Дэвид Саймон
Убойный отдел: Год на смертельных улицах

Copyright © 1991, 2006 by David Simon «Ante Mortem»

copyright © 2006 by Richard Price «Case Closed»

copyright © 2006 by Terry McLarney

© Сергей Карпов, перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Для Линды

Если в земле, которую Господь Бог твой дает тебе во владение, найден будет убитый, лежащий на поле, и неизвестно, кто убил его, то пусть выйдут старейшины твои и судьи твои и измерят расстояние до городов, которые вокруг убитого;

и старейшины города того, который будет ближайшим к убитому, пусть возьмут телицу, на которой не работали, и которая не носила ярма, и пусть старейшины того города отведут сию телицу в дикую долину, которая не разработана и не засеяна, и заколют там телицу в долине;

и придут священники, сыны Левиины; и все старейшины города того, ближайшего к убитому, пусть омоют руки свои над головою телицы, зарезанной в долине, и объявят и скажут:

руки наши не пролили крови сей, и глаза наши не видели; очисти народ Твой, Израиля, который Ты, Господи, освободил, и не вмени народу Твоему, Израилю, невинной крови.

Второзаконие, 21: 1-9

При ранении от выстрела в упор ствол подносится вплотную к телу… края отверстия обожжены горячими газами и черные от сажи. Следы остаются в обожженной коже и их нельзя удалить, отмывая или с силой оттирая ранение.

Винсент Дж. М. Димайо, доктор

«Огнестрельные ранения: практические аспекты огнестрельного оружия, баллистики и криминалистической техники»

Ante mortem[1]
Ричард Прайс

Однажды Джимми Бреслин написал о Дэймоне Раньоне[2]: «Он делал все, что и положено делать хорошему журналисту, – шел на улицу и общался». Но в «Убойном отделе», хронике одного года в отделе по расследованию убийств Балтиморского департамента полиции, Дэвид Саймон не просто общался с полицией – он в ней прямо-таки поселился. Саймон и как репортер, и как писатель всегда верил, что Бог – перворазрядный романист, и быть рядом, когда Он поигрывает своими драматургическими мускулами, – не только нужно для работы, но и в целом почетное доброе дело. Саймон – прекрасный коллекционер и толкователь фактов, к тому же еще и наркоман с особой зависимостью – зависимостью от желания видеть.

Я говорю как эксперт (рыбак рыбака), и эта зависимость устроена так: что бы мы ни видели на улице – полицию, дилеров, людей, которые просто пытаются выжить, не потеряв семью, в мире, усеянном разномастными минами, – все только обостряет аппетит и желание общаться, общаться и еще раз общаться с кем угодно, кто поможет в бесконечных поисках какой-то городской протоправды. Вот наша молитва перед сном: «Прошу, Господи, дай еще денек, еще ночку, дай увидеть, услышать то, что будет ключом, золотой метафорой для всего на свете», – а это, как вам скажет любой безнадежный игроман, обязательно выпадет в следующем броске костей. Истина всегда прямо за углом, в следующей уличной фразочке вскользь, в следующем вызове по рации, в следующей передаче наркотиков из рук в руки, в следующей полицейской ленте вокруг места преступления, пока этот зверь по имени Балтимор, по имени Нью-Йорк, по имени городская Америка, аки ненасытный Сфинкс с совершенно невразумительными загадками, все жрет и жрет отчаянные души одну за другой.

А может, дело просто в нашем неумении успевать к дедлайнам…

Впервые я встретился с Саймоном 29 апреля 1992 года, в ночь бунтов из-за Родни Кинга[3]. Мы оба только что опубликовали Большие Книги: Саймон – ту, что вы держите в руках; я – роман «Толкачи» (Clockers). Нас свел наш общий редактор Джон Стерлинг. Причем получилось это почти комично: «Дэвид – Ричард, Ричард – Дэвид. Вы должны стать друзьями – у вас столько общего». И, естественно, первым делом мы двинули через реку в Джерси-Сити, одну из горячих точек той ночи, где нас встретил Ларри Маллейн, детектив убойного отдела округа Хадсон и мой Вергилий в предыдущие три года творчества. Отец Дэвида вырос в Джерси-Сити, так что Маллейны и Саймоны наверняка не раз пересекались в прошлом – и теперь пересеклись вновь. Сами бунты оказались неуловимыми, вечно где-то за углом и за кадром, так что главное, что я запомнил из той ночи, – желание Саймона быть там, а для меня это все равно что встретить давно утраченного сиамского близнеца.

Во второй раз мы встретились через несколько лет, когда я после страшного дела Сьюзан Смит[4] в Южной Калифорнии отправился в этакий тур на тему Медеи, чтобы заложить основу романа «Страна свободы» (Freedomland). В Балтиморе произошла отдаленно похожая трагедия: белая мать двух девочек смешанного происхождения спалила собственный дом, пока они спали. Предполагаемый мотив – убрать все преграды с пути ее истинной любви к новому парню, который, по ее словам, был не в восторге от перспективы заиметь двух дочек (сам он это впоследствии отрицал).

Дэвид, не слезая с телефона, свел меня со всеми основными лицами, которых только можно было опросить: с проводившими задержание детективами, парнем матери, втройне скорбящей бабушкой, арабом – хозяином магазинчика через улицу, куда мать прибежала якобы позвонить 911. (По словам хозяина, первым делом она позвонила своей матери.) С журналистской точки зрения у сюжета уже вышел срок годности, но Саймон, просто из желания помочьмне, все равно переключился в рабочий режим. Мне впервые пришлось успевать за уличным репортером как умственно, так и физически; вдобавок к сбору интервью мы еще безуспешно пытались не мытьем, так катаньем проникнуть за кордон копов, по-прежнему охранявших место преступления; не смутились из-за холодного приема и применили обходной маневр; зашли сзади и перелезли через забор, пока не оказались в почерневшем доме; поднялись по обгорелой лестнице в спаленку, где девочки задохнулись дымом. И вот наконец мы стояли там – и это было как стоять в брюхе прозрачного тигра: мы не могли оторвать глаз от стен, потолка, пола, от оставленных пламенем обугленных полос. Гнетущий уголок ада.

Но вернемся к той первой ночи в Джерси-Сити. В какой-то момент до нас дошли слухи, что бунтующие натягивают на улице струну, чтобы обезглавить копов на мотоциклах, и Ларри Маллейну – тоже в прошлом мотокопу, – пришлось сорваться и оставить нас. Мы оказались в одиночестве в полицейской машине без опознавательных знаков (каков оксюморон), я – за рулем, Саймон – на пассажирском. Маллейн дал на прощание совет: «Оставайтесь в движении – и если к вам кто-нибудь приблизится, дайте по газам со злобным видом». Так мы и делали, и тут встает вопрос, который давно меня мучает: писатели вроде нас – одержимые тем, чтобы записать в фактах и небылицах мелочи жизни в уличных окопах Америки, писатели, во многом зависящие от благородства полиции, – неужто мы (ох черт…) фанаты копов?

И я пришел к такому ответу: да не больше, чем фанаты преступников или штатских. Просто мы неизбежно сопереживаем любому, кто разрешает нам пожить в его шкуре, по какую бы сторону закона он ни находился, – по сути, становимся «сообщниками». Хотя это не так уж страшно, как можно подумать, покуда благодарственная мантра звучит так: погостив в твоей жизни, я, хроникер, отблагодарю тебя точным репортажем о том, что видел и слышал. А уж каким ты предстанешь – тут ты сам копаешь себе могилу или возводишь памятник своим образом жизни, так что удачи и спасибо за потраченное время.

Саймон невероятно подробно и ясно пишет о том, что работа детектива убойного отдела невозможна. Полиции приходится разбираться не только с трупом, но и с тем, что лежит на их плечах, то есть с целой иерархией начальников и их начальников – тяжким грузом бюрократического самосохранения. Несмотря на прогресс криминологии, который показывают в сериалах вроде CSI, временами кажется, что у детективов внизу пищевой цепочки есть в распоряжении только одна надежная наука – физика карьеризма, где один-единственный простой и надежный закон гласит: как только убийство попадет в газеты или заденет какой-нибудь политический нерв, достается всегда крайнему. И от лучших детективов – то есть тех, кто под огромным и бессмысленным давлением чаще других превращает красные имена на доске в черные, – веет как усталостью от жизни, так и заслуженной элитистской гордостью.

«Убойный отдел» – это дневник повседневности, мешанина из быта и библейского зла, где на каждой странице чувствуется готовность и страсть Саймона поглощать, переваривать,быть там и показывать всей остальной вселенной то, что он видит. Это любовь ко всему подряд перед глазами, неизбывная вера в красоту простой идеи: все, что происходит в реальном времени, и есть «истина» мира – вот как бывает, вот как все устроено, вот что говорят люди, как себя ведут, как не ведут, как отстраняются, оправдываются, где терпят неудачу, где прыгают выше головы, выживают, гибнут.

Еще у Саймона есть дар передавать огромность мелочей: легкое удивление в приоткрытых глазах свежего мертвеца, невыразимую поэзию брошенной вскользь глупости, физический балет бесцельности на углах улиц, неосознанный танец гнева, скуки и радости. Он документирует жесты, прискорбные ошибки, как буравят глаза, как поджимаются губы. Он записывает неожиданные любезности между врагами, кладбищенский юмор (якобы спасающий от безумия, бездушия или что там еще считается оправданием шуток о недавно убиенных), умопомрачительную дурость, из-за которой и совершается большинство убийств, стратегии выживания людей, находящихся в самых отчаянных обстоятельствах, которые просто хотят увидеть еще один день. Саймон доносит до нас, что улицы – сами по себе наркотик и для копов, и для уличных бойцов (а время от времени – и писателей). Здесь всех ломает без новой предсказуемой и все же неожиданной драмы, когда обе стороны вдруг приходят в движение, а оказавшиеся поблизости зеваки бросаются под окно спальни или во вроде бы пуленепробиваемую ванну – в тесноте, зато не под пулями. И раз за разом Саймон вдалбливает нам, что в мире очень мало черного и белого, зато серого – до черта.

«Убойный отдел» – это книга о войне, причем театр военных действий раскинулся от развалившейся блокированной застройки Восточного и Западного Балтимора до палат заксобрания штата в Аннаполисе. Здесь не без иронии разоблачается, что игры за выживание на улицах – это отражение игр за выживание в ратуше, что все участники войны с наркотиками живут и умирают в цифрах: у одной стороны это килограммы, унции, граммы, колеса, прибыль; у другой – преступления, аресты, процент раскрываемости, сокращения бюджета. Эта книга – исследование муниципальной реалполитик посреди городского бунта в замедленном действии, и авторская рука уверенно указывает на скрытые в хаосе закономерности. Балтимор, по сути, и есть воплощение теории хаоса.

После успеха экранизации этой книги Саймон попробовал себя и в сценаристике – у него есть блестящий шестисерийный мини-сериал, основанный на следующей книге, «Угол» (The Corner, в соавторстве с Эдом Бернсом), и сериал, который не сериал, а прямо-таки целый русский роман, – «Прослушка» на HBO (The Wire). В этих проектах он срезает кое-какие углы, подгоняет истину под слегка искусственную стройность, чтобы ярче показать масштабные социальные проблемы. Но даже со всей творческой свободой Саймон по-прежнему выше всего ставит нюансы, постоянно исследует, как мельчайшие внешние поступки приводят к величайшим внутренним революциям – хоть в жизни одного человека со дна, хоть в духовном и политическом биоритме крупного американского города.

Я это все к тому, что если бы Эдит Уортон[5] вернулась из мертвых, заразилась интересом к муниципальным политическим игрокам, копам, нарикам, жанру репортажа и не волновалась о том, в чем пойти на работу, то она бы, пожалуй, малость смахивала на Дэвида Саймона.

Действующие лица

Лейтенант Гэри Д’Аддарио

начальник смены

Сержант Терренс Макларни

начальник группы

Детектив Дональд Уорден

Детектив Рик Джеймс

Детектив Эдвард Браун

Детектив Дональд Уолтемейер

Детектив Дэвид Джон Браун

Сержант Роджер Нолан

начальник группы

Детектив Гарри Эджертон

Детектив Ричард Гарви

Детектив Роберт Боумен

Детектив Дональд Кинкейд

Детектив Роберт Макаллистер

Сержант Джей Лэндсман

начальник группы

Детектив Том Пеллегрини

Детектив Оскар Ри́кер

Детектив Гэри Данниген

Детектив Ричард Фальтайх

Детектив Фред Черути

1

Вторник, 19 января

Вынув руку из теплого кармана, Джей Лэндсман приседает и берет мертвеца за подбородок, поворачивает голову, пока не показывается рана – маленькое овальное отверстие, откуда сочится красное и белое.

– Так вот же ваша проблема, – говорит он. – Мелкая протечка.

– Протечка? – подыгрывает Пеллегрини.

– Мелкая.

– Это не беда.

– Еще бы, – соглашается Лэндсман. – Сейчас даже продают такие наборы для домашнего ремонта…

– Как для шин.

– Точно, как для шин, – говорит Лэндсман. – Там и заплатка, и все, что может понадобиться. Вот если рана большая, как от 38-го, тут уже придется голову менять, ничего не попишешь. А это залатать – раз плюнуть.

Лэндсман поднимает глаза, и его лицо – сама озабоченность.

Господи ты боже мой, думает Том Пеллегрини, что может быть лучше расследования убийства на пару с шизиком. Ночь в сердце гетто, когда полдесятка патрульных смотрят, как их дыхание замерзает над очередным трупом, – самое то для винтажного Лэндсмана и его шуточек с непрошибаемо каменным лицом, пока уже даже местный начальник смены не хохочет в синем мерцании мигалок. Хотя, конечно, полуночную смену Западного района рассмешить несложно; нельзя поездить в патрульной машине в Первом или Втором секторе и не приучиться к больному чувству юмора.

– Его кто-нибудь знает? – спрашивает Лэндсман. – Успели с ним поговорить?

– Какой там, – отвечает патрульный. – Он был «десять-семь» еще до нашего приезда.

Десять-семь. Полицейский код, означающий поломку, в безыскусном приложении к человеческой жизни. Красота. Пеллегрини улыбается, твердо зная: ничто в мире не сможет изменить настоящего копа.

– Карманы уже смотрели? – спрашивает Лэндсман.

– Нет пока.

– А где, блин, карманы-то?

– Гляньте на штанах под спортивным костюмом.

Пеллегрини наблюдает, как Лэндсман встает над телом, расставив ноги по сторонам от талии мертвеца, и свирепо стягивает треники. От его неуклюжих рывков тело сползает по тротуару на пару дюймов, оставляя там, где пробитый череп царапает асфальт, тонкую пленку спекшейся крови и мозга. Лэндсман запихивает мясистую ручищу в передний карман.

– На иголки не напоритесь, – говорит патрульный.

– Эй, – отвечает Лэндсман. – Если тут у кого-то и будет СПИД, никто в жизни не поверит, что это от какой-то сраной иголки.

Сержант достает руку из правого кармана мертвеца – и на тротуар высыпается мелочь где-то на доллар.

– В переднем кошелька нет. Будем ждать, когда тело перевернет медэксперт. Его же вызвали, да?

– Да, должен был выехать, – отзывается второй патрульный, заполняя верхнюю страницу протокола. – Сколько раз в него попали?

Лэндсман указывает на отверстие на голове, потом приподнимает плечо и демонстрирует рваную дырку в кожаной куртке мертвеца.

– Раз в голову, раз в спину, – Лэндсман замолкает, и Пеллегрини видит, как он снова делает каменное лицо. – Может, и больше.

Патрульный старательно записывает.

– Существует вероятность, – произносит Лэндсман профессорским тоном, – и вероятность немалая, что две пули вошли в одно и то же отверстие.

– Да ладно, – ведется патрульный.

Ну, одно слово – шизик. Ему вручили пистолет, значок и сержантские полоски и выпустили на улицы Балтимора – города, вдоволь нахлебавшегося насилия, грязи и отчаяния. Потом еще окружили хором из простофиль в голубой форме и разрешили играть роль одинокого блудного джокера, случайно попавшего в колоду. Джей Лэндсман, с кривой улыбкой и рябым лицом, заявляющий матерям преступников в розыске, что им не о чем волноваться, это всего лишь стандартный ордер на арест за убийство. Лэндсман, который оставляет пустые бутылки в столах других сержантов и не преминет случайно выключить свет в мужском туалете, когда там расположится старший по званию. Лэндсман, который, проехав с комиссаром полиции в лифте, выходит и жалуется, что какой-то сукин сын спер у него кошелек. Джей Лэндсман, который, еще будучи патрульным на Юго-Западе, парковался на Эдмондсон и Хилтон и доставал «радар», сделанный из коробки из-под овсянки «Квакер», обернутой фольгой.

– В этот раз отпускаю с предупреждением, – говорил он благодарным водителям. – И помните: только вы можете предотвратить лесные пожары.

И вот теперь, если только Лэндсман не сорвется и не заржет, в архив почтой департамента уйдет протокол за номером 88-7A37548, где указано, что жертве выстрелили один раз в голову и два раза – в спину, в одно и то же пулевое отверстие.

– Да не, слышь, шучу я, – говорит наконец Джей. – Пока еще ничего не ясно, вскрытие утром покажет.

Он переводит взгляд на Пеллегрини.

– Эй, Филлис, тело перевернет медэксперт.

Пеллегрини выдавливает слабую улыбку. Сержант звал его Филлис, начиная с того длинного дня в тюрьме на Райкерс-Айленде в Нью-Йорке, когда начальница отказалась подчиниться ордеру и отпустить заключенную под охрану двух балтиморских детективов-мужчин: по правилам в конвое должна быть минимум одна женщина. После продолжительных прений Лэндсман выпихнул вперед Тома Пеллегрини, грузного итальянца из семьи шахтера, родом из округа Аллегейни.

– Прошу любить и жаловать, Филлис Пеллегрини, – заявил Лэндсман, расписываясь за заключенную. – Это моя напарница.

– Здрасьте, – не смутился Пеллегрини.

– Вы не женщина, – сказала начальница.

– Но когда-то был.

В синем свете мигалок, отражающемся на бледном лице, Том Пеллегрини делает шаг, чтобы присмотреться к тому, что еще полчаса назад было двадцатишестилетним уличным дилером. Мертвец раскинулся на спине, ногами в придорожной канаве, руки частично разведены в стороны, головой на север, у боковой двери углового дома в ряду[6]. Темно-карие глаза застыли под прикрытыми веками в выражении смутного узнавания, распространенного у скончавшихся недавно и внезапно. Это не ужас, не ступор и даже не страдание. Чаще всего последнее выражение лица убитого напоминало изумленного школьника, которому только что объяснили логику простого уравнения.

– Если у тебя здесь все схвачено, – говорит Пеллегрини, – я перейду улицу.

– А что такое?

– Ну…

Лэндсман подходит поближе, и Пеллегрини понижает голос, словно само предположение, что у этого убийства может быть свидетель, – постыдная демонстрация оптимизма.

– В дом на той стороне зашла женщина. Первым патрульным на месте происшествия сказали, что она была на улице, когда начали стрелять.

– Она все видела?

– Ну, вроде как она кому-то рассказала, что это были трое черных в темной одежде. После стрельбы они убежали на север.

Мелочь, и Пеллегрини так и читает мысли сержанта: трое йо в черном – да уж, сузили, на хрен, круг подозреваемых до половины города. Лэндсман неопределенно кивает, и Пеллегрини идет через Голд-стрит, осторожно обходя ледяные лужицы на перекрестке. Сейчас ночь, полвторого, температура – сильно ниже нуля. На середине улицы детектива застигает бодрящий ветер, пробираясь под пальто. На той стороне Эттинг-стрит в честь такого события собрались местные – молодые парни и подростки, которые по-бандитски жестикулируют, наслаждаются внезапным развлечением и силятся разглядеть лицо мертвеца на той стороне. Они шутят и шепчутся, но даже самым младшим хватает соображения замолкнуть и отвести глаза при первом же вопросе патрульного. А какой смысл поступать иначе? Мертвеца через полчаса положат на стол медэкспертизы на Пенн-стрит, патрули с Запада будут попивать кофе в «7-элевен» на Монро-стрит, а барыги – снова толкать синие колеса на этом богом забытом перекрестке Голд и Эттинг. Что сейчас ни скажи, ничего из вышеперечисленного не изменится.

Толпа пронзает Пеллегрини глазами, как умеют только угловые пацаны[7] с западной стороны, пока он переходит улицу к крашеному каменному крыльцу и три раза коротко стучит в деревянную дверь. В ожидании ответа детектив смотрит, как на запад по Голд катит мятый «бьюик», неторопливо проезжая мимо. Пеллегрини оборачивается и провожает его взглядом еще пару кварталов на запад, до углов Брант-стрит, где уже возобновила работу ватага бегунов и зазывал[8], толкая героин и кокаин на почтительном расстоянии от места убийства. «Бьюик» включает задние фары, и от угла отделяется одинокая фигура, наклоняется к окну водителя. Бизнес есть бизнес, и рынок Голд-стрит никого не ждет – уж точно не дохлого дилера через улицу.

Пеллегрини снова стучит и подходит ближе к двери, прислушиваясь к движению внутри. Сверху доносится сдавленный звук. Детектив медленно выдыхает и барабанит до тех пор, пока в следующем доме в ряду, в окне второго этажа, не показывается девочка.

– Привет, – говорит Пеллегрини, – полиция.

– Ага.

– Не знаешь, это тут живет Кэтрин Томпсон?

– Да, тут.

– Она дома?

– Наверно.

Наконец в ответ на тяжелый грохот наверху загорается свет, внезапно и резко поднимают окно. На улицу над подоконником высовывается крупная женщина средних лет – полностью одетая, замечает детектив, – и буравит взглядом Пеллегрини.

– Кого там черт принес в такой час?

– Миссис Томпсон?

– Да.

– Полиция.

– Поли-иция?

Господи, думает Пеллегрини, а с чего еще белому мужику в тренчкоте быть на Голд-стрит после полуночи? Он достает и показывает значок.

– Можно с вами поговорить?

– Нет, нельзя, – отвечает она нараспев настолько внятно и громко, чтобы слышала толпа через улицу. – Мне вам сказать нечего. Тут люди спят, а вы долбитесь в дверь в такое время.

– Значит, вы спали?

– Я не обязана говорить, что делала.

– Мне нужно поговорить с вами о стрельбе.

– А мне нечего вам сказать.

– Там человек умер…

– Я знаю.

– Мы ведем следствие.

– И?

Том Пеллегрини с трудом подавляет желание затащить эту тетку в автозак и прокатить по всем колдобинам на пути к штабу. Вместо этого он сурово смотрит на нее и говорит свое последнее слово лаконичным тоном, выдающим только усталость.

– Я ведь могу вернуться с повесткой большого жюри[9].

– Ну и возвращайтесь со своей чертовой повесткой. А то ходите в такое время ночи и говорите, что я должна что-то рассказать, когда я вовсе даже не хочу.

Пеллегрини сходит с крыльца и смотрит на синее мерцание мигалок. У тротуара уже встал фургон из морга – «додж» с тонированными стеклами, – но пацаны на каждом углу теперь смотрят через улицу на то, как эта женщина четко дает понять детективу, что ни при каких обстоятельствах не пойдет свидетельницей убийства из-за наркотиков.

– Это же ваш район.

– Вот именно, – говорит она и захлопывает окно.

Пеллегрини чуть качает головой, затем переходит улицу обратно – как раз вовремя, чтобы увидеть, как криминалисты из фургона переворачивают тело. Из кармана куртки достают наручные часы и ключи. Из заднего кармана штанов – удостоверение. Ньюсом, Рудольф Майкл, мужчина, черный, дата рождения 02.05.61, адрес – 2900 по Аллендейл.

Лэндсман стягивает с рук белые резиновые перчатки, бросает в канаву и смотрит на своего детектива.

– Есть что? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает Пеллегрини. Лэндсман пожимает плечами.

– Тогда я рад, что этот достался тебе.

На точеном лице Пеллегрини мелькает слабая улыбка – он принимает за утешительный приз веру сержанта в его силы. Том Пеллегрини проработал в убойном меньше двух лет, но его уже повсеместно считают самым трудолюбивым сотрудником в бригаде сержанта Джея Лэндсмана из пятерых человек. А сейчас это немаловажно, ведь они оба знают, что тринадцатое убийство 1988 года в Балтиморе, зарегистрированное под конец полуночной смены на углу Голд и Эттинг, – совершенно дохлый номер: убийство из-за наркотиков, без известных свидетелей, без конкретного мотива и без подозреваемых. Возможно, единственного человека во всем Балтиморе, который мог бы проявить хоть какой-то интерес к распутыванию этого дела, как раз упаковывают в мешок. Позже, утром, брат Руди Ньюсома опознает его с порога «холодильника» напротив прозекторской, но после этого пользы от родственников будет немного. В утренней газете о происшествии не напечатают ни слова. Жизнь района – ну или того подобия района, что еще осталось у Голд и Эттинг, – пойдет своим чередом. Западный Балтимор, родина убийств небольшой тяжести.

Все это, конечно, не говорит о том, что в группе Лэндсмана никто не потормошит убийство Руди Ньюсома. Полицейский департамент живет статистикой, и за раскрытие дела – любого – детектива всегда вызовут за дополнительную плату в суд и погладят по головке. Но Пеллегрини играет в эти игры ради чего-то большего: он все еще что-то себе доказывает, все еще голоден до опыта, свеж и полон сил. Лэндсман видел, как он раскручивает убийства, о которых вроде бы ничего нельзя было узнать. Дело Грина из проджекта[10] Лафайет-Корт. Или стрельба перед «Оделлом» на Норт-авеню, где Пеллегрини бродил по раздолбанной подворотне и копался в мусоре, пока не нашел пулю 38-го калибра, закрывшую дело. Больше всего Лэндсмана поражает, что Том Пеллегрини, ветеран с десятилетним стажем в органах, перешел в убойный из службы безопасности мэрии через пару недель после того, как мэр победил в праймериз демократов и стал верным фаворитом в губернаторы. Проще говоря, это было политическое назначение, спущенное от самого замкомиссара по вопросам правоприменения, – как будто Пеллегрини благословил сам губернатор. В убойном все считали, что новенький выставит себя полным клоуном месяца за три.

– Ну, – говорит Пеллегрини, втискиваясь за руль «шеви кавалер» без опознавательных знаков, – пока что все неплохо.

Лэндсман смеется.

– Раскроем на раз-два, Том.

Пеллегрини бросает на него взгляд, который сержант подчеркнуто игнорирует. «Кавалер» минует квартал за кварталом гетто, едет по Друид-Хилл-авеню до пересечения с бульваром Мартина Лютера Кинга, где Западный район уступает место утреннему запустению в центре города. Не видать даже алкашей на скамьях Говард-стрит – все из-за холода. Пеллегрини замедляется, потом без проблем проезжает все перекрестки, но все-таки натыкается на красный на Лексингтон и Калверт, в паре кварталов от штаба, где из подъезда угловой конторы их незаметно манит одинокая шлюха – явный транс. Лэндсман угорает. Пеллегрини удивляется, как проститутка в этом городе может не знать, что предвещает «шеви кавалер» с пятнадцатисантиметровой антенной на жопе.

– Ты только глянь на этого красавца, – говорит Лэндсман. – Давай тормознем и постебемся.

Машина замедляется и сворачивает на обочину. Лэндсман опускает окно со своей стороны. Лицо шлюхи – жесткое, мужиковатое.

– Сэр?

Шлюха отворачивается в немой ярости.

– Мистер! – кричит Лэндсман.

– Я не мистер, – отвечает шлюха, возвращаясь на свой угол.

– Сэр, у вас не найдется пара минут?

– Иди на хер.

Лэндсман злорадно хохочет. Пеллегрини знает, что однажды сержант ляпнет глупость кому не следует – и полгруппы будет еще неделю писать рапорты.

– По-моему, ты задел его чувства.

– Ну, – говорит Лэндсман, отсмеиваясь, – я же не хотел.

Через пару минут они сдают задом во второй ряд в полицейском гараже. Внизу той же страницы, где указаны детали смерти Руди Ньюсома, Пеллегрини записывает номер парковочного места и пробег со спидометра, потом обводит. В этом городе убийства приходят и уходят, но не дай бог тебе не указать в ведомости правильный пробег или того хуже – забыть отметить парковочное место, чтобы следующий коп пятнадцать минут ходил по гаражу и гадал, к какому же «кавалеру» подходит ключ зажигания у него в руке.

Пеллегрини идет за Лэндсманом по гаражу и через металлическую тяжелую дверь – в коридор второго этажа. Лэндсман вызывает лифт.

– Интересно, что там у Фальтайха на Гейтхаус-драйв.

– Там же мокруха? – спрашивает Пеллегрини.

– Ага. Судя по рации, типа того.

Лифт медленно поднимается и выпускает их в другой, похожий длинный коридор с начищенным линолеумом и по-больничному голубыми стенами, и Пеллегрини следует за сержантом. Из аквариума – звуконепроницаемой комнаты из металла и стекла, где ждут допроса свидетели, – доносится тихий женский смех.

Слава тебе Господи. Сие есть свидетельницы фальтайховской перестрелки на другом конце города – дарованные небесами живые свидетельницы из плоти и крови с четырнадцатого убийства этого года. Ну, думает Пеллегрини, хоть кому-то в группе сегодня повезло.

Голоса в аквариуме затихают позади. Перед тем как повернуть за угол в отдел, Пеллегрини заглядывает в боковую дверь темного аквариума и замечает оранжевое свечение сигареты и силуэт ближайшей к двери девушки. Видит ожесточенное лицо, твердые, как гранит, темно-коричневые черты, глаза, в которых читается лишь закаленное презрение. Но формы офигительные: красивая грудь, ножки ничего, желтая мини-юбка. Кто-нибудь уже наверняка бы подкатил, если бы не ее настрой.

Превратно приняв случайный взгляд за настоящую возможность, девушка небрежно выходит из аквариума к двери офиса, тихонько стучит по металлическому косяку.

– Можно позвонить?

– С кем собралась говорить?

– Машину вызвать.

– Нет, рано еще. После допроса.

– А машина?

– Тебя подвезет кто-нибудь из патрульных.

– Я уже час здесь сижу, – говорит она, скрещивая ноги в дверном проеме. У нее лицо дальнобойщицы, но все же она старается как может. Впрочем, Пеллегрини не впечатлен. Он видит, как Лэндсман лукаво улыбается ему с другого конца кабинета.

– Мы постараемся подойти как можно быстрее.

Оставив всякие надежды на соблазнение, она возвращется к подружке на зеленый виниловый диван в аквариуме, снова скрещивает ноги и закуривает новую сигарету.

Она здесь потому, что ей не повезло оказаться в полуподвале многоквартирника Пернелл-Виллидж на Гейтхаус-драйв, где ямайский наркодилер Кэррингтон Браун принимал в гостях коллегу по имени Рой Джонсон. Предварительные ласки, пара обвинений с переливчатым вест-индским акцентом, а потом – продолжительная пальба.

Дика Фальтайха – лысеющего коротышку и ветерана бригады Лэндсмана – вызвали спустя пару минут после того, как диспетчер отправил Пеллегрини с сержантом на Голд-стрит. По прибытии Фальтайх обнаружил в гостиной мертвого Роя Джонсона с более чем десятком пулевых отверстий во всех возможных частях тела. А хозяин квартиры, Кэррингтон Браун, как раз направлялся в реанимацию Университетской больницы с четырьмя ранениями в грудь. Там же были обнаружены дырки в стенах, дырки в мебели, гильзы от автоматического пистолета девятимиллиметрового калибра и дамы в истерике. Следующие пять часов Фальтайх с двумя криминалистами будет собирать улики на месте.

А значит, именно Лэндсману с Пеллегрини остается сортировать свидетелей, отправленных в центр. Начинается опрос довольно рассудительно и спокойно: детективы по очереди отводят каждую свидетельницу в отдельный офис, заполняют форму с их данными, записывают показания на нескольких страницах и дают на подпись. Рутинная и однообразная работа; только за прошлый год Пеллегрини опросил, наверное, пару сотен свидетелей: многие – врали, все – не желали сотрудничать.

Через полчаса процесс резко переходит во вторую стадию, более интенсивную, когда разъяренный Лэндсман швыряет четыре страницы показаний на пол заднего офиса, грохает рукой по столу и кричит, чтобы эта телка в желтой мини-юбке тащила свою стремную лживую наркоманскую задницу отсюда на хрен. Что ж, думает Пеллегрини, слушая с другого конца коридора, Лэндсман вообще долго тянуть не любит.

– ЛЖИВАЯ ТЫ СУКА, – орет Лэндсман, хлопнув дверью о резиновый упор. – ТЫ МЕНЯ ЗА ДЕБИЛА ПРИНИМАЕШЬ? Я, БЛЯТЬ, ПО-ТВОЕМУ, ДЕБИЛ?

– Да где я вру-то?

– Все, вали отсюда. Наговорила себе на обвинение.

– За что?

Лицо Лэндсмана искажается в чистейшем гневе.

– ТЕБЕ ЭТО ЧТО, ИГРЫ, ЧТО ЛИ? ИГРЫ?

Девушка молчит.

– Я только что тебя привлек, сука лживая.

– Да я не врала.

– Пошла ты. Привлеку за ложные показания.

Сержант указывает ей на маленькую допросную, где она падает на стул и вытягивает ноги под пластмассовым столом. Мини-юбка задирается, но Лэндсман сейчас не в том настроении, чтобы оценить, что под юбкой у нее ничего нет. Уходя, он сначала оставляет дверь приоткрытой и кричит Пеллегрини через всю инструктажную.

– НА НЕЙТРОН ЭТУ СУКУ, – и только потом закрывает звуконепроницаемую дверь в малую допросную, оставляя девушку гадать, что за технологические пытки ее теперь ждут. Нейтронно-активационный анализ – всего лишь безболезненный мазок с рук для определения наличия бария и антимония – продуктов выстрела, но Лэндсман хочет, чтобы она мариновалась в этой коробчонке и думала, будто ее будут облучать, пока она не засветится от радиации. Напоследок сержант для пущей важности бьет ладонью по металлической двери, но, когда входит в главный офис, гнева уже и след простыл. Театральная постановка со смаком и правдоподобием – снова-таки винтажный Лэндсман, – для лживой суки в желтой мини-юбке.

Пеллегрини выходит из комнаты отдыха и закрывает за собой дверь.

– Что говорит твоя?

– Ничего не видела, – отвечает Пеллегрини. – Но сказала, что твоя в курсе.

– Да я, блин, знаю, что в курсе.

– И что будешь делать?

– Пока возьму показания у твоей, – говорит Лэндсман, стрельнув сигарету у детектива. – А эта пусть посидит, потом вернусь ей мозги трахать.

Пеллегрини уходит обратно в комнату отдыха, а Лэндсман падает на стул за столом. Из уголка рта тянется сигаретный дым.

– Ну на хер, – произносит Джей Лэндсман в пустоту. – Ебал я два открытых дела в одну ночь.

И безыскусный ночной балет возобновляется – свидетельницы сменяют друг друга под выцветшим светом фосфоресцентных ламп, каждая – в сопровождении усталого бесстрастного детектива, прижимающего к груди черный кофе и стопку пустых форм для записи следующего раунда полуправд. Страницы скрепляются и подписываются, одноразовые стаканчики наполняются вновь, сигареты переходят из рук в руки, пока детективы не собираются в инструктажной вновь, чтобы сравнить показания и решить, кто врет, кто врет еще больше и кто совсем заврался. Еще через час вернется после посещения места преступления и больницы Фальтайх и принесет достаточно подробностей, чтобы поручиться за единственную честную свидетельницу, привезенную той ночью в центр: за девушку, которая шла через парковку и узнала одного из двух стрелков, когда тот вошел в квартиру. Она знает, чем чревато проболтаться об убийстве из-за наркотиков, и уже вскоре пожалеет, что столько наговорила Фальтайху на месте преступления. Немедленно отправленная в центр, она находится отдельно от остальных лиц из квартиры и попадает на допрос к Лэндсману и Фальтайху только после того, как детектив возвращается с Гейтхаус-драйв. Стоит им сказать о показаниях перед большим жюри, как она резко мотает головой:

– Не могу, – говорит и заливается слезами.

– Тут без вариантов.

– Мои дети…

– Мы проследим, чтобы с ними ничего не случилось.

Лэндсман и Фальтайх выходят, чтобы тихо переговорить в коридоре.

– Да она в ужасе, – говорит Лэндсман.

– Неужто.

– Завтра же первым делом с утра тащим ее к большому жюри, пока она не дала заднюю.

– Еще ее надо держать отдельно от остальных, – говорит Фальтайх, указывая на свидетельниц в аквариуме. – Не хочу, чтобы они ее запомнили.

К утру у них будет кличка и описание исчезнувшего стрелка, а к концу недели – имя, фамилия, номер личного дела, фото в анфас и профиль и адрес родственников в Северной Каролине, которые его укрывают. Еще неделя – и пацан уже снова в Балтиморе, схлопотал обвинение в убийстве первой степени[11] и незаконном хранении оружия.

История убийства Роя Джонсона брутальна в своей простоте и проста в своей брутальности. Стрелок – Стэнли Гвинн, восемнадцатилетний круглолицый паренек, служивший телохранителем Джонсона, нью-йоркского поставщика кокаина, который вооружил своего преданного подчиненного пистолетом-пулеметом «Ингрэм МАК-11» девятимиллиметрового калибра. Джонсон пришел в квартиру на Гейтхаус-драйв, потому что Кэррингтон Браун задолжал ему за кокаин, а когда Браун отказался платить, Гвинн закончил переговоры долгим залпом из «Ингрэма», выпускающего шесть пуль в секунду.

Импульсивное, неуклюжее нападение – чего еще ожидать от подростка. И настолько очевидное, что Кэррингтону Брауну с лихвой хватило времени схватить Роя Джонсона и прикрыться им. Не успел Стэнли Гвинн осознать происходящее, как уже изрешетил того, кого был нанят охранять. Первоначальная цель, Кэррингтон Браун, истекал кровью от четырех пуль, которые каким-то чудом пробили мертвеца, и Стэнли Гвинн – позже признавший вину в убийстве второй степени и получивший двадцать пять лет – в панике скрылся из многоквартирника.

Когда детективы дневной смены приходят пораньше, в 6:30, дело H88014 об убийстве Роя Джонсона уже лежит в аккуратном манильском конверте на столе административного лейтенанта[12]. Через час Дик Фальтайх отправляется домой быстренько принять душ, чтобы потом вернуться на вскрытие. Лэндсман будет в постели уже к восьми утра.

Но когда в окна шестого этажа просачивается солнечный свет и доносится шум утреннего часа пик, ошметки H88013 – убийства на Голд и Эттинг – так и лежат перед Томом Пеллегрини, этим упитым кофе призраком, что пустыми глазами таращится на протокол первого патрульного, дополнительные данные, квитанции по вещдокам, отчет о приеме тела и отпечатки пальцев Рудольфа Ньюсома. Плюс-минус какие-то пятнадцать минут – и это Пеллегрини бы выехал на Гейтхаус-драйв, где поджидали живая жертва и живые свидетели, готовые добавить убийство в список раскрытых. Но попал Пеллегрини на Голд и Эттинг, где на него с внезапным немым пониманием уставился двадцатишестилетний мертвец. Лотерея.

После отъезда Лэндсмана Пеллегрини еще десять часов ковыряет эту катастрофу по краям – организует материалы, звонит помощнику прокурора штата, чтобы выписать повестку на слушание большого жюри для Кэтрин Томпсон, передает личные вещи жертвы в отдел вещественных доказательств в подвале штаба. Тем же утром патрульный Западного района звонит в отдел по расследованию убийств насчет уличного пацана-наркодельца, которого взяла полуночная смена и который якобы что-то знает о стрельбе на Голд-стрит. Похоже, он готов заговорить, если ему снизят залог в связи с обвинением в обороте наркотиков. Пеллегрини допивает пятую чашку кофе и едет в Западный, чтобы взять короткое показание у пацана, якобы видевшего, как после стрельбы трое мужчин убежали с Голд-стрит на север. Он говорит, что знает одного, но только по имени Джо: заявление довольно конкретно, чтобы соответствовать истинным событиям, но при этом расплывчато настолько, чтобы не принести никакой пользы. Пеллегрини спрашивает себя, правда ли парень там был – или наслушался об убийстве на Голд-стрит за ночь в обезьяннике и постарался грамотно обернуть сведения себе на пользу, чтобы отделаться от обвинений.

Вернувшись в отдел, детектив подшивает его показания к делу H88013, а папку подкладывает под дело Роя Джонсона на столе административного лейтенанта, который заступил на смену с восьми до четырех часов и теперь уже уехал домой. Сначала хорошие новости, потом плохие. Затем Пеллегрини отдает ключи от «кавалера» детективу на смене с четырех до полуночи и едет домой. Время – чуть позже семи вечера.

Через четыре часа он возвращается на полуночную смену и кружит, как мотылек, у красного огонька кофемашины. Несет полную чашку в инструктажную, где до него начинает доебываться Лэндсман.

– Привет, Филлис.

– Привет, сержант.

– Раскрыл уже дело, да?

– Мое?

– Да.

– Это какое именно?

– Свежее, – говорит Лэндсман. – С Голд-стрит.

– Ну, – медленно произносит Пеллегрини, – уже готов выписывать ордер.

– Ну прям?

– Ну прям.

– Хм-м-м, – Лэндсман выпускает сигаретный дым в телеэкран.

– Но есть один нюанс.

– Это какой же? – спрашивает сержант уже с улыбкой.

– Не знаю, на кого.

Лэндсман смеется, тут же закашлявшись от сигаретного дыма.

– Не парься, Том, – говорит он наконец. – Раскроем.

Такая работа:

Сидишь за казенным металлическим столом на шестом этаже из десяти, в поблескивающей стальной душегубке с хреновой вентиляцией, нерабочим кондиционером и таким количеством асбеста, что хватит на полный огнеупорный костюм для самого дьявола. Трескаешь пиццу за два пятьдесят по акции, бутерброды с итальянской колбасой и запиваешь горячим кофе от «Марко» на Эксетер-стрит, глядя повторы «Гавайи 5-O» на общем девятнадцатидюймовом телевизоре с непослушной синхронизацией строк. Берешь трубку только на втором-третьем звонке, потому что Балтимор сэкономил на телефонном оборудовании, и новая система не столько звонит, сколько издает металлическое блеяние. Если на том конце провода диспетчер, записываешь адрес, время и его номер на отрывном блокноте или старых погашенных квитках из ломбарда размером 7 на 12 дюймов.

Потом выклянчиваешь или вымениваешь ключи от одного из полудюжины «шевроле кавалеров» без опознавательных знаков, берешь пушку, блокнот, фонарик, белые резиновые перчатки и едешь по адресу, где, скорее всего, стоит полицейский в форме над остывающим телом.

Смотришь на тело. Смотришь на тело так, будто это какое-то произведение абстрактного искусства, глазеешь со всех мыслимых точек зрения в поисках глубокого смысла и текстуры. Почему, спрашиваешь себя, здесь это тело? О чем автор умолчал? Что внес? Что хотел нам донести? Какого хрена не так на этой картинке?

Ищешь причины. Передоз? Сердечный приступ? Огнестрельные ранения? Порезы? Это вон там, на левой руке – раны, полученные в попытке защититься? А украшения? А кошелек? Карманы вывернуты? Трупное окоченение? Трупные пятна? Почему есть кровавый след, почему брызги направлены в сторону от тела?

Обходишь место преступления по краям в поисках пуль, гильз, брызг крови. Просишь патрульного опросить всех в домах и заведениях поблизости – или, если хочешь, чтобы это было сделано хорошо, обходишь сам, задавая те вопросы, которые, возможно, патрульному в жизни в голову не придут.

А потом бросаешь на это весь свой арсенал в надежде, что хоть что-нибудь – что угодно – сработает. Криминалисты забирают оружие, пули и гильзы на баллистическую экспертизу. Если ты в помещении, просишь снять отпечатки с дверей и ручек, с мебели и столовых приборов. Осматриваешь тело и непосредственное окружение на предмет волос или волокон ткани – на тот редкий случай, если трасологическая лаборатория поможет раскрыть дело. Ищешь другие странные признаки – все, что не соответствует окружению. Если что-то бросается в глаза – пустая наволочка, брошенная банка из-под пива, – просишь упаковать на экспертизу и их. Потом просишь измерить ключевые расстояния и сфотографировать место преступления со всевозможных ракурсов. Сам зарисовываешь в своем блокнотике: жертва – палка-палка-огуречик, расположение всей мебели и всех найденных улик.

Исходя из того, что приехавшим патрульным хватило мозгов схватить всех, кто попался под руку, и отправить в центр, возвращаешься в офис и обрушиваешь на обнаруживших тело всю уличную психологию, какую только знаешь. Повторяешь то же самое с теми, кто знал жертву, сдавал ей комнату, взял на работу, трахался, ссорился или ширялся с жертвой. Они врут? Ну естественно врут. Все врут. Они врут больше обычного? Наверняка. А почему? Совпадает ли их полуправда с тем, что ты узнал на месте преступления, или это полная и безоговорочная брехня? На кого наорать первым? На кого наорать громче? Кому угрожать привлечь за соучастие? Кто выслушает речь о том, что может пойти либо свидетелем, либо подозреваемым? Кому подкинуть оправдание – Выход – предположение, что несчастного засранца и правда надо было убить, что в их обстоятельствах его убил бы любой, что они убили засранца только из-за провокации, что они не хотели и это вышло случайно, что они стреляли только в целях самообороны?

Если все пройдет удачно, закроешь кого-нибудь в ту же ночь. Если не так удачно, берешь все, что узнал, и разрабатываешь перспективные направления, расшатываешь факты в надежде, что какой-нибудь поддастся. Когда ничего не поддается, ждешь пару недель, пока из лаборатории не придут подтверждения по баллистике, волокнам или сперме. Когда результаты отрицательные, ждешь звонка. А если нет и звонка, вздыхаешь и снова даешь умереть чему-то внутри. Потом идешь за стол, ждешь нового вызова диспетчера, который рано или поздно отправит тебя смотреть на очередное тело. Потому что в городе, где в год происходит 240 убийств, тело будет всегда.

Телевизор подарил нам миф об энергичном преследовании, бешеной погоне, но на самом деле так не бывает; даже если бы и было, то «кавалер» загнулся бы уже через десяток кварталов, и тебе бы пришлось писать объяснительную по форме 95, уважительно перечисляя старшему по званию причины, почему ты загнал городское четырехцилиндровое ведро до смерти. И драк не бывает, и перестрелок не бывает: славные деньки рукопашной во время бытовухи или пары выстрелов в разгар ограбления заправки закончились, когда ты перевелся из патруля в центр. Убойный приезжает, когда уже все полегли, и детективу перед выездом приходится напоминать себе прихватить 38-й калибр из верхнего правого ящика. И уж точно не бывает тех идеальных мгновений правосудия, когда детектив – научный волшебник с зорким глазом – наклоняется к пятнышку на окровавленном ковре, находит яркий рыжий волос белого мужчины, собирает подозреваемых в изящном салоне и объявляет, что дело раскрыто. Сказать по правде, в Балтиморе вообще с изящными салонами плоховато; а если б их и было больше, даже лучшие детективы признают, что в девяноста случаях из ста расследование спасает поразительная предрасположенность убийц к дилетантству или, по крайней мере, заметной ошибке.

Чаще всего убийца оставляет живых свидетелей или даже сам хвастается о преступлении. Удивительно часто из убийцы – особенно незнакомого с системой уголовного правосудия – можно хитростью вытянуть чистосердечное в допросной. В редком деле скрытый отпечаток со стакана или рукоятки ножа совпадает с чьей-нибудь карточкой в компьютере «Принтрак», но большинство детективов могут пересчитать дела, раскрытые лабораторией, по пальцам одной руки. Хороший коп едет на место преступления, собирает все возможные улики, говорит с правильными людьми и, если повезет, находит вопиющие промашки убийцы. Но для этого достаточно таланта и инстинкта.

Если все сойдется, какому-нибудь невезучему гражданину достанутся серебристые браслеты и поездка на автозаке в тесную камеру Балтиморской городской тюрьмы. Там он сидит, пока дату судебного заседания откладывают на восемь, десять или столько месяцев, сколько нужно, чтобы твои свидетели два-три раза изменили показания. Затем тебе звонит помощник прокурора, готовый любой ценой не уронить уровень осуждаемости ниже среднего, чтобы в будущем устроиться в юридическую контору выше среднего. Он тебя заверяет, что это самое слабое обвинительное заключение, какое он только имел несчастье видеть, настолько слабое, что ему не верится, что его одобрило большое жюри, и не мог бы ты, пожалуйста, собрать тот безмозглый скот, который зовешь свидетелями, и привезти на досудебный опрос, потому что вообще-то дело идет в суд уже в понедельник. Если, конечно, он до этого не уговорит адвоката на сделку об убийстве по неосторожности и пятерке условно.

Если по делу не будет сделки, отказа и приостановки на неопределенный срок, если по какому-то внезапному благоволению судьбы его будет слушать суд присяжных, тебе представится возможность сесть на свидетельскую скамью и пересказать под присягой факты дела – недолгий миг в лучах славы, который быстро помрачнеет с появлением вышеупомянутого адвоката. В худшем случае он обвинит тебя в вопиющем нарушении, а в лучшем – в настолько некомпетентном ведении следствия, что настоящему убийце позволили сбежать на свободу.

Когда обе стороны громко обсудят факты, двенадцать присяжных заседателей, отобранных из компьютерных баз зарегистрированных избирателей в городе с одним из самых низких уровней образования в Америке, отправятся в отдельную комнату и начнут орать. Если этим милым людям удастся преодолеть природное нежелание заниматься коллективным осуждением, может случиться и так, что они в самом деле признают одного человека виновным в убийстве другого. Тогда ты сможешь пойти в паб «Шер» на Лексингтон и Гилфорд, где все тот же помощник прокурора, если в нем есть хоть что-то человеческое, поставит тебе бутылочку домашнего пива.

И ты его выпьешь. Потому что в департаменте полиции с тремя сотнями душ ты – один из тридцати шести сотрудников, уполномоченных расследовать самое серьезное преступление: лишение человеческой жизни. Ты говоришь от лица мертвых. Ты несешь возмездие за ушедших. Может, платят тебе из налогов, но твою мать, после шести бутылок пива ты уже можешь себя убедить, что работаешь на самого Господа Бога. Если ты не так уж хорош, через год-другой ноги твоей здесь не будет – переведут в другой конец коридора: в отдел розыска беглецов, автоугонов или мошенничества. Если ты хорош, то тебе уже не найти в органах ничего важнее. Убойный – это высшая лига, главный ринг, гвоздь программы. И так было всегда. Когда Каин грохнул Авеля, Большой Босс послал возбуждать дело не парочку зеленых патрульных. Ни хрена – он послал, сука, детектива. И будет так всегда, потому что убойный отдел любого города уже много поколений является ареалом обитания особо редкого вида: думающего копа.

Это измеряется не корочками из вузов, не особой подготовкой и не умными книжками, потому что вся теория мира ничего не значит, если ты не умеешь читать улицу. Но и этого мало. В каждом гетто найдутся престарелые патрульные, которые знают все то же, что и человек из убойного, но все-таки проводят жизнь в помятой машине, ведут собственные битвы по восемь часов подряд и переживают о преступлении только до следующей смены. Хороший детектив начинается с хорошего патрульного, бойца, который годами расчищает уличные углы и останавливает на дорогах машины, разнимает бытовые драки и проверяет черные ходы на складах, пока городская жизнь не станет для него второй натурой. И дальше этот детектив оттачивает навыки во время работы в штатском – в отделе ограблений, наркотиков или угонов, – пока не поймет, что такое наружка, как использовать информатора, а не быть использованным им, как писать вменяемый ордер на обыск. И, конечно, есть специализированная подготовка – солидная база в криминологии, патологической анатомии, уголовном праве, дактилоскопии, волокнах ткани, типах крови, баллистике и ДНК. Еще хорошему детективу необходимо так набить голову фактами из существующей полицейской базы данных – аресты, тюремные сроки, регистрация оружия, технические характеристики транспорта, – что хоть сдавай госы по информатике. Но при всем этом у хорошего детектива есть что-то еще, что-то внутри, инстинктивное. В каждом хорошем детективе сидят скрытые механизмы – компасы, которые в кратчайшие сроки ведут от окоченевшего тела к живому подозреваемому, гироскопы, которые гарантируют устойчивость даже в самые страшные бури.

Балтиморский детектив ведет около девяти-десяти убийств в год как старший следователь и еще полдесятка – как младший, хотя нормы ФБР предписывают нагрузку вдвое меньше. Он берет на себя от пятидесяти до шестидесяти тяжких нападений с тупыми предметами, огнестрельным и холодным оружием. Он расследует все сомнительные или подозрительные смерти, которые нельзя списать на возраст или здоровье жертвы. Передозировки, припадки, самоубийства, случайные падения, утопления, внезапные детские смерти, аутоэротические удушения – все рассматривает тот же детектив, у которого в любой момент на столе лежат еще три заведенных дела по убийствам. Еще в Балтиморе все происшествия с участием полиции также достаются детективам убойного, а не отделу внутренних расследований; на каждый инцидент назначается сержант и группа детективов, чтобы на следующее же утро представить всесторонний отчет начальству департамента и прокуратуре штата. Помимо этого любая угроза любому полицейскому, прокурору или госслужащему проходит через убойный, как и все заявления о запугиваниях свидетеля обвинения.

Но и это еще не все. Испытанная способность убойного отдела расследовать и полностью документировать любой инцидент ведет к тому, что его же привлекут к политически чувствительным делам: утопление в городском бассейне, где есть подозрение на административную ответственность, звонки с угрозами главе администрации мэра, длительная проверка странного заявления от законодателя штата о похищении неведомыми врагами. В Балтиморе правило простое: если что-то выглядит как скандал, пахнет как скандал и крякает как скандал, отправляйте убойному. Того требует пищевая цепочка.

Судите сами:

Двумя сменами по восемнадцать детективов и сержантов убойного руководит пара многострадальных лейтенантов, которые отвечают перед капитаном, стоящим во главе отдела преступлений против личности. Капитан, желающий уйти с пенсией майора, не торопится связываться с тем, что доставит неприятности полковнику во главе угрозыска. И не только потому, что полковник – такой приятный и интеллигентный чернокожий, имеющий все шансы взлететь на пост заместителя комиссара или еще выше – ведь он живет в городе с новым черным мэром и черным большинством, которое не отличается ни доверием, ни почтением к полиции. Полковника оберегают от неприятностей потому, что ему достаточно подняться на лифте на пару этажей, чтобы довести что угодно до сведения самого Яхве – заместителя комиссара по операциям Рональда Дж. Маллена, который возвышается над Балтиморским департаментом полиции, как колосс, и требует, чтобы ему обо всем докладывали спустя пять минут после того, как оно случится.

Для руководства среднего звена он просто Большой Белый Маллен – человек, чей непрерывный путь наверх начался после недолгой службы в патруле Юго-Западного района и продолжался, пока он не остановился на восьмом этаже штаба. Там-то Маллен и поселился почти на десять лет в качестве второго человека в департаменте, закрепившись благодаря неизменной осторожности, хорошему политическому чутью и настоящему управленческому дару, но все же не имея шансов на кресло комиссара, потому что он – белый в городе черных. В результате комиссары приходят и уходят, а Рональд Маллен остается, чтобы следить, кто и в какие шкафы раскладывает скелеты. Каждое звено в цепочке, от сержанта и выше, скажет вам, что заместитель знает почти все, что творится в департаменте, и может угадать почти все остальное. А то, что не знает или не может угадать, ему после всего одного звонка положат на стол уже к обеду в виде аккуратной служебной записки. Вот почему замкомиссара Маллен – вечный геморрой всей уличной полиции и незаменимая подмога для комиссара Эдварда Дж. Тилмана, копа-ветерана, тридцать лет накапливавшего политический капитал, чтобы мэр назначил его на пятилетний срок. А в таком однопартийном городе, как Балтимор, офис мэра – это поднебесная вершина, место неограниченных полномочий, ныне принадлежащее Курту Л. Шмоку – черному выпускнику Йеля, которому повезло с метрополией, где проживает подавляющее демократическое и черное большинство. Естественно, комиссару положено дышать только после того, как он угодит всем потребностям мэра, у которого выше шансы на перевыборы, когда Его полицейский департамент не причиняет Ему унижений или скандалов, служит, как Он того пожелает, и борется с преступностью во имя всеобщего блага – примерно в таком порядке.

Под этой тяжкой пирамидой власти раскорячился детектив убойного, бесславно трудящийся над телом какой-нибудь забитой насмерть проститутки или расстрелянного барыги, пока в один прекрасный день телефон не проблеет дважды, и это не окажется тело одиннадцатилетней девочки, спортсмена из городской сборной, священника на пенсии или какого-нибудь заезжего туриста из другого штата, который забрел в проджекты с фотоаппаратом «Никон» на шее.

«Красные шары»[13]. Убийства, имеющие значение.

В этом городе карьера детектива зависит от безумных дел, на которых сразу становится ясно, кто заправляет городом и что им нужно от полиции. Майоры, полковники и заместители комиссара, даже слова не сказавшие за всю летнюю нарковойну 86-го, когда на Лексингтон-Террас так и валились трупы, теперь вдруг стоят над душой сержанта и проверяют мелкий шрифт. Зам просит держать в курсе. Мэр требует новостей. 11-й канал на второй линии. Лэндсмана ждет какой-то урод из «Ивнинг Сан». А кто это у вас ведет дело, что за Пеллегрини? Новенький? Мы ему доверяем? Он свое дело знает? Вам надо больше людей? Больше сверхурочных? Вы же понимаете, что это в приоритете?

В 1987-м, в четыре утра в гараже отеля «Хайатт» в Иннер-Харборе – поблескивающей застройке на набережной, на которую Балтимор возлагал большие надежды, – убили двух парковщиков, и уже днем губернатор Мэриленда рявкнул на комиссара полиции. Нетерпеливый человек, склонный к внезапным истерикам, Уильям Дональд Шафер повсеместно считается самым раздражительным губернатором в стране. Избранный на высший пост Мэриленда не в последнюю очередь благодаря символической привлекательности все той же восстановленной гавани, Шафер четко дал понять в коротком телефонном звонке, что в Иннер-Харборе без его разрешения не убивают и что преступление надо раскрыть немедленно – как, по сути, и произошло.

«Красный шар» может требовать круглосуточной работы и постоянных отчетов перед всеми инстанциями; может вылиться в спецгруппу, когда детективов снимают с обычной ротации, а другие дела откладывают на неопределенное время. Если следствие кончается арестом, детектив, его сержант и лейтенант могут с чистой совестью отдыхать до следующего крупного дела, зная, что их капитана не сожрет полковник, а тот не будет опасаться замкомиссара, который в этот самый момент отчитывается по телефону перед Самим, что в гавани все спокойно. Но если «красный шар» не раскрывается, начинается обратное движение – полковники пинают майоров, майоры пинают капитанов до тех пор, пока детектив и его сержант не утонут в служебных отчетах, объясняя, почему ни разу не допросили насчет какого-нибудь несуразного заявления человека, которого полковник считает подозреваемым, почему пропустили наводку от безмозглого информатора или почему криминалистам не приказали дактилоскопировать собственную задницу.

Детектив из убойного выживет, если научится читать командование, как цыгане читают кофейную гущу. Когда начальство задает вопросы, он становится незаменим благодаря ответам. Когда ищут повода взять кого-нибудь за горло, он пишет настолько грамотный рапорт, что покажется, будто он спит в обнимку с уставом. А когда просто просят жертву на заклание, он учится становиться невидимым. Если детективу хватает смекалки, чтобы остаться на ногах после периодически прилетающих «красных шаров», департамент признает его великий ум и оставляет в покое, чтобы он дальше отвечал на звонки и таращился на трупы.

А посмотреть там есть на что – начиная с людей, забитых палками и бейсбольными битами либо монтировками и бетонными блоками. Тела с зияющими ранами от разделочных ножей или от выстрела из дробовика с такого близкого расстояния, что из ран достают пыж. Тела в подъездах проджектов – с торчащей из руки иглой и тем самым жалким выражением покоя на лице; тела, выловленные из гавани, с цепляющимися за руки и ноги упрямыми синими крабами. Тела в подвалах, тела в подворотнях, тела в постелях, тела в багажнике «крайслера» с номерами другого штата, тела на каталках за синей ширмой в реанимации Университетской больницы, с все еще торчащими трубками и катетерами, словно в насмешку над прогрессом медицины. Тела и части тел, упавшие с балконов, с крыш, с погрузочных кранов в морском терминале. Тела, раздавленные тяжелыми механизмами, удушенные углекислым газом или висящие в петле из носков в КПЗ Центрального района. Тела в колыбели, окруженные плюшевыми зверюшками, крошечные тела в объятьях скорбящих матерей, не понимающих, что их малыш просто перестал дышать, безо всякой на то причины.

Зимой детектив стоит в воде и пепле, принюхиваясь к характерному запаху, пока пожарные убирают обломки с тел детей, оставшихся в спальне, когда закоротило обогреватель. Летом стоит в квартире на третьем этаже без окон и с плохой вентиляцией, глядя, как медики переносят раздутый труп восьмидесятишестилетнего пенсионера, скончавшегося в постели и пролежавшего там до тех пор, пока соседи уже не могли выносить эту вонь. Он уступает дорогу, когда беднягу выкатывают наружу, зная, что тело того и гляди лопнет, еще зная и то, что запах пропитает ткань одежды и волосы в носу до конца дня. Он видит утопленников после первых теплых дней весны и бессмысленную стрельбу в баре – обряд первой июльской жары. В начале осени, когда желтеют листья и школы открывают двери, он проводит несколько дней в Юго-Западной, Лейк-Клифтонской или в еще какой-нибудь школе, куда семнадцатилетние дарования приходят с заряженными магнумами и заканчивают учебный день, отстрелив однокласснику пальцы на парковке. И время от времени в течение всего года он стоит по утрам в дверях кафельного помещения в подвале государственного здания на Пенн и Ломбард, глядя, как опытные патологоанатомы разбирают мертвецов на запчасти.

Он уделяет каждому телу столько, сколько может, но не больше. Аккуратно отмеряет требуемые силы и эмоции, закрывает папку и едет на следующий вызов. И даже после многих лет выездов, тел, мест преступлений и допросов хороший детектив по-прежнему берет трубку с упрямой непоколебимой верой в то, что если он выполняет свою работу, то истину всегда можно будет узнать.

Детектив убойного отдела держится.

Понедельник, 18 января

Здоровяк сидит спиной к зеленой металлической перегородке, разделяющей офисы убойного и отдела ограблений, и отрешенно глядит в угловое окно на город. Его левая рука покоится на стеклянной кружке в виде глобуса, заполненного по самый полярный круг бурой желчью со дна офисного кофейника. На столе перед ним – толстая красная папка с надписью H8152 на обложке. Он отворачивается от окна и с ненавистью смотрит на папку. Папка смотрит в ответ.

Идет смена с четырех до полуночи, и для Дональда Уордена – Здоровяка, Медведя, единственного прирожденного детектива в Америке, – это первый день после долгого отпуска, нисколько не улучшившего его настроение. Остальная группа это чувствует и обходит его за милю, забегая в комнату отдыха только по делу.

– Привет, Дональд, – пускает пробный шар Терри Макларни во время одной такой вылазки. – Как отдохнул?

Уорден пожимает плечами.

– Куда-нибудь ездил?

– Нет, – говорит Уорден.

– Ясно, – отвечает Макларни. – Вот и поговорили.

Это все стрельба на Монро-стрит – вот почему он засел за угловым столом в комнате отдыха, словно какой-то железный дредноут на мели в ожидании прилива, который может никогда не прийти.

Пять недель – а он не приблизился к разгадке ближе, чем на утро после убийства, и смерть Джона Рэндольфа Скотта в переулке на Монро-стрит в Западном Балтиморе все так же считается приоритетом полицейского департамента. Рапорты Уордена и его напарника идут не сержанту с лейтенантом, как при обычном следствии, а напрямую административному лейтенанту и капитану во главе отдела преступлений против личности. Оттуда рапорты несут дальше по коридору полковнику, а от него – замкомиссара Маллену двумя этажами выше.

В этих рапортах сложно разглядеть прогресс. И в каждой беседе с начальством сквозит паранойя. Дональд Уорден практически чувствует, как нервно потеют все инстанции. Да и в его собственном представлении дело Монро-стрит – это пороховая бочка, только и ждущая, когда за нее ухватится какой-нибудь активист или святоша из уличной церкви и начнет вопить про расизм, полицейскую жестокость или круговую поруку так громко и долго, что майор или комиссар полиции потребуют крови. Часто Уорден задумывается, почему это еще не началось.

Он наблюдает в западное окно кухни, как зимнее небо темнеет до темно-синего оттенка и розово-оранжевый свет заходящего солнца прячется за городским горизонтом. Детектив допивает первую чашку кофе, бредет к металлической вешалке и достает из внутреннего кармана бежевого пальто сигару. Он курит «Бэквудс» – черные сигары, которые можно найти в любом хорошем «7-элевен».

За Уорденом следует тонкий завиток едкого дыма, когда тот возвращается за стол и открывает красную папку.

H8152

Убийство / применение оружия сотрудником полиции

Джон Рэндольф Скотт Ч/М/22

3022, бульвар Гаррисон, кв. 3

CC№ 87-7L-13281

– Угораздило же вляпаться, – тихо говорит Уорден, пролистывая служебные отчеты в начале стопки. Откинувшись на спинку, забрасывает одну ногу на стол и открывает вторую папку, с набором цветных фотографий, пристеплеренных по две на странице.

Посреди переулка лежит навзничь Джон Рэндольф Скотт. У него гладкое и какое-то неношенное лицо – он выглядит младше своих двадцати двух. Пустые глаза прикованы к краснокирпичной задней стене сплошного ряда домов южнее. Одежда – такая же, как у любого пацана на углу: черная кожаная куртка, голубые джинсы, бежевая рубашка, белые кеды. На другой фотографии жертву перекатили на бок, рука детектива в резиновой перчатке указывает на маленькую дырочку в спине куртки. Входное отверстие – с соответствующим выходным слева на груди. Над глазом молодого человека – окровавленный подтек от падения на асфальт.

Позже судмедэксперт установил, что убившая Джона Рэндольфа Смита пуля пробила сердце под легким углом сверху вниз, что отвечает наклону переулка, где его обнаружили. Он умер почти мгновенно, говорили патологоанатомы, – от выстрела в спину во время побега от офицеров Балтиморского департамента полиции.

В первые часы дело Скотта считалось не убийством, а полицейской стрельбой – и стрельбой неудачной, требовавшей грамотной отписки, чтобы копа не сожрало большое жюри, – но все же ничего такого, что можно назвать преступлением.

Жертва – один из двух молодых людей в «додж кольте», который двое патрульных Центрального района опознали как угнанный и преследовали от бульвара Мартина Лютера Кинга по шоссе I-170 вплоть до Рейнор-авеню, где Скотт и его двадцатиоднолетний сообщник выскочили из машины и разбежались в противоположных направлениях по переулкам гетто. Когда двое патрульных из Центрального приступили к пешему преследованию, один из них, двадцатисемилетний Брайан Педрик, споткнулся и произвел выстрел из табельного револьвера. Позже Педрик заявил следователям, что выстрел был случайным – шальная пуля вылетела, когда он неудачно вышел из машины. Педрик считал, что целился в асфальт и что пуля срикошетила прямо перед ним; так или иначе, похоже, она не задела подозреваемого, исчезнувшего в лабиринте задворок. Педрик потерял его из виду, но к тому времени по ближайшим боковым улицам и переулкам уже курсировали другие машины из Центрального, Западного и Южного районов.

Спустя считаные минуты сержант Центрального района вызвал скорую и отдел убийств, стоя над телом в переулке у Монро-стрит, где-то в трех кварталах от места, где выпустил свою пулю Педрик. «Это полицейская стрельба?» – спросил диспетчер. «Нет», – ответил сержант. Но тут на место преступления вышел сам Педрик и признался в случайном выстреле. Сержант снова взялся за рацию. «Поправка, – сказал он, – есть участие полиции».

Через несколько минут на место прибыли Уорден и его напарник Рик Джеймс, осмотрели покойника, поговорили с сержантом из Центрального, после чего проинспектировали табельный револьвер Педрика. Выпущена одна пуля. У патрульного изъяли оружие и проводили в машину, где тот подтвердил, что произвел один выстрел, но отказался говорить что-либо еще, пока не встретится с юристом полицейского профсоюза. Уорден знал, что это значит.

У профсоюзного юриста один ответ на просьбу детектива допросить полицейского в ходе уголовного расследования. По приказу сотрудник полиции подаст рапорт с объяснением своих действий во время происшествия; в противном случае он будет молчать. Ведь когда рапорт пишут по прямому приказу, он уже не считается добровольным заявлением, а значит, не может быть использован против сотрудника в суде. В этом случае дежуривший той ночью прокурор штата отказался дать приказ, и в результате юридического ограничения следствие встало на очевидную колею: доказать, что офицер Брайан Педрик – сотрудник с пятилетним сроком службы без случаев злоупотреблений или чрезмерного применения силы в послужном списке, – застрелил убегающего человека в спину из табельного револьвера.

В течение двенадцати часов дело Монро-стрит было железобетонным и таким бы и осталось, если бы не один критически важный факт: офицер Педрик не убивал Джона Рэндольфа Скотта.

На утро после выстрела помощники судмедэксперта раздели тело Скотта и нашли пулю 38-го калибра, застрявшую в окровавленной одежде. В тот же день ее изучили в баллистической лаборатории, но она не совпала с револьвером Педрика. Более того, Скотта убила 158-грановая полуоболочечная пуля с круглым носиком – стандартный патрон «смит-вессона», уже лет десять не состоящего на вооружении полиции.

Тогда Уорден и несколько других детективов вернулись на место преступления и тщательно обыскали при свете дня переулок, где, как утверждалось, Педрик произвел выстрел. Попинав мусор у Рейнор-авеню, они нашли отметину на асфальте со следами свинца от рикошета. Детективы проследовали по вероятной траектории на другую сторону переулка и вышли на соседнюю стоянку, где в то самое утро, как ни поразительно, убирался местный житель. Из всех замусоренных стоянок во всех гетто мира, думал Уорден, этот парень убирается именно на нашей. Уже собравшись перерыть полдесятка мусорных мешков, собранных последним добрым самаритянином Западного Балтимора, детективы вдруг обнаружили пулю 38-го калибра, частично зарывшуюся в землю. Позднее баллистики подтвердили, что она выпущена из оружия Брайана Педрика.

Но если стрелок не Педрик, тогда кто?

Уорден не любил очевидные ответы. Он сам был копом и всю сознательную жизнь провел в братстве копов – в отделениях и патрульных машинах, в коридорах суда и районных обезьянниках. Он не хотел верить, что человеку в форме хватило бы дурости пристрелить кого-то и сбежать, бросив тело в подворотне, как любому другому поганому убийце. И все же он не мог закрыть глаза на тот факт, что Джон Рэндольф Скотт убит пулей 38-го калибра, убегая от людей с револьверами 38-го калибра. В любом другом расследовании никто бы не сомневался, с чего и как положено начать детективу. В любом другом расследовании детектив начал бы с этих людей с оружием.

Уорден – это Уорден, так что с этого он и начал, потребовав почти у двух десятков полицейских из трех районов сдать служебные револьверы в отдел улик в обмен на новые. Но в каждом случае баллистическая экспертиза показывала, что смертельная пуля выпущена не из этого оружия. Снова тупик.

Мог коп иметь при себе второй пистолет, тоже 38-го калибра, который уже давно выкинул с пирса в Кантоне? А может, пацан убегал от полиции, решил угнать другую машину и нарвался на пулю от разгневанного гражданского, который затем растворился в ночи. Маловероятно, признавал Уорден, но в той округе нет ничего невозможного. Куда вероятнее, что пацана во время драки прикончил выстрел из его собственного оружия 38-го калибра, который был отобран у него сотрудником полиции при попытке задержания. Это бы объяснило и то, почему пуля – не казенная, и оторванные пуговицы.

Уорден и Рик Джеймс нашли на теле жертвы и рядом четыре пуговицы. Одна, похоже, не имела к жертве никакого отношения; три других, как выяснилось, были с его рубашки. Две пуговицы, окровавленные, нашли рядом с телом; третью – у входа в переулок. Уордену и Джеймсу оторванные пуговицы говорили о том, что жертву схватили и она сопротивлялась, а наличие одной у входа в переулок говорило, что схватка началась всего в паре метров от того места, где упала жертва. Этот сценарий предполагал уже не просто один выстрел со стороны подозреваемого в гражданском, а уличное задержание – попытку схватить или остановить жертву.

Куда ни кинь – всюду клин, думал Дональд Уорден о смерти Джона Рэндольфа Скотта: один возможный исход хуже другого.

Если убийство не раскроют, выглядеть будет так, словно департамент прикрывает своих. Но если обвинят копа, то Уорден с Джеймсом, как люди, отвечающие за обвинение, станут париями для патрулей. Юристы полицейского профсоюза уже советовали своим членам не общаться с убойным и намекали, что отдел преступлений против личности равен ОВР[14]. Как дальше расследовать убийства, когда патрульные настроены против тебя? Но третий вариант – то есть слабая вероятность вмешательства гражданского, что Джона Рэндольфа Скотта застрелил местный при его попытке влезть в дом или угнать вторую машину для побега от полиции, – в чем-то хуже всех. Уорден понимал, что если и найдет подозреваемого из гражданских, то начальство будет из кожи вон лезть, чтобы всучить его политической верхушке города, не говоря уже о лидерах черного сообщества. Итак, господин мэр, нам казалось, что это сделали белые полицейские во время преследования мистера Скотта, но теперь мы уверены, что виновен черный из квартала 1000 по Фултон-стрит.

Ага. Конечно. Вот и разрулили.

Двадцать пять лет в Балтиморском департаменте полиции – и теперь Дональда Уордена просят увенчать карьеру делом, из-за которого за решетку могут угодить копы. Сначала эта мысль приводила в ужас – ведь Уорден сам плоть от плоти патрульный. Он перевелся в центр, и то с неохотой, после более десяти лет в спецподразделении Северного района. А теперь из-за этого воришки с дыркой в спине патрульные трех районов стоят на пустых парковках в машинах бок о бок и перешептываются о человеке, охранявшем улицы, когда они еще в началке на дальность плевались. Что этот Уорден за хрен? Он правда может закатать полицейского за ту фигню на Монро-стрит? Примотается к сослуживцу из-за какого-то дохлого йо? Он что, крыса, что ли?

– Ой-ой, Уорден смотрит на нехорошее дело.

В дверях комнаты отдыха стоит напарник Уордена со страничкой из блокнота в руках. Рик Джеймс на десять лет младше Дональда Уордена и лишен его чутья и смекалки, но, с другой стороны, в этом мире с Уорденом вообще мало кто может потягаться. Он работает с напарником моложе, потому что Джеймс в состоянии осмотреть место убийства и написать хороший членораздельный рапорт, а сам Уорден, при всех талантах, лучше мозги себе вышибет, чем просидит два часа за пишмашинкой. В приступы хорошего настроения Уорден считает Джеймса достойным проектом – подмастерьем, которому можно передать знания, обретенные после четверти века в полиции.

Здоровяк медленно поднимает взгляд и видит страничку в руке молодого напарника.

– Это что?

– Это вызов, детка.

– Мы не выезжаем на вызовы. У нас задание.

– Терри говорит, надо ехать.

– Что там?

– Убийство.

– Я больше не занимаюсь убийствами, – саркастично отзывается Уорден. – Отныне ко мне только с долбаной полицейской стрельбой.

– Да ладно тебе, детка, пошли зарабатывать.

Уорден опустошает кружку с кофе, бросает в банку окурок сигары и на секунду-другую разрешает себе поверить: все-таки есть жизнь после Монро-стрит. Затем идет к вешалке.

– Не забудь пистолет, Дональд.

Здоровяк впервые улыбается.

– Я его продал. Заложил на Балтимор-стрит за дрель. Где там твое убийство?

– Гринмаунт. Квартал 3800.

Сержант Терренс Патрик Макларни наблюдает, как двое детективов собираются на выезд, и довольно кивает. Со времен Монро-стрит прошел уже месяц, и Макларни хочется, чтобы его люди вернулись в ротацию и отвечали на вызовы. Главное – потихоньку, чтобы начальство не подумало, будто спецгруппа по Монро-стрит зашла в тупик. Если повезет, рассуждает Макларни, Уорден поймает убийцу по этому вызову, и административный лейтенант перестанет проедать плешь из-за дела Скотта.

– Наряд выезжает, сержант, – говорит Уорден.

В лифте Рик Джеймс крутит ключи от машины и смотрит на свое размытое отражение в металлических дверях. Уорден следит за загорающимися кнопками.

– Макларни-то какой довольный, видел?

Уорден молчит.

– Ты сегодня медведь больше обычного.

– За рулем будешь ты, засранец.

Рик Джеймс закатывает глаза и смотрит на напарника. Он видит перед собой двухметрового стокилограммового полярного медведя, замаскированного под щербатого сорокавосьмилетнего мужика с бездонными голубыми глазами, белыми волосами с залысинами и повышенным давлением. Да, он медведь, но главный плюс работы в паре с Уорденом виден невооруженным глазом: он прирожденный полицейский.

«Я просто бедный белый оболтус из Хэмпдена, который пытается протянуть на этом свете, пока не попадет на тот», – часто говорит при знакомстве Уорден. И по документам именно так и кажется: уроженец Балтимора, школьное образование, несколько лет службы во флоте, впечатляющий срок полицейской работы – но не выше патрульного или детектива. Однако на улице Уорден – один из самых даровитых копов во всем городе. Он провел в департаменте больше четверти века и знает Балтимор как мало кто еще. Двенадцать лет в Северо-Западном районе, три – в отделе розыска беглецов, еще восемь – в отделе ограблений, а теперь – три в убойном.

В этот отдел он перешел не без колебаний. Раз за разом сержанты убойного зазывали его к себе, но Уорден был человеком старой закалки, для которого преданность – не пустой звук. Его хотел оставить у себя лейтенант, когда-то приведший его в отдел ограблений, и Уорден чувствовал себя ему обязанным. Еще одной причиной остаться были его отношения с напарником Роном Грейди – неправдоподобная дружба без пяти минут деревенщины из белого анклава Хэмпдена, что на севере Балтимора, и увесистого черного копа с западной стороны города. Они стали легендарной черно-белой командой, и Уорден не стеснялся напоминать Рику Джеймсу и всем остальным в убойном, что только Грейди может считаться его истинным напарником.

Но к началу 1985-го работа в ограблениях стала отупляющей и однообразной. Уорден провел сотни расследований – банки, машины инкассаторов, налеты в центре, магазины. В былые деньки, рассказывал он младшим детективам, коп гонялся за ворами классом повыше; теперь-то ограбление банка на Чарльз-стрит скорее будет порывом какого-нибудь полудохлого наркомана, чем работой профессионала. В конце концов, служба сама приняла решение за него: Уорден до сих пор во всех красках помнит утро, когда прибыл в офис и увидел на столе отчет о происшествии в Восточном районе – ограблении алкогольного магазина на Гринмаунт-авеню. Его записали как ограбление с оружием летального действия, а значит, следствие продолжил бы детектив из центра. Уорден прочитал рапорт и узнал, что банда пацанов схватила упаковку пива и выбежала из магазина. Продавец пытался их преследовать и за свою отвагу схлопотал кирпичом. Не самое тяжкое преступление – черт, да тут и патрульный бы разобрался. И для Уордена, проработавшего в ограблениях почти восемь лет, этот рапорт стал последним звоночком. На следующий день он пошел к капитану и попросился в убойный.

Репутация шла впереди него по коридору шестого этажа, и в следующие два года он доказал, что не только готов к убийствам, но и может стать украшением бригады Макларни – а это дорогого стоит в группе из пятерых, куда входят еще двое ветеранов с двадцатилетним стажем. Рик Джеймс перевелся в убойный в июле 1985-го, всего за три месяца до Уордена. Быстро сообразив, что к чему, попросился в пару к Здоровяку и так к нему привязался, что теперь над ним подтрунивали другие детективы. Но Уорден явно наслаждался ролью мудрого старца, а Джеймс был готов отрабатывать свою сторону сделки – грамотно осматривать место преступления и писать все нужные бумажки. Если Уорден до выхода на пенсию научит его хотя бы половине того, что знал сам, Рик Джеймс проработает в убойном еще очень-очень долго.

Самым паршивым в работе с Уорденом были приступы его мрачного настроения – угрюмые думы о том, что он до сих пор служит за зарплату патрульного, когда по-хорошему давно пора на пенсию жить в свое удовольствие, работая каким-нибудь консультантом-безопасником или подрядчиком по ремонту. Уорден до странного болезненно относился к тому, что все еще гоняет убийц в гетто, когда многие его одногодки уже на пенсии или начали вторую карьеру. Немногие оставшиеся в органах либо спокойно заканчивали деньки дежурными сержантами или охранниками КПЗ, либо в сторожевых будках у штаба слушали по транзисторам, как проигрывают «Ориолс», досиживая последний год-другой до пенсии повыше. А люди помоложе в это время уходили на места получше.

В эти дни Уорден все чаще ловил себя на мысли взять и все бросить. Но по большому счету ему не хотелось даже думать о пенсии; департамент был его домом с 1962-го – перевод в убойный отдел стал лишь последним завитком в долгой изящной траектории. Три года работа в отделе поддерживала Уордена и даже вдыхала в него жизнь.

Особое удовольствие Здоровяк получал от регулярных попыток наставлять молодежь своей группы – Рика Джеймса и Дэйва Брауна. Джеймс был парнем что надо, но вот что получится из Брауна, думал Уорден, еще неясно. Он не стеснялся говорить об этом вслух, подвергая молодого детектива такому режиму тренировок, который лучше назвать «обучение оскорблением».

Дэйв Браун, самый неопытный в группе, терпел напыщенность Здоровяка – в основном потому, что знал: он искренне печется о будущем Брауна в убойном; а в остальном потому, что его, собственно, никто не спрашивал. Их отношения идеально передает цветная фотография, снятая криминалистом на месте убийства в Черри-Хилле. На первом плане – ретивый Дэйв Браун бестолково собирает на месте преступления пивные банки с избыточно оптимистичной надеждой, что они имеют хоть какое-то отношение к убийству. На заднем плане, присев на крыльцо муниципального многоквартирника, Дональд Уорден наблюдает за младшим детективом, кажется, с беспримесным отвращением. Браун конфисковал фотографию из папки себе на память. Такого Здоровяка он узнал и полюбил. Сварливого, раздраженного, вечно придирчивого. Последний одинокий центурион, видящий в молодом поколении криворуких дилетантов свою беду и вызов.

На фотографии Здоровяк – в расцвете сил: резкий, уверенный в себе, беспощадная совесть всех молодых или менее опытных детективов в смене. И, конечно, дело Черри-Хилла раскрыли – Уорден нашел наводку, приведшую к орудию убийства в доме подружки стрелка. Но это было, когда Уорден еще получал какое-то удовольствие от работы. Это было еще до Монро-стрит.

Сев в «кавалер» на нижнем этаже здания, Джеймс снова рискует и заводит разговор.

– Если это убийство, – говорит он, – чур, я старший.

Уорден смотрит на него.

– Не хочешь сперва посмотреть, взяли там кого-нибудь или нет?

– Нет, детка. Мне нужны деньги.

– Вот же ты шлюха.

– Еще какая, детка.

Джеймс скатывается по пандусу на Файет, оттуда – на север по Гей-стрит до Гринмаунт, погруженный в сложные расчеты ожидаемого сверхурочного времени. Два часа на месте преступления, три часа допросов, еще три – на бумажную работу, еще четыре – на вскрытие; Джеймс представляет, как красиво будут смотреться эти двенадцать часов на его расчетном листе.

Но на Гринмаунт – вовсе не убийство; даже стрельбой это толком нельзя назвать. Это понимают оба детектива, выслушав нечленораздельный трехминутный монолог шестнадцатилетнего свидетеля.

– Вау, так, давай-ка еще раз сначала. Помедленней.

– Вбегает, значит, Деррик…

– Кто такой Деррик?

– Мой брат.

– Сколько лет?

– Семнадцать. Вбегает, взлетает по лестнице. Мой старший брат поднимается за ним, видит, что его ранили, и звонит 911. Деррик сказал, что стоял на автобусной остановке, и тут в него выстрелили. Больше ничего не сказал.

– Он не знает, кто в него выстрелил?

– Нет, просто сказал, что выстрелили.

Уорден берет у Джеймса фонарь и выходит на улицу с патрульным.

– Это ты приехал первый?

– Нет, – говорит патрульный. – Это был Родригез.

– Где он?

– Уехал с вашей жертвой в травматологию[15].

Уорден пронзает патрульного взглядом, потом подходит обратно к двери и наводит фонарик на пол крыльца. Ни кровавых следов. Ни крови на ручке двери. Детектив осматривает со светом кирпичный фасад. Ни крови. Ни свежих повреждений. Одна дырка – да и та вряд ли от пули. Скорее всего, кто-то просверлил давным-давно, чтобы повесить светильник.

Уорден проходит с фонариком по дорожке к улице. Возвращается в дом и проверяет комнаты наверху. Все еще никакой крови. Детектив спускается и слушает, как Джеймс допрашивает шестнадцатилетку.

– Куда, говоришь, побежал твой брат, когда пришел домой? – перебивает Уорден.

– Наверх.

– Наверху нет крови.

Пацан смотрит себе под ноги.

– Что тут творится? – надавливает Уорден.

– Мы все помыли, – говорит пацан.

– Помыли?

– Ага.

– А, – Уорден закатывает глаза. – Тогда пошли наверх.

Пацан скачет через ступеньку, потом сворачивает в бардак типичной комнаты подростка, украшенной постерами с моделями в бикини и нью-йоркскими рэперами в дизайнерских спортивных костюмах. Не дожидаясь просьб, пацан достает из бельевой корзины две окровавленные простыни.

– Это где было?

– На кровати.

– На кровати?

– Мы перевернули матрас.

Уорден переворачивает матрас обратно. Добрую его четверть покрывает красно-бурое пятно.

– В какой куртке был твой брат, когда пришел?

– В серой.

Уорден берет с кресла дутую куртку и внимательно проверяет снаружи и с изнанки. Крови нет. Он идет к чулану и проверяет все зимние куртки до последней, бросая их на пол, пока Джеймс медленно качает головой.

– Вот что случилось, – говорит Джеймс. – Вы игрались со стволом и случайно подстрелили брата. Если теперь начнешь говорить правду, тебя не посадят. Где ствол?

– Какой ствол?

– Да господи. Где хренов ствол?

– Не знаю ни про какой ствол.

– У твоего брата был ствол. Давай сразу с ним разберемся.

– Деррика подстрелили на автобусной остановке.

– Хрена с два, – закипает Джеймс. – Он тут развлекался, а ты или твой брат, или кто-то еще случайно его подстрелил. Где хренов ствол?

– Нет никакого ствола.

Классика, думает Уорден, глядя на пацана. Золотая классика. Наглядный пример первого правила из справочника по расследованию убийств, первый пункт из букваря детектива:

Все врут.

Убийцы, аферисты, насильники, наркодилеры, наркоманы, половина свидетелей тяжких преступлений, политики всех убеждений, продавцы подержанных машин, подружки, жены, бывшие жены, оперативные сотрудники полиции званием выше лейтенанта, шестнадцатилетние школьники, которые случайно подстрелили своего старшего брата и спрятали ствол, – для детектива земля вертится на оси отрицания по орбите обмана. Блин, да иногда и сами полицейские не лучше. Последние шесть недель Дональд Уорден выслушивал долгую череду показаний от людей в униформе, в которой и сам провел целую жизнь; выслушивал, как они на ходу правят свои версии и объясняют, почему в принципе не могли оказаться в том переулке рядом с Монро-стрит.

Джеймс идет к двери спальни.

– Можешь говорить, что хочешь, – ожесточенно бросает он. – Когда умрет твой брат, мы вернемся и обвиним тебя в убийстве.

Пацан продолжает молчать, и оба детектива выходят за патрульным из дома. Уорден терпит, пока «кавалер» не выезжает обратно на Гринмаунт.

– Что еще на хрен за Родригез?

– Видимо, у тебя есть для него пара ласковых.

– Даже больше. Первый полицейский охраняет место преступления. А они что делают? Едут в больницу, в штаб, на обед – заходи и бери, что хочешь. Понятия не имею, чем он там поможет в больнице.

Но Родригеза в больнице нет. И нет для Уордена утешения в короткой беседе с рассеянной матерью жертвы, сидящей в комнате ожидания травматологического с двумя детьми и комкающей в руках салфетку.

– Я честно не знаю, – говорит она детективам. – Я сидела с другим сыном, смотрела телевизор и вдруг что-то услышала – вроде петарды или звона разбитого стекла. Брат Деррика, Джеймс, пошел наверх и потом сказал, что Деррик возвращался с работы и в него выстрелили. Я попросила его не шутить.

Уорден перебивает.

– Миссис Аллен, буду говорить откровенно. Вашего сына подстрелили у него в комнате, скорее всего – случайно. Кроме кровати, крови больше нигде нет, даже на куртке, в которой он пришел домой.

Женщина смотрит на детектива и не видит. Уорден продолжает, рассказывает о попытке ее детей скрыть место преступления и о том, что оружие, из-за которого ее сын угодил под нож хирурга, наверняка еще у них дома.

– Никто никого не собирается обвинять. Мы из убойного отдела, и если это случайный выстрел, тогда мы зря тратим время. Нам надо разобраться.

Женщина кивает с отрешенным видом. Уорден спрашивает, может ли она позвонить домой и попросить детей сдать оружие.

– Если хотят, пусть хоть на крыльце оставят и дверь закроют, – говорит Уорден. – Нам важно только забрать оружие.

Мать спихивает ответственность.

– Лучше вы, – отвечает она.

Уорден выходит в коридор и видит, что Рик Джеймс общается с санитаром. Деррик Аллен в критическом состоянии, но стабилен; скорее всего, жить будет. А офицер Родригез, сообщает Джеймс, уже в убойном, пишет рапорт.

– Давай я высажу в офисе тебя. Если вернусь туда сейчас, устрою сцену, – говорит Уорден. – Лучше съезжу еще раз за стволом. Не спрашивай, почему меня волнует, останется у них эта хрень или нет.

Через полчаса Уорден снова обыскивает спальню Деррика Аллена, находит и отверстие в окне, выходящем во двор, и пулю на заднем крыльце. Показывает пулю и окно шестнадцатилетнему брату.

Тот пожимает плечами.

– Видать, в Деррика стреляли, когда он был в комнате.

– Ствол-то где?

– Не знаю ни про какой ствол.

Божественная истина: все врут. И из этой аксиомы есть три следствия:

А. Убийцы врут, потому что должны.

Б. Свидетели и другие фигуранты врут потому, что думают, что должны.

В. Все остальные врут ради чистого удовольствия и простого принципа: ни при каких обстоятельствах не давай точных показаний копу.

Брат Деррика – живое доказательство второго следствия. Свидетель врет, чтобы защитить друзей и родственников, даже тех, кто без разбора проливает кровь. Врет, чтобы замести свою связь с наркотиками. Врет, чтобы скрыть свои предыдущие приводы или тайную гомосексуальную ориентацию или что вообще знал жертву. А главное – врет, чтобы дистанцироваться от убийства и возможного требования выступить в суде. В Балтиморе, когда коп спрашивает, что ты видел, обязательный ответ – даже непроизвольный моторный навык, развившийся у населения за многие поколения, – это медленно качать головой, прятать глаза и говорить:

– Я ничего не видел.

– Да ты же в упор стоял.

– Я ничего не видел.

Все врут.

Уорден в последний раз смеряет взглядом пацана.

– Твой брат игрался в этой комнате с пистолетом и сам в себя выстрелил. Давай просто заберем оружие из дома?

Подросток даже не задумывается.

– Не знаю ни про какой пистолет.

Уорден качает головой. Можно позвонить криминалистам и за пару часов разворотить весь дом в поисках чертова ствола; будь это убийство, он бы уже так и сделал. Но при случайном выстреле – какой смысл? Заберешь один ствол – и к концу недели здесь уже будет другой.

– Твой брат в больнице, – говорит Уорден. – Тебе что, вообще наплевать?

Пацан смотрит в пол.

Ладно, думает Уорден. Я пытался. Я что-то сделал. Ну и подавись своим пистолетом, пусть тебе будет сувенир, а когда всадишь пулю себе в ногу или в младшую сестренку, опять звони нам. И на хрена, думает Уорден, мне тратить время на ваш идиотизм, когда ко мне и так выстроилась целая очередь желающих соврать? На хрена искать ваш ствол за двадцать баксов, когда у меня на столе разложена целая Монро-стрит?

Уорден едет в офис с пустыми руками и еще мрачнее обычного.

Среда, 20 января

На стене висит большой прямоугольник – белая бумага почти во всю длину комнаты отдыха. Она покрыта ацетатной пленкой и поделена черными линиями на шесть столбцов.

Над тремя справа – шапка с фамилией лейтенанта Роберта Стэнтона, руководителя второй смены отдела убийств. Слева, под фамилией лейтенанта Гэри Д’Аддарио, три других столбца. Под ними в шапке каждого столбца – фамилия сержанта: Макларни, Лэндсман и Нолан – в смене Д’Аддарио; Чайлдс, Ламартина и Бэррик – под командованием Стэнтона.

Под каждым сержантом – короткий список покойников: первые жертвы в первый месяц года. Имена жертв в закрытых делах написаны черным фломастером; имена жертв в ведущихся расследованиях – красным. Слева от имени каждой жертвы – номер дела: 880001 – первое убийство года, 88002 – второе, и т. д. Справа от имени каждой жертвы – буква или буквы: А – Боумен, Б – Гарви, В – Макаллистер, что соответствует именам назначенных детективов, записанных внизу каждого столбца.

Сержант или лейтенант, ищущий дело по старшему детективу или наоборот, может пробежаться глазами по белому прямоугольнику и в считаные секунды определить, что на Томе Пеллегрини – убийство Руди Ньюсома. Еще по цвету имени Ньюсома он может установить, что дело пока что открыто. По этой причине руководители убойного отдела считают прямоугольник необходимым для отчетности и точности инструментом. Из-за этого же детективы считают прямоугольник чумой, безжалостной пыткой, пережившей давно ушедших в отставку сержантов и покойных лейтенантов, которые его создали. Детективы называют белый прямоугольник «доска».

За время, пока наполняется кофейник, старший смены лейтенант Гэри Д’Аддарио – он же Ди, ЛТД или просто Его величество, – может подойти к доске, как языческий жрец подходит к храму бога солнца, изучить красно-черные иероглифы под своей фамилией и увидеть, кто из трех сержантов следует его заповедям, а кто сбился с пути истинного. Еще он может посмотреть на буквы рядом с именем из каждого дела и сделать тот же вывод о каждом из своих пятнадцати детективов. Доска показывает все: на ее ацетате начертано прошлое и настоящее. Кто тучнеет на бытовых убийствах с полудюжиной свидетелей из семьи жертвы; кто голодает на наркоубийстве в заброшенном доме. Кто пожал обильный урожай убийства-самоубийства с приложенной предсмертной запиской; кто вкусил горького плода неопознанной жертвы, связанной в багажнике прокатной машины из аэропорта.

Сегодня лейтенанта встречает порочная, кровавая доска, и больше всего красных имен горит под сержантами Д’Аддарио. Смена Стэнтона началась в полночь нового года – с пяти убийств 1 января спозаранку. Впрочем, из них все, кроме одного, – результаты пьяных ссор и случайной стрельбы, и все, кроме одного, уже записаны черным. Затем, неделю спустя, смены поменялись местами: люди Стэнтона перешли на дневную работу, а команда Д’Аддарио взяла на себя смены с четырех до полуночи и полуночную, когда и получила свои первые убийства года. Первое убийство смены зарегистрировала группа Нолана 10 января – разбой из-за наркотиков, жертву обнаружили зарезанной на заднем сиденье «доджа». В ту же ночь группа Макларни получила худанит, когда в нижнем Чарльз-Виллидже гомосексуал средних лет открыл дверь квартиры на стук, и его застрелили из дробовика. Затем Фальтайху досталось первое убийство года для лэндсмановской группы – убийство тупым предметом во время ограбления в Рогнел-Хайтсе без подозреваемых, после чего Макаллистер разбавил красное черным благодаря легкому аресту на Диллон-стрит, где пятнадцатилетнего белого подростка ударили ножом в сердце из-за долга в 20 долларов за наркоту.

Но все эти убийства так и оставались открытыми – Эдди Браун и Уолтемейер приехали в многоквартирник на Уолбрук-джанкшен и нашли Кенни Вайнса, лежащего в коридоре первого этажа ничком, с красной лужицей вместо глаза. Сначала Браун не узнал покойника, хотя вообще-то с давних пор знал сорокавосьмилетнего Вайнса – черт, да все, кто работал на западной стороне, знали Кенни Вайнса. Этот хозяин автомастерской на Блуминдейл-роуд много лет промышлял фальшивыми номерами и крадеными автозапчастями, но серьезных врагов заработал, когда взялся за кокаин. Через два дня за делом Вайнса последовали Руди Ньюсом и Рой Джонсон – оба у команды Лэндсмана, – а за ними двойное убийство на Люзерн-стрит, где стрелок во время разборок из-за территории ворвался в схрон наркотиков и начал палить во все стороны, прикончив двоих и ранив еще двоих. У выживших, понятное дело, заодно отшибло память.

Итого – девять трупов в восьми делах, всего одно дело закрыто и еще одно – в шаге от ордера; уровень раскрываемости настолько низкий, что Д’Аддарио вполне мог считаться одним из самых отстающих лейтенантов всего департамента полиции.

– Не могу не заметить, сэр, – начинает Макларни, войдя в комнату отдыха, – как, уверен, уже заметили и вы в своей бесконечной мудрости…

– Продолжай, мой верный сержант.

– …на нашей стороне доски что-то многовато красного.

– Да, изрядно, – отвечает Д’Аддарио, поощряя классическую придворную речь: его излюбленный приемчик, всегда веселивший сержантов.

– Можно сделать предложение, сир?

– Слушаю с безраздельным вниманием, сержант Макларни.

– Быть может, лучше обозначать открытые дела черным, а закрытые – красным, – говорит Макларни. – Так мы хотя бы ненадолго обдурим начальство.

– Тоже решение.

– Или, – добавляет Макларни, – еще можно пойти и кого-нибудь арестовать.

– И это тоже решение.

Макларни смеется, но негромко. Среди сержантов и детективов Гэри Д’Аддарио как начальник слывет принцем, благодушным автократом, просящим поданных лишь о компетентности и преданности. Взамен он дарует своей смене безграничную поддержку и прибежище от самых страшных прихотей и капризов начальства. Д’Аддарио, высокий мужчина с редеющими клоками серебристо-серых волос и тихими благородными манерами, – один из последних выживших итальянского халифата, недолго правившего департаментом после многолетней ирландской династии. Эта эпоха обозначилась восшествием на пост комиссара Фрэнка Баттальи и продолжалась вплоть до того, что членство в «Сынах Италии»[16] стало для повышения таким же обязательным, как сержантский экзамен. Но эта Священная Римская империя простояла меньше четырех лет: уже в 1985-м мэр обратил внимание на меняющуюся демографию города, низверг Батталью на хорошо оплачиваемую должность консультанта и твердо гарантировал верхние эшелоны департамента черному сообществу.

За то, что во время последовавшего отлива Д’Аддарио остался лейтенантом в убойном, его люди должны благодарить позитивную дискриминацию. Обходительный и вдумчивый, Д’Аддарио был руководителем редкого сорта для военизированной организации. Он уже давно приучился подавлять в себе первый начальственный порыв – запугивать людей, следить за каждым шагом и стоять над душой при расследовании. В масштабах района такое поведение обычно вело к примитивному умозаключению младших звеньев: если не вести себя как мелочный тиран, тебя примут за слабака. В каждом участке найдется лейтенант смены или сержант сектора, требующий объяснительную форму 95 от любого, кто опоздал на инструктаж на десять минут, или прочесывает все закоулки района в четыре ночи, надеясь подловить несчастного полицейского, задремавшего в патрульной машине. Такие руководители либо умнели, либо их лучшие люди переводились в другой сектор.

Детективы в убойном отделе презирали бы авторитарного начальника смены еще больше – ведь они не попали бы на шестой этаж, если бы не были восемнадцатью самыми упертыми копами в департаменте. В убойном действует естественный отбор: кто раскроет много дел, тот останется, остальные – уйдут. С учетом этой основополагающей истины здесь мало кто подумает, что начальнику смены надо поучать копа, которому хватило смекалки пробраться в убойный, а потом раскрыть сорок-пятьдесят дел. У ранга, конечно, есть свои привилегии, но начальник, пользующийся богоданным правом устраивать разнос по поводу и без, в конце концов, получит на руки смену из враждебных сержантов и чересчур осторожных детективов, не желающих или уже не способных доверять собственному чутью.

Поэтому Гэри Д’Аддарио, хоть это и стоило его карьере, давал людям пространство для маневра, а сам выступал буфером перед капитаном и всеми выше в вертикали власти. У такого метода был значительный риск, и за последние четыре года отношения Д’Аддарио с капитаном сильно пострадали. Напротив, Боб Стэнтон, второй лейтенант, был больше по душе капитану. Дисциплинированный ветеран из отдела наркотиков, лично отобранный капитаном во вторую смену, Стэнтон руководил жестко, его сержанты сильнее контролировали детективов и вынуждали их меньше перерабатывать и выступать в суде, хотя на этом держится вся система. Стэнтон – хороший лейтенант и умный коп, но в сравнении с альтернативой его умеренность и дотошность доходили до того, что не один ветеран из его смены поговаривал о желании присоединиться к крестовому походу Д’Аддарио при первой же возможности.

Для сержантов и детективов, благословленных великодушием Д’Аддарио, расклад прост и очевиден. Раскрывайте убийства. Раскрывайте столько убийств, чтобы уровень раскрываемости оправдывал Его величество и его методы и тем самым упрочил его великодушное и славное правление. В убойном раскрываемость – это лакмусовая бумажка, альфа и омега всех споров.

По этой-то причине Д’Аддарио так долго и сурово всматривается в красные чернила на своей стороне доски. Белый прямоугольник позволяет легко сравнить не только детективов, но и точно так же поверхностно сравнить смены. В этом смысле доска – и отображенный на ней уровень раскрываемости – дробит балтиморский отдел по расследованию убийств, словно каждая смена действует независимо от второй. Детективы постарше, еще помнящие жизнь до доски, помнят и отдел более единой сущностью; тогда все были готовы работать по делу, начатому или законченному другой сменой, зная, что славу за раскрываемость разделят все. Доска же, созданная ради прозрачности и отчетности, вынудила обе смены – и каждую из шести групп – соревноваться друг с другом за черные и красные чернила, словно в автосалоне уцененных машин «Луби Шевроле».

Эта тенденция зародилась задолго до прихода Стэнтона, но разные стили управления только обострили конкуренцию. И в последние годы детективы одной смены общались с детективами другой только в получасовые пересменки или в редких случаях, когда детектив работал сверхурочно и ему требовался лишний человек из дежурной смены, чтобы поучаствовать в допросе или помочь куда-нибудь ворваться. О конкуренции никогда не заговаривали вслух, но вскоре даже детективы стали ловить себя на том, что созерцают белый прямоугольник и молча подсчитывают раскрываемость групп или смен. И это тоже по-своему иронично, ведь детективы первыми же признают, что доска искажает реальность, что она показывает не более чем число убийств за год. Группа могла три недели работать в ночную по локоть в полицейской стрельбе, сомнительных смертях, тяжких нападениях, похищениях, передозировках и прочих видах расследований. Но черно-красные чернила ничего из этого не отобразят.

Даже если говорить о, собственно, убийствах, самую большую роль в раскрытии играет случай. В словаре убойного есть две четких категории дел: худаниты и данкеры[17]. Худаниты – настоящие загадки; данкеры – дела с изобильными уликами и очевидным подозреваемым. Для худанитов характерны такие места преступления, когда детектива вызывают в какую-нибудь богом забытую подворотню, где есть труп и больше ничего. Для данкеров характерно, когда детектив переступает через труп и натыкается на нераскаявшегося мужа, который даже не потрудился снять окровавленную одежду и без принуждения признается, что зарезал суку и зарезал бы еще раз, если б мог. Разницу между делами, требующими расследования, и делами, требующими бумажной работы, понимают и принимают все в отделе, и не раз один сержант обвинял другого в том, что тот торопил детектива на вызов, по описанию смахивающий на бытовуху, или того хуже – уклонялся от вызова со всеми признаками профессиональной мокрухи из-за наркоты.

А доска, конечно, не видит различий между данкерами, раскрытыми из-за обстоятельств, и худанитами, раскрытыми после длительного расследования: что то, что другое записывается одними и теми же черными чернилами. В результате детективы начинают мыслить худанитами и данкерами вплоть до того, что ветераны, смотря старый вестерн по офисному телевизору, всегда говорят одно и то же, когда ковбоя убивают на улицах фронтира в окружении богобоязненных горожан:

– М-да. Явный данкер.

Но в последнее время данкеры на смену Д’Аддарио выпадают редко, и зависимость лейтенанта от доски и уровня раскрываемости обострилась в свете уорденовского расследования убийства Джона Скотта на Монро-стрит. Капитан пошел на беспрецедентные меры – устранил из вертикали власти Д’Аддарио с Макларни, приказав Уордену и Джеймсу отчитываться напрямую перед административным лейтенантом. С одной стороны, решение отстранить от дела Макларни логично: он близок со многими патрульными Западного района, а некоторые из них – потенциальные подозреваемые по делу. Но у Д’Аддарио подобного конфликта интересов нет, и после девяти лет в убойном он повидал достаточно «красных шаров», чтобы знать правила игры. Приказ дальше посвящать время рутине, а не заниматься таким деликатным расследованием, как Монро-стрит, можно трактовать лишь как оскорбление. Поэтому теперь отношения Д’Аддарио с капитаном неизбежно натянулись до предела.

За Гэри Д’Аддарио закрепилась репутация человека, которого трудно разозлить, но Монро-стрит явно расшатала ему нервы. Ранее на этой неделе Терри Макларни написал стандартную докладную с запросом двух сотрудников из Западного для помощи в следствии – а затем направил ее напрямую административному лейтенанту через голову Д’Аддарио. Мелкая оплошность в субординации, но сейчас, в тишине комнаты отдыха, Д’Аддарио поднимает эту тему, приправив юмором и вычурной формальностью.

– Сержант Макларни, – говорит он с улыбкой, – пользуясь случаем, хотел бы задать административный вопрос.

– Это не мой вискарь в верхнем правом ящике, – выпаливает Макларни, не меняясь в лице. – Меня хочет дискредитировать сержант Лэндсман.

Д’Аддарио впервые смеется.

– К тому же, – не унимается Макларни, – я бы хотел со всем уважением обратить внимание, что люди сержанта Нолана не расписываются за машину в книге, как я приучил свою группу.

– У меня другой вопрос.

– Что-нибудь насчет недостойного офицера поведения?

– Вовсе нет. Вопрос исключительно административный.

– А, – Макларни пожимает плечами и садится. – А я уж было испугался.

– Меня просто немного беспокоит, что одна ваша служебная записка адресована лейтенанту этого департамента, а не мне.

Макларни тут же понимает свою промашку. Из-за Монро-стрит все начали ходить с оглядкой.

– Виноват. Не подумал.

Д’Аддарио отмахивается от извинений.

– Мне просто нужен ответ на один конкретный вопрос.

– Сэр?

– Во-первых, я так понимаю, вы принадлежите римско-католической вере.

– И горжусь этим.

– Хорошо. Тогда позвольте спросить: вы принимаете меня как своего истинного и единородного лейтенанта?

– Да, сэр.

– И не будет у вас других лейтенантов пред лицом моим?

– Никак нет, сэр.

– И вы будете верно блюсти сей завет и не станете поклоняться и служить ложным лейтенантам?[18]

– Да.

– Очень хорошо, сержант, – Д’Аддарио протягивает правую руку. – Можете поцеловать кольцо.

Макларни наклоняется к большому кольцу выпускника Балтиморского университета, разыгрывая жест преувеличенного подобострастия. Оба смеются, и довольный Д’Аддарио уносит чашку кофе в свой кабинет.

Оставшись в комнате отдыха один, Терри Макларни долго смотрит на длинный белый прямоугольник, понимая, что ту блудную записку Д’Аддарио уже забыл и простил. Но вот красные чернила на его стороне доски – реальный повод для беспокойства.

Как и большинство начальников в убойном отделе, Макларни – сержант с сердцем детектива, а в своей роли он, как и Д’Аддарио, по большей части видит роль защитника. В районах лейтенанты командуют сержантами, а сержанты командуют полицейскими, все устроено по уставу, – для патруля подходит субординация. Но в убойном, где детективы руководствуются как собственными инстинктами и талантами, так и загрузкой, хороший начальник редко выдвигает беспрекословные требования. Он мягко предлагает, поощряет, подталкивает и умасливает, потому что подчиненные сами без лишних объяснений знают, как закрыть дело. Во многом сержант лучше всего помогает своим людям административной бумажной работой, умиротворением начальства и тем, что не путается под ногами. Это рациональная философия, и Макларни придерживается ее девять дней из десяти. Но на каждый десятый день внезапно скатывается в поведение тех сержантов, о которых предупреждают в академии.

Коренастый ирландец с личиком херувима, Макларни закидывает одну короткую ногу на угол стола и смотрит на белый прямоугольник и три красных записи под своим именем. Томас Уорд. Кенни Вайнс. Майкл Джонс. Три мертвеца; три открытых дела. Явно не лучшее начало года.

Макларни все еще рассматривает доску, когда входит один из его детективов. Дональд Уолтемейер с папкой старого дела односложно буркает приветствие и проходит мимо к пустому столу. Макларни наблюдает за ним несколько минут, придумывая, как бы начать разговор, начинать который совсем не хочется.

– Привет, Дональд.

– Привет.

– Что читаешь?

– Старое дело с Маунт-Вернона.

– Убийство гомосексуала?

– Ага, Уильям Лей, восемьдесят седьмой. Где мужика связали и забили, – отвечает Уолтемейер, пролистывая папку до цветных фотографий 5 на 7 дюймов с полуголым окровавленным куском мяса, связанным по рукам и ногам на полу квартиры.

– А что с ним?

– Позвонил полицейский штата из Нью-Джерси. У них там в дурдоме сидит мужик, сказавший, что связал и забил человека в Балтиморе.

– Из этого дела?

– Не знаю. Я, Дэйв или Дональд съездим и поговорим с ним. Может, просто фигня.

Макларни сменяет передачи.

– Я всегда говорил, что ты самый трудолюбивый человек в моей группе, Дональд. Всем так говорю.

Уолтемейер кидает на сержанта подозрительный взгляд.

– Да нет, правда…

– Что надо, сержант?

– А почему мне обязательно что-то надо?

– Эй, – Уолтемейер откидывается на спинку стула, – сколько лет я уже в полиции?

– Что, сержант не может просто сделать комплимент своему детективу?

Уолтемейер закатывает глаза.

– Что надо-то?

Макларни посмеивается, слегка пристыженный тем, как легко его раскусили в роли руководителя.

– Ну, – говорит он аккуратно, – что там с делом Вайнса?

– Ничего особенного. Эд хочет снова привезти Эдди Кэри и поговорить, но больше похвастаться нечем.

– Ну, тогда что с Томасом Уордом?

– Это к Дэйву Брауну. Там он старший.

Толкаясь ногой, Макларни подкатывается на кресле к столу Уолтемейера. Опускает голос до заговорщицкого тона.

– Дональд, со свежими делами надо что-то делать. Всего пару минут назад Ди смотрел на доску.

– От меня-то ты что хочешь?

– Я просто спрашиваю – мы ничего не упускаем?

– В смысле, не упускаю ли что-тоя?– переспрашивает Уолтемейер, встает и забирает со стола папку Лея. – Это уж ты мне скажи. Я работаю, как могу, но дело либо есть, либо его нет. Как тогда быть? Ты и скажи.

Дональд Уолтемейер медленно закипает. Макларни это видит по тому, как он закатывает глаза – так он делает всегда, когда ему действуют на нервы. Макларни работал в Центральном с одним мужиком, делавшим так же. Душа компании. Практически железная выдержка. Но пусть его только попробует довести какой-нибудь борзый йо – и глаза уже вращаются в орбитах, как на слот-машинах в Атлантик-Сити. Тут уж все копы понимали: переговоры закончены, в ход идут дубинки. Макларни пытается выкинуть воспоминание из головы, продолжая давить на Уолтемейера.

– Дональд, я просто говорю: не годится начинать год со стольких красных дел.

– То есть хочешь мне сказать, сержант, что сюда пришел лейтенант, посмотрел на доску и дал тебе пенделя, а теперь ты передаешь пендель по эстафете мне.

Правда и ничего кроме правды. Макларни вынужден рассмеяться.

– Ну, Дональд, зато ты всегда можешь пнуть Дэйва Брауна.

– Как говорится, дерьмо всегда течет сверху вниз, да, сержант?

Фекальная гравитация. Определение вертикали власти.

– Не знаю, – говорит Макларни, уходя от разговора как можно изящнее. – Вряд ли я видел, как именно течет дерьмо.

– Понял, сержант, я понял, – говорит Уолтемейер, выходя из комнаты отдыха. – Не первый день в полиции.

Макларни откидывается на спинку, привалившись затылком к офисной доске объявлений. Рассеянно берет со стола бюллетень департамента и проглядывает передовицу. Рукопожатия и улыбки комиссаров и замов с каким-нибудь копом, который умудрился пережить очередную перестрелку. Спасибо, сынок, что закрыл от пули Балтимор.

Сержант кладет бюллетень обратно и встает, бросив напоследок взгляд на доску.

Вайнс, Уорд и Джонс. Красный, красный и красный.

Ну, говорит себе Макларни, значит, такой вот у нас будет год.

Вторник, 26 января

Гарри Эджертон начинает день правильно – его начищенный лофер не касается уха мертвеца, когда он входит в экранную дверь таунхауса в Северо-Восточном Балтиморе.

– Чуть на ухо не наступили.

Эджертон вопросительно смотрит на краснолицего патрульного, привалившегося к стене гостиной.

– Что-что?

– Ухо, – повторяет патрульный, указывая на паркет. – Говорю, чуть не наступили.

Эджертон переводит взгляд на бледный кусочек плоти рядом со своей правой туфлей. И в самом деле, ухо. Большая часть мочки и изогнутый ошметок раковины у дверного коврика. Детектив бросает взгляд на мертвеца с дробовиком на диване, потом идет в другой конец комнаты, теперь уже глядя себе под ноги.

– Как это там говорится, – начинает патрульный, словно репетировал целую неделю. – «Римляне, сограждане, друзья…»[19]

– Полицейские – больные извращенцы, – смеется Эджертон, качая головой. – Кто оформляет?

– Тут явное самоубийство. Ей вон досталось.

Пожилой патрульный указывает на молодую напарницу, сидящую за столом в столовой. Черная женщина с тонкими чертами лица уже пишет протокол. Эджертон тут же признает в ней новичка.

– Привет.

Она кивает.

– Вы его нашли? Ваш номер?

– Четыре-два-три.

– Вы его трогали, что-нибудь передвигали?

Она смотрит на Эджертона так, словно он прилетел с другой солнечной системы. Трогать? Да ей и смотреть-то на бедолагу страшно. Она качает головой, косится на тело. Эджертон смотрит на краснолицего полицейского, который понимает и принимает беззвучную просьбу.

– Мы за ней проследим, – тихо говорит ветеран. – Все будет в порядке.

Академия выпускает женщин уже более десяти лет, и если спросить Эджертона, то они себя до сих пор не проявили. Многие вступают в полицию с пониманием своего дела и готовностью работать; кое-кого можно даже назвать хорошими полицейскими. Но Эджертон знает, что есть на улицах и попросту опасные сотрудницы. Секретарши, как их зовут старожилы. Секретарши с пушками.

Эти истории с каждым пересказом все страшнее. В департаменте все слышали про девчонку на Северо-Западе – новичка, у которой в магазине в районе Пимлико какой-то псих отнял оружие. И еще та полицейская в Западном, объявившая код 13, пока ее напарника избивала семья из пятерых в доме во Втором секторе. Когда примчались машины, она стояла на обочине и указывала на дверь, будто регулировщица какая-то. И такие истории можно услышать в инструктажных любого района.

Пока остальные отделы департамента нехотя свыкались с концепцией женщин-полицейских, убойный оставался последним оплотом мужского правоохранения – пошлой раздевалкой, где второй развод считается чуть ли не обрядом посвящения. Здесь продержалась только одна женщина-детектив: Дженни Уэр провела в убойном три года – достаточно, чтобы показать себя хорошим следователем и мастером допросов, но не настолько, чтобы традиция закрепилась.

Вообще-то всего две недели назад в смену Стэнтона перевели Бертину Сильвер, ставшую единственной женщиной среди тридцати шести детективов и сержантов. По мнению других детективов, которые работали с ней в наркотиках и в патруле, Берт Сильвер – настоящий коп: агрессивная, жесткая, умная. Но ее появление в отделе убийств несильно повлияло на превалирующие политические взгляды многих детективов, трактовавших решение выдавать значки женщинам однозначно: варвары уже у ворот Рима. Для многих в убойном Бертина Сильвер не опровергала утвердившуюся теорию, а просто являлась исключением из нее. От обычного уравнения ее спасала безосновательная, но вынужденная логическая гимнастика: женщины в полиции – секретарши, но Берт – это Берт. Друг. Напарник. Коп.

Гарри Эджертон последним пожалуется на Берт Сильвер – он ее считал одной из лучших новеньких в отделе. И не поменял мнение даже вопреки ее неустанной захватнической войне за его стол. Уже много лет просидев за личным столом, в начале года он услышал, что ему придется делиться с Берт из-за нехватки места. Он нехотя согласился, но вскоре обнаружил себя под огнем. Стоило разрешить поставить на стол такие невинные вещицы, как семейные фотографии и золотую статуэтку полицейской, как за ними последовали щетки для волос и запасные сережки в верхнем правом ящике. Затем – нескончаемый поток помад и, наконец, надушенный шарф, то и дело пробиравшийся в нижний ящик, где Эджертон хранил папки подозреваемых от своих предыдущих расследований в отделе наркотиков.

– Ну все, – сказал детектив, уже в третий раз вынимая шарф и засовывая в почтовый ящик Берт. – Если я не дам отпор, она начнет развешивать занавески в допросной.

Но отпор так и не дал, и, в конце концов, Берт Сильвер завоевала половину стола. В глубине души Гарри Эджертон знает, что так и должно быть. Но эта девица, составляющая протокол в гостиной, – не Берт Сильвер. Несмотря на заверения старшего патрульного, он отводит его в сторонку и тихо говорит:

– Если она первый патрульный на месте, ей придется ждать криминалистов, а потом подать документы в отдел вещдоков.

Это замечание – почти что открытый вопрос. Судмедэксперты уже не раз превращали очевидные самоубийства в убийства, и ни к чему, чтобы вчерашняя выпускница академии запорола акты приема-передачи по каждой улике. Патрульный понимает без лишних слов.

– Не волнуйтесь. Мы проследим, – повторяет он.

Эджертон кивает.

– Она справится, – патрульный пожимает плечами. – Черт, да она посообразительней некоторых.

Эджертон открывает стенографический блокнот и возвращается в столовую. Задает обоим патрульным стандартные вопросы, собирая сырой материал для расследования.

На первой странице с датой 26 января в верхнем правом углу детектив уже записал детали вызова, поступившего от полицейского диспетчера в 13:03: «13:03 / Диспетчер № 76 / громкий выстрел / 5511 Лит-уок». На две строчки ниже Эджертон отметил время приезда на место.

Он добавляет имя молодой полицейской, номер ее значка и время приезда. Спрашивает и записывает номер протокола происшествия – 4A53881, где 4 – Северо-Восточный Район, «А» – месяц январь, а остальные цифры – учетный номер. Потом записывает номер прибывшей кареты скорой помощи и имя медика, засвидетельствовавшего факт смерти. Заканчивает первую страницу на времени подтверждения.

– Ладно, – произносит Эджертон, впервые приглядываясь к мертвецу. – Кто у нас здесь?

– Роберт Уильям Смит, – говорит краснолицый полицейский. – Тридцать восемь… нет, тридцать девять лет.

– Проживает здесь?

– Проживал, да.

Эджертон записывает на второй странице имя, затем «М/Б/39» и адрес.

– Здесь кто-нибудь был, когда это произошло?

Отвечает патрульная:

– Его жена позвонила 911. Сказала, что была наверху, а он внизу чистил ружье.

– Где она теперь?

– Увезли в больницу из-за шока.

– Успели с ней поговорить?

Полицейская кивает.

– Отрази ее слова в дополнительном рапорте, – говорит Эджертон. – Она сказала, почему он мог застрелиться?

– Сказала, у него давняя история психических расстройств, – вклинивается краснолицый полицейский. – Он только что, одиннадцатого, выписался из Спрингфилдской больницы. Вот его направление.

Эджертон берет у полицейского мятый зеленый листок и пробегает глазами. Мертвец проходил лечение от расстройств личности и – бинго – суицидальных наклонностей. Детектив возвращает бумажку и пишет еще две строчки в своем блокноте.

– Где нашли направление?

– Оно было у его жены.

– Криминалисты уже едут?

– Мой сержант их вызвал.

– А судмедэксперт?

– Сейчас узнаю, – отвечает полицейский и выходит за своей рацией. Эджертон бросает блокнот на стол и снимает пальто.

Он не направляется прямиком к телу, а сначала обходит гостиную по периметру, глядя на пол, стены и мебель. У него уже вошло в привычку начинать на периферии и приближаться к телу сужающимися кругами. Метод рожден тем же инстинктом, который позволяет детективу войти в комнату и десять минут записывать в блокнот голые факты, прежде чем, собственно, взглянуть на труп. Все детективы несколько месяцев приучаются к тому, что труп никуда не денется, будет невредимый и неподвижный ровно столько, сколько нужно времени на осмотр места преступления. А вот у самого места – будь то перекресток, салон автомобиля или гостиная – срок годности начинает выходить, как только кто-то находит тело. Любой детектив, прослуживший больше года, уже может рассказать историю-другую о патрульных, затаптывающих следы крови или хватающих оружие, найденное на месте убийства. И ладно бы патрульные: уже не раз балтиморские детективы приезжали на место стрельбы и обнаруживали какого-нибудь майора или полковника, бродящего там, лапающего гильзы или обшаривающего кошелек жертвы в неугасимом стремлении заляпать своими отпечатками все улики, какие только возможно.

Второе правило из справочника убойного: жертву убивают один раз, зато место преступления можно убить тысячу раз.

Эджертон отмечает направление брызг, успокаивая себя тем, что оно соответствует одному ранению в голову. На длинной белой стене за диваном направо от мертвеца тянется непрерывная красно-розовая дуга – от точки в пятнадцати сантиметрах над головой жертвы до почти что уровня глаз у косяка входной двери. Эта длинная изогнутая линия, состоящая из разрозненных капель, как будто указывает на кусочек уха на дверном половичке. Такая же линия, но меньше, раскинулась на верхних подушках дивана. В щели между диваном и стеной Эджертон находит пару осколков черепа, а на полу сразу справа от мертвеца – практически все, что когда-то занимало голову жертвы.

Детектив присматривается к отдельным брызгам и с удовлетворением подтверждает, что их направление соответствует одиночному ранению от выстрела в левый висок снизу вверх. Эти расчеты – простая физика: капля крови, упавшая на поверхность под прямым углом, будет симметрична, с лучеобразными ответвлениями во все стороны; капля, упавшая на поверхность под острым углом, засохнет так, что длинные ответвления укажут в противоположном направлении от источника крови. В данном случае было бы трудно объяснить кровавый след с ответвлениями в любую сторону, кроме как от головы жертвы.

– Ладно, – говорит детектив, отодвинув журнальный столик, чтобы встать прямо перед трупом. – Посмотрим, что тут у нас.

Мертвец голый, его нижняя половина накрыта клетчатым пледом. Он сидит посреди дивана, остатки его головы покоятся на спинке. Левый глаз таращится в потолок, второй гравитация втянула глубоко в глазницу.

– Там на столе – налоговая форма, – краснолицый патрульный указывает на журнальный столик.

– Правда?

– Сами гляньте.

Эджертон видит знакомый титульный лист формы 1040.

– Меня они тоже бесят, – говорит патрульный. – Похоже, он совсем потерял голову.

Эджертон громко стонет. Сегодня еще рановато для необузданных полицейских острот.

– Видать, он расставил приоритеты.

– Полицейские, – повторяет Эджертон, – больные извращенцы.

Он смотрит на дробовик между ног жертвы. 12-й калибр, прикладом на полу, стволом вверх, на стволе покоится левая рука жертвы. Детектив смеряет оружие взглядом, но криминалисты еще будут его фотографировать, так что он ничего не трогает. Берет руки мертвеца в свои. Еще теплые. Подвигав его пальцами, Эджертон убеждается, что смерть наступила недавно. Периодически муж или жена в гневе стреляют во вторую половинку, а потом три-четыре часа думают, как быть дальше. Когда им в голову приходит светлая мысль подстроить самоубийство, температура тела уже падает, и в мышцах лица и пальцев начинается трупное окоченение. У Эджертона были случаи, когда убийцы напрасно портили себе нервы, пытаясь впихнуть непослушные пальцы не столь свежего покойника в пусковую скобу, и это выдавало их план с головой, потому что труп напоминал манекен из магазина с реквизитом, приклеенным к безвольной руке. Но Роберт Уильям Смит – очень свежий кусок мяса.

Эджертон записывает: «Ж. зажала ружье между ног… ствол к правой щеке… большое ОР с правой стороны головы. Теплый на ощупь. Окоченения нет».

Оба патрульных наблюдают, как Эджертон надевает пальто и убирает блокнот во внешний карман.

– Не будете ждать криминалистов?

– Ну, я бы хотел, но…

– С нами скучно, да?

– Что тут скажешь? – говорит Эджертон, изображая что-то вроде баритона юной звезды экрана. – Я сделал здесь все, что мог.

Краснолицый полицейский смеется.

– Когда приедут, попросите фотографии комнаты и скажите, чтобы сняли мужика с ружьем между ног. Нам понадобится и ружье, и тот зеленый листок.

– Больничная выписка?

– Да, все пойдет в центр. А квартиру мы закрываем? Жена еще вернется?

– Когда ее увозили, она была сбита с толку. Пожалуй, мы придумаем, как закрыть место преступления.

– Ну и хорошо.

– Это все?

– Да, спасибо.

– Без проблем.

Эджертон смотрит на патрульную, все еще сидящую за столом.

– Как там протокол?

– Готово, – она показывает листок. – Хотите прочитать?

– Да нет, я уверен, что все в порядке, – отвечает Эджертон, зная, что его проверит сержант сектора. – Как вам пока служба?

Полицейская смотрит на мертвеца, затем на детектива.

– Да ничего.

Эджертон кивает, машет на прощание краснолицему и уходит, на этот раз аккуратно обходя ухо.

Через пятнадцать минут он уже за печатной машинкой в офисе убойного отдела, переносит содержимое трех страничек блокнота в одностраничный рапорт для круглосуточного журнала происшествий – форма уголовного розыска 78/151. Даже при том, что Эджертон тыкает одним пальцем, детали кончины Роберта Уильяма Смита ужимаются во внятный текст меньше чем за четверть часа. Основная документация убойного – дела в папках, но круглосуточный журнал – это бумажный след деятельности всего отдела преступлений против личности. Сверившись с ним, детектив может быстро ознакомиться с любым текущим следствием. По каждому происшествию есть соответствующая одно— или двухстраничная запись с коротким описательным заголовком, и, пролистав журнал, по этим заголовкам можно составить полную хронологию насилия в Балтиморе:

«…огнестрел, огнестрел, сомнительная смерть, ножевое, арест / убийство, серьезный огнестрел, убийство, убийство / серьезный огнестрел, самоубийство, изнасилование / ножевое, сомнительная смерть / возможная передозировка, коммерческое ограбление, огнестрел…»

Мертвый, умирающий или только раненый – на каждую жертву в городе Балтимор найдется форма 78/151. Меньше чем за год в убойном Том Пеллегрини заполнил, наверное, больше сотни бланков. Гарри Эджертон со времен перевода в убойный в феврале 1981-го – более пятисот. А Дональд Кинкейд, пожилой детектив из группы Эджертона, – в убойном с 1975-го и наверняка напечатал больше тысячи.

Журнал происшествий – основной инструмент измерения загрузки детективов, и он важнее доски, где фиксируются только убийства и их раскрытия. Если под записью стоит твое имя, это значит, что ты взял трубку, когда раздался звонок, или еще лучше – вызвался поехать, когда другой детектив высоко поднял зеленую карточку – бывший квиток из ломбарда – с записанным адресом и задал вопрос, что старше самого здания: «Кто возьмет?»

Гарри Эджертон вызывался нечасто, и этот простой факт стал в его группе не просто мозолью, а открытой раной.

Никто не сомневался в его способностях следователя, а многие признавали, что и как человек он им нравится. Но в бригаде из пятерых, где каждый работает по своим и чужим делам и отвечает на разнообразные вызовы, Гарри Эджертон был этаким одиноким волком и регулярно отлучался на собственные продолжительные приключения. В отделе, где большинство дел выигрываются или проигрываются в первые сутки следствия, Эджертон мог работать по одному делу днями или даже неделями, бесконечно опрашивая свидетелей или ведя наблюдение в свободное от работы время. Его, вечно опаздывающего на ночные инструктажи и пересменку, можно было легко застать за столом в три часа ночи, несмотря на то, что его смена закончилась в полночь. По большей части он расследовал без второго детектива, сам брал показания и сам вел допросы, в упор не замечая никаких бедствий, от которых страдала остальная группа. Эджертон считался скорее кем-то вроде бейсбольного контролирующего подающего, чем рабочей лошадкой, а там, где количество казалось важнее качества, его рабочая этика служила вечным источником трений.

Его происхождение только способствовало оторванности от коллектива. Сын уважаемого нью-йоркского джазового пианиста и дитя Манхэттена, в балтиморский департамент он вступил интереса ради, увидев рекламу в газете. В убойном многие провели все детство на тех улицах, которые теперь охраняли, а для Эджертона точка отсчета – это Верхний Манхэттен и воспоминания о походах в музей Метрополитен после школы и о ночных клубах, где его мать зналась с такими людьми, как Лина Хорн или Сэмми Дэвис-младший. Его юность настолько далека от полицейской работы, насколько это вообще возможно: Эджертон мог похвастаться тем, что видел вживую Дилана в его первые годы в Гринвич-Виллидже и что сам потом был лид-вокалистом в рок-н-ролл группе – ансамбле с названием в духе «детей цветов» – «Афродита».

Беседа с Гарри Эджертоном могла блуждать от иностранного артхауса к джаз-фьюжну или сравнительным достоинствам импортных греческих вин – последние знания он приобрел благодаря женитьбе на дочери греческого торговца, который после многих лет успешной работы в Судане перевез семью в Бруклин. Все это вместе взятое делало Гарри Эджертона даже в его почтенном возрасте сорока лет загадкой для коллег. В полуночную смену, пока остальная его группа вместе наблюдает за тем, как Клинт Иствуд ласкает самый большой и мощный револьвер в мире, Эджертон в комнате отдыха пишет служебные записки под кассету с песнями Вуди Гатри в исполнении Эммилу Харрис. А в обеденное время он обычно пропадал на Восточной Балтимор-стрит, в задней части ресторана с едой на вынос, где зависал перед рядом игровых автоматов и забывал обо всем на свете в лихорадочных попытках расстрелять разноцветных космических пришельцев лазерными лучами. В офисе, где подозрительной считается даже любовь к розовым галстукам, Эджертон безусловный чудак. Мнение всей группы выразил Джей Лэндсман, как-то раз бросив вскользь: «Для коммуниста Гарри охренительный сыщик».

И хотя Эджертон – черный, его космополитическое происхождение, хипстерские наклонности и даже нью-йоркский акцент настолько обманывали ожидания, что белые детективы, привыкшие видеть черных через ограниченную призму своего опыта в балтиморских трущобах, считали его ненастоящим черным. Эджертон нарушил все стереотипы и размыл все расовые предрассудки отдела: даже черные детективы местного происхождения вроде Эдди Брауна периодически говорили, что Эджертон, может, и черный, но не «нищебродский черный» – эту категорию Браун, водивший «кадиллак бругем» размером с маленький танкер, припасал для себя. И когда белым детективам нужно было анонимно позвонить на какой-нибудь адрес в Западном Балтиморе, чтобы узнать, дома ли разыскиваемый подозреваемый, от помощи Эджертона энергично открещивались.

– Только не ты, Гарри. Нам нужен тот, кто говорит как черный.

Еще больше Эджертон отбился от коллектива из-за сотрудничества с Эдом Бернсом, с которым его направили в Управление по борьбе с наркотиками для ведения расследования, сожравшего два года. Все началось, когда Бернс узнал имя крупного наркодельца, заказавшего мокруху своей подружки. Не в силах доказать его вину, Бернс и Эджертон несколько месяцев вели прослушку телефонов и наблюдение за электронными средствами, после чего посадили дилера за продажу наркотиков на тридцать лет без права на досрочное. Для Эджертона это было что-то вроде заявления, решительного ответа организованной наркопреступности, что заказные убийства не останутся безнаказанными.

Это был убедительный аргумент. Считалось, что почти половина убийств в Балтиморе связана с употреблением или продажей наркотиков, но уровень их раскрываемости исторически ниже, чем в делах с почти любым другим мотивом. И все же методология убойного отдела не менялась: детективы работали по наркоубийствам независимо друг от друга, как и по любым другим. А Бернс и Эджертон заявили, что преступления в городе взаимосвязаны и сократить их – или того лучше, предотвратить, – можно, только ударив по крупным наркоорганизациям. С этой точки зрения, неуклонное насилие городских наркокругов обнажало слабости отдела убийств – а именно, что расследования ведутся отдельно, бессистемно и постфактум. Через два года после первого дела в УБН Эджертон и Бернс снова доказали свою правоту, когда целый год прослушивали организацию, которой причислялся десяток убийств и покушений в проджекте Мерфи-Хоумс. Пока детективы следовали традиционному подходу, все нападения с огнестрельным оружием так и оставались открытыми, но в результате этого продолжительного расследования четыре убийства закрыли, а ключевые фигуранты получили двойные пожизненные.

Это было хирургическое правоохранение – но другие детективы не преминули заметить, что два расследования сожрали три года, и на большую часть этого времени оголились две группы, оставшиеся без своих детективов. Кому-то все равно надо было отвечать на телефон, и, пока Эджертон работал в полевом штабе УБН, на других членов его группы – Кинкейда и Гарви, Макаллистера и Боумена – свалилось больше огнестрелов, больше сомнительных смертей, больше самоубийств, больше убийств. Продолжительные отсутствия еще сильнее оттолкнули Эджертона от остальных детективов.

Эд Бернс, верный себе, сейчас был переброшен на масштабное расследование ФБР по наркоорганизации в проджектах Лексингтон-террас – в общем счете оно тоже займет два года. Сначала Эджертон работал с ним, но два месяца назад после скандального спора федеральных и местных руководителей из-за бюджета его сдали обратно в убойный. И то, что теперь Эджертон в обычной ротации и набивает рапорт по такому рутинному и недраматичному происшествию, как суицид, служит источником веселья для всей смены.

– Гарри, что это ты там печатаешь?

– Гарри, ты что, ответил на вызов?

– Гарри, у тебя что, большое расследование?

– Скоро тебя снова командируют, Гарри?

Эджертон закуривает и смеется. После своих специальных назначений он ничего другого и не ожидал.

– Смешно, смешно, – отвечает он все еще с улыбкой. – С вами просто со смеху помрешь.

Боб Боумен, с документами под мышкой, по пути к другой пишмашинке наклоняется и смотрит на заголовок Эджертона.

– Самоубийство? Гарри, ты ездил на самоубийство?

– Да, – подыгрывает Эджертон. – Вот видишь, что бывает, если отвечать на вызовы?

– Наверняка это в первый и последний раз.

– Хотелось бы верить.

– Я и не знал, что тебя пускают на самоубийства. Я думал, ты у нас теперь важняк.

– Да вот побираюсь теперь.

– Эй, Родж, – говорит Боумен, когда в офис заходит сержант, – а ты знал, что Гарри ездил на самоубийство?

Роджер Нолан только улыбается в ответ. Может, Эджертон и трудный ребенок, зато хороший детектив, Нолан это знает и терпит его тараканов. К тому же у Эджертона на руках не только это простое самоубийство: ему же досталось первое убийство года в группе Нолана – особо жестокое нападение с холодным оружием на Северо-Западе, которое отказывалось раскрываться так просто.

В начале полуночной смены две недели назад Эджертон познакомился с Брендой Томпсон – толстой женщиной с грустным лицом, которая завершила двадцать восьмой год жизни на заднем сиденье четырехдверного «доджа», пыхтящего на холостом ходу рядом с автобусной остановкой и таксофоном в квартале 2400 по Гаррисон-бульвару.

Место преступления, по сути, ограничивалось «доджем» – жертва развалилась на заднем сиденье, ее рубашка и лифчик задраны, обнажая грудь и живот с более чем десятком ножевых ранений. На пол убийца вывернул содержимое ее сумочки, что указывало на ограбление. Кроме этого, других улик в машине не нашли – ни отпечатков, ни волос, ни волокон ткани, ни кожи или крови под ногтями жертвы, ничего. Без свидетелей Эджертону это предстояло разгребать долго.

Две недели он шел в обратном порядке от последних часов Бренды Томпсон, узнав, что в ночь убийства она забрала деньги у молодых уличных дилеров на Пенсильвания-авеню, продававших героин ее мужа. Наркотики – это один мотив, но Эджертон не мог списать и обычное ограбление. На самом деле как раз сегодня он ходил в отдел ограблений по соседству, поднимал все нападения с ножом на Северо-Западе в поисках даже призрачных зацепок.

То, что Эджертон расследует новое убийство, мало что меняет. Как и то, что он без жалоб группе поехал на самоубийство. Его загрузка по-прежнему раздражает сослуживцев, особенно Боумена и Кинкейда. Роджер Нолан, будучи их сержантом, понимает, что дальше будет только хуже. А его работа – не давать детективам грызться, поэтому сержант, слушая перебранки, лучше других понимает, что в каждой шутке есть только доля шутки.

Например, Боумен никак не может уняться:

– До чего мы докатились, раз теперь даже Гарри приходится выезжать на самоубийство.

– Не переживай, – бормочет Эджертон, вынимая листок из печатной машинки, – на этом я исчерпал свою квоту на год.

Тут даже Боумен не может не рассмеяться.

2

Четверг, 4 февраля

Только кажется, что это слезы; дождевая вода, скопившаяся в глазах, сбегает мелкими каплями. Темное-карие, они широко распахнуты, смотрят в сторону над сырым асфальтом; угольно-черные волосы обрамляют темно-коричневую кожу, высокие скулы и курносый носик. Губы приоткрыты, искривлены смутным недовольством. Красива даже сейчас.

Она лежит на левом боку, изогнув спину, подвернув одну ногу под другую. Правая рука – над головой, левая вытянута, тонкие изящные пальчики стремятся по асфальту к чему-то, кому-то, кого уже нет.

На ней красный виниловый дождевик. Штаны с желтым рисунком, грязные и замызганные. Блузка и нейлоновая куртка под дождевиком разорваны, пропитались красным там, где из нее вытекала жизнь. Вокруг шеи идет странгуляционная борозда – глубокий отпечаток веревки или троса, – скрещиваясь под затылком. У правой руки на асфальте стоит голубая матерчатая наплечная сумка с библиотечными книжками, газетами, дешевым фотоаппаратом и косметичкой с продуктами ярких цветов – красного, синего и лилового – преувеличенно девчачьи, больше говорят о желании развлечься, нежели привлечь внимание.

Ей одиннадцать лет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее прим. пер. Ante mortem – «до смерти» (лат.). Post mortem – «после смерти», обычно относится к заключению патологоанатома или посмертным фотографиям.

Вернуться

2

Дэймон Раньон (1880–1946) – американский журналист и автор рассказов, прославился описанием мира Бродвея в эпоху Сухого закона.

Вернуться

3

Родни Кинг (1965–2012) – чернокожий преступник. При задержании за вождение в нетрезвом виде и превышение скорости 2 марта 1992 года был избит полицейскими Лос-Анджелеса. Трое из четверых полицейских были оправданы, но из-за этого среди возмущенных черных сообществ после широкого освещения дела в СМИ поднялись бунты. В конечном счете двое полицейских были осуждены на тюремные сроки, двое оправданы, а Родни Кинг получил компенсацию в 3,8 млн долларов.

Вернуться

4

Сьюзан Смит (1971) – американка, осужденная за утопление двух сыновей.

Вернуться

5

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии за роман «Эпоха невинности» 1920 года о высшем свете конца XIX века.

Вернуться

6

Для Балтимора характерна блокированная жилая застройка, поэтому большинство домов находится в рядах и называются rowhouses.

Вернуться

7

Corner boys (букв. «парни с углов») – балтиморский сленг, обозначающий группу молодых наркодилеров, торгующих на перекрестках.

Вернуться

8

Зазывалы (tout) на балтиморском сленге – те, кто принимает заказ у клиента, затем отправляет его с бегуном (runner) для передачи в другом месте, чтобы усложнить работу полиции.

Вернуться

9

Большое жюри – в США коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность и целесообразность предъявления кому-либо официальных обвинений для дальнейшей передачи дела в суд.

Вернуться

10

Проджекты – муниципальные жилкомплексы для рабочего класса, которые в США с 60-70-х стали ассоциироваться с черными гетто.

Вернуться

11

Согласно Своду законов США тяжкие убийства делятся на первую и вторую степень. Убийство первой степени – неправомерное убийство, совершенное со злым умыслом (тяжкое убийство, совершенное путем отравления, из засады или другое умышленное, заранее обдуманное, злостное или предумышленное убийство или убийство, осуществленное при совершении или попытке совершения поджога, побега, тяжкого убийства, похищения, измены, шпионажа, саботажа, отягченного сексуального насилия или сексуального насилия, жестокого обращения с детьми, кражи со взломом или грабежа, или совершенное как часть систематического насилия или пыток в отношении детей, или совершенное незаконно и злонамеренно с целью смерти любого человека (кроме самого виновного лица)).

Все остальные убийства относятся ко второй степени.

Вернуться

12

Административный лейтенант в иерархии американской полиции занимается офисной политикой. Лейтенант смены руководит группами детективов.

Вернуться

13

В бильярде так называют прицельный шар, по которому выполняется удар битком.

Вернуться

14

Internal Investigations Division, IID – отдел внутренних расследований.

Вернуться

15

Имеется в виду Центр шоковой травмы им. Р. Адамса Коули при Университетской больнице Мэриленда.

Вернуться

16

Орден сыновей Италии в Америке (1905) – крупнейшее и старейшее итало-американское братство в Америке.

Вернуться

17

Худанит – от «who done it», «кто это сделал» (англ.); также название поджанра детективных произведений, сосредоточенных на поиске убийцы. Данкер – от слова dunk, то есть «забросить баскетбольный мяч в корзину сверху вниз», один из самых надежных бросков.

Вернуться

18

Парафраз книги Исхода, 20.

Вернуться

19

Строчка из трагедии «Цезарь» Уильяма Шекспира (пер. М. Зенкевич). Далее следует буквально: «Даруйте мне ваши уши».

Вернуться