# Счастье со вкусом полыни

Элеонора Гильм

Романы Элеоноры Гильм рассказывают о самом важном, погружая в чужие судьбы так легко, что хочется читать ее снова и снова!

Гордыня и жажда отмщения за предательство мужа толкнули Аксинью в объятия Степана, своевольного богача из рода Строгановых. Пересуды недоброжелателей, голод и утраты лишили деревенскую знахарку сна и покоя. Лишь дочь, плод роковой страсти, укрепляла дух Аксиньи. И вот спустя годы Степан вернулся, чтобы забрать у матери Нюту – свою плоть и кровь.

Не желая отдавать родное дитя, Аксинья следует за Строгановым и становится приблудной гостьей в его хоромах. Смятение царит в ее душе, и страсть сулит новые испытания. Сможет ли знахарка приручить синеглазого волка или он вновь изранит ее сердце?

© Гильм Э., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

## Пролог

Окунули ее в жидкое пламя, залили в глотку три бадьи кипятка, чтобы внутренности спеклись. Аксинья слышала, как молится женщина, как воет ветер за окном, как скребут ветки по крыше.

Не открывая глаза, она ощупала живот. Сколько дней лежит в бреду? Неведомо.

Живот оказался плоским. Тот, кто сидел в утробе ее, вышел наружу. Живой ли, мертвый ли, Аксинья не знала. Огонь, горевший внутри, лишал сил и намекал, что сын не выжил. Она попыталась открыть глаза, но веки, словно сшитые чьей-то дерзкой рукой, отказывались свершить сие нехитрое действо.

Кто-то погладил ее запястье шершавой рукой, промычал что-то, и Аксинья вспомнила Горбунью.

– С-с-сын, сын мой… Что с ним? – Она говорила и говорила, но никто не спешил отвечать. – Сын, сын, сын, сын!

Тело предавало ее, рука только мелко дрожала под ласковыми поглаживаниями повитухи. Аксинья знала, что не вынесет и мига страшной неопределенности. Увидеть тельце, рыдать, просить о милости…

– Аксинья, тебе лучше? – Она узнала голос Анны Рыжей и попыталась повторить завязшее в зубах слово. – Ты чего шепчешь-то? Не пойму я.

Аксинья все растягивала губы: «Сын». Трясущимися руками она провела по векам – не сшиты ли? Нет, значит, можно разлепить.

Она с трудом открыла глаза. Сразу ударило по зрачкам пламя свечей. Горбунья сидела возле ложа, Рыжая Анна держала миску в руках, что-то жидкое плеснулось на половицы. Она подняла на Аксинью тревожный взгляд, повернулась к Горбунье, а та только крутила длинным носом из стороны в сторону.

Издеваются, что ль? Аксинья хотела поколотить всех. За глупость, непонятливость, за то, что погубили ее дитя. Если бы она могла сама… Гнев придал ей сил, и Аксинья попыталась встать, да только тело противилось.

## Глава 1. Семья

### 1. Возвращение волка

Шла вторая неделя Поста, вечер обитатели дома проводили в тихих разговорах.

– Когда уж вернутся они? Истосковалась я по голубю своему ненаглядному. – Молодуха с ладным, чуть оплывшим лицом переплетала нитки на ткацком стане. Тонкие проворные пальцы выполняли непростую работу играючи, бело-коричневая пестрядь[1] рождалась на глазах.

– Настанет срок – приедут, – с показным равнодушием отвечала ей вторая, занятая вышивкой.

Она переступила порог четвертого десятка, но морщины почти не коснулись гладкого, чуть смугловатого лица. Темные, вытянутые к вискам глаза, смоляные брови и ресницы выдавали толику инородческой крови. Волосы прятались под светлым убрусом, что плотно обхватывал голову, но всякий бился бы об заклад, что косы ее темны, словно грива вороного коня.

– Аксинья, ты не меньше моего ждешь. Только изображаешь равнодушную да спокойную. – Молодуха выпустила из рук нити, резко встала, охнула и схватилась за поясницу.

– Ты, Лукаша, не гневайся. Дитю покой в утробе нужен. А что ж до меня… Боюсь: Хозяин вернется – и вновь покоя не будет.

– Слышала я все… Все! Как вы там… – Лукаша подошла к большому бронзовому шандалу[2], поправила свечку, что зависла в печальном поклоне.

– Мне смущаться уж нечего. Сама знаешь – и в кипяток ныряла, и по ледяному полю ходила. – Аксинья смотрела на молодуху словно на малое, неразумное дитя. – А с грехами мне самой жить – Бога гневить.

– Да ты прости, подруженька. Вырвалось лишнее слово сгоряча.

– Подслушивала-то зачем?

Лукаша поймала ее чуть насмешливый взгляд. Руки Аксиньи не прерывали ни на минуту работы, нить выходила ровной, гладкой, словно волосы той, что не приносила еще дитя.

– Проснулась да пошла до нужника. Случайно там оказалась. – Краска залила ее милое лицо. Лукаша еще не научилась усмирять предательский румянец.

Аксинья давно, от матери, слыхала, что молодость уходит вместе с умением мучительно, резко краснеть. Научишься врать – постареешь.

– Скажу, ежели знать хочешь… Только за дверцей глянь – нет ли Нютки моей? Ей, ребенку, слышать срамные слова не надобно.

Лукаша послушно выглянула из светелки, поправила лазоревый убрус, обошла вокруг Аксиньи, словно хоровод вокруг весенней березки водила.

– Ты с ним, со Степаном, жить как жена будешь?

– А это как он велит. Хоть как жена, хоть как служанка последняя, в хлеву выгребать загаженную солому. Подневольная я. – Аксинья наконец отвела глаза от Лукаши. И самой себе не призналась бы, что разговор для нее тягостен.

Как дать разумный, спокойный ответ на те вопросы, что терзают денно и нощно?

– По сердцу он тебе иль нет? Гляжу и понять не могу. Зубами щелкаешь, как волчица, от одного имени кривишься, а там… – Лукаша оборвала себя на полуслове.

Аксинья представила, как молодая женщина прижималась к шершавой бревенчатой стенке, слушала, замерев, и закрывала рот ладошкой, чтобы не вырвался вскрик негодования или изумления. Вернулась под бок к мужу, прильнула теплым, зовущим телом к его спине, гладила жадными ладонями, ощущая непонятную жажду, а потом со вздохом отодвигалась – запрет пастырей строг[3].

– Бывают чувства ровные, ясные, точно погожий летний день. Так у тебя с мужем. Степан и я – буря и деревья, что клонятся к земле. Гляжу на него, поднимается что-то к горлу. Плакать тянет, и кричать, и смеяться – все сразу. – Аксинья, обычно сдержанная, серьезная, чувствовала, что слова рвутся из нее, текут полноводной рекой.

Люб не люб, она и сама не могла сказать, что кипело в котле ее души. Ярость, обида, воспоминания о предательстве: кто оставил ее, беззащитную, с ребенком и не удосужился появиться ни разу за долгие восемь лет? Жгучая благодарность за помощь, за мешки с зерном… Желание прижаться крепко-накрепко, превратить наглую усмешку во взгляд, полный восхищения. Все, что бурлило в ней сейчас, требовало выхода.

– Потехе дурно стало! Мамушка! – белым вихрем ворвалась в светлицу синеглазка лет десяти. По взволнованному голосу ее Аксинья и Лукаша поняли: дело серьезно.

Девчушка припустила вниз по лестнице. Резные перила, невысокие ступени были удобны для маленьких женских ног. Аксинья, подобрав подол домашней рубахи, побежала вслед за ней, словно не давили три прожитых десятилетия.

– Да куда же вы? – Лукаша медленно спускалась, держась правой рукой за перила, левой окутывая живот, защищая его.

В переплетении сеней, жилых и нежилых клетей прятался небольшой закуток, где обитал Потеха. Стены, увешанные пучками трав, ветками малины и смородины. На лавках – корзины с шиповником и вяленой рябиной. Живой дух пижмы и тысячелистника витал здесь, словно на луговой окаемке леса.

– Потеха, ты чего ж удумал? – Аксинья с тревогой вглядывалась в небольшого человечка, который скрючился на лавке под рваным одеялом.

– Помирать пора, Окшушенька, – неразборчиво пробормотал он и обхватил узкую ладонь женщины непомерно крупной рукой, что, казалось, принадлежала более молодому и сильному мужчине.

– Да куда ж тебе помирать? Что стряслось, Потеха?

– Шел, шел да упал, полешки по кухне рассыпал. Мамушка, помоги Потехе. Как без него? – Девчушка схватила со стены зеленый пучок, трясла им, словно мать не видела травяного изобилия.

– Нюта, угомонись. Мне с хворым поговорить надобно… Ромашку оставь в покое и верни на крюк.

Аксинья подвинулась к старику поближе, так, что тепло ее крепкого тела перетекало в его изнуренную плоть.

– Пора мне отдохнуть, девонька. Да и на кой нужен я, штарый пень? – Потеха обращался к ней словно к босоногой хохотушке.

– Как мы без тебя? Нютка следом за тобой ходит, слово ловит. А Хозяин… – Она долго увещевала Потеху, заваривала травы, вливала их в ставший покорным и жадным рот, терла шерстяной рукавицей руки и ноги, просила помощи у матери-природы.

Потеха стал для Нютки дедом, которого не успела она узнать, старшим добрым другом для Аксиньи и Лукаши, а уж с Хозяином дома, Степаном Строгановым, старика связывало что-то особое, сокровенное, уходящее в такую глубь, какой Аксинье никогда не узнать.

* * *

– Упокой, Господи, души усопших раб Твоих: родителей моих, сродников, благодетелей Василия, Анны, Федора, Матвея… – Аксинья шептала слова молитвы, перед взором ее проходили те, о чьем упокоении она просила.

Отец – умелый гончар и видный мужчина, крепкий, разумный, и невзгоды не смогли согнуть его спину. Мать – воплощение доброты и благости. Брат – несчастный Феденька, который любил и защищал младшую сестру, грешницу. Матвейка… Здесь по лицу Аксиньи лились бесконечные слезы, сердце, должное просветлеть, преисполниться благости, сжималось от бесконечной вины.

– И за Степана Строганова, благодетеля моего, прошу, – шептала она на исходе молитвы и сил, когда свеча догорала и мрак клубился за окном словно черный кот.

Дочку давно сморила шелковая ночь, она, укутавшись пуховым одеялом, видела третий сон. Аксинья, терзаемая муками совести, все не спала. Суббота четвертой седмицы Великого поста истончалась, уходила в прошлое вместе с молитвами и страхами.

* * *

Ручей бежал, позвякивая серебряными колокольчиками, окатывал ледяной водицей поваленный ствол вековой сосны. Аксинья в одной рубахе сидела на том дереве, опустив пятки в ручей. Солнце пригревало ее темную непокрытую голову, уши ловили жужжание пчел, и жизнь казалась легкой и благодатной. Она закрыла глаза, уйдя в негу и…

Обнаженных ног коснулось что-то теплое, мягкое, пощекотало колени. Она, не открывая сонные глаза, протянула руку, коснулась густой шерсти и, ни капли не убоявшись, впилась ласковыми перстами в лохматый бок, зверь отвечал ей довольными звуками. Перекатывались мощные мышцы, волк, чуть повозившись, привалился к ее ноге, обдав шерстяным жаром.

– Устал с дороги? – спросила Аксинья, продолжая гладить зверя.

Тот не отвечал, лишь рыкнул что-то неясное, не гневливое – скорей усталое.

– Как жить мне теперь? – Она открыла глаза, чтобы вглядеться в существо, что застыло покорной глыбой у ног.

Светлая шерсть с бурыми подпалинами на спине и боках, мощная грудь, заостренная морда с черным, влажно поблескивающим носом, прикрытые пушистыми веками глаза. То ли дикий волк, то ли мирный пес, то ли…

– Степан? – спросила она.

Волк насторожил уши, открыл очи – темно-синие, злые, – поглядел так, словно сказала она что-то непотребное, гадкое, обидное.

– Да что ж ты со мною так? По сердцу ты мне, да не ланью хочу быть – волчицей твоей… – Волк не дал договорить. Он вцепился острыми зубами в ее ногу, и раздирал плоть, и клыки окрасились кровью. А крик так и не сорвался с губ Аксиньи.

Скоро настало утро, петухи заголосили, окаянные птицы, выдернули из ночной неги и ночных страхов. Строганов, синеглазый волк, ночевал в ее снах.

* * *

Постная трапеза собрала всю семью за длинным столом.

Да, они могли считать себя семьей. Лукерья с дитем Пантелеймона Голубы в утробе, счастливая жена и хозяйка. Аксинья, оставшаяся в доме – то ли наложницей, то ли служанкой; довольная Нюта, дочь Степана Строганова; Потеха, старый слуга, еще не оправившийся от недуга.

– Ты, Акшинья, – хитрая душа, – щурился Потеха на знахарку. – Лиша, да не рыжая, а чернобурая. – Он звучно хлебал грибные щи, постукивал ложкой по дну миски.

– И в чем моя хитрость? – Аксинья, раскладывавшая да перекладывавшая воспоминания о ночном звере, против воли улыбнулась.

– Взяла да поштавила на ноги штарика. Мне ужо в могилу пора. Нешпроста, ой нешпроста, – шепелявил старик.

– Дед, как не знать! Радеет о тебе, мамушка, – ввернула Нютка и, поймав строгий взгляд родительницы, поперхнулась.

Сколь ни вбивала Аксинья в пустую дочкину голову правила да поучения – все без толку. «Не перебивай старших. Веди себя скромно. В церкви не разглядывай людей, молчи во время службы», – словесные ручьи текли мимо синеглазой Нютки.

– Ради Штепана штаралашь-то, ради него, ненаглядного. Вижу, ждешь его, дождатьша не можешь. Рашкажу Штепану, как исцелила ты меня, похвалю. Да рашшкажу о… – Потеха отложил ложку и уставился на Аксинью. Темное его лицо в глубоких прожилках морщин, с клочковатой седой бородой, являло собой воплощение лукавства.

– Одолели вы все меня! Мочи нет! Каждый норовит сказать. – Аксинья с грохотом отодвинула лавку, Потеха качнулся, но улыбки с лица не убрал. – Наелась досыта.

– Ты, девонька, не кричи…

– Какая тебе я девонька! Года мои велики, а ум мал. – Аксинья взяла свою миску и потянула к себе посудину Потехи.

– А ты забери. – Старик не отдавал миску и улыбался беззубым ртом, и тут же гнев Аксиньи спрятался под рукав. Как можно злиться на седого шалуна?

Лукаша, Аксинья и Нютка суетились, убирали со стола, отмывали миски да канопки[4], гремели кадушками, натирали горшки песком, по дому уже разносился тихий, вкрадчивый напев.

Вечерами в клетушке Потехи возле печи собирался люд. Аксинья и Лукаша не могли преодолеть этого зова и шли в клеть, смущались, старались не замечать запаха мужского пота и конного двора.

Семеро служилых, оставленных Строгановым для порядка и защиты при доме, не пропускали вечера, приходили послушать старика. Устраивались на лавках в темном углу, от женщин отводили глаза, но от их шепота, смеха, глубокого дыхания в доме становилось жарко. Занимались всякий своим делом: чистили оружие, строгали что-то из деревяшек, чинили сбрую.

Добрый старик, устроившись у печки, начинал говорить нараспев, и слова его лились, текли, заполняли стряпущую[5], все внимали ему, не замечая шепелявости.

– Полна земля русская
Богатырским духом
Да силушкою немереной.
Ох, вы слушайте, милы детушки,
Про Добрынюшку про Никитича,
Как врагов своих побивал мечом
Да великой своей мудростью[6].

Нютка старалась быстрее управиться с бесконечной домашней работой и, открывши рот, внимала Потехе. Аксинья и Лукаша не выпускали из рук веретенца, за напевами старика не забывали о деле, а девчушка вся уходила в былины о славном богатыре.

Нютка закрывала глаза, представляла Хозяина с мечом в руках бьющимся с огромной змеей да младыми змеенышами. Видела она, как добрый конь переступает ногами и давит нечисть, как пот катится градом и цепляется за брови, как застилает боль синие глаза. Нютка слушала – словно в теплую водицу окуналась. Мать прогоняла ее в горницу за сладким ночным сном, она все противилась и просила старика: «Расскажи еще про Добрыню».

* * *

– Я штарый, и то слышу. – Старик показал пальцем вниз. – Псы наши лают, чертяки. А теперь шкулят, как щенки. К чему бы?

– Голуба! – Лукаша подскочила с лавки, охнула, обхватила свой большой живот, жалобно глянула на Аксинью.

– Ты не спеши, открою ворота.

– Я раньше! – Нютка подхватила сарафан так, что замелькали ноги в шерстяных чулках. – Приехали! Наконец-то!

– Тулуп да платок накинуть не забудь!

Аксинья проворно спускалась по лестнице, слышала довольные вопли Нютки, смех Голубы, низкий голос Хозяина, разговоры служилых, лай взбудораженных псов, ржание коней – всю суету и многоголосицу, что сопровождает обычно появление ватаги.

Она шла все медленнее и хотела бы, чтоб ступеньки были неисчислимыми. Отсрочить эту встречу, обмен взглядами у мира на виду. Всем до единого – от Лукаши до служилых – любопытно, что скажет да как посмотрит Строганов на ту, что недавно поселилась в его доме, на мать ребенка, на строптивицу и греховодницу.

– Батюшка! – Нютка повисла на Степановой шее, обхватила ручонками его заметенную снегом шубу.

– Буде! – Он осторожно опустил дочку на пол, но Аксинья видела – порыв Нютки доставил ему несказанное удовольствие.

– Голуба! – Лукаша рванулась к мужу, забыв о своей тяжести.

Тот скинул с головы меховую шапку, обхватил молодую жену, захохотал, словно ретивый конь, хотел поцеловать в подставленные губы, да не решился – не пристало лобзаться на людях.

Аксинья стояла в стороне. Счастьем веяло от всех четверых: незамутненный восторг от встречи, радость без края. А она, приблудная собачонка, наблюдала за ними в тоске.

Голуба отбросил извечную боязнь «что люди скажут?», прижался губами к Лукашиному ласковому рту, обхватил женское раздавшееся тело, и все собравшиеся глядели на них – кто с ласковой улыбкой, кто с завистью.

– Нютка-утка. – Голуба отпустил счастливую жену, зажал свой широкий нос, гундосил, а хозяйская дочь смеялась. Он подмигнул Нютке, ласково провел по темным косам. Будет хорошим отцом, всякому ясно.

Степан пророкотал Лукерье: «Здравствуй, хозяйка», скинул шубу прямо на пол, не заботясь о мехе, и лишь потом увидел Аксинью. Синие глаза глядели на нее настороженно, будто в доме поселилась кикимора болотная и вышла теперь к нему с приветственным словом.

Аксинья пыталась улыбнуться, но губы, неподатливые ледышки, не слушались ее. Одного доброго слова, скупой улыбки достаточно было сейчас для нее – и расцвела бы, и подбежала ласковой, льстивой кошкой.

Но не приберег для нее Строганов добросердечия: кивнул неохотно, выглянул во двор, отдал приказания служилым, попросил Лукашу накормить всех уставших с дороги.

Знатная выдалась встреча.

* * *

Аксинья пережила за свои тридцать два года многое. Устанешь перебирать в памяти – словно век целый прожила.

Яростная любовь к кузнецу Григорию, побег из отчего дома, покой в объятиях любимого мужа, попытки обмануть судьбу. Пустая утроба, что отказывалась выносить дитя. Обман, предательство мужа и крестовой[7] подруги Ульяны. Гордыня и желание отмстить, толкнувшие ее в объятия Степана, вымеска богатого рода Строгановых.

Она ощущала себя былинкой, что клонится под ветром Божьего гнева. Перешептывания за спиной, грехи и ошибки, голод и тревога за Нютку лишали ее сна и покоя. Дочь, незаконное дитя, пятно на ее подоле и счастье души, придавала ей стойкости. Былинка гнулась, да не ломалась, переживала долгие зимы и бури.

Прошлой осенью Степан Строганов, своевольный богач, решил забрать у матери Нютку, свою плоть и кровь. Многие годы он жил, не вспоминая про шальные объятия жены кузнеца, не видал дочери, а тут взял да выполнил свою угрозу.

Через мороз и метель пошла Аксинья к дочери своей, и Морена чуть не унесла ее жизнь. Смилостивился Степан, оставил ее в доме. Да только жалость его поперек горла[8].

Она кусала ни в чем не повинное одеяло, сдерживала рыдания, что рвались наружу. Безмятежная дочь сопела рядом, и последнее, чего Аксинья хотела сейчас, – разбудить Нютку и услышать: «Отчего ты заливаешься белугой?»

Навыдумывала Бог весть чего, точно неразумная девчонка. Ждала Строганова, дни перебирала, точно камешки на бусах. Грех отмаливала да с замиранием сердца ждала, позовет, соскучится по ее рукам да груди горячей.

А он и слова не молвил. Вгрызся в нее, в сны, в память дурную, мягкую, бабью, да кровь не по вкусу пришлась. Волк он и есть.

* * *

– Служанки нужны. Как с такой оравой управиться? А скоро ты дитя на свет народишь, с ним возиться будешь. Лукаша! – Молодуха рассеянно кивала, звенела ключами на поясе, но думы ее летали где-то далеко, словно птахи, скрывшиеся в густом лесу.

– Аксинья, неудобно мне… Нет…

– Да что с тобой приключилось? Голуба обидел? – Аксинья выговаривала эти шутливые слова, а сама отчего-то заходилась тревогой. Давно приучилась ждать подвоха от судьбы… И от мужчин, что держат ее поводья в крепких руках.

– Нет, да нет же. – Лукаша зарделась, облизала и без того влажные сочные губы, потянулась к уху старшей подруги. – Поведай, нет ли вреда для него? – Погладила острый, выпирающий из просторной рубахи живот.

– Вред отчего? Вы с ним… – Аксиньин голос выдал улыбку. Праведница Лукаша – и такое!

– Гладил он по животу, целовал да крепко к себе прижимал, радовался. И заснул, голову на живот пристроивши. Насилу спихнула с себя. Вдруг сына раздавит!

– Лукаша, живи и радуйся каждому мигу. Добрый муж тебе достался. – Аксинья не могла не радоваться Лукашиному довольству, но бабье горькое, зловредное естество вопило от зависти.

Отчего ей не привелось увидеть радости на мужском лице? Никто не прижимал ее к себе с ласковыми словами, некому было Нютку через порог перенести, в рубашку свою обрядить[9]. Ходила Аксинья и голову склоняла от взглядов недобрых, от вины своей неизбывной. Да что вспоминать…

– А Хозяин, он пришел к тебе?

Тяготилась она вниманием Лукашиным, любопытством немереным. Давно ведомо: если есть чем похвастать, любой собеседник в радость. А печаль-кручина с радостью не гуляют, другие песни поют, хороводы не водят, на кулиги[10] с надеждой глядят: подальше от людей да поспокойней.

– Аксинья, в покои к хозяину зайди. – Голуба сказал серьезно, да что-то озорное услышала в голосе его, что-то прожурчало и утекло под камень.

Не выдержала, забежала в горницу, поправила убрус, надела бусы, Лукашин дар, да сняла, фыркнув возмущенно.

Что Степану до ее нарядов?

* * *

Аксинья заглянула в покои. Все так же висели сабли на стене – душа владельца, видно, в них залетела да там и осталась. Постель перекрученная, одеяло скинуто на пол, по полу раскиданы сапоги да вещи. Вздохнула, пробурчала: «Свин», принялась подбирать рубахи, заляпанные грязью порты, кушаки – куда их столько развел? Словно щеголь московский.

Не заходила в горницу после того сражения, когда безропотно подчинялась Степану, таяла в его здоровой шуе и калечной деснице[11], а Степан покорялся ей, словно не было меж ними долгих лет разлуки.

– О чем задумалась, ведьма?

– О тебе, вестимо. – Аксинья с трудом удержала испуганный вскрик. Строганов умел застать ее врасплох.

– От тоски поди иссохла?

Она расставляла у стены сапоги: толстая свиная кожа и тонкий сафьян, юфть и бархат. Мягкие чеботы, атласные ичиги, сапоги синие, черные, белые да червленые, с высокими каблуками, подбитые серебряными гвоздиками. Работа искусная, добротная – и все в пыли да глине, без должной заботы скукожились сапоги.

– Не я ссохлась – обувка твоя. Звал меня за какой надобностью?

– Голуба не сказывал? – враз сменил тон Строганов. – Оставь ты сапоги! Потеха соберет, почистит, его дело. Слуга мой, парнишка, совсем плох. Седмицу в себя не приходит… И Третьяк тоже захворал, ногу нехристи располосовали. Поможешь?

– Все сделаю, что в моих силах, – склонила голову Аксинья. Этот разговор был ей близок и ясен. – За травами бы моими кого отправить…

– В деревню – как ее там – Елки? А отчего давно не забрала скарб свой? Знахарка без трав – что мужик без срамного уда[12]. – Мужчина хрипло засмеялся, но, поймав ее недоуменный взгляд, поумерил веселье.

Аксинья могла бы сказать: страшилась вернуться в родную деревню; не решалась попросить о том Хмура, который остался за старшего среди строгановских слуг. Но зачем душу перед волком открывать? Насмешничать начнет да стыдить.

– Съездишь, коли надобно. – Он отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.

– Слушаюсь, Хозяин, – не выдержала Аксинья.

Он ничего не ответил на колкость… Или принял ее за чистую монету? Гордец, честолюбивый да чванливый, куда ему уловить потаенный смех!

– Да, забыл… За Потеху спасибо. Не зря тебя в дом взял. – Слова ударились о спину ее и улетели.

Сказал бы в глаза да улыбнулся с теплотой.

Не обучен Степан благодарить да теплом одаривать вдоволь. А ей под силу изменить того, кто обладал суровым нравом и острым языком? Кто она супротив Строганова? Не лань, не волчица… Блоха на волчьей шкуре.

### 2. Богатырь

В Соли Камской вовсю царила белокрылая зима: она рассыпала перья по двору, тормошила сонных псов, оседала на Нютиных ресницах и противилась весенним ветрам, налетавшим с юга.

«Отец вернулся», – билось ее сердце, губы сами собой расплывались в улыбке, мир казался радушным и благодатным. Он словно распахивал перед дочкой объятия, напевал что-то звонкое.

Отец… От Нютки так долго пряталось это чудное слово, она, сколь себя помнила, ощущала свою убогость, нецельность. Так растет порой деревце с обломанной макушкой, тянется ввысь, а невдомек ему: никогда не стать высоким да крепким, как соседние деревца.

Мать скрытничала.

Твердила, что Нюткино отчество звучит скрипуче, точно цепь на шее дворового пса: «Гр-р-ригор-р-рьевна», что родила ее от деревенского кузнеца, а все остальное – сплетни да бабьи выдумки.

Хитрая мать, знахарка, ведунья, да только не умеет врать. Малой птахой была Нютка, но чуяла подвох. Крылась в рождении ее постыдная тайна, мать неспроста звали грешницей да прелюбодейкой.

Отец внезапно появился, выскочил откуда-то, словно богатырь-спаситель. От голода уберег, жизнь их серую расцветил красками. Нюта из «той, что знахарка нагуляла» превратилась в дочь богатого купца. Да, видела, теперь глядели на нее без отвращения, с любопытством и завистью.

Обломанное деревце выпрямилось, и верхушка оказалась целехонька.

Нютка сразу и с великим ликованием приняла весть, что она – дочка Степана Строганова. Весь он от синих глаз, точь-в-точь как у Нютки, от огромного роста и громового голоса до обрубка в правом рукаве был ее отцом. Долго не объявлялся – так делами торговыми занимался, человек немаленький. У матери без спроса забрал – все устроилось, теперь они вместе в Соли Камской, жизнь становится все лучше с каждым днем.

– Хозяин… отец, – осторожно выговорила Нюта, зная, что матери словцо это не по душе, – к воеводе зовет. Зачем, не ведаю.

Она удерживала улыбку, супила брови, но от матери радостный щебет в душе не укроешь.

– Раз звал, значит, надобно, – сухо ответила Аксинья и, подхватив повыше утирки да скатерти, пошла дальше по нескончаемым делам.

Нютка знала, что меж отцом и матерью проскочила злонравная кошка, что глядят они друг на друга с опаской. И что судьбою предназначены друг для друг, как Василиса Премудрая и Иван-Царевич.

* * *

– Ты получше шкурой закройся. Нос любопытный не высовывай, – повторял он, а Нютке от ворчливо-веселых ноток в отцовом голосе хотелось громко петь.

Девчушка глубже залезла под овчину, натянула платок на самые брови, исподтишка разглядывала того, кого так долго ждала. Как ни старалась придумать хитроумный вопрос – такой, чтоб непременно ответил да дочку похвалил, – ничего не выходило. Слишком серьезен, строг сегодня отец. Казалось, какая-то дума терзает, замутняет синие глаза, отвращает от Нютки.

Двое служилых ехали перед санями, двое позади, охраняя Хозяина и ценный груз. Нютка, даром что девка, сразу поняла, что к воеводе поехали не с пустыми руками.

На санях бесформенной кучей громоздились большие тюки, что-то мягкое, заманчивое скрывалось там внутри, за рогожей. В ногах у Нютки поставили ладный ларец. Эх, поди ж там сокровища несметные, привезенные из далеких-далеких земель.

– Батюшка, а что бы ты… – набралась она смелости.

Да опоздала.

– Тпру-у, – протянул возница, и послушные лошади остановились.

Отец и не обратил внимания на Нютку с докучливыми вопросами.

Хромой Третьяк спрыгнул с козел, подхватил ее и поставил на землю, словно она калека, что и сама спуститься не может. Много лет Нютка бегала по Еловой в простых нарядах, скакала воробышком. Сейчас от нее требовали иного – важничать и привычки деревенские позабыть.

Наряды носила теперь богатые, приятные телу и глазу: бархат, кружево, парча, серебряное шитье. Сапоги мягкие, словно по ее ножке сшитые, бусы в три ряда. Отец на Нюткины наряды копеек не жалел.

По нраву ей пришлась такая перемена: кто ж в своем уме откажется от новых душегрей да бус? Только меньше чуяла Нютка воли. Где друзья, соратники по веселым затеям? Где салки и хороводы? Где смех до упаду и подначки? Все осталось там, в родной Еловой. Она подавила вздох и пошла вслед за Хозяином.

Терем воеводы поражал величиной и богатством. Все балясины[13], перила, столбики с затейливой резьбой выполнены были истым мастером. Гостей встретил веселый слуга, подмигнул Нютке, поклонился отцу и распорядился проводить девчушку в горницу. Та только вздохнула: отчего-то виделось, что пойдет вместе с отцом в покои воеводы.

– Ты кто такая будешь? – круглые насмешливые глаза разглядывали ее словно гусыню, выставленную в клетке на базаре. – Что пялишься на меня, а?

Горницу заливал дневной свет, и всякому становилось ясно, что в семье воеводы заняты делом. Дюжина девок – и у каждой рукоделие, шитье иль вышивка. Ткацкий стан, прялки в руках полной женщины – по всей видимости, хозяйки дома – пяльцы, натянутые полотнища.

Девчонка, что смеялась над Нюткой, полная, крупная, в шитом золотом сарафане и богатой душегрее, одна маялась без дела. То подходила к девкам, то улыбалась хозяйке, то кружила посреди комнаты, надоедливая муха. Корзинка с рукоделием, со спутанными нитками притулилась в уголке широкой, обтянутой кумачом лавки.

– Я с отцом в гости к вам приехала. Ты не знала? – набралась смелости Нютка.

– А кто твой отец? Что у батюшки забыл? К нему всякое отребье не ездит!

– Язык придержи. Отец мой из Строгановых, тех самых, что государевым указом именитыми людьми признаны[14]. – Нютка вспомнила рассказы Потехи о Хозяине, о чести великой. – С отчеством именуются.

– И тебя небось с отчеством? Замарашковна?

– Дочка, сердечко мое, утихомирь свой язык. Девица должна быть мягка и сердечна к гостям своим. – Мать сквернословки не удосужилась даже прикрикнуть на дочь, говорила тихо, плавно, словно песни пела.

Нютка стояла посреди горницы, ощущение собственного бессилия накатило на нее бурной волной – как после прокисших яств в животе поднимется буря, требующая посещения нужника.

– Ты…

– И слова молвить не смей. Я воеводина дочка! Прогневишь меня – и в острог отправишься.

– Дура ты, а не воеводина дочка. – Нютка готова была сейчас и в подземелье пойти, и к самому черту в логово, лишь бы проучить зазнайку.

– Дура?! Да ты сейчас поплатишься… – Круглое лицо пошло красными пятнами.

– Хозяйка, – одна из девок оборвала сквернословку на полуслове. Она поклонилась хозяйке и дочке ее, но Нютке померещилась ухмылка на ее худом лице. – Хозяин позвал Лизавету Гавриловну и…

– Ты отчего речи мои обрываешь? Матушка!

– Иди к отцу, доченька. Что-то нехорошо мне. – Хозяйка обмахнула платком полное лицо.

– Гостью тоже звали, – напомнила девка.

– Убогий не гость, – фыркнула воеводина дочка.

Нютка шла за ней след в след, вперилась глазами в красный плат гадкой девчонки. Эх, попасть бы этой сквернословке в Еловую, вмиг бы Илюха ее проучил! Уши надрал бы да не посмотрел, что девчонка. Привыкла всю жизнь за спину отцову прятаться, гадостями всех поливать.

Девчонка обернулась и показала ей язык. Нютка высунула свой, задергала кончиком, подняла вверх да почти добралась до носа – и она не лыком шита.

Горница воеводы оказалась низкой и темной: застелена богатыми коврами, с иконами и сундуками, столом, заваленным всяким хламом. Посреди комнаты – тюк, что везли с собой гости, развязанный, расхристанный, он приковывал к себе внимание.

– Экая лиса, – восхищенно протянула Лизавета, выхватив из кучи шкуру. Сквернословка закуталась в нее, вопросительно уставилась на отца, крупного, кряжистого мужчину, который восседал на широком кресле.

– Дочка, подойди ко мне, – улыбнулся воевода, и Нютка поняла, отчего девчонка так балована. Смотрел на нее воевода Соли Камской и сопредельных земель так, словно являла она собой ангела небесного.

Он потрепал дочку по пухлой щеке:

– Гляди, Степан Максимович, невеста у меня растет.

Отец кивнул и отвернулся, сквернословка, воеводина дочь, мало его занимала. А та не смотрела на отца, зарылась по локти в груду пушнины: серые белки, рыжие лисицы, рыси, богатые соболя… И Нютка сожалела лишь о том, что богатство достанется гадкой Лизавете.

– Дела мы с тобой решили, Гаврила Васильевич?

– Поговорили, пора и за стол. А девчушка хороша! – Нютка оглянулась и поняла, что речь шла о ней. Хороша не хороша, воеводе-то что?

– Жениха предложить хочешь? Рано ей еще. – Строганов сел на лавку и стал качать загнутым носом длинного сапога.

– А ты скажи мне, девчушка эта… Как звать тебя?

– Сусанна. – Нютка гордо выпрямилась и перехватила ехидный взгляд воеводиной дочки.

– Сусанна, хех, – то ли подавился, то ли засмеялся воевода. – Дочь твоя, Степан Максимович? Разные слухи ходят. Иль не дочь? – воевода вглядывался в гостя.

Хозяин ответил. И сердце Нюткино подбитой птицей упало на камни.

### 3. Горемыки

Ядреный запах мужского пота и застоявшейся мочи ударил в нос, Аксинья закашлялась. Ни разу не довелось ей побывать в клетях, отведенных для строгановских казачков. В обиталище их вела особая дверь, Лукаша с Аксиньей в немудреное хозяйство их не лезли.

– Отчего такой запах стоит? – Аксинья окликнула молодого крепыша, устроившегося за столом.

Тот равнодушно поглядел на нее, разломил краюху несвежего ржаного хлеба и с чавканьем откусил. Крошки повисли на усах и бороде.

– Третьяк! Ему помощь нужна! – Аксинья отдернула одеяло и сморщила нос. И бывалой знахарке тяжело было смотреть на парнишку: без бабьих заботливых рук он, видно, целыми днями лежал в испражнениях, медленно гнил заживо.

– Ах ты зайчик, сейчас. – Она вытащила из-под тощего тельца соломенную подстилку и гаркнула Третьяку: – Иди сюда!

– Ишь, хозяйка нашлась! Кукушка ночная, – бубнил себе под нос. Аксинья расслышала каждое слово да промолчала: всему свой срок.

Третьяк тяжело, с неохотой встал и, припадая на левую ногу, пошел к ложу больного парнишки.

– Как зовут?

– Да вестимо сам приходил. Малым кликали, а во крещении имени не ведаю. На том свете ему напомнят.

– Не каркай тут! Быстрее ты к Господу отправишься.

Третьяк, кряхтя, волоча ногу, дотащил парнишку до хозяйского крыльца. Несуразный, тощий, Малой казался невесомым в его мощных руках.

Аксинья наслушалась слов неприличных, сетований на судьбу тяжкую, что послала ему, больному да изувеченному нехристями, дурную бабу. Тащить покойника незнамо зачем, и нога отнимается…

Под строгим взглядом Аксиньи он принес парнишку в дом и небрежно кинул на лавку. Третьяк долго растирал свою ногу, постанывал, выпросил у Потехи ковш ягодного кваса. Шептал и о доброй чарке вина, но старик не расслышал.

– Спасибо тебе за помощь великую, Третьяк, – Аксинья не скрывала ехидства в голосе. – Больше не потревожу тебя.

– А ногу мою заговаривать да травами лечить?

– На тебе как на собаке все само заживет. Будь здоров.

Аксинья знала, что Третьяк шлет ей сейчас худые да обидные слова, проклинает колдунью, но ей ли привыкать? Она уже забыла про вздорного мужичка. Жизнь молодого слуги находилась в ее руках.

Потеха обнюхал Малого и поцокал языком. Как и знахарка, он понял, что Доля[15] загуляла где-то да забыла про несчастного парнишку, оставила его во власти злой Недоли.

Долго они мыли хворого в корытце, вливали в непослушные губы снадобье, оборачивали усохшее тельце в подорожник, сверху приматывали рогожу. Аксинья шептала над парнишкой тайные слова, не забывая о молитвах.

– Дед Потеха, имя-то какое у бедолаги?

Дед пошевелил губами, прочесал лысый затылок, молодо хихикнул:

– Имечко такое, незвучное… Вспомнил! Ананием матушка назвала.

Аксинья и сама не сознавалась себе, что чернявенький, юный, измученный парнишка напомнил ей Матвейку, ненаглядного братича.

* * *

Хоромы Строганова располагались в самом в конце безымянной улицы, на левом берегу Усолки. Одной стороной дом упирался в глубокий овраг, к другой прилепились усадьбы и амбары, потемневшие от времени, в них соледобытчики хранили свои запасы. Через дорогу, на другой стороне улицы, раскинулись владения старого купца и достаточной семьи, много лет служившей государям. Старики доброжелательно кивали при каждой встрече всякому; хозяева второго дома, люди непростые, на Аксинью и не глядели.

Она и не сокрушалась о том.

Здесь, в Соли Камской, жили куда свободнее. Не спрашивали о всяком шаге, не вытягивали шеи, разглядывая застиранные порты. За высоким забором и спится слаще.

Аксинья быстро привыкла к огромному дому, малой горнице с мягкой периной, печи, где можно было приготовить три дюжины пирогов и хлеба на всех домочадцев. В светлице наверху так славно было проводить вечера вместе с дочкой и Лукерьей. В клетушке Потехи она перебирала травы и коренья. Погреба, амбары, хлев, птичник, сенники – она выучила наизусть всякий уголок строгановского дома. Словно хотела остаться здесь навсегда…

Степан не глядел на нее и слова о том не молвил. А неизвестность для бабьего сердца – худший яд. Аксинья терпела, опускала глаза и верила: уйдет стылая зима, и станет легче.

* * *

Но весна не спешила прилететь на Солекамскую землю. Накануне Благовещенья Богородицы[16] выпал снег. Сугробы громоздились, словно не ведали о том, что скоро побегут они по дорогам и склонам, затопят овраги и лощины.

– Мамушка, ты скучала по нашей деревушке?

Аксинья прокашлялась, словно в горле что-то мешало дать правдивый ответ.

– Нютка, сколько здесь лет прошло, сколько воспоминаний худых да хороших…

Но умолчала она, что устала оправдываться, ждать оплеухи или шепота в спину, устала жить там, где изведала много худого. По родным берегам скучала, по Усолке, покрытой льдом, по избушке, что пряталась в лесу, недалеко от деревни. По тем, кто любил ее, поддерживал и ждал подмоги: Георгий Заяц, вся его неспокойная семья, Настя, вдова Никашки, Неждан.

– А я соскучилась, – протянула Нютка. Мать услышала за этими словами нечто большее, чем тоску по родным местам.

Который день дочь ходила хмурая, нерадостная, на все расспросы отвечала угрюмым молчанием. Но весна вступит в свои права – и Аксинья достучится до строптивицы.

Дорога блестела на солнце, шитая серебром. Нютка напевала, подскакивала на лавке, не в силах сдержать радость – мать не одергивала ее, только улыбалась и подставляла лицо зимнему солнцу.

За поворотом открылась Еловая, дорога пошла с горы, Хмур придержал разогнавшихся меринов. Навстречу им лениво поднимался белый в рыжих подпалинах жеребец, Аксинья всматривалась, да не могла узнать: под овчиной возницу не разглядеть.

– Домой возвращаешься иль погостить приехала? – Под шкурой прятался еловской староста, Яков Петух. Он сбросил овчину, улыбался знахарке, словно дочери родной, даже привстал, пытаясь поклониться.

– По местам родимым соскучилась. – Аксинья не могла скрыть растерянность в голосе. Никогда не слышала она такого радушия в голосе вредного старосты.

– И верно, надобно в родные края приезжать.

– Как Настюха, как внучка, все ли хорошо?

– Да что им, у нас с матерью живут, как у Христа за пазухой. Внучка горластая, егоза. И жениха Настюхе приискали. С первым промашка вышла, окаём[17] да пьяница. Авось со вторым повезет, – разговорился Яков.

Мерины недовольно крутили головами. На покатой дороге их охватывало одно желание: мчаться вниз словно ветер. Хмур натягивал вожжи, лишь бы удержать ретивых.

– Рад повидаться, – цвел новой улыбкой староста.

Что за диво приключилось в Еловой? Аксинья чуть не фыркнула вслух, представив, что в родной деревушке все кланяются да радуются встрече с ведьмой. Лихорадка напала на односельчан? Грибов ядовитых наелись на исходе зимы?

И верно, наелись.

Односельчане, завидевшие сани, подходили, ласково здоровались, расспрашивали о делах, восхищались отороченной зайцем душегреей… Словно не грешницей – праведницей слыла, не ведьмой – богомолицей.

Хмур остановил сани возле ворот Георгия Зайца. Аксинья влетела туда любопытной синицей, столкнулась с Тошкой, вскрикнула от радости.

Дочь затеяла возню с детворой. Беготня, смех, визг: во дворе Зайца всегда хватало ребятишек. Гошка Зайчонок, как всегда чумазый и жизнерадостный, пятилетний Гаврюшка, мелкая Филька… Нютка получила то, чего ей так не хватало в скучной Соли Камской.

После долгих объятий, расспросов, вороха новостей, что высыпал на нее любимец, спросила о главном:

– Отчего ж это все полюбили меня? Что изменилось, скажи мне, Тошенька?

– Хах! А ты не знаешь, Аксинья? Удивила! – Тошка щурил свои темные глаза, складывал губы в ехидную усмешку.

Какой красавец вырос, крепкий, темнобровый, с норовом! От такого девичье сердце замрет – и забьется пуще прежнего. Похож, чертяка, на отца своего Григория. Да только тот дерганый, ломаный, с темным дном – Тошка светлей, открытей, улыбка у него широкая, солнечная.

– Что ж ты тянешь кота за хвост, изверг? – шутливо возмутилась знахарка.

– Мамушка, мамушка, отец мой теперь Еловой владеет! – Нютка заскочила в избу, прокричала так, словно хотела, чтобы каждый в деревушке услышал.

Царь отдал Еловую да пару десятков других деревень возле Соли Камской Максиму Яковлевичу Строганову. Были свободные крестьяне – стали холопами[18]. Давеча писчие людишки приезжали, бумажками трясли, говорили, сколько зерна должны еловчане отдать, когда за солью съездить. Заплакала деревня, затосковала по былому. Да только жить ей отныне несвободной. «Под каблуком Строганова», – горько усмехнулась Аксинья.

* * *

Нютка и Гошка Зайчонок убежали – раз, и след простыл. Соскучилась дочь по забавам деревенским, по друзьям своим ненаглядным. Аксинья не стала звать озорницу, разыскивать, кричать на всю деревню. Пора наведаться в свою избушку, забрать немудреный скарб.

На санях вмиг домчались до конца единственной улочки Еловой. Экая барыня выискалась, ножками по снегу глубокому ходить не может… Человек к хорошему быстро привыкает, к холе да неге, говорила себе Аксинья.

Коля Дозмор, добродушный пермяк, что волею судьбы оказался занесен в русскую деревню, помахал Аксинье, растянул щербатый рот в искренней улыбке.

– Оставим сани у твоего двора?

– Мыйнӧ[19], – затряс лохматой головой пермяк. – Напою, сена дам.

Хмур шел впереди, протаптывая большими сапогами тропу в рыхлом снегу. Дорога до знахаркиного дома тонула в сугробах: незачем теперь ходить сюда еловчанам. Аксинья зачерпнула снег, недостаточно высокими оказались ее коты[20] из толстой свиной кожи.

Когда Аксинья и Хмур добрались до крыльца, уже перевалило за полдень. Изба встретила их стылостью и обиженным молчанием. На печи остался горшок с кашей, на сундуке скукожилась Аксиньина рубаха. Иней проник в избу, засел по бревнам и лавкам.

– Печь? – Хмур всегда был немногословен.

– Давай обогреемся. Я озябла, да и ты – не противься – устал.

Хмур скривился, словно сама мысль, что он может проявить слабость, казалась ему оскорбительной. Он сноровисто растопил печь, в каждом его движении чувствовалось удовольствие от немудреной работы. Аксинья поставила в зев миску с водой, а сама косилась на Хмура. Невысокий, по-отрочески стройный, он выглядел ее ровесником. Прозвище дали ему служилые неспроста. Никто не видел улыбки на лице Хмура, не слышал его смех. Хмур всегда казался сосредоточенным на деле. Голуба доверял ему самые важные поручения, относился к нему с большим уважением, да за спиной посмеивался: рядом с Хмуром и парное молоко скиснет.

Аксинья рылась в сундуке, вытаскивала из клети все самое нужное: драгоценный Вертоград с рецептами снадобий, травы, одежонку, Нюткино приданое. Она сложила горкой скарб: вышло совсем немного. Скудны запасы бедняка, не надорвешь живота перенося. В избе потеплело, сразу заплакали бревна, засочились влагой стол и поставцы – таял иней.

Знахарка заварила кипрей, подождала, пока трава отдаст свою силу кипятку, протянула канопку мужчине. Хмур кивнул, взял в руки теплую посудину.

– А человека просто отравить? – Он задал вопрос, не глядя на знахарку, а она закашляла, подавившись отваром.

– Все худое просто сотворить, да непросто с совестью потом договориться.

Она подошла к нему ближе и не утерпела, задала вопрос:

– Слышала я, с женой твоей беда. Помочь чем?..

– Моя беда и есть. Не лезь в душу.

Он поставил канопку с двумя глотками отвара на донце и вышел во двор. Лукерья сказывала: жена Хмура, молодая ядреная баба, слегла много лет назад: сначала не двигались ноги. Потом руки перестали слушаться. Она не узнавала мужа, родных, лишь тонкая нить держала горемычную в этом мире.

Ужели со злым умыслом Хмур вопрос задал? Всю обратную дорогу до деревушки Еловой Аксинья не могла избавиться от дурных мыслей, вглядывалась в насупленное лицо мужика, словно могла прочитать, что там творится, под суконной шапкой.

* * *

Дозмор ждал Аксинью возле саней, и рядом с ним топтал снег крепыш лет четырех.

– Неждан, как вырос-то! – Аксинья опустилась на колени перед парнишкой.

Дитятко! Первый месяц Неждан провел на знахаркиных руках, она поила теплым козьим молоком, тетешкала, пела колыбельные и жалостные песни про Агашу, покойную мать.

– Забирай зонку[21]. – Коля насильно впихнул в руку Аксиньи холодные мальчишечьи пальцы.

Она выпрямилась и теснее сжала робкую лягушачью лапку: казалось, Неждан холоднее воздуха, что вливался в глотку острыми льдинками.

– Ты чего?

Дозмор тараторил на родном языке, и Аксинья не могла различить ни слова. Понимала лишь, что речь идет о чем-то плохом, грустном для мужика, его глаза подернулись влагой.

– Я не понимаю, Коля, говори по-русски.

– Умерла хозяйка. Жена, видно, у него умерла. – Хмур нежданно выступил в роли толмача.

– Зоя быри, – кивнул Дозмор.

– А дочка ее где?

– Приехали гортсаяс. Зойку забрали.

– Родные взяли, – перевел Хмур и так ясное.

Коля Дозмор еще долго рассказывал Аксинье, что он остался в Еловой лишь из-за Неждана, все думал, куда пристроить мальца. Сам пермяк решил вернуться в родное селение, семья простила прегрешения незадачливому пермяку; шаман, которого он крепко обидел, умер. Но мальчишке нельзя жить с Колей. Новый шаман разглядел в нем что-то опасное и объявил, что белоголовый может навлечь опасность на весь род.

Аксинья слушала речи пермяка в скупом переводе Хмура, силилась понять: правду говорил ей Дозмор или врал, желая сбагрить мальчонку? В конце концов, какая разница? Неждан вновь оказался лишним.

– Пойдешь со мной? – Аксинья улыбнулась парнишке.

Видно, малец еще не научился говорить, в ответ вякнул нечто похоже на «Га» и, вырвавшись из ее рук, крепко обнял Дозмора.

– Прощай, зон…

– Был бы сыном, так не бросал на чужих людей, – расщедрился на речи Хмур.

Коля Дозмор насилу отлепил от себя мальчишку, прошептал ему что-то на ухо и бережно подвел к Аксинье. Хмур с презрением поглядел ему вслед.

– Он не родной отец мальчишки. Ты, Хмур, не осуждай… Если бы не Коля Дозмор, Неждана бы и на свете не было.

– Ежели мужик бросает тех, за кого отвечать должен, – грош ему цена. – Хмур небрежно закинул котомку Аксиньи в сани, поднял парнишку, укутал в толстую овчину. Аксинье помощь никто не предложил, она забралась в возок сама, путаясь в длинных юбках.

– Мамушка, про меня не забудь! – Розовощекая запыхавшаяся Нютка бежала по улице, следом мчались Гошка Зайчонок, Илюха и Ванька Петухи.

Аксиньина дочь всегда находила общий язык с мальчишками. Она с охотой играла в опасные игры, смелая, упрямая, не походила на осторожную мать. Илюха Петух, видно, чуял в ней эту силу, бесстрашие и относился к ней по-особому.

– А я уж думала, здесь ты, дочка, останешься.

– Тетка Аксинья, здравствуй! – крикнул Илюха громче, чем следовало.

Нютка забралась в сани, продолжала весело галдеть, рассказывая друзьям о своем житье. Мальчишки обступили добрых холеных меринов, гладили их богатые гривы, заглядывали в добрые глаза, легонько щипали бока.

– Отошли. П-у-ць-ць-ць! – выдохнул Хмур, и сани споро покатились по дороге.

Деревенские мальчишки бежали за санями, как молодые ретивые псы. Но быстро отстали, запыхались, сели прямо на заснеженную обочину. А настоящий пес, черный, словно уголь в печи, с громким лаем мчался за санями. Он всем видом своим показывал: умру, да только бежать и дальше буду!

– Хмур, останови!

Мужик выразительно хмыкнул, но выдохнул: «Тпру-у-у», мерины послушно остановились. Пес запрыгнул в сани со всего маха, щедро засыпав седоков снегом и шерстью. Он скулил, крутился от Аксиньи к Нютке, успевал, казалось, ластиться сразу к обеим хозяйкам, лез шершавым языком прямо в лицо, смахнул с лавки узел с вещами, топтал длинные юбки. Пес был счастлив.

Сани тронулись, вкусно поскрипывая полозьями.

– Черныш! Чернышенька! – Нюта заливалась радостным смехом, прижимала к себе зверюгу, чесала его грязный, усеянный соломой затылок.

Аксинья улыбалась, глядя на дочку, ворошила лохматый бок и молчала. Она даже не вспомнила о псе, оставленном Зайцевым-Федотовым, не спросила Тошку о судьбе лохматого беса. Но Черныш, бескорыстный и любящий, не укорял ее, не ворчал.

– Чеш, – лепетал Неждан, осторожно касаясь черного хвоста.

Щедрый пес и его осенил любовью. Провел розовым языком по чумазой мордахе, словно говоря: «Теперь ты наш».

### 4. Законная добыча

После поездки в Еловую Аксинья выслеживала Строганова, как охотник сторожкого соболя. Еще до зари Степан уходил по делам – их за последнее время прибавилось. Ночью приходил поздно, после того, когда дом уже засыпал. Казалось, что Хозяин находился в каком-то ином месте: так редко видели его обитатели хором.

Дождавшись, пока Нюта уснет, Аксинья взяла свечу, накинув на ночную рубаху теплый летник[22], пошла туда, где быть ей не следовало. Без Степана покои казались пустыми и неопасными. Аксинья поставила подсвечник на стол, с любопытством вгляделась в письма и бумаги, прихотливо разбросанные неряшливым хозяином.

Отписки от дьяков, грамоты от воевод, списки с рухлядью и длинным перечнем снеди, оружия, пороха… Она шевелила губами, всматриваясь в убористые строчки. Неровный свет – и вереница дел проходила пред нею. Бесконечные тяжбы, походы, жалованье казачка́м, челобитные сотников… Как же разумом все охватить?

Аксинья вспомнила добрым словом травницу Глафиру, передавшую обычной крестьянской девчушке азы грамоты. Обычный ход жизни не доставлял неудобства тем, кто не разумел мелких козявок, рассыпанных по бумаге или бересте. Чаще всего Аксинья не задумывалась о своем даре. Но сейчас, перебирая письма, ощущала свою странную причастность к делам Степана лишь оттого, что могла прочитать все, разбросанное на столе, кроме самых путаных речей.

# Примечания

1

Пестрядь – грубая льняная ткань из разноцветных ниток.

2

Шандал – массивный подсвечник.

3

Сексуальные отношения во время Великого поста были запрещены, даже если речь шла о супругах.

4

Канопка – кружка.

5

Стряпущая – кухня, отдельная изба или помещение в избе, где занимались стряпней.

6

Здесь и далее авторские стихотворения, песни, вдохновленные русским народным творчеством.

7

Крестовая подруга – согласно русскому обычаю подруги обменивались нательными крестиками. Считалось, что это делает дружбу нерушимой.

8

Жизненный путь Аксиньи Ветер описан в романах «Обмануть судьбу» (Эксмо, 2020, 2022), «Искупление» (Эксмо, 2021, 2022), «Волчья ягода» (Эксмо, 2021, 2023).

9

На Руси существовал обычай заворачивать новорожденных в отцову рубаху.

10

Кулиги – заброшенные лесные поляны.

11

Шуя – левая рука; десница – правая рука.

12

Срамной уд – на Руси так называли мужской половой орган.

13

Балясины – невысокие фигурные столбики в виде колонн, поддерживающие поручни перил, ограждений балконов, лестниц.

14

Строгановы по указу Василия Шуйского 1610 года получили право зваться именитыми людьми, с отчеством, что являлось большой честью.

15

Доля и Недоля – по славянским представлениям, две девы-пряхи, что определяли судьбы людей.

16

Благовещенье Богородицы – христианский праздник, 25 марта. (Здесь и далее даты даются по старому стилю.)

17

Окаём – отморозок, плохой человек (устар.).

18

Холоп – так именовали домашних слуг, но в широком смысле холопы – зависимое население.

19

Мыйнӧ – да (коми-перм.).

20

Коты – женская кожаная обувь, полусапожки.

21

Зонка – мальчик (коми-перм.).

22

Летник – старинная летняя женская одежда с длинными широкими рукавами.