Александра Шундель
Нам не быть вместе

© Шундель А.

© ООО «Издательство АСТ»

У судьбы нет причин без причины сводить посторонних…

Саша высунула руку из-под зонта и поймала на ладонь каплю дождя. Капля была увесистая, тяжелая, явно осознающая свое право падать на землю Петербурга.

Это тебе не маленькие легкие капельки в Энске, которые не столько мочили даже, сколько освежали, быстрые и задорные, барабанящие по крышам домов и уличных ларьков. В Энске дожди случались нечасто и проливались быстро, заставляя с визгом прятаться под ближайшим навесом.

У Саши даже зонта не было. Зачем?

– В Питер без зонта?! – удивилась Лера, с которой Саша познакомилась в группе для иногородних студентов. – Ты что, с ума сошла? Или жабры отрастила?

Саша тогда отмахнулась, списывая бурную реакцию знакомой на ее излишнюю эмоциональность – что она, дождь не перетерпит?

А потом пришел он – питерский дождь. Серая пелена, укрывшая весь город на долгих три дня. В воздухе повис запах влажности, стены домов потемнели, потяжелели, прохожие сутулились, поднимая воротники и вжимая головы в плечи.

Саше тоже пришлось выйти из дома. Сначала она пыталась шагать с гордо поднятой головой – что она, дождя, что ли, не видела? Но в какой-то момент поймала себя на том, что начала вжимать голову в плечи, как и все. Длинные волосы отяжелели от влаги, русый цвет больше не переливался скрытым золотом на солнце – потому что солнца не было. Саша хотела было поймать на палец дож-динку (если получится – желание исполнится), но руки словно вросли в карманы, а упрямые злые капли били по голой шее, по щекам, не обещая никакого волшебства.

Этот дождь был медленным и неумолимым, как выговор в кабинете директора. Он не хлестал бурным ливнем, не сыпал задорной «лейкой» – он шел и шел, будто не думая кончаться.

К концу второго дня Саше казалось, что она никогда не видела голубого неба, что каждая минута ее жизни сопровождалась мерным гулом капель, бьющих землю. Что сырость пробралась внутрь и вымыла ее душу, и та стала теперь похожа на бесформенную половую тряпку.

Саша даже купила зонт, надеясь, что это жертвоприношение поможет. Зонт был огромный – трость, и, конечно, черный. Саше хотелось какой-нибудь яркий – желтый или зеленый, но продавщица посмотрела на нее как на дурочку, когда она попросила «что-то повеселее», и предложила зонт с видами города.

Взять именно «трость» Сашу уговорила продавщица, сопроводив это комментарием, что Саша со своими метр пятьдесят роста под зонтом спрячется целиком.

– Ты же такая Дюймовочка, – улыбнулась она.

Дюймовочка, крошечка, малышка, куколка – все эти слова Саша знала наизусть и ненавидела всей душой. Каждый раз, когда она приходила в магазин, ее отправляли в детский отдел. В транспорте не замечали, в час пик пытаясь встать ей буквально на голову (а уж добраться до дверей и выйти на своей остановке – и вовсе невыполнимая задача), при попытке купить что-то дороже (или крепче) кефира – отправляли за родителями. Пару раз Саше даже приходилось выходить из лифта и идти по лестнице – ее веса было недостаточно, чтобы он поехал. А один особенно находчивый мужчина на рынке в Энске снова и снова подносил к Сашиному носу большой и указательный пальцы, раскрытые на сантиметр, потом убирал руку в карман и повторял: «Спрячу в карман и унесу с собой! Никто не увидит! Такая малышка!».

Дюймовочка, крошечка, малышка, куколка – все эти слова Саша знала наизусть и ненавидела всей душой.

Первые дни в Петербурге Саша пребывала в какой-то эйфории – она переехала в огромный город, настоящий мегаполис, поступив на один из престижных факультетов второго по силе вуза страны! Окрыленная, едва бросив вещи в съемной квартире, она бросилась на Васильевский остров, чтобы посмотреть на свою будущую alma mater.

Огромное серо-коричневое здание нависало над улицей – строгое и неприветливое. Саша думала, что внутри ее ждет дух старого университета: широкие коридоры, бюсты ученых в нишах, деревянные рамы на окнах – но ее ждал евроремонт, гул голосов и неприязненные взгляды.

«Ничего, зато учиться будет интересно! – решила Саша. – Это ведь журналистика!»

Вуз для нее выбрала мама. Саша, заканчивая школу, сама не знала точно, куда хочет поступать. Ей хотелось приключений, свершений, чуда, хотелось видеть, как какая-то ее идея, выходя из-под ее рук, обретает плоть и кровь…

В начале весны, когда разговоры о будущем обучении стали неизбежны, Саша собрала свои альбомы для рисования и, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, подошла к маме. Положила на стол рядом с фарфоровой чашкой, в которой дымился крепко заваренный чай, чуть сдвинув хрустальную розетку с абрикосовым вареньем.

– Что это? – Мама приподняла тонко выщипанную бровь и подцепила обложку альбома двумя пальцами с перламутровым маникюром. Утонченная и сдержанная, словно учительница игры на фортепиано, она идеально вписывалась в окружающую обстановку их квартиры – старинные книжные шкафы и часы с боем, венские стулья и даже бюро, каким-то образом сохраненное дедушкой с войны.

Сама Саша вписывалась в эту обстановку гораз-до хуже: мама считала, что даже за стол нельзя сесть, не уложив волосы в прическу и не тронув скулы румянами. Саша же вообще никогда не красилась, большие карие глаза и россыпь веснушек заменяли ей любой макияж. Мама носила платья и юбки, вся обувь у нее была на небольшом каблучке, Саша предпочитала кроссовки, джинсы и толстовки. Мама покрывала лицо пуд-рой и кремом от солнца, потому что загорелыми ходят только крестьянки, а Саша часами валялась на пляже, почти физически ощущая, как ласковые лучики рассыпают по ее коже новые пригоршни веснушек. Мама твердо стояла на земле, а Саша… любила мечтать.

Она смотрела на бюро дедушки, Льва Константиновича, чей фотопортрет в строгой рамке висел на стене, сколько Саша себя помнила, и потому не сразу ответила, когда мама задала вопрос.

– Это… – Саша сглотнула, чувствуя, как горло сводит, – мои рисунки.

Мама пролистнула несколько страниц – слишком быстро, чтобы что-то оценить – и снова взяла в руки чашку.

– Очень мило.

Саша зажмурилась на мгновение и выпалила:

– Я хочу стать художницей. Хочу поступить в…

Она не договорила – слова разбились о мамин взгляд, холодный и острый, как опасная бритва дедушки, которая до сих пор хранилась в комоде. Мама приподняла брови.

– Куда? В художественное училище?

Саша осторожно кивнула.

– Чтобы потом на Центральном бульваре стоять, портретики рисовать?

– Нет, – Саша стянула со стола альбомы и прижала их к груди, будто пытаясь защититься от маминого взгляда. – Я хочу профессионально этим заниматься.

– Ты Репин? Шагал? Моне? Или, – она усмехнулась, кивком подбородка указав на альбомы, – хотя бы Пикассо?

Саша бросила ненавидящий взгляд на бюро и вышла из комнаты.

Все дело было в ее деде, Льве Константиновиче Ваганове. Сама Саша его не застала – он умер за пару лет до ее рождения – но его дух незримо витал в их квартире, словно став четвертым членом семьи. В годы войны дед пошел добровольцем на фронт, прибавив себе возраста, и даже получил награду, а после опубликовал свои полевые заметки. Спустя какое-то время он устроился репортером в газету и вскоре начал ездить по всей стране, составляя яркие и бойкие статьи, то клеймящие тунеядцев, то прославляющие достижения науки и сельского хозяйства.

Имя Льва Ваганова стало известно в журналистике, и Сашина мама, ослепленная редко появляющейся дома звездой отца, твердо решила пойти по его стопам. Вера Ваганова – звучит! Она даже уроки делала за его бюро, представляя, как однажды будет тут же писать хлесткие и бойкие статьи – совсем как отец.

Не вышло. Не получалось ни хлестко, ни бойко, а сам Лев Константинович, человек принципиальный, даже мысли не допускал о том, чтобы помочь дочери с поступлением. Да она и не просила.

Мама твердо стояла на земле, а Саша..… любила мечтать.

Когда появилась Саша – бойкая и веселая девочка – ее день сразу же оказался распланирован по минутам: танцы, музыкальная школа и, конечно же, литературный кружок. Саша исправно ходила на курсы, но получалось у нее не очень хорошо – она больше рисовала на полях, чем писала, превращая возникающие в голове образы не в слова, а в рисунки. Однако со временем любовь к чтению дала свои плоды: слова стали складываться в строчки, метафоры и гиперболы, пусть и не блещущие оригинальностью, зато вполне снос-но читаемые.

Мама будто не замечала, с каким трудом даются Саше литературные курсы, не видела вторичности ее оборотов. «Моя дочь пишет! – гордо заявляла она подругам. – Пойдет по стопам Льва Ваганова!» И Саша выросла с какой-то внутренней уверенностью даже не в том, что талантлива и это ее путь, а что другого у нее и нет.

Возвращаясь домой после всех кружков и курсов, она доставала из шкафа альбом для рисования, карандаши и маркеры, и принималась рисовать – портреты, иллюстрации к прочитанным книгам, пейзажи… Белые листы словно наполнялись тенями и линиями, которые надо было только обвести, и рисунок оживал под ее уверенной рукой.

Но портрет дедушки и бюро, запертое на ключ, пока Саша не окажется достойна за ним сидеть, обязывали.

Саша плотнее закуталась в свитер – она купила его на барахолке на «Уделке», куда Лера уговорила ее поехать. Огромный павильон с горами второсортного тряпья, но Лере нравилось там копаться, она то и дело восклицала: «Смотри! Это же настоящие Дольче!», а Саше надоело стоять в стороне. Протянув руку, она цапнула первую попавшуюся вещь, и пусть это оказался не «настоящий Дольче», со свитером у них случилась любовь с первого взгляда. Огромный, мягкий, с широким воротником, который можно было капюшоном накинуть на голову, он доходил Саше до колен, а рукава полностью скрывали пальцы. Лера только недоуменно вскинула идеальной формы брови, когда увидела Сашу, любовно обнявшую находку:

– Это что за палатка?

– Это не палатка! Это, – Саша вынырнула из воротника. – Это… Гнездо!

Теперь Гнездо спасало ее долгими октябрьскими вечерами – отопление еще не включили, деревянные рамы пропускали все сквозняки, по паркетному полу тянуло стылым ветром с Невы.

Саша оказалась в этой квартире почти случайно: Кузнецовы – какие-то старинные знакомые Льва Константиновича, в свое время выбравшие-ся из Энска и осевшие в тогда еще Ленинграде, после его кончины поддерживали переписку с «Верочкой», баюкая в сухощавых строчках память о «великом Ваганове». Вера Львовна, конечно, не могла не упомянуть, что Саша поступила в Петербург на журфак (умолчав, однако, что поступила с трудом и на платное отделение), и Кузнецовы предложили Саше пожить в их квартире, пока они сами покидают город на «период слякоти и депрессии».

Вера Львовна была в восторге – настоящая питерская квартира в центре города, на третьей линии Васильевского острова! Саша сначала тоже обрадовалась – до универа было минут десять пешком – но в первую же ночь замерзла так, что не смогла заснуть, и на следующий день проспала первую пару.

Комната, в которой ей настоятельно советовали поселиться на время отсутствия хозяев, выходила на Неву и имела пять окон, в каждое из которых нещадно дуло. Саша нашла на антресолях старое байковое одеяло, закуталась в него и забралась с ногами на кровать, сама себе напоминая нахохлившегося воробья. Ягодный чай, еще минуту назад исходящий паром, уже был едва теплым, и Саша поспешно выпила его, прикусывая любимые сушеные манго из пакетика, в надежде согреться изнутри.

Потянулась к конспектам – надо бы повторить историю русской журналистики перед завтрашней лекцией – но от сладкого и теплого разморило, и Саша, несколько раз перечитав одну и ту же строчку, отложила тетрадь в сторону, решив подремать пару минут…

Она проснулась от стука – резкий порыв ветра вышиб форточку, и холодный влажный воздух ворвался в комнату. Подскочив на кровати, Саша пару раз моргнула, прежде чем поняла, что случилась, и слепо уставилась в окно.

Руки сами потянулись за альбомом и карандашами. За окном все было темно, но темнота эта имела разные оттенки, разную структуру и, казалось, даже скорость, и иссохшаяся деревянная рама оформляла прямоугольник улицы в идеальный пейзаж.

Темно-серый – мокрый асфальт.

Темно-синий – изгиб Невы, величественной и неумолимой, с редкими проблесками ярких точек от огней города.

Темно-коричневый – нахохлившиеся дома и куцые деревья без листвы.

Почти песочно-серой пеленой растянулись со свинцового неба струи дождя.

Саша рисовала так быстро, как только могла, боясь потерять это ощущение волшебства и оформившейся картины, которая теперь легла тенями не на белый лист, а на окно впереди – просто возьми и перерисуй. Черные линии проводов – резким движением, будто уводя в бесконечность. Капли на серо-стальном куполе фонаря и его свет – меркнущий в этой удушающей хмари, не справляющийся с подступающей серостью и тьмой.

Вытряхнув на кровать вчерашнее печенье, Саша наскоро сполоснула блюдце и торопливо размешала в нем краски – серый, черный, синий, коричневый, безнадежно-желтый. Отложила в сторону карандаш с Микки Маусом – смешных механических карандашей у нее дома осталась целая коллекция – и, резко выдохнув, опустила кисточку на испещренный грифельными линиями лист…

Когда Саша очнулась, поняв, что у нее болит согнутая спина, а пальцы окоченели и едва могут держать кисточку, было уже за полночь. На улице давно стемнело, в углу горела лампа (когда успела включить?) на полу стояла конфетница с водой неопределенного цвета (надо помыть и вернуть в сервант!), импровизированная палитра поблескивала всеми оттенками темноты, как будто никогда и не была блюдцем с курабье, – а перед Сашей, задумчиво оттирающей с пальцев краску, лежала картина. Самая настоящая картина, ей удалось поймать даже тяжелую тягучесть этих струй.

Осторожно взяв лист на ладони, Саша слезла с кровати – шерстяные носки тут же прохватил сквозняк, гуляющий по полу – и положила рисунок на подоконник. Отошла, посмотрела, сложив руки на груди. Метнулась к тумбочке за телефоном, торопливо сделала снимок, пока свет от уличного фонаря падал на свет фонаря нарисованного – и замерла.

Кому отправить? Маме? Она точно не поймет. Ленке, оставшейся в Энске подруге? С тех пор, как Саша плотно занялась поступлением, а потом и вовсе уехала, они совсем потерялись. Саша закусила губу, поддернула сползшие рукава свитера, поняв, что вытирала о них кисточку, стряхивая лишнюю воду, и скинула фотку Лере.

«Прикольно! – тут же откликнулась та. – Слушай, пошли со мной на тусич с ребятами? Одна не хочу, а ты как раз не спишь

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.