чтоб его сильней не прогневить,

Еще вчера стремительный и зоркий, —

Уполз покорно серый броневик

За станцию, на затхлые задворки.

И девять лет на рельсах тупика

Ржавеет рыжий труп броневика.


И рядом с ним – ирония судьбы,

Ее громокипящие законы —

Подняв молотосерпные гербы,

Встают на отдых красные вагоны…

Что может быть мучительней и горше

Для мертвых дней твоих, бесклювый коршун!

Цицикар, 1928


От этих стихов, побывавших под тяжким цензурным прессом и вновь возрожденных из пепла забвения, веяло самобытной силой таланта, и что особенно подкупало тогда – силой несломленного русского духа. Говоря словами последнего стихотворения из той крохотной подборки, это была «воля, рассекающая гибель».

Настоящее понимание масштабности творчества Арсения Несмелова пришло гораздо позднее, когда мне удалось прочитать книгу его избранных стихотворений, поэм и рассказов «Без Москвы, без России», напечатанную в Москве в 1990 году, когда ветры перестройки принесли свежую струю в атмосферу общественной интеллектуальной жизни. Стало понятно место и значение творчества этого писателя в контексте не только отечественной, но и в целом мировой литературы. Традиции Пушкина и Толстого он сумел воплотить в лучшие страницы своих тринадцати поэтических и прозаических книг, вышедших как в России, начиная с первой книги «Военные странички» (Москва, 1916) и кончая сборником стихотворений «Белая флотилия», появившемся на свет в Китае (Шанхай, 1942).

Стало понятным включение профессором славистики Айовского университета (США) Вадимом Крейдом произведений А. Несмелова в антологию поэзии первой русской эмиграции «Ковчег», которая была переиздана в Москве в 1991 году. И надо сказать, что А. Несмелов на равных соседствует с такими громкими именами, как Вячеслав Иванов, Иван Бунин, Георгий Иванов, Игорь Северянин, Зинаида Гиппиус, Константин Бальмонт, Владислав Ходасевич, Марина Цветаева.

Объединяющее начало всех этих и многих других писателей-эмигрантов, конечно же, тоска по оставленной Родине. Это всепоглощающее чувство замешано на высокой сыновней любви. Но у А. Несмелова к этому постоянно присоединяется еще и непримиримость воина, проигравшего сражение.

В стихотворении «Восемнадцатому году» поэт испытывает себя в роли пророка.


…Ничьи знамена не сломила гибель…

Хвала тебе, год-витязь, год-наездник,

С тесьмой рубца, упавшей по виску.

Ты выжег в нас столетние болезни:

Покорность, нерешительность, тоску.

Все меньше нас – о Год! – тобой рожденных,

Но верю я, что в гневе боевом

По темным селам, по полям сожженным

Проскачешь ты в году…


Не названная рифма подсказывает прогнозируемую дату возможного возвращения со щитом – «в году сороковом». Но поэт ошибся на пять лет, а главная и роковая ошибка – он вернулся на родину «на щите». Как известно, в 1945 году советские войска разгромили японскую Квантунскую армию, освободили Харбин. Там-то и был арестован бывший офицер царской армии А. Несмелов, отправлен в Советский Союз, где вскоре и скончался в тюрьме близ Владивостока. Но то, что невозможно было осуществить силой оружия и ненависти, поэту удалось совершить своим творчеством: он решительно и прочно завоевал сердца тысяч читателей, по достоинству оценивших его талант поэта, патриота России.

Есть у А. Несмелова стихотворение «Ракета», где он задолго до наступления так называемой космической эры, которую ознаменовали собой запуски первых спутников, мечтает о полетах человека не только на Луну, но на Юпитер и Сириус. На подобного рода прозрения, несомненно, повлияла культура великого Китая, где давно уже существовали порох и ракеты. Но суть стихотворения все же не в техническом решении замысла межпланетных полетов, ее автор видит в том, что:


Поэт говорит с поэтами,

Внимает творец творцу.

Рассеянные в пространстве,

Чтоб звездами в нем висеть,

Мы – точки радиостанций,

Одна мировая сеть.


Даже случайное провидческое совпадение – «мировая сеть» – Internet – не заслоняет основной мысли о содружестве поэтов, а значит и народов.


На полке моей домашней библиотеки почетное место рядом со стихами Арсения Несмелова занимают книги Ли Яньлина. Множество нитей связывают эти два имени, хотя даты их рождений разделяют шесть десятилетий. Первый – русский, второй – китаец, и оба – поэты. Воспитанные в руслах разных речевых культур, Несмелов и Ли Яньлин, как принято сейчас говорить, русскоязычные поэты. Судьба каждого по-своему драматична.


Ли Яньлин


Ли Яньлин с детства изучал русский язык, который преподавала в школе русская эмигрантка. Он полюбил стихи Пушкина и Лермонтова, читал и изучал творчество других русских писателей, окончил факультет русского языка Хэйлунцзянского университета и стал преподавателем русского языка. В годы «культурной революции» в Китае подобное не приветствовалось, и Ли Яньлину пришлось испытать все тяготы так называемого «трудового перевоспитания» в ссылке. Но лишения не сломили дух этого стойкого человека, и когда пришли новые времена, Ли Яньлин вновь возвращается к любимому занятию. Он много читает и переводит с русского на китайский язык, вновь преподает русский язык, становится профессором Цицикарского университета. Именно в эти годы в нем возникает желание писать самому стихи на русском языке – напевном, обогащенном заимствованиями из языков других народов.

Когда между Россией и Китаем вновь стали налаживаться дружеские отношения, Ли Яньлин воспользовался возможностью бывать в России, ближе познакомиться с ее культурой и людьми. Впечатления последнего десятилетия ХХ века вдохновили поэта на создание многих глубоких и ярких произведений. Собранные воедино, они составили последовательно четыре его книги («Я люблю Россию», 1994; «Песня о берегах Амура», 1996; «Сердце к сердцу», 1998; «Избранные стихи», 2001). Не случайно в Благовещенске, где вышли в свет эти книги, Ли Яньлин был принят в ряды Амурской областной писательской организации и стал тем самым первым китайским поэтом – членом Союза писателей России.


Ли Яньлин и Игорь Игнатенко на берегу Зеи. 2005 г.


В проникновенном стихотворении «Стрижи» Ли Яньлин образно живописует свою тягу к России.


Морозны ночи, да и дни свежи,

Но отшумели зимние метели,

И вестники весенних дней – стрижи —

Из южных стран на Север прилетели.

Издревле над землею дважды в год

Кочуют в небе птичьи караваны —

Их Родина весной к себе влечет…

А что меня всегда на Север тянет?


А тянет поэта на север, в Россию, глубочайшее сочувствие к жизни дружественного народа. Умение сопереживать страданиям других людей ставит этого поэта в особый ряд гуманистов. В этом он верен традициям великого древнекитайского философа Конфуция (Кун Цзы, приблизительно 551–479 годы до новой эры). И особенно это касается следования центральному понятию этического учения Конфуция «жень» (гуманность) – закону, определяющему взаимоотношения между людьми и строго закрепляющему их общественное положение. По Конфуцию, правитель должен соблюдать установленную иерархию и в то же время поддерживать народ в выполнении его долга – учиться и нравственно совершенствоваться. Ли Яньлин не только усвоил учение великого философа, но и сумел найти в русском языке те слова и образы, которые вполне отражали бы величие мудрости и самого Конфуция, и в целом великого китайского народа.

Проблемы переустройства государственности в России тяжело ударили по простым труженикам, к ним в первую очередь и обращается поэт в своих стихотворениях «В поезде», «Сполна история ответит» и ряде других.


…Движенье нужно, чтобы не застыть.

Надежда есть – ведь ночь не бесконечна,

Настанет утро, и тогда по солнцу

Определится верная дорога.

«Сквозь метель», 1995 г.


Особенность таланта Ли Яньлина в том, что он сумел соединить в себе азиатскую мудрость и русскую душевность. Этот сплав рождает прекрасные стихи, которые знают и любят в России тысячи читателей его книг. Не случайно Ли Яньлин обратился к творчеству русских поэтов, живших в Харбине в первой половине минувшего века. Затеянная им колоссальная работа по изданию их произведений на китайском языке – настоящий подвиг любви и дружбы. Истоки такого стремления можно найти в стихах самих поэтов.

В стихотворении «Ламоза» А. Несмелов описывает русского мальчика, волею судьбы с пеленок оказавшегося в Китае.


Синеглазый и светлоголовый,

Вышел он из фанзы на припек.

Он не знал по-нашему ни слова,

Объясниться он со мной не мог.

Предо мною с глиняною кружкой

Он стоял, – я попросил воды, —

Пасынок китайской деревушки,

Сын горчайшей беженской беды!..

…В этом – горе все твое таится:

Никогда, как бы ни нудил рок,

С желтым морем ты не сможешь слиться,

Синеглазый русский ручеек!


И вот через годы, пройдя горнило испытаний, Ли Яньлин как бы отвечает своему старшему собрату А. Несмелову в стихотворении «И по маме, и по папе»:


Моя соседка, девушка-переводчица,

Собралась замуж за русского парня

И спросила, как полагается,

Согласия на это у мамы и папы.

Мама отказала: «Русские светлоголовые,

А у китайских детей черные волосы».

Папа согласился: «У русских ребятишек

Очень красивого цвета глаза».

Фирма отправила девушку в Россию

Года на полтора, в командировку.

Время пролетело, и она вернулась,

Но не одна, а с маленьким сынишкой.

Опечалилась мама, обрадовался папа,

А дочка сказала: «Я всем угодила.

По тебе, мама, – у ребенка черные волосы.

По тебе, папа, – у ребенка голубые глаза».

Китай, 30 декабря 1995 г.


Разумеется, это не спор поэтов, это просто иные реалии жизни, но было очень важно их вовремя заметить и так проникновенно отобразить. К тому же стихотворения взаимно дополняют одно другое, делая живописную канву истории выпуклой до осязаемости.

Характерно для обоих поэтов пристальное внимание к жизни трудового народа, колориту их быта, описанию природы, особой атмосферы нелегкой крестьянской работы, привычной дружескому глазу. Теплотой и добротой пронизаны строки стихотворения А. Несмелова «Около Цицикара».


По дороге, с ее горба,

Ковыляя, скрипит арба.

Под ярмом опустил кадык

До земли белолобый бык.


А за ним ускоряет шаг

И погонщик, по пояс наг.

От загара его плечо

Так коричнево горячо.


Степь закатом озарена.

Облака, как янтарь зерна.

Как зерна золотистый град,

Что струился в арбу с лопат.


Торопливо погружено,

Ляжет в красный вагон оно,

И закружит железный вихрь,

Закачает до стран чужих.


До чудесных далеких стран,

Где и угольщик – капитан,

Где не знают, как черный бык

Опускает к земле кадык,

Как со склона, с его горба,

Подгоняет быка арба.


Так и тысячу лет назад

Шли они, опустив глаза,

Наклонив над дорогой лбы,

Человек и тяжелый бык.


В этих строках русского поэта, волею судьбы оказавшегося за пределами родины, заключена духовность, имя которой – православное христианство. Оказывается, две религии, два народа, два мира стоят на одной и той же платформе – терпении и выполнении своего человеческого долга перед Богом и людьми.

Ли Яньлину, родившемуся и выросшему в описываемых Несмеловым местах, ныне живущему и работающему в Цицикаре, так же близок трудовой народ России, как и Несмелову – китайский народ. Тем более что над Ли Яньлином не довлеет утрата родины, как это случилось с Несмеловым. Наоборот, китайский поэт обрел у нас в России, да простится мне это смелое уподобление, вторую родину – через многочисленных русских друзей. Каждое посещение России обогащает Ли Яньлина новыми наблюдениями и переживаниями, которые отливаются затем в яркие строки его новых стихов. Таково и его стихотворение «А в России теплее».


За последние годы уехало

Много ученых из России за границу.

За последние годы уехало

Много девушек из России за границу.

Сколько их на Родину вернется?

Кто-нибудь знает?

Вряд ли. Скажите, разве это не потеря?

Для науки потеря, для любви…


Каждый нынче волен жить по-своему,

Одно неизменно: все скучают по Родине.

Девушка, уехавшая в Америку,

Сказала: «Здесь богаче, а на родине теплее».

Москва, 14 апреля 1997 г.


Закончить свой краткий сравнительный анализ мне хотелось бы строками стихотворения А. Несмелова из книги «Белая флотилия» – «Ты упорен, мастеру ты равен…».


Смертно все, что расцветает тучно,

Миг живет, чтобы оставить мир,

Но бессмертна вещая созвучность,

Скрытая в перекликанье лир.


Так в храме мировой Поэзии возникает и звучит музыка перекликающихся лир, голоса поэтов сливаются в стройный хор, исполняющий гимн Жизни и Любви. И в этом хоре, где каждый на своем историческом месте, стоят имена А. Несмелова и Ли Яньлина, звучат их произведения, проникнутые духом гуманизма.


Журнал «Литература и искусство в России», Пекин, 2004


## Выступления. Интервью


Выступление на Х съезде Союза писателей России


Яростных громов по адресу современности из уст писателей прозвучало немало, еще больше выпущено критических стрел на страницах их произведений. И дело не в том, что профессия обязывает, – душа болит, а сердце давно уже в предынфарктном состоянии. Гибнет Родина, и это не стилистическая фигура, не преувеличение, не бред воспаленного воображения – это суровая и отнюдь не прекрасная действительность. Но, как сказал поэт, «времена не выбирают, в них живут и умирают». В конце концов, не кто-то посторонний виновен в происходящем со страной, а все мы, и не в последнюю очередь писатели. Подпевание властям дорого обошлось «трубадурам», усыплявшим общественное сознание и кормившимся куда как сытно социальными и партийными «заказами». Обкомовские пайки обернулись подачками западной гуманитарной помощи, и надо быть слепым, чтобы не видеть оба конца палки, ударившей по склоненным спинам.

Амурские писатели традиционно сплачивались в свой творческий союз именно в надежде сказать слово правды и быть услышанными народом. Нашей организации, одной из самых молодых в России, пошел двадцать третий год – пора дерзающей юности. Но арифметика, если заглянуть в паспорта, видоизменяется весьма существенно. Средний возраст двадцати одного члена Союза писателей России, стоящих у нас на учете, далеко не юношеский – пятьдесят пять лет на брата выходит. Остается уповать на молодость духа и постепенно иссякающий оптимизм.

Но откуда ему взяться, к примеру, у семидесятисемилетнего Андрея Терентьева? За плечами бывшего офицера-артиллериста залповые атаки Второй мировой, в которой ему посчастливилось уцелеть, запасшись для грядущей жизни горстью немецких осколков в теле. Но куда как более поражающий залп нанесла ему грянувшая в недобрый час «перестройка», враз лишившая всех завоеваний в прямом смысле этого слова. Ни гонораров, ни пенсии человеческой, ни лекарств поддержать изнемогающее сердце – ничегошеньки на старости лет не оставили писателю дорвавшиеся до власти враги СССР и России. Немудрено, что напала на старика ностальгия по сталинским временам. И язык не поворачивается осудить его за это. А чем лучше Борис Николаевич Иосифа Виссарионовича? Только что чирикать разрешил. Только от критики в свой адрес наш президент отмахивается по-старорусски, божья роса, мол…

Наплевательское отношение олигархов к Союзу писателей еще унизительнее, чем жесткая заорганизованность и регламентированность компартийно-советских лет. Выжить сейчас ничуть не легче, чем в жуткие тридцатые годы. Только и славы, что «черный воронок» к подъезду по ночам не подкатывает.

Расслоение, поразившее наше общество, в полной мере коснулось и писательской среды. Единицы живут ничуть не хуже прежнего, найдя себе и спонсоров для издания книг, и благодетелей в чиновничьих креслах. Но основная масса, и причем самая талантливая, брошена на произвол рынка: выживай поодиночке!

Роль местных организаций Союза писателей России резко подорвана по всем направлениям. Нищета – отличительная черта русского литератора сейчас, особенно если он живет где-либо в глубинке, и не дай бог – на дальневосточной окраине. Но с этим можно было бы мириться, существуй надежда быть услышанным читателями. Слово правды ни на какие весы не положишь, ни в каком компьютере не просчитаешь. Однако в разлившейся половодьем рекламной газетно-журнальной и радиотелевизионной реке находится место лишь сытому похехекиванию щелкоперов типа Жванецкого, Коклюшкина и иже с ними. Серьезным произведениям закрыта дорога экономической удавкой, которая покрепче пресловутой цензуры минувших времен ухватила честного литератора за горло. Не всем же в детективщики и порнографы подаваться, там ведь не талант надобен, а скоропись и бесстыдство.

С января 1999 года областной Совет и администрация лишили Амурскую писательскую организацию бюджетного финансирования. Для не имеющих информации поясню, что при наших неисчислимых природных богатствах в виде леса, воды, золота, угля, пушнины и прочих сокровищах Амурская область едва ли не самая бедная на Дальнем Востоке. Достаточно сказать, что годовой бюджет соседней с нами Республики Саха – Якутии более чем в двадцать раз превышает бюджет Амурской области!

Административные «экономы» резать начали, как водится, с хвоста списка нуждающихся, в котором прочно обосновалась все предыдущие годы своего существования Амурская писательская организация, получавшая к тому же и самые жалкие крохи. Появилась и формальная тому причина – перерегистрация в статус общественной организации. Госдума заспала «Закон о творческих Союзах и организациях», равно как и «Закон о русском языке». И теперь литераторы поставлены юридически в один ряд с коллекционерами спичечных коробков, собирателями монет и орденов, собаководами и прочими любителями разнообразных досугов. «Экономия» властей на культуре для читающего народа оборачивается прямой зависимостью от заполонившей российский интеллектуальный рынок низкопробной западной книжной продукции, язык не поворачивается назвать это литературой.

Взамен нам «открыли» дверь для самостоятельной финансовой деятельности, а на самом деле предоставили возможность тонуть в мутном потоке «саморегулирующегося» рынка. Все давно порасхватано, по-чубайсовски приватизировано – заводы и фабрики, колхозы и совхозы, магазины и другие предприятия, в том числе и типографии. Кануло в небытие государственное книгоиздание с его ругаемыми некогда издательскими планами, более-менее стабильными авансами и гонорарами. Теперь писателю надо самостоятельно пройти по цепочке: создание рукописи – поиск денег для ее издания – реализация новой книги, и если повезет окупить расходы и вернуть долг кредитору, то что-то заработать своим творческим трудом.

В Москве с ее многочисленными газетами, журналами, издательствами и неисчислимыми возможностями найти богатого мецената расторопному литератору еще удается прожить. Но в дальневосточной части России профессия писателя умирает. Кто может где-либо служить, тем и кормится. В лучшем случае это журналистика, но есть в нашей среде и вахтеры, и грузчики, и просто безработные. Ну а кто дожил до известного рубежа, уповает на микроскопическую пенсию.

Вот и отправляется на своем инвалидском драндулете на озера лауреат Всесоюзной премии имени Н. Островского прозаик Борис Машук, но не чистым воздухом подышать да природой полюбоваться, а сетку поставить, карасей да ротанов наловить. Продаст заслуженный работник культуры России на рыночке возле дома скудный уловишко – будет ему на хлеб. И никого совесть не гложет, что таким образом сводит концы с концами бывший основатель Амурской писательской организации и ее бессменный руководитель на протяжении первых четырнадцати лет, а ныне одноногий инвалид, вынужденный к тому же заботиться о своей жене, у которой инвалидная группа и того круче – первая… Пишет в стол, авось благодарные потомки найдут когда-то возможность издать его новые книги. О каких уж тут переизданиях толковать, о собраниях сочинений! На Амуре о подобной роскоши забыли и мечтать.

Спасибо губернатору Анатолию Белоногову, учредившему в год своего прихода к власти (1997) дополнительное материальное вознаграждение для пенсионеров – заслуженных деятелей культуры. Теперь четыре наших ветерана – Андрей Терентьев, Николай Фотьев, Борис Машук и Виктор Яганов – ежемесячно получают к своим пенсиям довесок в три минимальных оклада. С января подобную поддержку окажут по нашему ходатайству и старейшей писательнице Дальнего Востока Любови Антоновой, отметившей в ноябре свое девяностолетие. И хотя она не является членом какого-либо писательского союза, проявление гуманности к ней трогает, а триста «рэ» хоть как-то скрасят горечь одинокой старости. Но ведь это тоже не на масло, а на дорожающий с каждым днем хлеб. Книгу на эти деньги не издашь.

Вышел в нынешнем году «Закон о культуре», принятый Амурским областным Советом, причем без всяких советов и согласований с писателями, художниками и артистами. Кроме деклараций, он не содержит никаких реальных гарантий обеспечения труда, быта и отдыха писателей. На круглых фразах типа «оказывать помощь», «рассмотреть возможности» и т. п. далеко не уедешь по ухабистой дороге российского «капитализма». Тут надобны «крутые» джипы, да за рулями их что-то не видать интеллектуальных лиц, все больше гангстерские физиономии. Амурские писатели шикуют на инвалидских «зарубежных» авто вроде «Таврии», одна заправка которой съедает враз половину пенсии – это чтобы на огород съездить прополоть родимую кормилицу-картошку да капусту полить, пока не воспользовался твоими трудами какой-нибудь лихоимец.

Приказал долго жить в наших краях Литфонд, которому в новых условиях практически нечем конкурировать с основной организацией Союза писателей России. Никаких благ он в советские времена у нас не создал, ничего не построил, денег не накопил, бизнесу не научился, да и грешно упрекать литераторов за их непрофессионализм в сфере делания денег. Каждый спасается как может и хранит в строгом секрете имена своих благодетелей до той поры, пока не назовет их в рубрике спонсоров на обложке новой книжки: кланяюсь де в ножки такому-то Савве Морозову или доморощенному, а то и взаправдашнему Соросу, не забуду по гроб жизни этакую-то фирму.


Поэты Игорь Игнатенко, Александр Кердан (Екатеринбург) и Михаил Асламов (Хабаровск)

на XII съезде Союза писателей России. Орел, 2004 г.


Все с большей апатией относятся члены организации к собраниям, массовым мероприятиям, если они не приносят прямой материальной выгоды. У молодых литераторов исчезает стремление вступить в Союз писателей России, и не потому, что боятся быть забаллотированными, а просто не видят в этом житейского смысла. Скажи кому, что ты писатель, и на тебя посмотрят в лучшем случае с холодной вежливостью, а понимающие люди так и с сожалением: не банкир ведь и не депутат. Нередки случаи, когда ради легкости профессионального самоутверждения и получения красной «корочки» члена СП подаются соискатели звания в Союз российских писателей. А кое-кто для коллекции присовокупил новый членский билет к уже имеющимся билетам СП СССР и СП России. Авось это принесет дивиденды… Появились на Амурской земле и члены Пен-клуба, да что с того толку.

Кончается эпоха массового похода в писатели средне одаренных интеллигентов, умеющих рифмовать и конструировать сюжет на потребу невзыскательного читателя, способного, однако, выложить денежки за твой труд. Литературное творчество возвращается к своим истокам, когда быть поэтом или прозаиком значило обрести судьбу, а вовсе не способ зарабатывать деньги и красиво жить. Подвижничество и самоотверженность руководят такими избранниками – и все это не перед лицом власти, а перед всепроницающим взором народа. Уверен, что, при всей трагичности дальнейшего существования русского литератора, те, на ком есть перст Божий, не предадут своего выбора. И появятся новые Салтыковы-Щедрины, Успенские, Помяловские, Никитины и Кольцовы. Я не называю самых громких имен, ибо уподобиться Пушкину невозможно, но идти в его русле – наш гражданский и профессиональный долг.

Чуткое ухо давно уже в сленге бытовой и тусовочной разноголосицы различило очередное сорное словечко-паразит. Раньше тугоухие болтуны сдабривали свою речь всяческими «так сказать», «вот», «короче», «знаете», «понимаешь» и подобной дребеденью. Теперь замелькало очередное слово-паразит – «как бы». И это, если разобраться, не случайно, тут можно откопать некий знаковый смысл: человек «как бы» живет, «как бы» работает, «как бы» думает. Этакая виртуальность вылезла из компьютерных недр и вживилась в действительность, потерявшую очертания реальности и преобразовавшуюся в некий полусон-полуявь. Вряд ли это является запрограммированным зомбированием, а вот не случайным явлением – несомненно.

Из последних сил пытаемся мы сохранять традиционные формы нашей работы. Собрав с миру по нитке, в натяг выпускаем альманах «Приамурье». Но эта стартовая площадка для молодых поэтов и прозаиков сужается подобно шагреневой коже и превращается из ежегодника в издание с произвольной периодичностью, а отсутствие гонораров отталкивает маститых литераторов.

Уговорили мы акционеров главной газеты области, «Амурской правды», создать литературное ежемесячное субботнее приложение «Глагол». Выпустили пять номеров, последний из которых посвящался 200-летию А. С. Пушкина. Газета получила доброжелательные отзывы читателей, учителей-словесников, высоко котировалась в среде литераторов. Но через полгода добрая воля журналистов «Амурки» иссякла по причине бумажного голода для своего основного издания. А ведь все делалось нами на общественных началах, бесплатно – сбор рукописей, компьютерный набор и верстка. И гонорары – ау!..

Пять лет назад учинили мы совместно с областной администрацией номинацию по литературе для соискания ежегодной Амурской премии в культуре и искусстве. Всего же премий три – для артистов, музыкантов, художников и других деятелей различных видов искусства. И сумма-то лауреатских денег смешная – четыре тысячи рублей минус вычеты в различные фонды. Но и эту премию пришлось, ввиду бедности губернаторской казны, делить с журналистами. На заседаниях комиссии по присуждению премии, членом которой я являюсь, разгораются жаркие дебаты по поводу недопустимости подобного рода смешения. Никто ведь не станет рассматривать серьезно, чем лучше, допустим, рекорд пловца по сравнению с чемпионской штангой тяжелоатлета. А мы рассматриваем…

Третий год администрация города Свободного присуждает литературную премию имени известного дальневосточного поэта Петра Комарова. У лауреатов этой награды финансовый уровень и того ниже – одна тысяча рублей. На эти деньги разве что бумагу для новой рукописи купишь да набор дешевеньких авторучек.

И все-таки, если отряхнуться от назойливых мыслей о проблемах, убежденно могу сказать, что амурские литераторы достойно выполняют свою творческую и гражданскую миссию. Жаль, что столичные «генералы» из Союза писателей России не видят, что творится в их литературной армии по восточную сторону Уральского хребта. На Правление Союза писателей России амурские писатели взирают как на марсиан: и недосягаемо далеки и высоки, и практической помощи никакой.

Характерно, что и в разосланном перед съездом по региональным организациям интервью председателя Правления Союза писателей России В. Н. Ганичева ни слова не сказано о дальневосточных писателях. За фигурами столичных классиков и далью расстояний смещаются масштабы в оценке творчества коллег, живущих и работающих на Камчатке, Сахалине, Чукотке, в Хабаровском и Приморском краях, да и на Амурской земле.

Могу утверждать, что есть у нас имена, достойные значиться в рубрике лучших русских писателей. Среди них называвшийся мною прозаик Борис Машук, баснописец и прозаик Николай Фотьев, поэт Олег Маслов. Они служат литературе и народу не ради наград, а по велению сердца. Их слово полновеснее золотого тиснения на фолиантах иных более успешных собратьев по перу. Впрочем, биение в грудь вряд ли кому что докажет, если у российских читателей нет возможности приобрести книжки амурских литераторов, выпускающиеся мизерными тиражами. Но разве в этом их вина!

Что лично мне греет сердце? Да то, что не иссякает родник народной талантливости, несмотря на страшную засуху в мозгах новоявленных половцев и печенегов от власти и бизнеса. Молодежь тянется к книге вопреки агрессии электронных СМИ и вирусу компьютерной заразы. Нам не стыдно, например, за поэта Евгения Кольцова, который успел в свои двадцать шесть лет выпустить книжку оригинальных стихотворений, вступить в Союз писателей России, закончить с отличием Высшие литературные курсы при литинституте им. А. М. Горького. И не стал цепляться за столичные заманки, а вернулся на Амур и напряженно творит за письменным столом, затеял с молодыми своими друзьями журнал «Сознание». И дай ему Бог в этом удачи!

Есть прекрасные перспективы у активно публикующихся в прессе прозаиков Виталия Останина и Антона Геута, поэтессы Инги Соколовой. Они едва перевалили двадцатилетний рубеж, но им есть что сказать о времени и о себе. И никто это не сделает лучше них самих

И в заключение несколько слов о том, каким мне видится будущее нашего писательского союза. Во-первых, ему нужна твердая законодательная база, способствующая обеспечению условий для жизни и творчества профессионального литератора. Во-вторых, надо всячески поднимать статус региональных организаций Союза писателей России. Иначе не избежать сепаратизма и раздробления, а то и окончательного развала.

А главное – надо быть Писателями!


Москва, 16 ноября 1999 г.


«Ты и меня продай!»

– сказала жена писателю Ли Яньлину, когда тот

продал родительский дом для работы над книгой


Недавно в Пекине состоялась презентация пятитомного издания на китайском языке стихов и прозы авторов русской диаспоры в Китае, подготовленного под редакцией Ли Яньлина. На презентации побывали амурские писатели Игорь Данилович Игнатенко и Олег Константинович Маслов. В начале недели они вернулись из Пекина и сразу же пришли в редакцию «Амурской правды», чтобы поделиться впечатлениями о поездке.

– В Благовещенске уже была презентация этого издания…

И. И. Да, нынче весной. В Благовещенск приезжал Ли Яньлин, китайский писатель, пишущий на русском. Кстати, он единственный из граждан КНР, кто принят в Союз писателей России. Это человек, влюбленный в русский язык и русскую литературу. И он еще с конца 1960-х годов, со времен «культурной революции», начал собирать стихи и рассказы русских писателей-эмигрантов, живших в Китае – в Харбине, Шанхае. Затем собранный материал был переведен на китайский язык. Работа заняла семь лет. А результатом ее стало роскошное пятитомное издание, выпущенное генеральным книжным издательством провинции Хэйлунцзян. Сразу подчеркну, что это издание некоммерческое – книга передается в библиотеки вузов, архивы, музеи. В Благовещенске несколько экземпляров этого пятитомника тоже есть.

Презентация книги состоялась сначала у нас в Благовещенске, затем в Москве. В мае должны были представить этот пятитомник культурной общественности Пекина, но помешала атипичпая пневмония.

– Но все же праздник состоялся?

И. И. Да, 30 июля. В Пекине, в конференц-зале гостиницы провинции Хэйлунцзян (каждая провинция имеет свою гостиницу в столице), собрались ученые-слависты и лингвисты, журналисты различных СМИ, работники российского посольства в Пекине, были и представители нашего землячества. Открыл пресс-конференцию начальник Общества китайско-российской дружбы Чен Хао Су, чиновник в ранге министра. Выступили также заместитель губернатора провинции Хэйлунцзян, китайские ученые. Кстати, там были двое ученых, награжденных Пушкинской медалью, и переводчик, награжденный орденом Дружбы народов за переводы Пушкина на китайский язык, которые тоже участвовали в работе над пятитомником. Держал речь и посол России в Китае Игорь Алексеевич Рогачев. Все говорили о значимости издания, его актуальности.


Амурские писатели в посольстве России в Китае.

Слева направо: Олег Маслов, посол Игорь Рогачев, Игорь Игнатенко, Ли Яньлин. Пекин, 2003 г.


О. М. Выступили и мы с Игорем Даниловичем. Признали, что это уникальное собрание. Русские писатели жили за границей, творили и даже издавались – это удивительно. Но когда не стало русской диаспоры в Китае, творчество эмигрантов издали не их соотечественники и не их потомки, а люди страны, ставшей для них пристанищем. Они с большой любовью собрали все, что было написано российскими поэтами и писателями в эмиграции, перевели на китайский язык, выпустили пятитомник. Я бы назвал это интернациональным подвигом!

– Вы представляли Амурскую область?

И. И. Мы представляли Россию. Так сложилось, что, кроме нас, из России специально больше никто не приехал. Были приглашены от Амурской области губернатор Леонид Коротков и начальник областного комитета по культуре Анатолий Мишунин, но по разным причинам они поехать не смогли. Ну а нас с Олегом Константиновичем Ли Яньлин пригласил как коллег по Амурской писательской организации, в члены которой он принят. Кстати, он мой заместитель по международным связям.

О. М. Ли Яньлин после выхода в свет пятитомника приобрел в Китае солидную известность. Он действительно проделал колоссальную работу, потребовавшую от него немалых жертв. Ведь ему пришлось продать дом родителей, чтобы были средства для работы над книгой. Жена даже сказала ему: «Ты и меня продай!» Но потом она переменила мнение, поняла, что ее муж – в России очень уважаемый человек, что он делает большое важное дело.

И. И. Кстати, первая книга Ли Яньлина, изданная у нас, так и называлась: «Я люблю Россию». И я, взяв на себя смелость, попросил российского посла наградить Ли Яньлина за его подвижничество.

– Посол с вами согласился?

И. И. Игорь Алексеевич Рогачев сказал, что и сам уже об этом думал. Он пригласил нас в посольство. Мы, конечно же, приехали. И получили очень много впечатлений.

О. М. Дело в том, что русские люди появились на месте сегодняшнего посольства еще в 1685 году. Это были защитники Албазина, которых маньчжуры взяли в плен и продали китайскому императору. Император оценил их стойкость, храбрость и взял их к себе на службу. Албазинцы построили православную церковь и жили, стараясь сохранить свою русскую суть. Потом на этом месте развернулась Русская духовная миссия, а затем на этом «кусочке России» разместилось и посольство. Там, где стояла церковь, поставлен крест.

И. И. Посол принял нас очень тепло. Это удивительный человек, большой знаток Китая, прожил в этой стране много лет. Кстати, он ровесник Олега Константиновича – ему 70. У него и отец был китаеведом. Общение с Игорем Алексеевичем было очень интересным. К слову сказать, он был у нас на Амуре в молодости, в гидрологической экспедиции в качестве переводчика. А когда выступал на презентации, произнес речь на китайском языке.

– Будет ли предпринято издание книги, о которой мы говорим, на языке оригинала, то есть на нашем родном, на котором создавались эти произведения?

И. И. В беседе с послом мы намеревались поднять вопрос о том, чтобы это издание вышло и на русском языке. Но Рогачев первый заговорил об этом – он очень высоко оценил труд китайских славистов. Мы договорились, что подготовим материал, а посол будет продвигать решение вопроса об издании на уровне Министерства культуры. Нужно будет создать российско-китайскую комиссию для работы, поскольку о том, какие были исходные материалы для перевода, можно только догадываться. Мы их не видели. Ли Яньлин рассказывал, что это и случайные клочки газет, и даже какие-то обрывки бумаги, в которые пирожки заворачивали… И потом, наших китайских коллег при составлении книги больше интересовал восточный колорит в поэзии и прозе русских эмигрантов. Переводы, конечно, сделаны блестящие. А насколько хороши оригиналы – мы пока не знаем…


Олег Маслов и Игорь Игнатенко у памятника албазинским казакам

на территории посольства России в Китае. Пекин, 2003 г.


– Творчество китайской ветви российской эмиграции, наверное, вообще изучено мало?

О. М. Это так. Западная ветвь эмиграции известна, ведь за границей оказались литераторы столичные, много публиковавшиеся в России, – Северянин, Бальмонт, Гиппиус, Бунин… Но и в Китае, когда Харбин был русским городом, издавались книги и газеты, создавались литературные объединения, рождались произведения. Харбинская литература в чем-то жестче и реалистичней, чем западная эмигрантская. А оценку, например, по поэтическому мастерству никто не проводил.

И. И. Мы с Олегом Константиновичем выступили с докладами на тему литературы китайской эмиграции, эти материалы опубликованы в «Вестнике Пекинского педуниверситета». Мой коллега исследовал написанную в 20-е годы «Беженскую поэму» Всеволода Иванова, русского писателя, вернувшегося из Харбина в Хабаровск, автора книг «Императрица Фике», «Черные люди». Мной был представлен сравнительный анализ творчества харбинского поэта Арсения Несмелова и Ли Яньлина. Их нельзя назвать современниками, но некоторые параллели в их творчестве проследить можно.

– Ваши личные впечатления от поездки уже выплеснулись в какие-то литературные формы?

И. И. Мы познакомились с Пекином и Харбином, нас замечательно принимали. Были и необычные встречи, и запоминающиеся моменты путешествия. Надеюсь, в творчестве это как-то проявится позже.


«Амурская правда», 9 августа 2003 г.


## Очерки


Не левее сердца


Есть люди, общение с которыми не только приятно, но и полезно, даже необходимо. Мне посчастливилось встретить такого человека и вот уже десять лет быть с ним в дружбе. Боюсь, что мой краткий очерк не будет отвечать строгим канонам, но мне трудно быть в данном случае строго последовательным – я ведь пишу о своем друге.


Немного о микрофоне


Мы спорили о смысле красоты.

И он сказал с наивностью младенца:

– Я за искусство левое, а ты?

– За левое…

Но не левее сердца.


Это стихотворение Василия Федорова как нельзя лучше подходит к Николаю Недельскому, человеку увлекающемуся, берущему многое сердцем. Но его ум с годами научился отлично разбираться, когда искусство «не левее сердца», когда он имеет дело с самым настоящим, подлинным, высшим его проявлением. Ему и по штату, как говорится, положено – он старший преподаватель кафедры философии педагогического института, знаток древней науки – эстетики, которая, как это ни парадоксально, в наших вузах прочно укоренилась лишь в последние годы.

– А при чем здесь микрофон? – спросите вы.

Все просто объясняется. Николай Недельский – частый гость в радиокомитете. А когда подходит пора книжных базаров, его непременно приглашают на помощь работники книготорга Благовещенска. Он их постоянный клиент и вполне квалифицированный пропагандист новинок. Книги – его слабость, и, одновременно, увлеченность ими – одна из сильных черт его характера. Вот и берет Коля в руки книги любимых поэтов. Внимательно слушает книжный базар стихи Маршака, Евтушенко, Пастернака…


Перед призывом в армию Игоря Игнатенко после окончания БГПИ к нему пришли попрощаться друзья А. Филоненко и Н. Недельский. Благовещенск, июль 1964.


Нет, это не коммерция! Это тоже эстетика. Своего рода приобщение молодежи к потаенным богатствам поэзии.

– Членов жюри прошу быть предельно внимательными и объективными… Что? Рухнула штукатурка с потолка? Надеюсь, это не помешает нормальному ходу нашего КВН?.. – Николай Николаевич ведет очередное состязание клуба веселых и находчивых у себя в институте. И снова в его руках микрофон…

Нелегко быть ведущим, когда на сцене идет упорное сражение команд двух факультетов, когда актовый зал не вмещает желающих поболеть за своих признанных острословов, когда дорога каждая секунда.

Впрочем, у Николая уже довольно большой опыт по этой части. Его регулярно приглашают к себе строители Зейской ГЭС в клуб «Ровесник». И звучит усиленный микрофонами его голос во многих уголках нашей области, несет людям свет поэзии, любви ко всему интересному и значительному.


В плену у Муз


Чем только он не увлекался за свои неполные тридцать лет! И всегда можно было безошибочно определить, в плену чего находится в данный момент его пытливый ум. Николай просто не может держать в тайне поразившие его воображение новые сведения. Он каждому встречному готов рассказать, выложить до мельчайших деталей все о прочитанной книге, о кинофильме, об интересном человеке.


Я, ваша честь,

Паяю жесть —

Лудильщик я и медник.

Из дома в дом

Хожу пешком.

На мне прожжен передник.


Ну, это понятно – Роберт Бернс. Я уже знаю, что месяца два-три Колины стихи, которые он пишет, будет на слух невозможно отличить от стихов очередного кумира: те же ритмы, та же манера, лексика.

Такая же история повторялась каждый раз.

– Достал «Треугольную грушу». Послушай: «…И стынет стакан синевы без стакана…» – Коля обрушивает на меня стихи Андрея Вознесенского.

«Ну, на этот раз до подражания не дойдет», – думаю я и… ошибаюсь. На следующий день стихи у Николая уже готовы. То была пародия, и очень удачная.


«Если знать – до мелочей…»


В длинном коридоре на третьем этаже педагогического института кучками по нескольку человек мается в нервном ожидании абитуриентская братия. Лето 1959-го. Вступительные экзамены на историко- филологическом факультете. За окном – буйство зеленого тополиного царства, обступившего седые стены храма науки. Мы с будущим кандидатом наук, а тогда просто моим тамбовским однокашником Толей Деревянко, подходим к дверям аудитории, спрашиваем у девчонок, кто последний в очередь за «счастливым билетом».

– За нами будете, – доносится от окна.

– А, Николай!

Через час в наших зачетках стоят «отл.», и мы идем к Амуру. На плотах раздеваемся, оглядываем друг друга. У Николая фигура классного гимнаста, светлые волосы ерошит речной ветер. Бревна покачиваются на волнах от проходящих пароходов. Николай, ловко балансируя, взбирается на длинный горбыль, служащий мальчишкам трамплином. Те, завидев его, поплюхались в воду, как лягушата. Он встал на самом конце упругой доски, спиной к воде.

– На физвоспитание я принципиально не поступаю, но сальто сделаю запросто, – кричит он нам.

Мы не верим.

– Смотрите!

Упругая доска высоко подбросила Колю. Он моментально сжался в комок и, словно при замедленной съемке, плавно перевернулся и почти бесшумно вошел в воду. Как нож в масло.

– Здорово! – выдохнули мы. Зрелище действительно было красивым. Уже потом, на пляжном песке, Коля показал нам весь арсенал своих незаурядных гимнастических способностей. Стойка на двух руках, на одной, сальто. В этот день на пляже Коля больше ходил на руках, чем на ногах.


Студент БГПИ Николай Недельский. 1959 г.


Уже в первые студенческие годы Николай Недельский придерживался принципа: «Если знать – до мелочей; если делать – то блестяще». Он был и остается врагом ординарности.


Без чего он жить не может


Мне легче писать о прошлом, чем о настоящем. Впечатления тех лет улеглись, оформились словесно, проверены при встречах со старыми друзьями.

– А помнишь?..

– Помню!

И вздыхаем, словно те годы уже за горами.

Странно, но ценность нашей дружбы мы познали только после того, как получили дипломы, надели нагрудные академические значки и… разъехалась. Саша Филоненко – в Ромны, Толя Деревянко – в Новосибирск. Недельский, Валера Догодайло и я остались в Благовещенске. Только работа есть работа. Встречаемся редко. И все больше при различных, если можно так сказать, «официальных» обстоятельствах. То это очередное заседание клуба творческой интеллигенции, то занятие клуба любителей поэзии, то книжные базары и КВН, то лекция и многое-многое другое, где без преподавателя эстетики не обойтись и без чего он жить не может. Это уж точно, хотя он иногда ворчит на студентов, что недостаточно занимаются, плохо пишут конспекты.

Ну, что касается конспектов, то здесь у студентов есть оправдание: лекции Николая Николаевича записывать нелегко – они проходят в стремительном чередовании философских положений со множеством конкретных литературных, исторических и всевозможных иных примеров, иллюстрирующих тему.

На подоконнике в квартире Недельских раньше почетное место занимал транзисторный приемник – подарок областного отделения общества «Знание» за многочисленные лекции для жителей области. И морские круглые часы на стене – тоже подарок, только еще более ранний. Дело, конечно, не в подарках! Главное, что Недельского с нетерпением ждут в Зее и Серышеве, Свободном и Тамбовке. Ведь он выступает с самыми интересными лекциями по различным вопросам литературы и искусства. Ему не надо конспектов, их у него просто-напросто нет. Все в голове. Отсюда раскрепощенность в общении с аудиторией, свободное обращение с громадным количеством фактического материала.

А впрочем, побывайте разок у Николая на лекции, смешайтесь с толпой студентов и побудьте на академических занятиях в институте. Вы сами убедитесь в том, что имеете дело с человеком интересным. Человеком, который учит людей понимать прекрасное, возвышенное и наслаждаться им. Будь то искусство, литература, наука или сама жизнь.


«Амурский комсомолец», 13 апреля 1969 г.


Таль считает, что Фишер поднимает ставки


Всю свою жизнь я люблю играть в шахматы. Огромное наслаждение испытываю, когда изучаю по газетам, журналам и книгам партии ведущих мастеров этой древней мудрой игры. Скопил даже небольшую домашнюю библиотечку, в которой есть тома, посвященные жизни и творчеству Стейница, Ласкера, Капабланки и Фишера. Очень впечатлила меня судьба первого русского чемпиона мира Алехина. Разумеется, значительное место на полке в книжном шкафу занимают произведения Ботвинника, Петросяна, Спасского, Таля, Карпова и Каспарова. Современные чемпионы впечатляют меня в меньшей степени, в их биографиях больше игры и значительно меньше исторического драматизма, если так можно выразиться применительно к делу, которым они занимаются профессионально.

На первый план вышли деньги, которые лишили большие шахматы ореола рыцарства. Это мое мнение, никому его не навязываю. Когда в олимпийское движение резко вторглась коммерция, отчего бы и не получать за победу большие гонорары. И не важно, где эта победа достигнута – на боксерском ринге или тяжелоатлетическом помосте, футбольном поле или теннисном корте, легкоатлетической дорожке или стрелковом тире. И под тиканье шахматных часов можно не только рассчитывать комбинации на черно-белой клетчатой доске, но и прикидывать, во что обойдется каждая минута, проведенная на том или ином турнире или матче. Но все же из шахмат что-то ушло безвозвратно, теперь уже вся страна не замирает у радиоприемников, ловя сообщения о поединке титанов, борющихся за шахматную корону. «Кто там победил в очередной партии – Ананд или Крамник?» – этого вопроса вы уже не услышите сегодня от каждого встречного человека. Не те времена…

Иное дело раньше. Можете представить мое состояние, когда в начале 70-х годов Благовещенск посетили один за другим гроссмейстеры Александр Зайцев и Михаил Таль. О первом сейчас мало кто знает из широкой публики, поэтому придется кое-что пояснить. Зайцев прославился острой комбинационной игрой, занимал высокие места на первенствах СССР, был чемпионом РСФСР. Жил он во Владивостоке и стал первым дальневосточником, удостоенным звания гроссмейстера. Более того, он стал и первым шахматистом Азии, покорившим этот рубеж. Мы гордились земляком, на сеанс одновременной игры, который он провел в столице Приамурья, собрались наши лучшие шахматисты. Неписаное правило таких встреч гласит, что между сеансером и его коллективными противниками должна быть квалификационная разница не менее чем в два пункта. Поскольку от гроссмейстера вниз по разрядной лесенке идут международный мастер, затем мастер ФИДЕ и национальный мастер, то нашим кандидатам в мастера и перворазрядникам был открыт доступ к встрече с заезжим маэстро. На сем о Зайцеве умолкаю, ибо хочу поведать вам поподробнее о другом госте.

Михаил Таль приехал в Благовещенск чуть позже, в 1972 году. Я тогда работал на областном радио в молодежной редакции. Хотя имел к тому времени первый разряд по шахматам, места напротив Таля захватили более матерые аксакалы и дерзкие новички. Но горевать по этому поводу долго не пришлось, поскольку мне выпало иное счастье. Я договорился с Талем о том, что он даст интервью для амурских радиослушателей. Журналист по профессии, Михаил Таль охотно выразил свое согласие, и более того – даже не попросил гонорара.

Сеанс окончился успешно для экс-чемпиона мира. Он выиграл подавляющее количество партий, оставив своим визави пару-тройку ничьих. Если не изменяет память, среди них были наши тогдашние шахматные вундеркинды Валерий Куксов и Анатолий Неверов. Как показала жизнь, Таль не ошибся в выборе своего «подарка». Валерий стал впоследствии первым амурским мастером спорта по шахматам, а Анатолий заработал даже звание международного мастера. Оба были многократными чемпионами области и призерами региональных и республиканских турниров.

Усталый гроссмейстер после сеанса сказал мне, что ему надо привести себя в порядок, для чего понадобилось не более получаса, во время которого он усердно раздавал автографы на своих книгах, принесенных нашими шахматистами в конференц-зал газеты «Амурская правда», где происходило это памятное событие. Я тем временем приготовил магнитофон «Репортер», проверил его работоспособность: «Один, два, три… Проба… Интервью с экс-чемпионом мира Михаилом Талем…»

Беседа заняла на пленке около сорока минут чистого времени. На радио нам выделили на все про все около десяти минут, таковы были тогда условия работы. Долгое время «черновая» пленка хранилась в фонотеке Дома радио. Я иногда пользовался ею впоследствии по мере необходимости. Затем пленку стерли по приказу наших строгих начальников-«экономистов». Сегодня кусаю локти, что не догадался переписать лично для себя то интервью с Талем. Задним умом мы всегда крепки, как известно…

Готовя к изданию третий том своего «Избранного», я переворошил немало рукописей, газетных вырезок и иных публикаций. В одном из блокнотов нашел беглые строки, сделанные во время беседы с Талем у микрофона. Пленка пленкой, а карандаш – не лишнее орудие труда репортера. Спасибо, что был верен этой профессиональной истине на всем протяжении своей карьеры журналиста. Итак, вот о чем мы тогда говорили. Разумеется, это фактура интервью, а не дословное воссоздание текста. Пришлось кое-что подсократить, но не настолько, чтобы выплеснуть вместе с водой из ванны и ребенка…


Седьмой чемпион мира по шахматам, международный гроссмейстер Михаил Таль, 1972 г.


– Михаил Нехемьевич, поздравляю вас с успешным окончанием сеанса. Что вы можете сказать об игре благовещенских шахматистов?

– Вполне квалифицированные игроки. Более того, меня порадовала ваша молодежь. Запомнил двух мальчишек, русоволосого и брюнета, они рядышком сидели (Куксова и Неверова. – И. И.), у них неплохое будущее. Разумеется, если станут работать над собой не покладая рук. Формула успеха известна – один процент гения и девяносто девять процентов потения. Шахматы не исключение. Хм, получилось в рифму! (Улыбается).

– Вас давно называют шахматным гением. Особенно после победы над Ботвинником. Как вы относитесь к подобного рода характеристикам?

– Людям виднее… Хотя я сам отношусь к себе весьма критически. Иначе бы задержался на шахматном троне дольше одного года и не проиграл матч-реванш глубоко уважаемому мною Михаилу Моисеевичу. Притом гений – это человек, наделенный с избытком каким-то одним качеством, но компенсаторно обделенный в чем-то другом. Футболист, к примеру, я никудышный…

– Как рано вы взяли в руки шахматные фигуры?

– Семи лет, первоклассником, я пришел в Рижский дворец пионеров. Мне повезло – моим наставником стал Александр Нафтальевич Кобленц. Он был неоднократным чемпионом Латвии, побеждал и становился призером всесоюзных и международных турниров. Выше мастера спорта ему не удалось подняться, зато стал заслуженным тренером СССР и до сих пор является моим наставником. К слову, в довоенную пору он руководил шахматным клубом Киевского дворца пионеров и воспитал будущего международного гроссмейстера Давида Бронштейна, ставшего впоследствии участником матчей за корону чемпиона мира. Так что не один я у него такой.

– Вы стали чемпионом мира в двадцать четыре года. Никто в таком возрасте не взбирался на подобную вершину. Это было трудно?

– Пришлось нелегко… Но, как я убедился вскоре, удержать звание оказалось гораздо труднее, чем заполучить. Почивание на лаврах не затянулось… (Улыбается). Мудрость Ботвинника победила лихость Таля. Михаил Моисеевич изучил меня от корки до корки и взял буквально голыми руками. Если у него я выиграл матч с результатом «плюс четыре», то должок мне он возвратил по формуле «плюс пять». Убедительно, ничего не скажешь! И жаловаться некому… Надо сказать, справедливости ради, что двумя годами ранее Ботвинник проделал тот же самый «трюк» с Василием Васильевичем Смысловым. Дал нам поцарствовать на троне по году – и восстановил статус-кво.

– До вас в Благовещенске гастролировал гроссмейстер Александр Зайцев. Он говорил, что учился на ваших партиях.

– Александр Николаевич скромничает и немного льстит мне. Учился он у великих шахматистов прошлого, но я рад, что и меня не обошел стороной. На одном из финалов чемпионата Союза мы сыграли с Зайцевым умопомрачительную партию, наполненную большим количеством ударов и контрударов, головоломных жертв пешек и фигур, не исключая ферзей, хотя еще большее количество комбинаций осталось «за кадром», когда мы разбирали после игры эту партию и показывали друг другу возможные варианты с обеих сторон. Как ни смешно, но под тиканье турнирных часов пересчитать друг друга никто из нас так и не сумел, партия закончилась вничью, хотя приз за красоту получила. Такое бывает нередко – «кровь» льется рекой, залпы орудий сотрясают поле битвы. А в результате – банальная половинка очка каждому бойцу…

– Сейчас чемпионом мира является Борис Спасский. Все ждут его матча с американцем Робертом Фишером. Но выбор места поединка затягивается, напряжение нарастает. В чем причина, как вы думаете?

– Причин, как водится, несколько. Скажу о том, как мне это видится. В шахматном плане Спасский силен всесторонне – стратегически, тактически, комбинационно, отлично знает теорию. К тому же он хороший спортсмен, и не только как шахматный боец, но и вообще, физически. Достаточно сказать, что юношей Борис был чемпионом Ленинграда по прыжкам в высоту, брал планку на отметке 190 сантиметров, а это вам не шуточки, еще чуток – и стал бы мастером спорта по легкой атлетике.

Бобби Фишер – вот уж кто гений так гений! В пятнадцать лет стал гроссмейстером, ворвался в мировую шахматную элиту и навел панику среди мэтров. Разумеется, он мечтает победить Спасского, и у него есть веские на то аргументы.

Сейчас Фишер ищет место сражения, где ему было бы максимально комфортно использовать все свои козыри – потрясающую работоспособность за шахматной доской, неуемную жажду победы, энциклопедические знания теории и собственные кабинетные разработки в излюбленных дебютах. Он хочет, чтобы все вращалось вокруг его интересов и запросов, которые многим кажутся порой капризами избалованного вундеркинда. Допустим, на обыкновенных стульях он отказывается сидеть. Бобби требует комфортабельного кресла, способного максимально удобно разместить его почти двухметровую фигуру. Впрочем, и сопернику он тоже испрашивает такого же комфорта, надо отдать должное. Я уже не говорю о пятизвездочном отеле, калорийном питании, кондиционерах, автомобилях и прочих интересных вещах. Даже сцену Бобби требует отделить от зала пуленепробиваемым стеклом, способным также изолировать игроков от постороннего шума. Мечталось ли подобное Стейницу, Ласкеру или Чигорину?! Вряд ли.

Особая статья – призовой фонд матча и пропорции его дележа между победителем и побежденным. Фишер требует делить деньги поровну независимо от результата матча. Тем самым он хочет обезопасить себя финансово на случай поражения. В последние годы фонд делился иначе – две трети новому чемпиону, треть проигравшему. А на заре матчей за мировую корону вообще наблюдалась тираническая картина. Претендент должен был собрать весь призовой фонд, десять тысяч долларов, что по тем временам было неимоверно тяжело. Победитель матча получал все, а неудачник… В одной из опер есть ария с такими словами: «Пусть неудачник плачет!» Мне кажется, это поется в первую очередь о шахматистах… (Снова улыбается).

– Какие деньги сейчас разыгрываются?

– Хотя инфляция свирепствует безостановочно, но деньги за победу теперь совершенно иные. Во всяком случае, так требует Фишер. Спасский на эту тему предпочитает отмалчиваться.

– Просветите нас на сей счет.

– Москва предлагала двести тысяч, – разумеется, в долларах. Нью-Йорк сулит дать порядка полумиллиона. Еще больше обещает найти Белград, хотя назвать точные цифры не могу, пользуюсь доступными мне сведениями из уст югославских гроссмейстеров Матановича, Матуловича и Глигорича. На этом фоне сто двадцать пять тысяч в Рейкьявике, которые озвучила шахматная федерация Исландии, выглядят бледновато. Но я убежден, что играть все-таки будут в Рейкьявике. Бобби очень нужны деньги, но гораздо нужнее ему победа. А там он более всего рассчитывает на успех, это несомненно. Часовой пояс ближе ему, нежели Спасскому. И климат подходящий. Да и болельщиков у него там достаточно. Исландия – первая страна в мире по числу гроссмейстеров на душу населения. Это вам не шуточки…

– Как вы относитесь к подобному прагматизму?

– Таковы реалии времени. Почему чемпион мира по боксу в тяжелом весе может получить за победу в матче пять миллионов долларов, а шахматный чемпион – в тысячу раз меньше его? Это несправедливо! Вот почему мы, ведущие шахматисты, считаем Бобби Фишера, если так можно выразиться, своим председателем профсоюза. Он постоянно повышает ставки за нашу работу. Я вижу в этом справедливость и желаю благополучного разрешения проблемы.

– Кто победит в будущем матче, как вы считаете?

– Победит сильнейший… (Улыбка Таля становится самой широкой за все время нашей беседы). Поставим вопрос иначе: за кого болею я? Разумеется, за Спасского. Более того, я постараюсь помочь ему в этом неимоверно трудном деле. У меня есть свои мысли и идеи на сей счет. С Фишером я неоднократно успешно играл в различных турнирах. Но чемпионский матч – это совсем иное дело. Тут ты каждый день встречаешься с одним и тем же партнером. На первый план резко выходит психологическая устойчивость. Отечественная школа шахмат не должна потерять престиж, слишком многое поставлено на карту. Тем более что политика уже успела вовлечь в сферу своих действенных инструментов большой спорт, несмотря на все уверения в противном. И шахматы не миновала сия участь.

– А если все-таки победит Фишер?

– Не исключено. Ну что ж, придется советским шахматистам поднапрячься и возвратить себе корону в самое ближайшее время. Тем более что у нас есть перспективная молодежь. Двадцатилетний Толик Карпов – вот кого могу назвать прежде всего. Он шахматный принц, то есть уже становился чемпионом мира среди юношей. Почему бы не замахнуться и на взрослый титул? У него прекрасный тренер – гроссмейстер Семен Фурман, мы его называем в своем кругу чемпионом мира по игре белыми фигурами. Настолько сильно Семен Абрамович играет, имея право выступки. Теоретик он отменный. В работе с Анатолием зарекомендовал себя мудрым педагогом. Вдвоем они могут повалить кого угодно, помяните мое слово.

И вообще кладезь отечественных талантов неисчерпаем, как и сама шахматная игра. Правда, Ботвинник обещает создать шахматную программу для электронно-вычислительной машины, которая сможет одолеть человека, поскольку не будет никогда ошибаться в расчетах. Но это произойдет еще не скоро. Так что будем пока учиться у людей, ставших чемпионами мира.

– Благодарю вас, Михаил Нехемьевич, за интервью! Примите от амурских поклонников вашего таланта благодарность за посещение наших краев. Доброго здоровья и новых побед!

– Спасибо! В свою очередь, желаю всем вам успехов в обживании своего сурового и прекрасного Дальнего Востока и высоких достижений за шахматной доской. До свидания!

Амурское радио, зима 1972 г.


P.S. В следующем, 1973 году я вновь встретился с Талем, но уже далеко от Благовещенска. Случилось это в Ленинграде, куда я отправился в командировку по служебным делам. Там в то время как раз проводился межзональный турнир в цикле борьбы за звание чемпиона мира. Лучшие гроссмейстеры планеты шли приступом на «бастионы» Фишера, победившего-таки Спасского в скандальном и напряженнейшем матче в Рейкьявике.

Играл Таль тяжело, сказывалось слабевшее здоровье. Он много курил за доской на сцене, пробовал бросаться в лихие атаки на неприятельских королей, но чего-то не досчитывал до конца и терпел обидные поражения. Подойти к нему в кулуарах мне показалось неэтичным, да и о чем я мог спросить его? Главное он мне сказал, как теперь уже видится через годы, именно тогда, в конференц-зале «Амурки» после сеанса одновременной игры, в котором мне не довелось участвовать как игроку, но посчастливилось как журналисту. За что и говорю спасибо своей беспокойной профессии молодости.

Не ошибся в своем прогнозе Михаил Таль и насчет Анатолия Карпова, ставшего двенадцатым чемпионом мира по шахматам. Умение заглядывать в будущее – в этом ведь шахматы тоже помогают неплохо, не так ли?


2012

В глубину веков


«Глубок, фундаментален труд А. Деревянко, посвященный одной из актуальных тем в современной истории – древнейшей истории Сибири и Дальнего Востока. Молодой историк привлек большое количество новых материалов, в том числе и самые последние, самые новые данные, полученные советскими археологами. Это вполне естественно, потому что сам автор этой работы – участник многих археологических экспедиций, и факты, на которые он ссылается в своем труде и которые приводит, получены им во время этих экспедиций. По существу, труд А. Деревянко – первый в советской исторической науке труд, посвященный истории племен Приамурья каменного века».

Так писал в «Комсомольской правде» 4 ноября 1972 года видный советский ученый академик Н. Г. Басов о нашем земляке Анатолии Деревянко, удостоенном премии Ленинского комсомола за цикл работ по археологии Дальнего Востока.


Коварное дно


Катер тряхнуло так, что в камбузе загремели чашки-кружки.

– Сели. Намертво! – горестно резюмировал капитан Слава Иванов. – Понесла нас нелегкая на этот Гуран! Эй, «лоцман», принимай конец…

«Лоцман» – Володя Пиков – побежал по берегу, словно специально мощенному крупными, один к одному, булыжниками, стал вколачивать ломик. Течение было настолько сильным, что катер накренился и грозил вот-вот перевернуться. С кормы завели трос, закрепили за ломик, и он загудел басовой струной.

– Что будем делать, Анатолий? – спросил капитан руководителя экспедиции.

Деревянко некоторое время молчал, оценивая обстановку, потом сказал решительно:

– Закрепитесь получше. Сниматься – завтра. А я пока схожу посмотрю, что там есть.


…И счастливый берег


Сутки стояли мы немного ниже устья речки Гуран, несущей свою ледяную воду в Амур. Сутки скрежетало днище нашего «Ярославца» о берег, поразительно напоминающий булыжную мостовую. Вполне возможно, что в старину в устье Гурана жили люди. Ну а если так, то плох тот археолог, который упустит случай обследовать предполагаемые места поселений древнего человека.

Рабочие экспедиции Сибирского отделения Академии наук СССР, а проще – первокурсники Благовещенского пединститута, будущие историки Олег Антонов, Леонид Еременко и Сережа Рачкин под руководством Деревянко сделали несколько шурфов, в которых были обнаружены любопытные находки: ножевидные каменные пластины и специально обработанные камни для скалывания этих пластин – нуклеусы, или иначе – ядрища. Поселение, найденное на этом месте, было квалифицировано как неолитическое, существовавшее примерно 3–7 тысяч лет назад. Неподалеку от катера было найдено и поселение более позднего времени, когда племена Верхнего Амура уже научались плавить металл.

– Держи, рыбаки! Может, это вам поможет хоть одну рыбешку поймать, – подзадоривал команду катера Деревянко, показывая кучку превосходных прямоугольных глиняных грузил.

– Смотри-ка! – удивился наш главный рыбак, моторист Витя Бабичев. – Желобки специальные на грузилах, чтобы привязывать было удобно к сетке.

– Да уж, небось пращуры без рыбы не сидели, – добавил Володя Пиков. – Это тебе не баночками пескарей таскать. Тут, брат, пахнет серьезным – таймешком, к примеру, или осетром.


Немного о прошлом


Писать о Деревянко мне одновременно и легко, и сложно. Легко потому, что я знаю его с той поры, когда мы вместе ходили в один класс Тамбовской школы, играли в одни игры, читали одни книжки. Вместе поступили затем в Благовещенский педагогический институт. А сложно потому, что слишком много осталось в памяти, трудно выбирать.

Вырос Анатолий в семье дружной, трудовой. Отец с малолетства батрачил на амурских кулаков, выучился ремеслу и большую часть жизни плотничал. А мать растила троих сыновей – Бориса, Леонида и младшего, Толика. Старшие братья были ребятами крепкими, учились в школе только на «отлично», были комсомольскими вожаками. Немудрено, что в такой атмосфере младшему Деревянко постоянно приходилось тянуться за братьями. Братья в библиотеку – и младший за ними, «пятерки» принесли из школы – и у него в дневнике отличные оценки. Воды принести, дров наколоть, корову напоить-накормить – деревенскому мальчишке не привыкать.

От подражания – к самостоятельности. Анатолий прошел этот путь к 16 годам, когда после десятого класса мы выбирали, куда пойти учиться дальше. Оба старших брата уже учились во Владивостоке, в политехническом институте. И для Анатолия, казалось бы, все было ясно: иди по стопам Бориса и Леонида.

Но Анатолий решил иначе. В 1959 году он поступил в Благовещенский пединститут. К тому времени круг его интересов вполне определился. Произведения Миклухо-Маклая, Пржевальского, Козлова стали его любимыми. А книгу Козлова «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото» он зачитал буквально до дыр и очень дорожил ею.

На историко-филологическом факультете Деревянко проявил себя не только как студент, жадно тянущийся к знаниям, но и умеющий четко распоряжаться ими, отстаивать свою точку зрения. Спорили мы немало, случалось, до хрипоты и взаимных обид. Но, признаюсь, чаще всего прав был именно он.


Счастливый случай?


Год 1961-й стал поворотным, ключевым в биографии Анатолия Деревянко. В то лето к нам в область приехала археологическая экспедиция под руководством профессора Алексея Павловича Окладникова, видного ученого, неутомимого разведчика тайн древности. Мы, второкурсники, жадно слушали каждое слово Алексея Павловича во время лекции, которую он согласился прочитать в нашем институте.

Стало известно, что экспедиции требуются рабочие на раскопки. Перед Анатолием внезапно открылась возможность из мира книг шагнуть в заманчивый мир поиска тех исторических истин, которые сами рождают книги, закладываются в фундамент советской исторической науки.

Вместе с Борисом Сапуновым Анатолий становится сотрудником экспедиции. Лопату держать в руках парни умели, ну а прочим премудростям археологии их взялся обучать сам профессор, зорким своим глазом подметивший в юношах жажду познания.

И профессор не ошибся в своих учениках. Трудолюбием парни были наделены с детства, а способности творчески, научно осмысливать все найденное – этому они научились у своего руководителя.

Мало отыскать места поселения древних людей, тщательно скрытые временем. Мало осторожно и умело раскопать их и извлечь на свет орудия труда и войны, кухонную утварь и предметы обихода, многие из которых рассыпались на кусочки. Мало восстановить их, придать им первозданный вид.

Главное – понять, что за люди держали вот эту чашку или наконечник стрелы, чем жили, чему радовались, против чего боролись наши далекие предки.


Труд и талант


С той поры, когда Анатолий Деревянко шагнул в мир археологии, минуло достаточно много – двенадцать лет. А он еще молод – ему всего 30. В 22 года стал кандидатом исторических наук, в 28 – доктором. И должность у него солидная – заместитель директора по научной работе Института истории, филологии и философии Сибирского отделения Академии наук СССР. Того самого института, где директором его учитель, «крестный отец» в науке, ныне уже академик, Алексей Павлович Окладников.

Но застать на месте за кабинетным столом Анатолия Пантелеевича можно лишь в немногие месяцы зимы, когда идет обработка материалов, собранных в многочисленных летних экспедициях.

Где только не побывал Деревянко за эти годы! Приморье и Амурская область, Якутия и Красноярский край, Иркутская, Читинская области, Монголия…

Я держу в руках книгу Деревянко «В стране трех солнц» – рассказ археолога о древностях Приамурья. Это научно-популярная книга, а число специальных работ, журнальных публикаций и научных статей, написанных им, исчисляется многими десятками.

Археолог – тот же путешественник. А походная жизнь требует закалки. Надо уметь работать в зной и холод, ветер и дождь. Палатка и спальный мешок на долгие недели становятся и твоим домом, и постелью. В общем котле не часто бывают разносолы. Но трудности Анатолий переносит легко: сказывается отличная физическая подготовка. В пединституте Деревянко играл за сборную волейбольную команду, был чемпионом области, перворазрядником.

Анатолий не мыслит себя без этой тревожной и подчас неустроенной жизни археолога. Его редко видят родители, дочка Леночка, еще реже – братья. Но увлеченность работой, непередаваемая творческая атмосфера, своеобразная романтика настолько сильны, что и жена Анатолия – Женя, выпускница Благовещенского пединститута, способный лингвист, литератор – тоже загорелась работой своего мужа и стала археологом. И уже заканчивает кандидатскую диссертацию.


Кандидатом исторических наук стал и давний институтский друг Деревянко – Борис Сапунов, который был директором Амурского краеведческого музея, а сейчас преподает археологию в родном институте.

Более того, Анатолий Пантелеевич Деревянко является научным руководителем выпускника Благовещенского пединститута Анатолия Мазина, своего активного помощника, большого знатока севера Амурской области, неутомимого разведчика уникальных художественных памятников древности – «писаных» камней.


Курс прежний


И я снова вспоминаю июль позапрошлого года, когда мы полмесяца поднимались вверх по Амуру на катере. Это была разведка, своеобразное макетирование будущей карты археологических раскопок.

На Гуране мы простояли сутки. Вода поднималась, что облегчило нашу работу. В полдень катер снялся с мели, и мы вышли на створы.

Анатолий сам встал к штурвалу. Течение в этих сжатых сопками местах было стремительным, но Анатолий управлял катером уверенно. Не впервой он брался за штурвал, знал лоцию, умел быстро отыскивать обстановочные знаки.

– Послушай, – обратился я к нему, кивая на пухлый, видавший виды блокнот, лежащий рядом с картой. – На сколько лет ты запланировал себе работы в своем «гроссбухе»?

Анатолий ответил сразу, как о давно решенном, известном и рассчитанном до мелочей:

– Здесь лет на десять-пятнадцать. А вообще – на всю жизнь хватит. – И замолк, отыскивая на далеком левом берегу оранжевое пятно очередной створы. Курс – к ней. Там ждал нас новый поиск.


«Амурская правда», 13 января 1973 г.


Утверждение


Заканчивался отчетный концерт Амурского народного хора перед земляками-благовещенцами. Зрители тепло приветствовали артистов. Мы привыкли и как должное принимаем слова благодарности талантливым энтузиастам самодеятельной сцены. Они и теперь прозвучали в притихшем зале. А вот последующее сообщение председателя областного хорового общества Н. А. Лошманова для большинства оказалось совершенно неожиданным:

– Руководитель хора Владимир Яковлевич Пороцкий принят в Союз композиторов СССР!

Отставив баян, еще не остывший от игры, в русской рубашке навыпуск – счастливо и устало улыбался молодой черноволосый мужчина. Первый профессиональный композитор в нашей области.


Шла репетиция. Небольшой зал старенького корпуса Благовещенского музыкального училища почти полностью занят был хором, струнным оркестром. За дирижерским пультом хозяйничал Леонид Израйлов, рядом на крохотном пятачке расположился директор училища В. А. Побережский. Впрочем, сейчас он был в более привычной для нас роли солиста.

# Примечания

1

Нехама – голубиная верность (иврит).

2

Авторское название статьи. В газете было – «Совесть не продается»