Ки Крестовски
Они слышат. Сборник рассказов

Брелочек

Вы когда-нибудь хотели, чтобы ваша жизнь изменилась? Внезапно, резко, навсегда и к лучшему?

Я очень этого хотел. И знаете, мое желание сбылось. С меня можно писать шаблонного персонажа американских фильмов. Я был полунищим наркоманом на грани смерти, а сейчас владелец клуба боевых искусств, кандидат в мастера спорта, денег куры не клюют, квартира на двенадцатом этаже в новостройке… ну вы поняли, в общем. К веществам больше не притрагиваюсь и даже не пью. Покуриваю, правда, по ночам. Бывают такие ночи, когда ложиться спать слишком страшно, а сил ни на что другое не хватает…

Если вы думаете, что причиной перемен стало какое-нибудь счастливое событие или прозрение аля «что-я-делаю-со-своей-жизнью», то ни хера подобного. Может, и бывают счастливчики, вылезающие из наркотической ямы такими способами – увы, это не мой случай. В двадцать один год я уже смирился с мыслью, что через несколько лет сдохну от передоза в какой-нибудь подворотне, но в глубине души страстно желал избежать такого жалкого конца. Желать желал… и ничего больше не делал. Ждал какого-нибудь чуда, волшебного пендаля, который выкинул бы меня за пределы круга «стимулы-транки, транки-стимулы» (к тому времени я уже вообще забыл, как можно жить без этого дерьма).

И чудо случилось.

Когда не можешь жить без наркоты, наркота становится твоей жизнью. Поэтому я жил, дышал (в прямом смысле) и зарабатывал тоже наркотой. Это удобно, у тебя на подхвате всегда есть несколько барыг, на безрыбье не останешься. Производством я никогда не занимался (по химии твердая двойка), а потому служил на побегушках: искал покупателей, доставлял товар и так далее.

Несмотря на убитую нервную систему и скелетоподобную фигуру, я ухитрялся сохранять приличный внешний вид. Всегда гладко выбритый, опрятно одетый, я больше походил на голодного студента, чем на торчка. Из-за этого мне частенько перепадала работа курьера-дальнобойщика. Задача состояла в том, чтобы перевезти дерьмо из одного города в другой, не спалившись. После двадцати с лишним ходок я стал настоящим виртуозом, своего рода профи в этом деле. Моей специальностью были дальние и сложные доставки с множеством пересадок.

Как-то раз мне подкинули плевый заказик, за который обещали щедрую «похвалу». Доставить надо было приличную пачку порошка в Десногорск. Шесть часов на автобусе прямым ходом, сам город – забытая жопа мира, никакой тебе охраны и проверки. Ха! Для меня это было что-то вроде развлекательной прогулки, и я с радостью принялся за дело. Смущало одно – с фига ли так шикарно «благодарят» за такую легкую задачу?

Приехал я на место, загнал товар, рассчитался и только тогда понял, в чем подвох. Я прибыл в Деснарь поздно вечером, а следующий автобус отходил только в шесть утра. Следовательно, ночку предстояло провести в городе. Стояла середина января, морозы лютые, а Десногорск – дыра полная. Там в прямом смысле некуда пойти. Ни хостелов, ни гостиниц, ни мотелей, да что там, я не нашел даже ни одного торгового центра или кинотеатра, хотя бы круглосуточного кафе. Видел только одну пивнушку, в которой тусили очень стремные личности, судя по виду – бывшие зэки (вроде рядом с Десногорском где-то есть или была колония). Сунься я к ним погреться, наверняка живым бы не ушел. Пытался перекантоваться в подъездах – и понял, что там не теплее, чем на улице.

Чем дольше я бродил, тем холоднее становилось. Оставаться на улице было нельзя. Вмерзнуть живьем в Десногорский лед или быть заколотым быдлом из местной пивнухи – отличный выбор! К тому времени я уже замерз настолько, что был готов даже получить нож в почку, лишь бы чуточку отогреться. Пальцы на руках и ногах отнялись, все тело трясло, а каждый вдох давался с болью – настолько морозным был воздух.

Сделаю лирическое отступление. Вообще я презирал род человеческий и считал, что каждый – если не явный подонок, то уж сто пудов меркантильный лицемер, прикидывающийся «хорошим» ради выгоды. Но был один человек, единственный во всем мире, заслуживший мою любовь и уважение. Это мой старший брат. Не смотря на разницу в двенадцать лет, мы отлично ладили. Он практически заменил мне моего отца, религиозного алкаша-безработника, от которого я получил только бесчисленные синяки и дурную генетику. Брательник обожал динозавров, мечтал стать палеонтологом. И стал бы, не прикончи его рак желудка.

После смерти от брата мне остался единственный подарок – деревянный брелок в виде птеродактиля. Брат вырезал его своими руками. Я не расставался с этим брелоком уже больше десяти лет. Сам не знаю, почему. Возможно, он служил мне своеобразным напоминанием о том, что мир не так уж плох.

В общем, тогда он тоже валялся у меня в кармане.

Ну, сжал я свой амулетик покрепче и зашагал наудачу, куда глаза глядят.

Удача случилась. Ноги сами принесли меня к автовокзалу, на котором я высадился много часов назад. Он был закрыт, но в примыкающей сторожке горел свет. Я постучался, мне открыла женщина лет под пятьдесят. Едва не упав на колени, я расписал свое бедственное положение и попросился меня переночевать на вокзале за любую плату. Сторожиха оказалась доброй. От денег отказалась и на вокзал пустила просто так.

Я чуть не плакал от счастья. Наконец-то кошмарная пытка холодом прекратилась.

– Ты только свет не включай и никого не впускай, – предупредила сторожиха. – Там вон автомат стоит, выпей кофе, согрейся.

Я был готов расцеловать ее. Да я в раю, черт возьми!

В углу действительно стоял автомат с дешевым кофе в пластиковых стаканчиках. Пить эту бурду я не стал, а просто сел на пол и прижался к теплому автомату.

Вокзальчик был крохотный, с грязными застекленными стенами. Снаружи не горело ни одного фонаря, а потому в здании царила темнота. Убаюканный такой идиллией, я задремал.

Проснулся я от того, что входную дверь кто-то дергал. Не ломился, не колотил со всей дури, а слабо так, неуверенно дергал. Я вспомнил распоряжение сторожихи: «Свет не включай и никого не впускай». Так что кем бы ни был мой посетитель, пускай идет в пешее эротическое. Игнорируя дергающуюся дверь, я плотнее натянул капюшон и попытался снова заснуть, как вдруг услышал голос:

– Впусти меня. Мне очень холодно.

Голос был высокий, тонкий, явно детский. Дверь еще раз дернулась, и голосок снаружи повторил:

– Впусти меня. Мне очень холодно.

Тут я дрогнул. Пусть я был циничной сволочью, но все-таки моя совесть еще не окончательно сдохла. Во всяком случае, не настолько, чтобы я смог спокойно спать, когда за дверью умирает от холода ребенок.

– Впусти меня. Мне очень холодно.

Да, я знал, что там было АДСКИ холодно.

Ребенок выговаривал слова немного шепеляво, с каким-то акцентом, но это меня не смутило. Мало ли тут гастарбайтерских отпрысков без присмотра бегает? Больше смутило то, что он, как заведенный, повторял одни и те же слова. Может, он по-русски других фраз не знал?

– Впусти меня. Мне очень холодно.

Твою мать, я ж все-таки не камень! Хотя благоразумие попыталось взять верх: мол, вдруг дитенок просто обманка, а за его спиной стоит пара здоровенных грабителей? Но я тут же опровергнул это предположение. Во-первых, на вокзале брать нечего, а во-вторых, кто будет налеты совершать в такую холодрыгу? Грабители уже десять раз превратились бы в сосульки. Нет, скорее всего, это действительно одинокий ребенок. Какой-нибудь беспризорник, сбежавший от буйных алкашей-родителей и теперь не знающий, куда идти.

Я тоже так сбегал.

– Впусти меня. Мне очень холодно.

Судя по настойчивости, ребенок знал, что я нахожусь внутри и знал, что я слышу его. Я попытался разглядеть моего посетителя, но обзор перекрывала бетонная стенка сбоку от входа.

Нафиг осторожность! В конце концов, я точно так же умолял сторожиху впустить меня. Если бы она проигнорировала мои мольбы, то лежал бы я сейчас где-нибудь с обморожениями второй степени.

– Впусти меня. Мне очень холодно.

Я с трудом поднялся на затекшие ноги и прохромал к двери.

– Щас, щас пущу. Только ты тихо, лады?

С этими словами я отодвинул тяжелый засов, открыл дверь…

…и проснулся.

В этот раз проснулся по-настоящему, ошалелый и ничего не понимающий. Я по-прежнему сидел в углу рядом с кофе-автоматом, где и задремал. Просто сон?..

Все-таки кое-что изменилось, пока я спал. Во-первых, холод. Все тепло из помещения исчезло, словно его высосали, и воздух стал морозным, как на улице. Я осмотрелся, совершенно растерянный. Глаза уже привыкли к темноте, и я разглядел, что входная дверь была распахнута настежь. Из нее доносились порывы ледяного ветра, забрасывая на пол горстки снежинок. Кто открыл дверь? Я?! Так мне это приснилось или же…

Ох, дерьмо. Снаружи кто-то был!

Я отчетливо слышал хруст снега под тяжелыми шагами. Не придумав ничего умнее, я забился под ближайшую вокзальную скамью, сжимая в кулаке свой «счастливый» брелочек. Это было мегахреновое убежище, но я отчаянно надеялся, что в темноте меня не заметят.

Вопреки моим опасениям, невидимый посетитель не стал заходить в помещение. Шаги начали удаляться. Скоро я увидел их обладателя через застекленные стены.

Он был высоким, выше двух метров ростом, и выглядел крепким. Хотя возможно, мне так показалось из-за большого количества одежды. В темноте было плохо видно, но мне показалось, что одежда ему (или ей?) маловата и сидит очень неудобно. Вроде бы обычный рослый бомж… вот только он нес на руках другого человека. Мертвого человека. Так безвольно голова может мотаться только, если шея сломана. Лица жертвы я не разглядел в темноте.

Итак, какой-то великан, чудом меня не заметивший, тащит посреди ночи труп. Творящаяся жесть усугублялась тем, что он очень странно шагал, словно прихрамывал. Во что я вляпался…

Фигура великана развернулась и зашагала к сторожке. Свет там уже не горел. Наверное, ничего не подозревающая сторожиха спокойно спала, а эта хрень между тем подкрадывалась к ее убежищу. Исход их встречи был до ужаса предсказуем – сторожихе крышка. Мне было жаль ее, но что я мог сделать? Разве что пополнить количество трупов своим собственным при попытке остановить верзилу!

Пока я терзался невеселыми мыслями, верзила прошагал дальше и скрылся из поля зрения. Я услышал, как хлопнула дверь сторожки. Из-за стены послышались тяжелые шаги. Этот хрен уже был внутри. Наверное, ему сейчас приходится сильно пригибаться. Раздался сонный голос сторожихи, спрашивающий, кто здесь. Щелкнул переключатель и я увидел отблеск света из окна. Сейчас раздадутся предсмертные вопли несчастной женщины…

Вопли действительно раздались, но вовсе не предсмертные. Женщина громко и яростно бранилась на незнакомом мне языке. Абсолютно незнакомом. То, что она ругается, было понятно исключительно по ее разгневанному тону. Я окончательно сбился с толку. Нелепость происходящего заставила меня позабыть даже об угрозе моей жизни. Да что за чертовщина тут творится?! Я напряг слух, прислушиваясь к звукам из-за стены.

Внезапно сторожихе кто-то ответил.

Меня бросило в жар, несмотря на мороз минус тридцать. Я узнал голос. Это был тот самый тонкий детский голосок, который повторял: «Впусти меня. Мне очень холодно». Да, именно его я слышал во сне… Или это был не сон? А может, я до сих пор сплю?!

Голосок продолжал спорить со сторожихой, будто в чем-то оправдывался. Я не понимал ни слова в их речи, даже не мог узнать язык – какой-то шипящий, с пощелкивающим произношением. Потом я услышал шорох и характерный «бум» тела, брошенного на пол. Очевидно того тела со сломанной шеей, которое великан тащил к сторожке. Детский голосок сделался еще более виноватым, а сторожихин – еще более злым.

Жуткое понимание пронзило мой мозг. Детский голос принадлежал этому хромающему великану. Наяву или во сне, но дверь я открыл именно ему. И теперь он стоит за стенкой и спорит со сторожихой на нечеловеческом языке, а у их ног валяется труп со сломанной шеей… Пока я пытался осознать все это, сторожиха внезапно перешла на русский.

– Ладно! – с каким-то злобным отчаянием сказала она. – Ладно, хер с тобой! Ешь! Ешь, раз уж убил! Все равно сделанного не исправишь!

Детский голосок что-то благодарно залепетал в ответ. Послышалась возня, а затем ужасный звук, который я раньше никогда не слышал, но точно понял, что он значит – мокрый хруст рвущейся плоти. Скоро его заглушило жадное, захлебывающееся чавканье. У меня в глазах помутнело, к горлу подступила тошнота. Мне совершенно расхотелось знать, что здесь происходит. Судя по тому, что сторожиха продолжала злобно бормотать, хрустели не ее плотью, но меня это ничуть не успокоило.

«Ешь, раз уж убил!»

Тут я словно очнулся. Надо рвать когти нахрен, и немедленно!!

Звуки пиршества за стеной были отвратительны, но заглушили мои шаги. Я еле дополз до выхода, где меня ждало новое потрясение. На снегу отпечаталась цепочка огромных следов. Следов от ТРЕХ ног. Я вспомнил странную, прихрамывающую походку великана, и мне сделалось совсем дурно. Я не хотел больше ни секунды находиться рядом с этим гребаным автовокзалом.

Тихонько обогнув здание, я зашагал в сторону обшарпанных пятиэтажек. До ближайшего переулка шел крадучись, вздрагивая от каждого шороха, а как оказался в спасительной тени домов – рванул что было силы. Заскочил в первый открытый подъезд, пулей взбежал на самый верхний этаж, приткнулся там в углу. Теперь мне было глубочайше наплевать на холод и прочие неудобства. Когда становилось совсем хреново, я начинал пританцовывать и растирать руки-ноги – по возможности тихо.

Так и провел остаток ночи.

К утру я немного оклемался. Надо было возвращаться на вокзал, ведь скоро подъедет мой автобус. Одна мысль о возвращении повергала в панику, и в то же время заставляла чувствовать себя последним дебилом. События ночи казались каким-то горячечным бредом, я даже сомневался, что они были реальны. Для психонавтов такие галюны обычное дело, они могут настигнуть в любое время, в любом месте… И все-таки ЭТОТ «глюк» был уж слишком реалистичным.

Терзаясь сомнениями, я собрал в кулак все мужество и вышел из подъезда.

Снаружи был все тот же Десногорск – обычный захолустный городишко. Еще не рассвело, но в некоторых окнах зажегся свет. По улицам сонно бродили редкие прохожие. Ничто не казалось мистическим, зловещим и потусторонним.

Когда я дошел до вокзала, то обнаружил, что на месте трехногих следов была проторена аккуратная дорожка, а сугробы вокруг вокзала – расчищены. Автовокзал уже открылся. Внутри горел свет, на скамьях сидели пассажиры, ожидавшие автобуса. Я обошел вокзал кругом. Дверь сторожки была заперта. Никаких отпечатков трех ног на снегу, никаких пятен крови или разорванных трупов.

Всего лишь ночной кошмар?..

Успокоившись, я прислонился к стене и закурил. Автобус должен был отправиться минут через десять. Я уже начал посмеиваться над своими страхами, когда заметил маленькую вещицу, валяющуюся на снегу. Ее очертания показались мне знакомыми. Я подошел ближе и наклонился.

Мать-перемать, да это ж мой счастливый брелок с птеродактилем! Видимо, я оборонил его, пока в панике убегал от вокзала. Хорошо, что его не выкинули дворники!

Деревянный птицеящер потемнел от грязи и снега, но остался цел и невредим. Радуясь, что не профукал драгоценный подарок от брата, я сунул брелок в карман и пошел к автобусу. Голова у меня кружилась, а лоб словно раскалился. Кажется, я успел нехило простыть под десногорскими ветрами. Но мне было плевать, я хотел лишь убраться поскорее из этого стремного города.

Утомленный ночными событиями, я быстро уснул и проспал до самой Москвы.

Я уже почти забыл обо всех ужасах, которые мне довелось пережить, когда открывал дверь квартиры. Мне хотелось срочно нажраться аспирина и завалиться под одеяло. Я лениво стянул куртку, вытряхнул из карманов мелочь, какой-то мусор… и замер.

Из кармана выпало два брелока.

Два совершенно одинаковых деревянных брелока в виде птеродактилей.

Не веря своим глазам, я взял их в руки. Оба брелока были абсолютно реальны. Они повторяли друг друга вплоть до мелочей – ножевых срезов, небольших трещин и вмятинок. С одинаковыми цепочками и одинаковыми карабинами.

Я бы мог найти объяснение, будь мой брелок покупным. Даже очень редкие экземпляры имеют свои копии. Но это была, черт побери, ручная работа. Как где-то мог существовать брелок, один в один повторяющий тот, который сделал мой брат?! Даже если предположить, что он вырезал второй, он не мог в точности скопировать каждый развод и потемнение на древесине.

Я вспомнил свой сон. Как встаю и открываю дверь, а потом просыпаюсь на том же месте, где уснул. Я начинал догадываться о том, что случилось. Рассудок вопил о том, что это бред, что такого не может быть, однако каким-то шестым чувством я понимал, что моя догадка – правда. Страшная, но правда.

В одной из реальностей я открыл великану дверь. Это мой труп он тащил к сторожке. Это моя голова болталась на сломанной шее. Это мои кости трещали под его зубами…

Пока он нес меня, брелок выскользнул из кармана. За ночь сторожиха успел замести следы, но не заметила свалившегося в сугроб брелока…

Со следующего дня все изменилось. Едва проснувшись, я позвонил в ближайший спортивный клуб и записался на бокс. Я выпотрошил все пакетики с порошками и таблетками в унитаз. Нельзя замутнять сознание, я должен всегда быть настороже!

За следующий год я перетерпел страшные ломки, отходняки, депрессии, но зато успел как следует подкачаться. Знаю, глупо было рассчитывать на кулаки при встрече с тем трехногим каннибалом, но что мне еще оставалось? Безумный ужас подхлестывал меня создать хотя бы иллюзию защиты.

Я знал, что кулаков будет недостаточно. Поэтому пошел работать. Я трудился очень усердно и быстро добился неплохих успехов. Не буду утомлять лишними подробностями. Скажу только, что я выбрал не совсем официальную и даже не совсем законную сферу. Зато прибыльную. Ведь меня волновали не статус и не карьера, мне были важны только деньги. Потому что с их помощью я мог обеспечить себе дополнительную защиту.

Я купил пистолет. Сначала самый простой пневматический пистолет и кучу пулек к нему. Со временем я подкопил денег, наладил связи и приобрел настоящий огнестрел. Страх все равно не отступал. Он не отступил, когда я купил квартиру на одном из самых верхних этажей, до которых никакой великан не дотянется. И когда я установил домофон с видеонаблюдением, страх все равно никуда не делся. Поэтому я продолжал тренировки – яростно, безостановочно, как одержимый.

Недавно мне предложили стать совладельцем клуба боевых искусств. Отлично. Значит, у меня будет еще больше денег, которые я смогу вложить в свои средства защиты.

С того дня, как из моего кармана выпали два одинаковых брелока, я больше не приторнулся ни к наркоте, ни к алкоголю. Я должен всегда сохранять ясность сознания, всегда быть начеку. Потому что не дай бог зазеваться в тот момент, когда Трехногий придет за мной.

А он придет, я уверен. Однажды он поймет, что тот я, который попался ему на вокзале – ненастоящий, а всего лишь клон из какой-то неправильной, искаженной вселенной. И тогда он наверняка захочет найти меня. Настоящего меня.

Хотя… Откуда мне знать, кто из нас двоих был настоящим той ночью?

Я, который сейчас жив?

Или же я со сломанной шеей? Тот я , которого пожирала неведомая тварь с детским голосом?..

Хотелось бы верить, что все это было мощным наркотическим делирием. Тогда бы я сумел забыть о постоянном страхе и спокойно жить дальше. Но у меня на поясе висят два брелока – абсолютно одинаковых и абсолютно реальных брелока ручной работы, копии друг друга. Клоны.

Иногда они глухо постукивают друг о друга. И когда я слышу это постукивание, то понимаю, что не могу себя обмануть. Я должен быть готов, когда он придет за мной.

Пластилиновая голова

Длилась эта история пять лет, а развязка произошла за пять минут – ну или за сколько можно убить восьмилетнего ребенка. Поначалу никто даже не додумался связать это убийство с чередой пропавших без вести, даром что все это развернулось в стенах одного и того же заведения.

Заведение, к слову, то еще местечко было. Детский дом номер хрен-вспомню-какой, приткнувшийся где-то в глубинке Тюменской области, со слащавым названием «Гнездышко», «Ласточка» или как-то так. Но не простой детский дом, а особый, для особых детей. «С врожденными физическими и физиологическими отклонениями», если выражаться культурно. А если по-простому – для уродцев.

Продавцов «белого счастья» (да и покупателей) на тамошних просторах хватало. Временами наркоманки рожали что-то вообще мало похожее на человеческих младенцев. Горбуны, карлики, имбицилы, дауны, обладатели детского церебрального паралича, а бывали кадры и поплачевнее.

Такие новорожденные обычно протягивали не больше нескольких часов. Можно считать их счастливчиками. Потому что жизнеспособные были обречены влачить жалкое во всех смыслах существование. Для этих несчастных и был открыт специальный детский дом. Лично я побывал там два раза. Второй раз пошел через силу, а третий раз не пойду ни за что на свете – особенно после того, что услышал.

Заведение бедное, ободранное, от воспитателей пышет цинизмом и озлобленностью, в коридорах пахнет прокисшей кашей. А еще дети, ползающие по коридорам или колесящие на инвалидных креслах. Многие из них даже разговаривать толком не умели и издавали какие-то гортанно-мычащие звуки. Половина из них рождается не только с физическими, но и с психическими отклонениями, так что музыкальным сопровождением этому детдому служили беспричинные крики, вой, рыдания, истерический смех, неразборчивое бормотание и ругань воспитателей. Милая обстановочка, не правда ли?

Вот в начале девяностых к нам на стол и легло дело об этом доме. Началось все с того, что в заведении стали пропадать люди. Пропадали дети – но это как раз мало кого волновало. Какое отделение будет тратить время и силы на очередного проблемного воспитанника, до которого даже родителям нет дела? Владельцы дома давали на лапу кому надо, и истории с пропадающими детьми заминали.

Заколыхалось все, когда пропали две молодые воспитательницы. Причем без следа и при одинаковых обстоятельствах. Утром ушли на работу, вечером домой не вернулись. Обе девушки в день исчезновения в детском доме не появлялись. То есть, получалось, что они пропали по дороге из дома на работу.

Наше отделение прошерстило маршрут обеих. Ни у одной на пути не было подвалов, темных переулков, каких-то заброшенных домов или других подозрительных мест. Не нашли ни их вещей, ни одной улики, вообще никаких зацепок. Несколько людей видели воспитательниц, идущих на работу, незадолго до их исчезновения. По их словам – ничего странного в поведении и внешности девушек не было. Так и не удалось хоть мало-мальски прояснить ситуацию.

Скоро это дело засунули в долгий ящик вместе с кучей других «без вести пропавших» и забыли. Некоторые из наших все-таки продолжали морщить лбы в недоумении. Видели же воспитательниц, идущих утром на работу – как, скажите, две взрослые девицы ухитрились исчезнуть посреди бела дня? Да не в каком-нибудь безлюдном месте, а на глазах у всего района?

Меньше, чем через неделю, детдом снова «порадовал» окрестности слухами о зловещем событии. Одну из нянечек забрали в дурку. По-серьезному так забрали, с концами. Все, что докатилось до милиции из сплетен – последняя стадия шизофрении, галлюцинации, голоса, и так далее. Самые умные задумались над связью между пропажей воспитательниц и внезапным сумасшествием их коллеги, но дальше думалки дело не пошло. Пациентка была пожилая, выпивающая, мало ли как она себе успела мозги попортить.

Но этим история не заканчивается. Наоборот, только начинается. Люди продолжали пропадать. И дети, и воспитатели. Сколько пропало детей – никто не считал. А персонал пропадал с завидной регулярностью. В год стабильно исчезал один, иногда двое человек. За пять лет, не считая первых двух воспитательниц, исчезло без следа семеро человек, работающих в этом доме. Среди них была повариха, учительница по рисованию, еще кто-то там, не помню уже.

Вы, наверное, удивитесь, что за столь долгое время дом не закрыли, не поставили в него охрану, не записали каждого работающего там в подозреваемые? Было это все. И все гладко. Никаких убийц, маньяков, тайных посетителей среди обитателей этого дома не обнаружили. Так же, как и кладбища на заднем дворе или подземной лаборатории. Да, бывали немотивированные побои и другие проявления жестокости со стороны персонала по отношению к детям, но к проблеме исчезновений они никак не относились.

Пропавших пытались разыскать. Ни один не был найден. Зацепка всего одна – все пропали по дороге в детдом. Или наоборот, не вернулись вечером с работы.

Оставалось только руками разводить. По идее, трупы пропавших должны были покоиться где-то в подвале детского дома, но нет. Никаких трупов там не было.

И вот так продолжалось пять лет.

А затем наступила развязка.

Хмурым утром рабочего дня выдернули нас зарегистрировать убийство. И как вы думаете, где? Правильно, в этом самом благословенном детдоме. Убийца – местная уборщица, женщина в возрасте около шестидесяти лет. Жертва – один из воспитанников дома, мальчик примерно восьми-десяти лет. Орудие убийства – садовая лопата, длиной около двух метров и килограмм пять весом. Место преступления – кладовка для рабочих инструментов.

Я там не бывал (и слава богу), но очевидцы рассказывали, что мальчишкин труп словно из мясорубки вытащили. Простой садовой лопатой можно превратить человека в настоящее месиво. На грохот и крики прибежала дежурная врач, которая потом и вызвала милицию. Когда она вошла, мальчик уже был превращен в груду мяса, а уборщица сидела рядом и плакала.

Позже выяснилось, что за день до убийства пропал ее муж, работавший сторожем в детском доме.

Наверное, вы сейчас подумаете, что уборщица оказалась тайным маньяком, орудующим в детдоме все это время. Следаки тоже так решили. Все, что смогли на нее повесить – повесили. Причиной назвали психическое расстройство. После допроса диагноз сам напрашивался.

Поначалу убийца еле выдавливала из себя слова. Зато как спросили о мотивах, так аж вздыбилась вся. Такую ересь несла, уши вяли. Дескать, «не дитя я убила, а дьявола, под маской невинности скрывающегося», ну и все в этом духе. Только напоследок выдала любопытную фразу: «Глупые вы все, слепые, я людей спасла, никто больше не исчезнет!». Но в общем потоке бреда эту фразу почти никто не заметил.

Наши покачали головами и выписали безвозвратную путевку в дурдом. Казалось бы, на этом можно и успокоиться… Но двое человек не успокоились.

Следователь Степан – одна из пропавших воспитательниц была подругой его жены, так что он имел свои резоны, – и криминальный психиатр Вадим Рудольфович.

Настоящих серийных убийц Вадим Рудольфович перевидал немало и никак не мог причислить к ним уборщицу. Нет, он не собирался снимать обвинения в убийстве мальчика. Но что эта бабушка могла порешить еще семерых взрослых человек и два десятка детей, а потом так ловко спрятать трупы, что их до сих пор не нашли – в это слабо верилось. Да и вся история продолжала пестрить белыми пятнами.

Существует ли связь между убийством и исчезновениями? Что об этом известно остальным работниками заведения? Есть ли надежда, что пропавшие люди еще живы? Все эти вопросы привели Степана и Вадима Рудольфовича к порогу детдома.

Расспрашивать дирекцию и управляющих не было никакого смысла. Вершки делали все, чтобы выставить свое заведение «чистеньким» (насколько, конечно, это было теперь возможно). Поэтому следователи отправились к персоналу, охочему до слухов и сплетен – поварам, уборщицам, нянечкам, медсестрам. Расспрашивали как бы невзначай, прикидываясь парой любопытных зевак, а не представителями закона. Разумеется, каждый пересказывал события по-своему, но при этом они вполне логично складывались в цельную историю.

Когда мозаика была собрана воедино, у Степана и Вадима Рудольфовича мгновенно пропало желание продолжать расследование. Более того, они оба вскоре покинули родной город.

Навсегда.

Убитого мальчика звали Андрей. Среди всех детей-уродцев он был на особом положении. Андрей родился с синдромом Тричера Коллинза.

Вам это ни о чем не говорит? Поищите фото в Интернете, сразу все поймете. Впрочем, в далекие девяностые в российской глухомани и диагноза такого не ставили. Если вкратце: это заболевание вызывает чудовищные деформации лица. Чудовищные в прямом смысле слова, потому что жертвы этого синдрома действительно похожи на чудовищ. Грустно это признавать, но неподготовленный человек вряд ли сможет взглянуть на них без отвращения.

Андрей попал в детдом в возрасте четырех-пяти лет. Жизнь у него была несладкой. Даже местные дети шарахались от него с почти религиозным ужасом. Нос у Андрея съехал к верхней челюсти и ноздри практически срослись с зубами, скулы и подбородок были вдавлены внутрь, а широко расставленные глаза сильно выдавались из глазниц. Андрей не мог до конца закрыть веки, из-за чего глаза у него постоянно слезились и гноились. Разговаривать ему было трудно, что лишь усугубляло его плачевное положение в социуме. Одна молодая и неопытная нянечка упала в обморок, увидев Андрея.

Но при столь жуткой внешности характер у Андрея был мирный, тихий. Он никогда ни с кем не дрался, плакал редко, в постель не писался и вообще доставлял мало проблем. Больше всего Андрею нравилось сидеть в углу и возиться с кубиками, сооружая из них всякие конструкции. Послушность Андрея сыграла ему на руку. У персонала хватало проблем с буйными детишками, поэтому покладистых здесь всегда ценили. Воспитатели начали привыкать к внешности Андрея и проявлять к нему все больше снисходительности, а потом даже симпатию.

При ближайшем рассмотрении Андрей оказался не только послушным, но и способным ребенком. У него не заладились отношения с математикой, русским и другими школьными предметами, но зато он питал особую нежность к восковым мелками и листкам бумаги. Будь он нормальным ребенком из хорошей семьи, его талант уже давно бы оттачивали в кружке юных художников, но увы. Пока ему приходилось удовлетворять свои творческие потребности в полном одиночестве.

Особенно возилась с ним Лиза, та самая воспитательница, которая упала в обморок. Наверняка ей было стыдно за свою реакцию. Она покупала ему альбомы для рисования, один раз даже подарила упаковку цветных фломастеров (которые, впрочем, у Андрея скоро отобрали воспитанники посильнее и постарше). Учительница труда и рисования тоже относилась к нему благосклонно, и часто баловала разрешением воспользоваться школьной акварелью.

А вот с детьми дела обстояли хуже. Андрей был обречен быть чужим даже среди таких же, как он. Маленькие дети устраивали рев при виде его лица, а старшие ребята часто избивали мальчика без всякой причиной. Однажды ночью его чуть не задушили подушкой. В столовую его попросту не пропускали. Ел Андрей крайне неприглядно. Он громко сопел искривленными ноздрями, пускал слюну и ронял куски еды изо рта. Нет, дело не в плохом воспитании, просто его верхняя челюсть была сильно деформирована и жевать ею было непросто. Многих ребят бесила одна мысль о том, что им придется наблюдать зрелище во время обеда.

Но тут Андрея снова выручил персонал – сердобольная повариха разрешила ему есть на кухне.

Она-то первой и услышала от Андрея странное заявление. «Я тебя съем» – сказал он поварихе, отдавая пустую тарелку. Та лишь пошутила в ответ: «Зачем меня-то есть, я старая уже, невкусная. Давай лучше добавки положу». Андрей отказался от добавки и затем самыми простыми словами поблагодарил повариху, без всяких заявлений типа «я тебя съем».

Очень скоро детдомовцы заметили, что фраза «я тебя съем» является у Андрея синонимом фраз «я тебя люблю» или «ты мне нравишься». Да и вообще выражением глубокой симпатии к человеку.

Да, однажды у Андрея появился повод повторять эту фразу много и часто.

Как-то раз в детдом завезли несколько больших коробок пластилина. И у Андрея наступил его звездный час. С боем отстояв свое право на одну из упаковок, он слепил небольшую пластилиновую голову. Голова получилась немного нелепой, зато интересной и красочной. У нее были большие голубые глаза, красный клоунский нос и зубастая улыбка. Учительница рисования спросила у Андрея, кто это. Он ответил: «Это я. Это моя вторая голова. Если бы у меня была нормальная голова, меня бы все любили. Я бы хотел себе такую голову, хорошую».

Учительница была тронута этим выражением детской тоски и одиночества, а остальные воспитанники удивленно рассматривали Андреево произведение. Немедленно на юного скульптора посыпались заказы – одногруппники наперебой просили его слепить птичку, жирафа, черепашку-ниндзя и еще бог знает кого. Андрей ваял фигурки одну за другой, а «заказчики» восхищенно вертели их в руках.

Завоевать детскую симпатию настолько же сложно, насколько и просто. Несколько подарков в виде пластилиновых фигурок решили судьбу мальчика.

С этих пор все изменилось, словно Андрей и в самом деле приобрел нормальное лицо. (Или, как он сам говорил – «голову»). Конечно, от старших ему все еще доставалось. Зато одногруппники больше не обижали Андрея. Теперь он был для них не просто страшнорожым мальчуганом, а умелым скульптором, способным в любой момент сотворить любую игрушку (пусть даже недолговечную). Более того – некоторые даже пытались с ним подружиться.

Мальчик был счастлив от такого внимания и щедро повторял свое «я тебя съем» направо-налево. Над этой фразочкой шутили, но никто не придавал ей большого значения. В конце концов, дети и не такое выдают, и эта фраза была далеко не рекордной по странности.

Жизнь Андрея налаживалась.

А потом пропали две воспитательницы. Это были Лиза и Настя. Обе они проявляли к Андрею больше внимания, чем остальные, но тогда об этом никто не вспомнил. Менты допрашивали их коллег, директора, охрану, но уж никак не малолетнего инвалида. Да и кто бы мог додуматься до такого?

Прошла где-то неделя с тех пор, как девушек объявили в розыск. Еще не улеглась шумиха по поводу их исчезновения, как детдом снова встал на уши. Во время «тихого часа» примчалась к администраторше одна из пожилых нянечек, Вера Григорьевна. Хотя «примчалась» не то слово – приковыляла в полуобморочном состоянии, хватаясь за сердце. На все вопросы Вера Григорьевна выдавала лишь «Господи, помилуй» и «увольняюсь отсюда, увольняюсь». Ее отвели на кухню, где отпоили валокордином и крепким чаем с коньяком. Слегка успокоившись, Вера Григорьевна рассказала, что случилось.

Она просто присматривала за детьми во время тихого часа. Почувствовала, как выпитый за обедом чай просится наружу и пошла в уборную. Когда она возвращалась обратно, то услышала тихие стоны из класса, где проходили уроки труда и рисования. Странные стоны, очень приглушенные, словно стонали из-под груды подушек. Озадаченная женщина заглянула в класс – вроде никого. Но все равно пошла на звук, вдруг дите какое под партой спряталось и сидит плачет. Зашла она в класс, прислушалась… И чем дальше шла, тем яснее звук становился. Вроде шел из шкафа, на полочках которого стояли разные детские поделки, сделанные на уроках творчества. Там же стояла и пластилиновая голова Андрюши. Получилось как в игре «горячо-холодно» – на этом месте четкость и громкость стонов отчетливо сообщили Вере Григорьевне, что «горячо». Какое-то время она стояла в недоумении, слушая стоны, а как прислушалась повнимательней, так с визгом отпрыгнула, перекрестилась и выбежала из класса.

Потому что ей удалось заметить источник звука.

Стонала пластилиновая голова.

Та самая голова, которую слепил Андрюша. Стояла себе на полочке, а от нее шел тихий плач. Администраторша с поварихой выслушали это все и только руками развели. Как уже говорилось, Вера Григорьевна страдала легким алкоголизмом, и всерьез ее рассказ никто не воспринял. Отправили домой, отрезвляться да высыпаться. Ну а на следующий день она на работу не явилась. И на послеследующий тоже. Домашний телефон молчал.

Рассерженная администраторша отправилась к ней домой, готовая всыпать по первое число за прогулы, но дверь открыла не Вера Григорьевна, а ее взрослый сын. При виде парня гнев администраторши как рукой сняло – настолько уставшим и замученным он выглядел. Сын сообщил админше, что Веру Гргорьевну она может здесь не искать, потому как минувшей ночью ее увезли в местную психушку.

Сынулька был не слишком расположен к общению и не рассказал, из-за чего его мать забрали дяди в голубых халатах, но администраторша потом дрожащим шепотом рассказывала, что вся квартирка была разгромлена и перевернута вверх дном. Видать, Вере Григорьевне светило отделение для буйных…

Минуло какое-то количество времени с этих печальных событий. Было в них что-то неприятное и зловещее, что усугубило и без того мрачную атмосферу детдома. Несколько сотрудников уволились без внятных объяснений, а на плечи оставшихся легло в несколько раз больше работы. Учителя и воспитатели ходили уставшие, злые, дети постоянно ревели и болели.

Но даже в такой обстановке еще находились люди сочувствующие. Среди таковых был старший врач, мужчина преклонных лет с тяжелым прошлым и добрым сердцем. Ему бы посвятить отдельную историю, но она получится слишком долгой, да и речь не о том. Достаточно будет упомянуть, что он не имел возможности видеться с собственным ребенком, а к чужим детям он относился с большой добротой. В детдоме его все любили – и работники, и воспитанники.

И вот осматривал он как-то одну безрукую девчушку, которая подхватила насморк.

Померил температуру, закапал в нос глазолина и сказал:

– Ну вот, починили тебе носик. Не ходи сегодня на занятия, выспись хорошенько, и все пройдет.

В ответ девчушка помолчала и шепотом спросила:

– Николай Васильевич, а можно я в больничном крыле останусь? Я правда себя плохо чувствую…

– Зачем? – удивился Николай Васильевич. – Почему не хочешь в спальню вернуться?

– Там Андрей… – сказала девчушка и, не ответив, расплакалась.

– Что такое? Он тебя обижает? – встревожился врач.

– Он говорит, что съест меня, – проревела девочка.

– Да брось, он это всем говорит. Шутит просто…

– Нет, не шутит! – взвилась девочка, уже почти в истерике. – Не шутит! Все так думают, а он уже тетю Лизу и тетю Настю съел, теперь и меня съест!

Николай Васильевич насилу успокоил юную пациентку и отвел ее в спальню. Конечно, он принял эту историю за обычные детские страхи, но решил поговорить с Андреем – нечего запугивать своих одногруппниц.

О чем говорили Николай Васильевич и Андрей, никто не знает. Но закончился их разговор тем, что на Николай Васильич убрал пластилиновую голову с полки. Заметив ее пропажу, Андрей ударился в рев и начал требовать вернуть ее обратно. Мальчик довел себя до такой истерики, что чуть не потерял сознание, но добродушный обычно Николай Васильевич упорно отказывался вернуть его творение на место. Андрюша успокоился лишь тогда, когда учительница рисования выдала ему свежую пачку пластилина для изготовления новой головы.

– Что ж вы творите, Николай Васильевич, – упрекнула она старшего врача. – Смотрите, до чего ребенка довели!

– А он до чего других доводит? – неожиданно возмутился Николай Васильич. – Его этой «головы» младшие детки боятся, потом приходят ко мне жаловаться. Пугает она их. Раз уж Андрею так нужна эта голова, пусть держит ее где-нибудь у себя, а не на видном месте.

Андрей не стал строить из себя обиженного художника, чье творение сняли с выставки. Он просто забрал голову к себе в комнату и убрал в прикроватную тумбочку.

А учительница по рисованию все никак не могла успокоиться. Возмущенная поведением главврача, она собиралась еще раз сделать ему выговор, да не успела.

Потому что Николай Васильевич пропал.

Пропал точно так же, как Лиза и Настя, совершенно непонятным образом. Вечером собрал все вещи, отправился домой. Запер кабинет, попрощался со сторожем (который, кстати, тоже потом пропал, если вы помните). Дома его так и не дождались.

Через пару дней нагрянула в детдом милиция, настроенная уже серьезнее, чем раньше. Три человека исчезли без следа за такой короткий срок, шутка ли!

Персонал ничего толком сказать не мог. Сами все были растеряны и напуганы.

Пока разбирались с Николаем Васильичем, всплыла еще одна пропажа. Безрукая девчушка, которую пугала пластилиновая голова, тоже исчезла…

А дальше понеслась. Не буду заново расписывать мороку с каждой новой пропажей, и так отчетов накатали на пару километров. Когда всплывало наименование этого детдома, у нас в отделении уже никто не удивлялся. Даже пошучивали мрачно – мол, гляди ж ты, постоянный клиент намечается.

Но вернемся к Степану и Вадиму Рудольфовичу.

После Николая Васильевича история начала расплываться. Сведения становились все более неясными, а эмоциональность рассказчиков зашкаливала. Междометий было больше, чем информации, как сказал Вадим Рудольфович. Численность называли разную, последовательность тем более. Труднее всего было понять, сколько же исчезло детей. Большинство их пропаж начальство списывало на побеги, которые в детдоме случались нередко. Единственное, в чем был уверен каждый – все пропавшие были так или иначе связаны с Андреем. Если ты с ним дружишь или враждуешь – ты обречен. «Пропадешь без вести» или «сбежишь», называйте, как угодно. Суть одна: больше тебя никто и никогда не увидит.

Об этом говорили неохотно. Рассказчики, похоже, сами не были уверены (или не хотели верить), что виновником всех исчезновений был несчастный ребенок с синдромом Тричера Коллинза, покойный ныне Андрей.

Последний год жизни он уже не имел ни друзей, ни врагов. Андрей вызывал только страх. Что персонал, что воспитанники по возможности избегали общения с Андреем. О нем даже за глаза старались не говорить, словно его и вовсе не существовало.

Несколько рассказчиков вскользь упомянули, что у многих тогда зашевелились мысли об убийстве. Напрямую, конечно, об этом не говорили, особенно при Андрее, – но смерти ему желали все. Ненависть и жажда мести тут были ни при чем. Такие чувства могут возникнуть по отношению к людям, а Андрея больше не воспринимали, как человека. Для всех, кто знал его достаточно близко, он был воплощением некой жуткой, затаившейся опасности, непонятной и неведомой, но вызывающей ужас.

Именно этот ужас и мешал злоумышленникам совершить убийство. Видать, не атрофировался у людей древний инстинкт, «шестое чувство», доставшееся нам в наследство от суеверных предков. И оно подсказывало каждому из обитателей детдома – Андрея лучше не трогать. Будто то страшное, непостижимое нечто могло потерять все ограничения со смертью своего хозяина. Вырваться на волю и поглотить весь дом. Или даже весь мир.

В общем, концы трагической развязки практически затерялись среди разрозненных версий. Да и Степану с Вадимом это мутное дело уже поперек глотки встало. Шансов узнать что-то о пропавших людях становилось все меньше. От нелепых сплетен уже тошнило. Хотелось сдаться.

Да вот не повезло нашим следакам выйти на ту врачиху, которая первой в кладовку прибежала. Она-то и пересказала им последние внятные слова уборщицы.

Пока ехала милиция, врачиха ее все выспрашивала, что же та «натворила» и зачем «зарубила Андюшку». Не прекращая плакать, уборщица ответила:

– Венечка-то мой (сторож детдома, напомню) позавчера домой не вернулся. Я поняла сразу, что уже и не вернется. Но продолжала надеяться – мало ли, выпил, загулял, бывало такое. А вчера по спальням убиралась и слышу вдруг Венечки голос! Звал он, понимаешь, звал, и жалобно так, у меня прямо сердце прихватило. Сама думаю, господи, откуда ж мне его слышать, черт повел что ли. Прислушиваюсь – а голос-то прямо из тумбочки! Ну той, что возле Андреевой кровати стоит. Ушам своим не верю, а голос все слышится. Я тумбочку открыла, вижу – голова эта проклятая стоит. Вся ссохлась уже, пылью облепилась. Вот из этой головы Веня и звал.

Плакал, просил выпустить его. А вслед за ним, Господи помилуй, слышу Варвары Михайловны голос. Тоже плачет, стонет, кричит – выпустите, выпустите. А там и голос Николая Васильича услышала. И Лизы, и Настюши тоже… всех. Понимаешь, всех! Все оттуда кричали: пожалуйста, кто-нибудь, помогите, выпустите. Я постояла с минуту ровно каменная, а потом как брошусь вон из комнаты. Ночью все уснуть не могла. Только засыпать начинаю – голоса слышу, как они на помощь зовут, как стонут из головы этой. А сегодня утром Андрея увидела, вспомнила, как Венечка ему все конфеты таскал… и… не знаю. Поняла, что не надо ему жить. Пускай меня убийцей назовут, пускай посадят. Мне теперь все равно, меня саму будто бы убили. Все Венин голос слышу, все мерещится мне эта голова пластилиновая…

Вот так и закончилось расследование. Больше из детдома никто не пропадал – во всяком случае, бесследно. В конце двухтысячных заведение закрыли.

А куда девалась пластилиновая голова после смерти Андрея, никто не знает…

Мутная вода

1. Конец

Конец света наступил тридцать два дня назад, если верить Тониному дневнику.

Тоня своему дневнику верила. Не факт, конечно, что в официальной хронике апокалипсиса именно эту дату назначили бы точкой невозврата.

Но теперь некому было составлять официальную версию.

Тоня встала с постели. Ей опять приснилась бабушка. Кошмары с ее участием всегда были частыми ночными гостями, но с наступлением конца света их визиты стали еженощными. Не желая вспоминать подробности отвратительного сновидения, Тоня поспешила отметить новую дату в тетради с голубым китом на обложке и заняться своими рутинным заботам.

Как и каждый предыдущий, этот день начался с пересчета запасов: шесть зажигалок, три коробка спичек, две с половиной упаковки маленьких свечек, тринадцать больших свечей, четырнадцать пачек влажных салфеток, пачка спиртовых салфеток, две с половиной упаковки ватных дисков, семь бутылок с моющим средством для стекол, девятнадцать пузыриков с дезинфицирующим гелем для рук, восемь бутылок водки, одна бутылка пищевого спирта – пустая на треть, – четыре стопки чистых тряпок и ветоши.

Хуже всего дела обстояли с водой. На сегодняшний день у Тони оставалось всего семь литров чистой воды.

Она записала все запасы в тетрадку с хозяйственными расходами. У нее еще была тетрадь с продовольственными расходами, но пару дней назад в нее стало нечего записывать, поэтому Тоня пропустила этот ритуал и приступила к ежедневной чистке квартиры: протерла пол моющим средством, прошлась по всем поверхностям сначала влажными салфетками, потом моющим средством, обработала ручки дверей, помыла окна – в тщетной надежде, что это хоть немного отобъет тянущийся с улицы болотный душок. Использованные тряпки, салфетки и диски она выкинула в окошко вместе с пакетом, в который справила нужду.

Отходы плюхнулись в беспросветно-мутную воду, стелющуюся до горизонта. Ее уровень поднялся уже до восьмого этажа. Еще один этаж – и потоп доберется до Тониной квартиры.

Тоня отметила это на удивление равнодушно. Пару недель назад, когда она заметила, что вода прибывает все быстрее с каждым днем, у нее едва не началась паническая атака, – а теперь она чувствовала себя слишком голодной и измученной, чтобы волноваться о будущем.

Закончив с уборкой, Тоня зашла в ванную и зажгла свечу. В полумраке, едва разгоняемом хилым огоньком, она разделась и занялась тем, что называла «очищением».

Шипя от боли, она тщательно обтерла все тело спиртом, разбавленным водой. Средства для ухода у нее давно иссякли, поэтому залечивать воспаления на коже, появившиеся от ежедневных жестких процедур, было нечем. «Это не моя боль. Это грязи больно, – утешала она себя, торопливо смывая спирт чистой водой из пластиковой бутылки. – Это грязь шипит и корчится, пока убегает с меня».

Ее любимое полотенце с китенком висело здесь же, на остывшей батарее. Иногда у Тони проскальзывала мысль воспользоваться им, чтобы поностальгировать о той далекой «жизни-до-конца-света». Но потом она вспоминала, что после этого ее сознание обратит пушистое полотенце в отвратительный кусок ткани, пропитанный несвежей водой – а стиральной машинки, способной разрушить злую магию мизофобии, у Тони теперь не было.

Нет, мимолетная иллюзия прежней жизни не стоила того, чтобы лишать этого улыбающегося китенка почетной роли декорации.

Закончив с мучительной процедурой, имитирующей душ, Тоня смочила лосьоном ватный диск, промокнула лицо, протерла уши, шею. Вычистила грязь из-под ногтей зубочисткой. Отмерила стаканчик воды, выдавила немного пасты на щетку. Живот жадно заурчал, стоило языку почувствовать сладкую пасту. Во время чистки зубов Тоне пришлось бороться с отчаянным желанием проглотить ее.

Борьба закончилась со счетом один-ноль в пользу Тони.

После чистки Тоня вымыла щетку и обработала ее спиртом. Запасы одноразовых зубных щеток иссякли, и теперь приходилось тратить время на нудные процедуры, чтобы продлить жизнь многоразовых.

Вытеревшись бумажными полотенцами, – два кусочка на тело, один на руки, два на ноги, – Тоня прошла в комнату.

К ее огорчению, одноразовые трусы оказались последними в упаковке. Стирка возглавляла список проблем, которые оставались для Тони непреодолимыми.

Лишь вчера появился слабый проблеск надежды на их решение. Потому что вчера, к огромному счастью Тони, наконец-то прошел дождь – первый с наступления конца света.

Тоня уставила крышу многоэтажки ведрами и тазиками, сразу же, как только заметила, что вечная серая дымка на небе начала темнеть. А потом вернулась в квартиру и начала молиться – сама не зная, кому, ведь она всегда считала себя атеисткой, – чтобы сгущающиеся тучи разразились дождем, которого мир не видел уже больше месяца.

А теперь, когда ее первая молитва была услышана, Тоня молилась о том, чтобы дождевая вода оказалась нормальной.

Не мутной.

Но как бы сильно Тоне не хотелось поскорее подняться на крышу и проверить тазики с ведрами, она не могла позволить себе пренебречь хотя бы одним из ежедневных ритуалов. Лишь благодаря дисциплине она избежала участи, постигшей остальных.

Поэтому, закончив одеваться, она натянула поверх одежды рыбацкий комбинезон, который нашла в квартире вечно пьяного соседа сверху. Потом обула ноги в резиновые сапоги с надставкой на шнурке, затянула их потуже. Как всегда, примотала верхнюю часть сапог скотчем к ногам. Поверх комбинезона накинула пластиковый дождевик, натянула резиновые перчатки, примотала их скотчем так же, как сапоги, надела очки для плавания, медицинскую маску.

А потом отвернула замок на двери и вышла на лестничную клетку.

Даже днем здесь царил полумрак.

Как и всегда.

Небо было постоянно затянуто белесой пеленой, и тусклый свет солнца едва пробивался через маленькое подъездное окошко вместе с тяжелым болотным духом.

Трупы мирно лежали на своих местах.

Как и всегда.

Самым пугающим в них было то, что они не менялись – вместо того, чтобы разложиться, они ссохлись, словно рыбьи тушки на солнце. Почему мутная вода так странно подействовала на человеческие тела, Тоня не знала.

Иногда Тоня думала, что их можно поскидывать их в воду с чьего-нибудь балкона. Но при одной лишь мысли о том, что придется прикасаться к чему-то настолько грязному, как труп, на нее накатывала тошнотворная паника, заполняя мозг бормотанием: «Грязь заразна, грязь разъест пластик, ткань тоже разъест, грязь просочится под кожу, разольется по всему организму, заразит твою кровь, иссушит тебя, как их всех…»

Нет, уж лучше потерпеть соседство с трупами, чем проходить через ту чудовищную трансформацию, которая убила ее соседей.

Они, по крайней, умирали все вместе.

А Тоне придется встречать смерть так же, как она встречала конец света – в полном одиночестве.

Для Тони он наступил, когда оборвались линии всех магазинов с курьерской доставкой. Судя по звукам ада, доносившимся снаружи, для остальных он наступил несколько позже.

Первое время лишь дети ревели чаще обычного да машины скорой помощи приезжали в их тихий дворик почти каждый час. Позже Тонин сосед сверху начал блевать в туалете – она слышала его почти каждый раз, когда заходила в ванную. Пару дней спустя плохая звукоизоляция, свойственная девятиэтажным панелькам, дала Тоне понять: в мире за стенами ее безопасной квартирки творится что-то неладное, крайне неладное.

Мокрые звуки рвоты, выплескивающейся на пол, доносились из-за каждой стены, из подъезда и с улицы. Мужчина, живший через два окна от Тони, изверг содержимое желудка прямо с балкона, окатив ограждение и часть стены. Позже его блевотина застыла, потрескавшаяся и черная, словно засохшая кровь.

Вместе со звуками недомогания нарастали крики о помощи, крики гнева, крики боли, стоны, младенческий рев, мужское рычание, высокий женский плач. Иногда в квартирах что-то грохотало, иногда кто-то разражался особенно страшным и резко обрывающимся криком. Один раз, уже ближе к концу, где-то на верхних этажах отчетливо прогремел выстрел. Порой крики, грохот и плеск блевотины перемещались в подъезд. Это пугало Тоню так сильно, что в своих кошмарах она начала слышать чужие предсмертные крики вместо привычного бабушкиного хрипа.

Самым страшным был момент, когда кто-то или что-то с силой ударилось в ее дверь под пронзительный вопль «не на-а-ада-а-а!!.».

Дважды она видела, как люди выбрасываются из окон.

Первым был какой-то толстый парень в семейных трусах. Лежа в брызгах крови на асфальте, он напоминал треснувший арбуз серого цвета.

Второй прыжок был парным. Первым из окна вылетел мальчик лет пяти-шести, заходясь отвратительным, ввинчивающимся в уши визгом. Когда его тельце глухо хрустнуло об землю, следом прыгнула молодая женщина – вероятно, мать, милосердно прикончившая собственного ребенка прежде, чем лишить жизни саму себя.

Но Тоня не могла ее осуждать. Даже с девятого этажа она видела, что кожа мальчика стала изжелта-серой. Это означало, что ему уже не помочь.

Информация о цвете кожи была единственным полезным сведением, которое Тоня успела увидеть в Интернете. Были еще «гениальные» выводы о том, что именно вода стала причиной загадочного заболевания, за пару часов охватившего все человечество. Даже чувствуя первые признаки недомогания, люди продолжали полоскать горло, чистить зубы и заваривать чай водой, в которую уже просочилась ее загадочная мутная сестра – но в таких мизерных количествах, что никто и не заметил, пока не стало слишком поздно.

Такой вывод Тоня сделала из собственных наблюдений. Написать об этом в Интернете никто не успел – все случилось слишком быстро.

Скорые перестали приезжать уже через пару дней после начала паники. Интернет-активность продержалась примерно на полсуток дольше. Потом в дома перестали подавать электричество. Пик всеобщего отчаяния, убийств и самоубийств пришелся день на четвертый-пятый. Тогда же земля внизу начала покрываться слоем той же мутной воды, которая уже почти неделю убивала человечество. Никто не знал, что она собой представляет и откуда прибывает. Тоня тоже не знала, однако ясно понимала, что теперь пути к спасению отрезаны окончательно.

На шестой день еда в Тонином холодильнике испортилась. Через семь дней стихли последние стоны в соседних квартирах. Через восемь дней исчезли даже голоса птиц, остался лишь тихий плеск воды снаружи. К тому моменту ее общий уровень, покрывающий землю, поднялся до подоконников на первом этаже. Непроглядно-мутная, она похоронила под собой асфальт, бордюры, клумбы и газон. Если бы кто-то отважился выйти на улицу, ему пришлось бы плескаться по плечи в этой дряни.

Но в живых уже не осталось никого, кроме Тони, которая даже за пределы своей квартиры не выходила последние два года.

На десятый день начали иссякать запасы круп и консервов. На двенадцатый Тоне хватило мужества признать, что пополняться они не собираются.

Пришла пора изменить своему затворническому образу жизни, пока он не стал причиной ее смерти.

За дверью квартиры царила тишина. За стенами тоже. В глазок Тоня не увидела ничего подозрительного, кроме темных полос то ли крови, то ли блевотины на полу и стенах. Все говорило о том, что снаружи ее не поджидает никакой опасности.

Тоня начала готовиться к вылазке.

Она наскоро соорудила защитный скафандр из старой куртки, хозяйственных перчаток и рыбацких сапог. Немного подумав, перемотала скотчем рукава и штанины. Уже взялась было за ручку двери, но подумала еще немного, вернулась в квартиру и нацепила на лицо медицинскую маску и очки для плаванья.

После этого она собрала в кулак все свое мужество и вышла в подъезд.

Впервые за последние два года.

У лестничного пролета валялся сосед из сто семьдесят шестой. Тоня обошла осторожно его кругом.

Он походил на сушеную воблу. Казалось, из его желто-серого тела выкачали всю влагу. Кожа облепила кости так плотно, что под запавшими щеками вырисовывались очертания зубов и челюстей. Тело усеивали странные наросты, напоминающие чешую, и непонятные отверстия, напоминающие расширившиеся до неприличных размеров поры. Глазницы зияли парой черных провалов, а глаза превратились в два комочка, похожих на перепеченные в уголек яблоки. Сосед был без футболки, поэтому Тоня видела выпирающие бугорочками внутренности в районе живота. Пахло от трупа солью.

Теряющаяся на побуревшей коже татуировка служила единственным напоминанием о том, что некогда эта сушеная мумия была человеком.

Это было почти месяц назад. С тех пор тело соседа совершенно не изменилось.

Дверь в его квартиру тоже оставалась приветливо приоткрытой – как и в тот день, когда Тоня впервые за два года вышла на лестничную клетку.

Она помнила, как приступила к мародерскому налету, вздрагивая от шороха собственной одежды и лихорадочно вертя головой во все стороны. В результате проделанной операции ее рюкзак пополнился на: одну открытую коробку геркулесовой каши, два пакета макарон-ракушек, три банки рижских шпрот, одну банку кабачковой икры, две пачки сахара рафинада – одну полную и одну неполную, – восемь конфет «Белочка», почти нетронутую пачку печенья «Мария», два коробка спичек, одну большую, наполовину полную, бутылку водки «Зимняя дорога» и одну маленькую, целую, бутылку водки «Ржаная». Употреблять водку Тоня не собиралась, однако подумала, что ею можно будет обтираться, чтобы экономить воду для мытья.

К ее большому огорчению, именно воды в квартире не нашлось. В нынешнем положении она была самым ценным и самым расходуемым ресурсом.

Поэтому Тоня отнесла находки в свою кладовку и отправилась исследовать другие квартиры.

Ей повезло – большинство дверей были не заперты. Может быть, люди оставляли их открытыми для врачей скорой помощи. А может быть, в какой-то момент всем стало просто плевать на такие мелочи.

Некоторые квартиры пустовали. В других встречались тела хозяев. Почти все они претерпели одинаковые изменения – их желтовато-серые сухие трупы в дырявой одежде ничем не отличались от трупа соседа из сто семьдесят шестой.

Но каждый встретил смерть по-своему.

Женщина из квартиры, заваленной книгами о массаже и упаковками с одноразовым бельем, съежилась в углу комнаты. Точнее съежилось то, что от нее осталось – сероватые мощи в домашнем розовом костюмчике.

Эта квартира была единственной, в которой аромат благовоний и индийских палочек немного перебивал вездесущий болотный запах.

Старушка, в чьем жилище нашлась лишь пара пряников да кошачий корм, сидела в кресле перед выключенным телевизором. Похоже, события последних дней никак не повлияли на привычный уклад ее жизни. Кошку Тоня нигде не обнаружила.

Трупы животных ей вообще практически не попадались. Наверное, неразумные твари пытались спастись вплавь.

Большинство же хозяев нашли другой выход из ситуации.

Одна женщина, в квартире которой Тоня разжилась детским печеньем и сухими завтраками, лежала под аптечкой в луже засохшей черной пены. Вокруг трупа были разбросаны пустые пузырьки и блистеры из-под таблеток. В соседней комнате стояла двойная коляска. Там лежала пара годовалых младенцев. Коляска была залита кровью, а шеи обоих малышей украшали глубокие ухмыляющиеся разрезы. Их кожа, почти не тронутая дырами и наростами, успела лишь слегка поменять оттенок – наверное, после смерти процесс трансформации остановился.

В другой квартире, оказавшейся кладезем шоколадных батончиков и лапши быстрого приготовления, на дверном косяке болталось тело молодого мужчины. Тоня с трудом преодолела отвращение, чтобы заставить себя протиснуться мимо трупа. Заметив решетку поперечных шрамов на его запястьях, она задумалась, испытал ли этот бедолага облегчение, когда получил столь веский повод уйти из жизни?

Похоже, Тоне встретился еще один самоубийца во время ее экспедиции, но она не была уверена. В обшарпанной бедной однушке, где не нашлось ничего полезного, дверь в ванную оказалось закрытой изнутри. Оттуда тянуло чем-то настолько мерзким, что Тоня решила не проверять, обнаружится ли там склад гнилого мяса или же труп со вскрытыми венами.

В паре квартир Тоня нашла даже врачей в белых медицинских скафандрах.

Первый свернулся клубочком на узком драном диване в гостиной. В спальне этой же квартиры Тоня нашла два лежащих на кровати тела. Подушки были залиты черной рвотой, а одеяло усеивали крупные дыры. Такие же дыры украшали и скафандр мертвого врача.

У врача из другой квартиры тоже были дыры в скафандре – только узкие и малочисленные. Похоже, их нанесли ножом. Других тел в квартире не обнаружилось.

Кто и за что убил врача, Тоня так и не поняла.

В несколько запертых квартир Тоня проникла через балконы соседних. Мутная вода тогда еще плескалась на уровне второго этажа, поэтому можно было спокойно перелезать через перегородки балконов. К сожалению, большинство дверей и окон оказались с ударостойкими стеклами, разбить которые Тоня не смогла.

Сейчас, когда ее желудок скручивало от голода, она жалела, что не проявила тогда больше изобретательности и не обнесла все квартиры в своей девятиэтажке.

Месяц назад она могла спокойно спуститься до третьего этажа. А на сегодняшний день в ее распоряжении остался лишь один этаж – девятый. Бетонная лестница, уходящая вниз, упиралась уже не в пролет восьмого этажа, а в непроглядную мутную воду, любой контакт с которой означал мучительную долгую смерть.

Тоня надеялась, что рано или поздно вода остановится или пойдет на убыль. Она прекрасно осознавала всю глупость этой надежды, но также осознавала, что если перестанет надеяться, то сойдет с ума от страха.

А пока вера в лучшее придавала ей сил, она могла действовать. И верила, что вода, упавшая с неба, окажется прозрачной. Это будет означать, что она пригодна для еды и мытья.

Очнувшись от воспоминаний, в которые ее затягивала голодная слабость, Тоня поднялась по железной лесенке к люку, раскрыла его и вышла на крышу.

На нее дохнуло болотом.

Пластиковые ведра и разноцветные тазики пестрели на неровном покрытии, как игрушки в песочнице. Они были полны до краев.

Полны густой, непроницаемой, мутной воды.

Так Тоня и стояла над ними, отказываясь верить в увиденное, пока из глубины тазика не вынырнуло грязное бабушкино лицо. Уставившись на Тоню одним, полным упрека, мутным глазом, оно сказало:

– Ишшпащкать.

Тоня отшатнулась так резко, что упала на жесткую поверхность крыши, содрав локти до ссадин. Она попыталась подняться, но ослабевшие руки предательски подогнулись и уронили ее обратно. На этот раз Тоня ударилась челюстью и до крови прикусила язык, противно хрустнувший на зубах.

Больше она не пыталась подняться. Лежа под перекрестьем толстых проводов, напоминающих о павшей цивилазции, Тоня плакала, слеза за слезой лишая свое тело драгоценной чистой влаги.

Мутная вода невозмутимо плескалась несколькими метрами внизу.

Она потихоньку поднималась выше.

2. Перелом

Омерзительно-теплая жижа заполняла собой весь мир. Она затекала в рот и ноздри, перекрывая доступ к воздуху.

Вода пахла прокисшим потом, грязной одеждой и нечистотами. Хотя нет…

Так пахло не от воды, а от бабушкиных пальцев, которые впивались в Тонину шею отросшими ногтями.

Тоня помнила день, когда впервые за ее жизнь, – тогда еще совсем короткую, длиной всего в четыре годика, – бабушка обрела плоть. До этого она была лишь тенью в посеревшей ночнушке, которую мама иногда выводила в ванную, морща нос и отворачиваясь.

А иногда – страшным неразборчивым воем из-за двери, запертой на внешнюю щеколду.

– А как ей было не сойти с ума?! – орал папа каждый раз, когда у бабушки начинался очередной приступ, и мама со слезами спрашивала его про дом престарелых. – Огонь да бомбежки в детстве, голодная деревня в юности, крах родного СССР к старости – она, что ли, виновата в этом? А в смерти своего любимого мужа, может быть, тоже, да? Или в том, что из-за ее дара ясновидения к ней постоянно обращались то матери погибших детей, то следователи с очередным висяком? Да ты хоть знаешь, сколько сил моя мать отдала этому проклятому дару, пока помогала другим?! Она всю жизнь была мудрой и уважаемой женщиной! Ведуньей, способной предсказывать будущее и слышать голоса предков! Она заслужила встретить конец своих дней дома, в семье, а не в каком-то государственном клоповнике!

Так говорил папа, не выпускавший бабушку из ее замаранной нечистотами комнаты, на стены которой узница бросалась в припадках «видений». Повзрослев, Тоня догадалась, что никакой это был не «дар», а всего лишь галлюцинации – предвестники шизофрении, тлевшей в бабушкином разуме всю жизнь.

Однако встретить смерть дома ей было не суждено.

Бабушка выломала дверь своей комнаты и сбежала из дома вместе с четырехлетней Тоней в один из тех редких вечеров, когда обоих родителей не было дома – кажется, маме стало плохо, и папа повез ее в больницу.

Перепуганная Тоня не посмела сопротивляться грязной полуголой старухе с выпученными глазами, на которую внезапно накатил резкий, поистине паранормальный прилив сил, свойственный сумасшедшим.

Она лишь хныкала, чувствуя на своем запястье болезненную хватку липких пальцев, и пыталась отвернуться, чтобы не вдыхать исходящую от бабушки вонь, но при этом продолжала послушно ковылять за ней через квартиру, в подъезд, на улицу…

Бабушка, странно сосредоточенная, лишь тихо бормотала себе под нос:

– Я должна тебя испачкать. Испачкать.

В исполнении ее беззубого рта это звучало как «ишпашькать».

Квартира Тониных родителей находилась недалеко от большого лесопарка, поэтому они быстро скрылись во мраке деревьев раньше, и ни один прохожий не успел их заметить – ни старуху в грязной ночнушке, ни девочку в обмоченных от страха колготках; ни того, что они обе идут по улице босиком; ни того, что бабушка время от времени разражается безумным хихиканьем; ни ее странной приплясывающей походки… Бабушка двигалась быстро и уверенно, словно до такой степени точно знала, куда нужно идти, что даже темнота вкупе со старческой подслеповатостью не могли ей помешать.

Один из первых Тониных психотерапевт предложил несколько натянутых версий по поводу того, каким образом подслеповатая бабушка нашла болото в кромешной тьме ночного лесопарка: случайность, интуиция, стечение обстоятельств… А вот на вопрос, зачем бабушка начала топить маленькую Тоню в этом болоте, он разражался туманными речами об иррациональности, бредовых идеях и немотивированной жестокости. Строил сложные предложения, сыпал терминологией, задавал Тоне вопросы, сводившиеся к одной простой идее: понимает ли она, что в случившемся нет ее вины? Утешал, успокаивал, приводил доводы, говорил, говорил, говорил…

Бабушка тоже не переставала говорить, пока давила ладонью на лоб захлебывающейся Тони.

Тоня плохо помнила, как они нашли в лесопарке это чертово болото.

Зато хорошо помнила костлявые пальцы, впившиеся в плечи мертвой хваткой, и землю, ушедшую из-под ног.

В следующую секунду густая жижа залила Тоне рот, превратив крик ужаса в кашляющий писк. Тоня забарахталась, пытаясь выбраться, но сверху навалились бабушкины руки – страшные, жесткие, когтистые, – и начали погружать ее в податливую грязь.

Над Тониной головой зазвучало бормотание, из которого ей четко запомнилось лишь бабушкино «ишпашькать». А потом мутная вода заполнила собой весь мир, залилась в глаза, в уши, в ноздри, тонкими струйками полезла вглубь горла. Все Тонино естество схлопнулась в противостояние двух могущественных сил: желание вдохнуть и желание перекрыть воде доступ к легким. Адреналиновый ужас сменился тупой паникой, когда все тело начала бить судорога от нехватки кислорода, и девочка почувствовала, что собственное горло вот-вот предаст ее, бездумно вдохнет в себя густую плотную грязь…

Как вдруг давление рук исчезло. Тоня мгновенно перевернулась, нащупала ручонками твердую поверхность под толщей грязи, перевернулась и наконец-то сделала жадный вдох. Далеко позади слышалась череда высоких истерических звуков, но Тоня, не обращая на них внимания, поднялась и побежала так быстро, как ей только позволяла достающая до колен грязь.

– Сто-о-о-ой! – взревел за ее спиной бабушкин голос, но Тоня даже не обернулась.

Две большие ноги зашлепали по грязи. Девочка с ужасом поняла, что сумасшедшая старуха пустилась за ней в погоню, и в последнем отчаянном рывке вырвалась из грязевой лужи на твердую почву. Она уже приготовилась бежать со всех ног, прямо в темноту леса, не разбирая дороги… Как вдруг послышался шумный всплеск и тихий, – но отчетливый, слышный поверх отчаянного биения сердца и мешанины прочих звуков, – хруст.

В тот же миг злой бабушкин вопль оборвался.

Тоня обернулась.

Бабушка лежала посреди лужи, смешно вытянув руки и ноги. За одной из ног по кромке грязи тянулся длинный скользкий след. Из ее лба торчал вверх витой обломок железного стержня. Измазавшая его кровь казалась черной в лунном свете. Тонкая тень трещиной пересекала бабушкино лицо, которое наполовину выглядывало из грязи, глядя на Тоню одним остекленевшим глазом.

Глаз смотрел с укором.

Позади бабушки какая-то незнакомая тетя привязывала истерически лающую собаку к остову канализационного люка, вылезшего из-под земли.

– О господи ты боже мой! О господи ты боже мой! – словно заевшая пластинка всхлипывала тетя, подбегая к Тоне, оцепеневшей под стеклянным взором бабушкиного глаза.

Потом были тетины причитания, бесконечный собачий лай, рука с красным лаком, стискивающая грязную Тонину ладошку, мелькающие деревья, которые вскоре сменились городскими фонарями. Потом блеск сирен, голоса милиционеров, снова бесконечный собачий лай, смертельно бледное лицо папы, белая машина скорой…

И мертвый, немигающий, полный упрека бабушкин глаз, чей взгляд, казалось, до сих пор упирался в Тонину спину – несмотря на то, что болото осталось далеко позади.

Уже будучи взрослой, она узнала, что небольшое болотце находилось прямо над перекрытием старых канализационных каналов, проходящих через лес. Только благодаря этому Тоня смогла выбраться из трясины, нащупав под ней твердый бетон. Она часто думала, что это крайне иронично – канализация помогла ей сохранить жизнь, отравленную паническим страхом перед грязью.

А еще она не знала, жалеть ли о том, что часть каркаса из железных прутьев, вытащенная наружу временем и разогнутая какими-то хулиганами, убила ее ненормальную бабушку.

Один из психотерапевтов Тони только и занимался тем, что спрашивал ее: «Ты ведь понимаешь, что в этом нет твоей вины?».

Пятый, кажется.

Первым был детский психолог. Тоню отвели к нему после того, как ее начало рвать при каждом заходе в школьную столовую. В семь лет у нее не получилось внятно объяснить, что смесь пищевых запахов напоминала ей вонь бабушкиной ночнушки.

Первого настоящего психотерапевта родители наняли после Тониного обморока в общественном туалете. От него Тоня узнала слово «мизофобия».

К последнему психотерапевту, проводившему сеансы в режиме онлайн, Тоня обратилась сама, когда обнаружила, что уже два года не может заставить себя выйти из квартиры.

Она неплохо держалась в период с двадцати двух до двадцати пяти лет. Терапия и медикаменты притупили ее паническую боязнь грязи, позволили вести какую-никакую социальную жизнь. Тоня даже начала встречаться с парнем.

Из-за этого все и пошло насмарку.

При попытке вступить с ним в близость Тоню накрыл невероятно сильный приступ. Она терпеливо принимала его слюнявые губы и потные пальцы – но не выдержала, увидев руку бойфренда, которой тот орудовал у нее между ног.

Его рука была покрыта липкой слизью.

Слизью, которая пахла чем-то, напоминающим запах бабушки.

Тоню вырвало прямо на грудь опешившего парня.

На следующий день она отправила ему короткое сообщение: «Нам лучше расстаться». Бедолага потом долго пытался до нее дозвониться.

Она не отвечала.

Она думала про мерзкую липкость между своих ног. Она думала о том, что это бабушка вытекала из нее. Психиатры обещали освободить ее, но от бабушки нельзя было освободиться – она уже пропитала все Тонино нутро насквозь.

Тоня вспоминала коричневые мазки нечистот на бабушкиных лапах, когда смывала за собой в унитазе. Она думала о бабушкиной слюне, когда ела склизкую овсяную кашу. Вспоминала хлюпанье грязи, шлепая ботинками по зимней слякоти и затекающую в рот теплую жижу, когда слышала журчание весенних ручейков. О бабушке ей напоминали запахи пота в автобусе, запахи бомжей на остановке, запахи гниения у помойки, случайные запахи в метро, привычные запахи в подъезде.

Бабушка была везде, повсюду, просочилась, куда только можно, даже в романтические отношения, на изнанке которых таились пот, слизь и слюни.

Лишь одна сфера осталась неприкосновенной для ее посягательств – Чистота.

И Тоня начала окружать себя Чистотой.

Ее квартира стала храмом Чистоты, нерушимым оплотом Стерильности.

Каждый день Тоня уделяла минимум три часа влажной уборке, не оставляя бабушке даже малейшего шанса пробраться в ее сверкающее Чистотой убежище.

Она быстро нашла удаленную подработку, чтобы не ездить по улицам, собирая на там грязь и запахи, в глубине которых притаилась бабушка.

Потом перестала выходить в магазин и начала заказывать доставку продуктов на дом.

Коробки с продуктами она забирала в перчатках, которые потом выкидывала.

Тоня перестала есть мясо и молоко – любая плоть и все, что было произведено плотью, напоминало ей о выделениях, источаемых бабушкиным телом.

Шаг за шагом, кусочек за кусочком, Тоня методично отрезала от своей жизни каждую деталь, оскверненную бабушкиной грязью. То, что для этого ей пришлось запереться в своем тесном, добела отдраенном бункере, Тоня осознала слишком поздно.

У нее еще оставалась надежда вернуться к психотерапии и снова начать нормальную жизнь.

Но потом по миру разлилась ее бабушка.

Начав вытекать из обычных кранов в квартирах, она отравила воду, убила людей, покрыла земной шар непроглядной мутью, она была повсюду, ее становилось все больше, она подбиралась все ближе, и Тоне уже было некуда бежать…

В пересохшем горле запершило.

Тоня закашлялась и проснулась.

Она по-прежнему лежала на жесткой колючей поверхности крыши.

Тело неприятно ныло. Язык был охвачен мерзкой тупой болью, отдававшейся во всей голове. Рот заполнил металлический привкус.

Застонав, Тоня села.

По привычке она попыталась протереть лицо руками, но наткнулась на очки для плаванья. От удара об поверхность крыши они треснули.

Рядом все так же стояли ряды из ведер и тазиков. Вода в них по-прежнему была коричнево-мутной – как и та, что расстилалась до горизонта.

«А ведь должно быть, – рассеянно подумала Тоня, – затопило уже весь мир».

Похоже, она долго провалялась без сознания. Пелена на небе расползлась в стороны, обнажив солнечный шар, который висел уже совсем низко. Его лучи раскрасили гладь мутной воды золотистыми отблесками, зажгли оставшиеся окна многоэтажек ослепительным сиянием. За их квадратными силуэтами плыли сбившиеся в кучи облака, которых Тоня не видела уже очень давно. В этой величественной тишине, нарушаемой лишь тихим плеском воды, закат солнца выглядел почти умиротворяюще.

Наконец Тоня сумела подняться на ноги. Тело охватила необычайная легкость. Голода она почему-то больше не чувствовала. Если бы не боль в языке, Тоня бы подумала, что ее душа уже отделилась от тела и вот-вот воспарит вверх.

Она решила, что будет отдыхать до завтрашнего дня. Вернется домой, на всякий случай проведет самые необходимые очистительные процедуры для тела, что-нибудь почитает до наступления темноты и ляжет спать.

Возможно, она упустила из виду некоторые варианты спасения. Можно попробовать соорудить плот и доплыть на нем до одной из шестнадцатиэтажек. В них еще полно незатопленных этажей. Может быть, там она найдет еду и чистую воду. Вариант рискованный, но если все как следует продумать…

Неожиданный звук заставил Тоню вздрогнуть и обернуться.

Всплеск. Она отчетливо услышала тяжелый, мощный всплеск.

Всплеск, разительно отличавшийся от любых звуков, которые Тоне доводилось слышать за последний месяц.

Потому что его определенно издал кто-то живой.

Не успела Тоня до конца поверить в то, что всплеск не был ее голодной галлюцинацией, как он повторился. На этот раз звук был долгим и ровным, словно по воде протащили что-то длинное.

Шатающейся походкой Тоня доковыляла до края крыши. Крепко ухватившись за ограждение, она посмотрела вниз.

Там, рассекая золотящуюся в закатных лучах воду, плыла куча сцепившихся серых тел.

Что-то в их облике было настолько неправильным, что Тонино сознание отказывалось это понимать.

Тела ритмично сжимались и разжимались, толкая собственную массу вперед. Жуткое озарение настигло Тоню, пока она наблюдала за безукоризненной синхронизацией их движений.

Они не сцепились.

Они срослись.

Их части тела незаметно перетекали одна в другую, словно десятки восковых фигур свалили в кучу и обдали огнем. Чья-то рука, обнимающая чужую спину, терялась в ней кистью и локтевым сгибом. Наполовину обезличенная голова самым неприличным образом срослась с промежностью, примостившись между ног, стопы которых тонули в плечах. От кого-то осталась лишь спина, от другого – кусок ребра, третий врос в общую массу всеми пятью конечностями, выставив наружу лишь грудь и живот.

Смутная мысль, связанная с дырявой одеждой на трупах, промелькнула в голове Тони, – промелькнула и исчезла.

Когда этот огромный ком сиамских близнецов, перетекающих один в другого, подплыл достаточно близко, Тоня поняла еще одну вещь.

Это была не просто бесформенная масса. Все эти трупы срослись в единое… тело. Длинное, вытянутое, гибкое тело, напоминающее слизня или моллюска.

Стоило Тоне об этом подумать, как тварь из людских трупов подняла из-под воды конусовидную голову.

Голова выглядела так, словно восемь людей встали в круг спинами друг к другу. Их поясницы крепились к «телу» твари, а головы срослись небольшим кольцом. На их черепах, обтянутых серой кожей, еще проступали очертания лиц, поэтому Тоне показалось, будто из воды выглядывает идол многоликого языческого божества.

Тварь приподняла голову еще выше и расширила круглый рот, обрамленный губами из слипшихся человеческих макушек.

А затем упала обратно в воду.

Тоня едва успела отскочить назад, чтобы не попасть под брызги. Когда плеск разволновавшейся воды немного поутих, Тоня вновь осторожно подошла к краю крыши.

Многоликая башка совершала губами мерные пульсирующие движения, которые толкали ее вперед. Сросшиеся люди гроздью волоклись следом.

Но даже когда монстр исчез вдалеке, Тоня продолжила пялиться в мутную воду.

Теперь она видела.

Видела куски серых тел, то и дело выныривающих из-под воды. Вон промелькнуло лицо, выросшее посреди живота, – словно карась, блеснувший бочком на солнце, – и вновь скрылось в непроглядной мути. Вот плоский комок слипшихся детских тушек проскользил по водной глади. А вот веер из человеческих ног, похожий на рыбий хвост, взметнулся в туче брызг и с шумом упал обратно.

Мутная вода бурлила от кишевших в ней тварей, новых властелинов планеты, собравших себя из останков ее прежних жильцов.

Мир не умер. Он изменился.

Это осознание зачаровало Тоню.

Она не помнила, как открывала люк, спускалась по лестнице, заходила в квартиру, освобождала себя от защитной одежды. Не помнила, в какой момент решила вернуться домой – похоже, ее перегруженный рассудок перешел в режим автопилота.

Тоня пришла в себя возле письменного стола. Его ящик был выдвинут. Там лежала авторучка, украшенная брелоком в виде пароходика, и тетрадь с китенком.

Тонин дневник.

Не понимая, зачем, она начала его читать.

«День первый.

Светлана Андреевна сказала мне вести дневник. Это нужно, чтобы наблюдать динамику терапии. Я никогда раньше не вела дневники. Не знаю, что писать.

День второй.

Светлана Андреевна сказала писать о чувствах, которые появляются у меня, когда я выполняю ее задания. Сегодня она сказала мне бросить посреди комнаты смятую бумажку и оставить ее так лежать на весь день. Бумажка раздражала. Других чувств не было.

День третий.

Сегодня мы говорили о бабушке. Терпеть не могу эти разговоры. После них у меня появляется странное ощущение. Мне кажется, будто я полна грязи. Еще мне кажется, что если я сделаю одно неосторожное движение, то расплескаю эту грязь и захлебнусь в ней. Надо сходить помыться.

День четвертый.

Светлана Андреевна сказала попробовать почистить место, где стоит мусорное ведро. Я попыталась, но не смогла. Было очень противно. После этого мне захотелось разрезать свою кожу. Светлана Андреевна говорит, что это желание наказать себя. Это не так. Мне просто кажется, что грязь впиталась в мою кожу. Теперь я очень хочу извлечь ее оттуда. Нужно отвлечься. Пойду позвоню в клининговую компанию.

День пятый.

Чистка мусорки была плохой идеей. Светлана Андреевна тоже это признала. Она сказала, чтобы я ни в коем случае не причиняла себе вред. Мне хочется снять с себя кожу и выстирать ее. Вместо этого я принимаю душ пять раз в день.

P.S. Наверное, у меня галлюцинации. Под вечер мне показалось, что у водопроводной воды появился запах. Он слабый, но неприятный. Напоминает что-то из детства. Я не смогла заставить себя принять душ. Помылась питьевой водой.

День шестой.

Странно. Мне по-прежнему кажется, что от воды дурно пахнет. По-моему, это запах болота. Светлана Андреевна сегодня плохо выглядит. Даже по видеосвязи заметно, что она не выспалась. Она сказала, что это обонятельные галлюцинации на нервной почве. Посоветовала раз в день мыть руки водой из-под крана. Говорила что-то про образование новых нейронных связей. Думаю, ей хотелось поскорее закончить сеанс. Не могу заставить себя прикоснуться к этой вонючей жиже из водопровода. Я уже заказала шестьдесят литров питьевой воды, буду мыться ею.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.