Карпович Ольга
Кавказский синдром

И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырёх животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить

1. Москва. Август 2001. Здание театра.

По старинному зданию Московского Драматического театра заливисто прокатился звонок. Он зазвенел над зрительным залом, задребезжал над толкавшейся в буфете толпой, донесся до куривших в антракте у входа, пробежал по белым мраморным лестницам.

Посетители начали стекаться в зал. Молоденькая учительница в очках, с выбивавшимися из пучка на затылке легкими пушистыми прядями, порхала вокруг своих восьмиклассников. Голубые рукава ее нарядной блузки трепыхались, как крылья стрекозы. Тяжело протопал краснолицый толстяк и, кряхтя, удобно устроился в заднем ряду. Он привел на спектакль жену-театралку, сам же намеревался честно проспать все второе действие, как только что продремал первое. Протиснулась между рядов кресел молодая пара, чинно прошествовали на свои места отглаженные, накрахмалекродлонные по случаю культурного мероприятия старик и старушка. В центре зала расселась по своим местам группа бывших Советских граждан, а ныне – обладателей светло-голубых Израильских паспортов, приехавших с «исторической родины на доисторическую» как туристы – полечиться от ностальгии.

В зале стало темно, грянул оркестр, занавес медленно разошелся в стороны, и на сцене осветилась разноцветными огнями ветхая повозка, которую тянули две одетые в пестрые лоскутные платья женщины и священник в сутане.

Началось второе действие модной в этом сезоне Брехтовской «Мамаши Кураж».

– Лаврухина, Лаврухина, – зашипел подросток в зеленой толстовке, толкая одноклассницу в плечо. – Дай сникерс откусить.

– Да пошел ты, – огрызнулась девчонка.

Оркестр заиграл развеселую удалую мелодию, и Мамаша Кураж пустилась в пляс. Выбеленное клоунское лицо, глаза, подведенные розовым и лиловым, цветной костюм с нашитыми поверх гигантскими грудями. Лихо заливалась скрипка, бухал барабан.

– Лаврухина, гля, как у нее сиськи трясутся! – не унимался школьник.

Учительница принялась возмущенно отчитывать своих подопечных:

– Тихо! Логинов, угомонись! Как вы себя ведете? Вы думаете, это комедия, фарс? Это серьезная пьеса, она рассказывает об ужасах войны, вы должны прочувствовать атмосферу.

– Да я уж прочувствовал. Ща обделаюсь от страха, – фыркнул Логинов.

Восьмиклассники радостно заржали. Крахмальная старуха поджала губы. Толстяк в заднем ряду захрапел. Оркестр заливался в ухарской балаганной пляске. Актер, игравший мамашу Кураж, запел козлиным тенорком:

Кому в войне не хватит воли,
Тому победы не видать.
Коль торговать, не все равно ли,
Свинцом иль сыром торговать?

Вокруг Кураж закружились в бешеном адском хороводе солдаты, разодетые в буффонные костюмы; мелькали камуфляжные штаны, расшитые красными и синими помпонами; тельняшки, старомодные сюртуки; современные бескозырки и пилотки, блестящие пожарные каски. Все завертелось в бесконечной карусели, и зрители, невольно заразившись сумасшедшим гибельным азартом, заревели, затопали в такт. И когда священник, неловко притоптывая, бухнулся на шпагат, хохот пронесся по сидениям и веселье в зале достигло апогея.

Внезапно боковые двери, и дверь центрального прохода одновременно с шумом распахнулись; и зал прорезали лучи света от мощных фонарей. Поначалу зрители недовольно зашикали. Но человек, вошедший через боковой вход, нисколько не смущаясь, решительно пошел к сцене и принялся подниматься по ступеням. Голоса стихли, люди решили, что его появление – это часть спектакля, интересная находка режиссера.

Мужчина, поднявшийся сейчас на сцену, был одет в мешковатый, странно смотрящийся среди яркого тряпья персонажей пьесы, серый комбинезон с крупной надписью МОСГАЗ. На ногах у него были тяжелые прыжковые ботинки, а лицо закрывала черная лыжная маска с прорезями для глаз и рта. На правом плече небрежно висел небольшой автомат – и ушлый Логинов немедленно подумал, что здесь явная неувязка: ствол был козырный, Хекклер-Кох. Остальные зрители невольно замерли, ожидая нового поворота пьесы.

Мамаша Кураж неожиданно оборвала пение, сбилась, замолчала. Глухонемая Катрин, секунду назад выкидывавшая коленца бешеного танца, остановилась. Замерли солдаты. Только музыка продолжала шуметь, завывать и веселиться.

В зале нерешительно замигал, разгораясь, свет, и стало видно, что на лицо человека, поднявшегося на сцену, надвинута черная лыжная шапочка с прорезями для глаз и рта. По залу пронесся ропот, детский голос звонко выкрикнул:

– Мам, а это кто?

– Пошли отсюда! – рявкнул неизвестный на актеров. Голос звучал хрипло, слышался сильный кавказский акцент. – Валите в зал, суки!

Человек прибавил несколько ругательств на незнакомом языке. Но его слова перекрыл оркестр; и многие в зале все еще полагали, что спектакль идет своим чередом. Ошеломленные актеры медлили в нерешительности. Тогда мужчина прикрикнул:

– Валите в зал на хуй, я сказал! – и пустил очередь из автомата в потолок и добавил (вероятно по-чеченски), – Йаг1ийта зал чу г1аски херсий! Дала цалаахь!

Оркестр нестройно взревел и замолчал, лишь хрипло завыла одинокая скрипка, но через несколько секунд звук оборвался. Актер, игравший Мамашу Кураж, неловко пятясь, запутался в карнавальных юбках и кубарем полетел по ступенькам вниз. Восьмиклассник Логинов захихикал. Следом за Кураж, озираясь на автоматчика, толкаясь и давя друг друга, рванули вниз по лестнице и другие актеры.

Крахмальная старушка поднялась со своего места, захлопала сухонькими ладошками и звонко выкрикнула:

– Браво!

Наверное, решила показать, что не является замшелой консерваторшей и ценит новаторство современного искусства. Сжав в руках тощий букет гвоздичек, старушка засеменила к сцене.

– Пошла на хуй….. кхан йелла хьакха! – прорычал автоматчик.

Старушка продолжала двигаться к нему, и человек на сцене снова поднял автомат и всадил в древнюю театралку короткую очередь. Три пули вошли в украшенную пронафталиненным кружевом плоскую грудь. Коротко всхлипнув, и нелепо всплеснув руками, она боком стекла на дерматиновые кресла первого ряда. Сидевшие там зашлись криком, вжались в кресла, втянули головы в плечи – поняли, что с ними не шутят.

– Зина! Зина! – посиневшими губами запричитал старик с аккуратной седой бородкой, и, вскочив, кинулся к своей упавшей жене.

И тут окончательно стало ясно, что происходящее в этом зале просто не может укладываться в рамки спектакля. Зрители завизжали, закричали; пришли в движение. Кто-то бросился к дверям, оказавшимся запертыми. Кто-то в страхе повалился на пол между креслами.

– Сидеть! По местам! – громко рявкнул неизвестный в маске. – Не двигаться, свиньи! – и пустил еще несколько очередей поверх голов.

– Мама, мне страшно, – заревел детский голос. – Пойдем отсюда, я в туалет хочу…

Вот теперь все двери, ведущие в фойе, распахнулись одновременно. В дверных проемах встали мрачные фигуры с автоматами, в лыжных черных вязанных шапочках и мешковатых комбинезонах. А мимо них уверенно проходили в зал женщины в хиджабах, на каждой из которых был надет широкий брезентовый пояс с раздутыми длинными карманами. Женщины совершенно одинаковым жестом держали руки на маленьких пультах, от которых отходили провода, скрывающиеся в поясах. За ними в зал вошел еще один человек в таком же комбинезоне, и молча поднялся на сцену. Женщины – словно страшные черные тени, явившиеся как будто из ночного кошмара – двигаясь плавно, как в замедленном кино, заняли свободные кресла, При этом, все они по-прежнему не выпускали из рук крохотных пультиков с отходящими от них проводками. Зрители, оказавшиеся поблизости, стремились отсесть подальше, отгородиться от этих зловещих черных фигур. Но женщины их останавливали:

– На место! Хочешь умереть раньше всех?

Из-за кулис показалось еще несколько человек с автоматами и в таких же мешковатых комбинезонах и лыжных шапочках. По по-видимому, они поднялись по внутренней винтовой лестнице из помещения буфета в полуподвальном помещении. Вот эти люди выглядели несколько иначе: они и двигались как-то более ловко, автоматы в их руках определенно смотрелись более уместно. Эти фигуры выстроились у края сцены, а еще двое таких же заняли позицию на мостике над сценой, нацелив стволы на зрительный зал. Самое страшное в этих фигурах, безмолвно глядящих на зрителей, были даже не отверстия автоматных стволов, откуда сквозило близкой смертью, страшнее всего были их глаза. И глаза женщин, в которых стояла обреченная, последняя решимость. Они не боялись смерти – эти люди. Они для того и пришли сюда: умирать.

Седеющий мужчина в старомодном полосатом свитере неуклюже побежал к выходу и попытался выскочить в фойе, но немедленно получил удар прикладом в челюсть, и со стоном рухнул на пол.

Шум в зрительном зале постепенно стих. Слышны были только отдельные выкрики и редкие судорожные всхлипывания.

Вот теперь на середину сцены вышел высокий и стройный человек, из-под маски которого виднелась аккуратно подстриженная каштановая с легкой проседью бородка. Его автомат свободно висел на длинном брезентовом ремне, словно обыкновенная сумка. Под его тяжелым, и каким-то отчаянно-веселым взглядом шум в зале постепенно утих, и чтобы ускорить этот процесс, он еще и поднял ладонь. Потом, выдержав короткую паузу, начал говорить. Отчетливо и громко, делая ударение почти на каждом слове:

– Всем оставаться на своих местах. Никому не двигаться, из зала без нашего разрешения не выходить – если понадобится в туалет, поднять руку: мы проводим. Здание театра захвачено, зал заминирован. Вы будете немедленно уничтожены, если ваше правительство предпримет штурм здания. Мы начнем вас расстреливать, по одному каждые пятнадцать минут, если через сорок восемь часов ваш президент не примет наши требования.

– Мы требуем нескольких вещей: во-первых, приступить к выводу Российских войск с территории свободной Ичкерии. Во-вторых, немедленно освободить всех граждан Ичкерии, содержащихся в Российских концентрационных лагерях. В-третьих – ваше правительство начинает переговоры о дипломатическом признании полной независимости Республики Ичкерия. В случае выполнения наших требований вы все будете освобождены, а мы сдадимся представителям Международного Суда по Преступлениям против Человечества в Гааге. Туда же мы передадим все имеющиеся у нас материалы о действиях Российских войск на оккупированной территории свободной Ичкерии. Это все.

Говорящий повернулся и ушел за сцену. В зале повисла тяжелая и вязкая тишина. Толстяк в заднем ряду начал хватать ртом воздух, хлопая себя ладонями по щекам. Две девчонки-школьницы не в силах подняться застыли за спинками кресел, куда рухнули после первых же выстрелов.

– Наталья Петровна, нас убьют? Убьют, да? – повторял побелевшими губами восьмиклассник в зеленой толстовке.

Учительница с белыми нелепыми кудряшками нервно ответила:

– Глупости, Логинов! Успокойся и не вертись! – и вдруг тоненько, на одной ноте завыла.

Молодой парень в темном костюме и ярком дорогом галстуке рывком поднялся с кресла, сделал несколько шагов и повалился в проход, забился в конвульсиях, изо рта пошла пена. Девушка, пришедшая вместе с ним, бросилась к нему.

– Сидеть! – выкрикнул со сцены один из террористов.

– Он эпилептик, – отчаянно заголосила девушка. – Ему плохо, я должна помочь…

– На место! – громче рявкнул чеченец и выпустил поверх головы девушки автоматную очередь. С потолка посыпались куски штукатурки. В зале снова истерически закричали; девушка, зажимая ладонями рот, упала обратно в свое кресло. К упавшему на пол парню, содрогавшемуся в конвульсиях, направился спрыгнувший со сцены плотный коренастый парень в комбинезоне с надписью МОСГАЗ и такой же как у всех сплошной черной вязанной лыжной шапочке. На ходу он очень ловко вытащил из гнезда на своем автомате короткий и толстый шомпол, и, опустившись рядом с эпилептиком на колено, быстро и аккуратно вставил ему между сжимающихся в судороге челюстей палочку шомпола. Выпрямился, и махнул спутнице припадочного – подойди. Девушка опустилась рядом со своим другом на пол, положила его голову себе на колени, и благодарно посмотрела на плотного террориста. А он уже отвернулся от нее, и шагал на сцену, очень уверенно и неторопливо.

На протяжении всего этого эпизода в зале царила полнейшая тишина. Слышно было только, как судорожно икал краснолицый толстяк в заднем ряду.

2. Афганистан. Осень 1987 год. Мовлади.

– Группа, на выход! – сквозь сон услышал он команду. Затем голос добавил тише, по-чеченски. – Пора, Мовлади, подъем!

Мовлади открыл глаза, и какую-то долю минуты не мог понять, где находится. Потом вспомнил: он, Мовлади Умаров, девятнадцатилетний сержант, помкомвзвода. Отдельный, десантно-штурмовой батальон, отряд Лейтенанта Магомеда Багирова.

До рассвета было еще далеко, поздно начинался рассвет в этих горах, в Баграме.

Спустя несколько минут он уже будил своих солдат – вот так же, как и его только что разбудил Лейтенант Багиров. Без лишнего крика дневального – десантура всегда на особом положении, а уж перед выходом в рейд и подавно.

Потом отряд вышел на улицу. Высокие островерхие горы окутаны были предутренней сумрачной дымкой. На востоке край неба начинал уже светлеть, наливались розовым снежные шапки на вершинах. Вот-вот должно было появиться солнце, и тогда снег вспыхнет в первых утренних лучах всеми цветами радуги.

Батальон построился у летной полосы, у рюкзаков, разгрузок и тюков со снаряжением. Аккуратно разложили оружие. Лейтенант Магомед Багиров мерил шагами взлетную полосу в ожидании вертушек. Мовлади и его односельчанин, Магомед Салиев, тезка Лейтенанта, тоже Мага, устроились на брезентовом чехле, напротив десятиметровой буквы Т, посадочного знака для вертолета. Маге не сиделось спокойно, и он тут же предложил поиграть в «лопатку». Закипела игра, и парни растопырили ладони на промерзшем бетоне.

Мовлади игра быстро надоела, и он, поглядев на азартно орудующего остро заточенной саперной лопаткой Магу, в который раз подумал, до чего же они не похожи. Вроде и родственники они, правда, дальние, – впрочем, у них в селе, где он родился, все друг другу родственники, а все равно совсем разные. Иссиня-черный, подвижный, вспыльчивый Магомед и спокойный, хладнокровный, немногословный Мовлади.

А на куче бронежилетов в отдалении растянулся третий парень из их села – Автархан. Сын хаджи, уважаемого человека, и вечная головная боль батальонного особиста – чего стоило хотя бы лейтенанту Багирову отмазать парня, вздумавшего ходить в местную мечеть и водить дружбу с Имамом, да и регулярное выполнение Автарханом намаза также не облегчало жизнь лейтенанту.

Обстановка вокруг на первый взгляд казалась вполне мирной и дружественной. Однако, на душе у Багирова в этот день отчего-то было неспокойно. Он заставил себя прогнать в голове заново инструктаж, что проводил вчера комбат, Майор Белозеров. Что-то было явно не так. Но вот что?

Может быть, дело было в том, что вчера на инструктаже, кроме майора и комбата Белозерова, присутствовал незнакомый человек? Его представили как капитана Киреева, из армейской разведки. Майор лишь кивнул в его сторону, и скороговоркой произнес, что капитан выполняет отдельную задачу, и, при необходимости, встретит группу Багирова на выходе из ущелья Дубанди.

– Один? – уточнил Багиров.

– Нет, со своей… гхм… группой… – замялся майор. – Багиров, не отвлекайся. Итак, пройдешь по большому кругу, потом – ступенькой в нижний эшелон, и по малому кругу, вот здесь – Пандхаби-Шана, Бараки. Около выхода из Абчакана, в районе Чаунай-Альтамур, выбираешь место, и высаживаешься на грунт. Ждешь караван – здесь в течении суток должен пройти груз предположительно с 50 килограммами героина… Это – твоя цель. Вертушки уходят, ждут тебя на базе 33-7.

Багирову глаза этого капитана Киреева показались неприятными – остро, внимательно выглядывали они из-под сонно опущенных век. И улыбался он одними губами, взгляд оставался жестким.

Кончился инструктаж, Багиров откозырял, повернулся к выходу и тут наконец услышал голос этого капитана:

– Лейтенант… На всяких случай: смотри там, не нарывайся. Постарайся взять караван, если будет очень жестко – дай им уйти в направлении Северного выхода из Дубанди. Там – заброшенный кишлак. Сам в него не ходи, замкни с Юга и Юго-Востока, где дорога. Понял?

– Так точно, товарищ капитан.

На выходе Багиров обернулся. Батя – комбат Белозеров – копался в бумагах на столе, будто ничего и не слышал. А Киреев стоял и смотрел прямо ему в глаза.

Так закончился вчерашний день.

А сейчас, в дне сегодняшнем, «сарай» шел вдоль ущелья – здесь их называли каньонами. Чуть выше, и впереди – уступом – двигался «крокодил». Двадцать минут сумасшедшего слалома, в скальном лабиринте, ниже гребня: так звук от винтов идет вверх, и в соседнем «отделении», за поворотом каньона, его уже не слышно. По рации, из кабины «крокодила» донеслось:

– Товарищ Лейтенант, вижу признаки каравана! Охранение – на одиннадцать! Лошади, две. Вьюки… Видите?

Багиров посмотрел вперед и чуть влево – на «одиннадцать часов», подтвердил:

– Вижу. – и дал команду. – Высадка!

– Я здесь не сяду, – пилот постарался перекричать шум двигателей. – Зависну – а вы прыгайте. Три-шесть.

Багиров, понял, что тот имел ввиду. От трех до шести метров для спецназа – как со стула прыгнуть. Бойцы прыгнули. Замыкающий выбросил снаряжение.

Каньон оказался действительно большой, караван внутри мог спрятаться легко. Группа осмотрелась. Вертушки натужно развернулись, свечкой ушли в зенит. Теперь можно было двинуться вперед. Багиров шел замыкающим, а вел колонну Мовлади – природный следопыт.

Зашел на боевой разворот «крокодил». Отработав по домам на краю кишлака, отряд ворвался на главную улицу. Вдоль русла ручья на дне каньона первая группа, за ней, прикрывая, – вторая. Десантники побежали вверх – туда, где дымились груды щебенки и осколки кирпичей – все, что осталось, после массированного удара «крокодила».

С противоположного берега каньона заполыхало шквальным огнем: там, видимо, засели главные силы противника. Багиров отдавал приказы. Главное сейчас было не дать каравану уйти. И вдруг у него в памяти всплыло: «Не нарывайся, Лейтенант…» Додумать он не успел: грохнуло совсем рядом. Прошелестели осколки. Теперь можно было двинуться вперед.

Пока здесь стреляли; далеко внизу, на другом берегу наконец появился караван. Вдоль русла почти неслышно крались к выходу из ущелья караванщики, ведя за собой с дюжину вьючных верблюдов и с десяток лошадей. Значит замысел был: загнать русских в кишлак, прижать огнем, а самим, с главным караваном – на выход…

Но у караванщиков неудачный день выдался сегодня. Впереди перед ними зависла туша «крокодила». Багиров ждал, что сейчас начнется стрельба по каравану. Но… Вместо этого «крокодил» начал работать по ним, по своим же ребятам.

– Связь! – заорал Багиров – Череп, связь! – и прохрипел в микрофон рации: «Что вы делаете, суки!!! Работайте по левому берегу!!!»

Неожиданно ему в ответ раздался голос Киреева:

– Лейтенант, ты что, тупой? Сказано же было – не нарывайся. Тихо лежи!

И как во сне Багиров увидел разворачивающийся «Крокодил», вмазавший теперь уже по левому берегу. Дым. Грязный, серый – и маслянистый, черный… Рыжее, веселое пламя. Обрушилась каменная стенка, поползла, сбила карниз на головы тем, кто сидел на противоположном берегу. А караван все так же тихо, почти не оставляя за собой следов на растрескавшейся от жары земле, упрямо крался вперед.

Со своей позиции, за обрушенной стенкой, Лейтенант хорошо разглядел и без бинокля, как на выходе из ущелья караван остановился. Что там? Было видно, как из зависшей вертушки выпрыгнула группа в комбезах и горных ботинках. Еще десять минут – и все. Упали караванщики, рядом растерянно топтались верблюды.

На выходе из ущелья их ждал капитан Киреев. Сидел на камне, с автоматом на коленях, небрежно перекатывая во рту сухую длинную травинку. Спросил даже как будто весело:

– Ну что, Лейтенант? Сделали мы духов на этот раз?

Багиров оглянулся. Вроде бы сделали. Вот они – десяток лошадей, дюжина верблюдов. Плотные пластиковые вьюки – непривычные, не характерные для местных. Капитан поймал его недоуменный взгляд, усмехнулся жестко – снова, одними губами.

– Как в аптеке. И все по-честному: духи, оружие, снаряжение – твои. Почет, боевая операция – тоже твои. А вот караван, извини мой. Ты нас не видел, и мы тебя тоже. Ты меня услышал?

Киреевские ребята – резкие, хмурые – уже отвязывали тюки, кидали в вертушку. Один медленно и аккуратно ступал между скорченных фигур погонщиков. Нагибался, приставлял дуло пистолета к затылку лежащего, стрелял и переходил к следующему.

– Кстати, лейтенант. Вот эти твои двое… – и Киреев показал на Мовлади и Магу – Они что, тоже из Чечни?

– Так точно, товарищ капитан.

– Позови-ка их.

Багиров подчинился.

Киреев поднялся с камня и сделал пару шагов навстречу:

– Ну что, мужики. У меня в команде некомплект. И нужны люди, кто бы по-арабски говорил. Вот ты и ты… Мне как раз двоих и нужно.

Багиров очень удивился, поняв вдруг, что говорит Киреев по-чеченски.

* * *

Позже, уже когда «крокодил» поднялся и, тяжело развернувшись, взял курс на Север-Северо-Восток, лейтенант Багиров, слегка отошедший от какой-то странной заторможенности, осознал, наконец, насколько произошедшее вышло за рамки инструкции. Отчего он подчинился Кирееву? Гипноз это был, что ли?!

Подозвал к себе радиста по кличке Череп, дал команду – связаться с базой, вызвать грузовой борт. И подумав, решил вычеркнуть из памяти появление странного капитана. Как будто и не было его. И своих подчиненных Магу и Мовлади тоже вычеркнул. Вернется – оформит бумаги на перевод. Все.

Тем временем, в вертолете, что унес на Север отряд-призрак Киреева, осматривались по сторонам два новичка, Магомед Салиев и Мовлади Умаров. Киреев подсел к ним, жестом показал на гарнитуры, свисающие с бортика. Парни надели наушники, поправили микрофоны – иначе ничего не слышно было бы из-за шума двигателя и вибрации корпуса. Надел гарнитуру и Киреев.

– Так. Забрал я вас к себе не за красивые глаза, как понимаете, наблюдаю за вами давно. Хорошо работаете, дельно. А отряд наш выполняет специальные задания командования Армии. Я – капитан Киреев, Константин Киреев. Сразу предупреждаю: в отряде у всех есть короткие клички-позывные. Мой – Кость. Себе выберете сами. О вещах своих не беспокойтесь – их доставят из Баграма на нашу базу, О переводе – считайте, решено. Вопросы?

Ребята помолчали. Потом Мага все-таки спросил:

– Товарищ капитан, а откуда Вы чеченский язык знаете?

Киреев ответил:

– Я родился в Урус-Мартане, привык говорить по-чеченски. А про тебя, Мовлади, – и обернулся к нему всем корпусом – я знаю, что ты арабский изучал. Правда?

– Правда, товарищ капитан. Нас учил отец Автархана, он – Хаджи, уважаемый человек.

Вертолет заложил вираж, резко пошел на снижение. Чувствовалось, что за управлением – мастер. Машина точно следовала всем изгибам ущелья. Выровнялась на мгновение – и нырнула в следующий лабиринт каньонов и скал. Мелькали чахлые кусты, искореженные ветром низкие деревья, зацепившиеся за изломанные склоны. Солнце висело желтым размытым пятном над кромкой гор. Вдали показалась новая гряда с раздвоенной вершиной.

Вертушка пошла на снижение, заложило уши. Поднимая облако мелкой вьедливой пыли, машина аккуратно стала на колеса и тяжело присела. Лопасти продолжали вращаться – пилот не выключил двигатель, а просто перевел на минимальные обороты – так что пыль и не думала рассеиваться. Мовлади мысленно чертыхнулся, а капитан посмотрел в иллюминатор, и, довольно хмыкнув, одним резким движением распахнул дверь и выпрыгнул на землю.

Почти не пригибаясь, уверенно зашагал к краю площадки. А навстречу ему спешил человек, одетый в традиционную Афганскую разновидность галабии, плотные десантные бриджи и армейскую тяжелую разгрузку. На ногах у незнакомца были щегольские берцы, а седеющую шевелюру покрывала пакула, которую он слегка придерживал левой беспалой рукой. На плече человека висел короткий десантный Калашников со складным прикладом. Метрах в десяти от вертолета незнакомец и Киреев встретились, и в распахнутую дверь Мовлади увидел, как его новый командир и Афганец крепко обнялись. Смотрящий на эту картину из-за его спины Мага заметил вполголоса:

– Думаешь, они обнимаются потому, что рады друг друга видеть? Хрена с два! Это каждый хочет удостовериться, нет ли у другого за поясом еще спрятанного оружия.

Освободившись от объятий, капитан обернулся к вертолету и махнул рукой. Сидящие в салоне спецназовцы привычно и сноровисто попрыгали в пыль. Вылезли и Мага с Мовлади. А из-за чахлых кустов на краю площадки показалось с десяток Афганцев, одетых так же, как и тот, с кем дружески обнялся Киреев. Потом к открытому люку подкатил побитый пикап Тойота, сдал задом. Сидящий рядом с водителем грузовичка паренек лет пятнадцати проворно выскочил на землю, и ловко откинул бортик кузова. Здоровенный белобрысый спецназовец, оставшийся в салоне вертолета, начал кидать в туда те самые тюки, что еще два часа назад мирно качались на спинах верблюдов и крупах лошадей расстрелянного в ущелья каравана.

3. Москва. Апрель 2001: Мовлади.

Поздняя осень стояла в горах. Пахло прелой листвой, холодом, первым недавно выпавшем снегом. Он и еще трое его сверстников, двенадцатилетних мальчишек – Мага, Ислам и Али – стояли у выхода из ущелья, выслеживали волка. Его отец впервые взял их с собой на охоту на серого, повадившегося таскать овец из стада.

Отец поставил их у выхода из ущелья, дал трещотки, а костер они разожгли сами. Сидели на корточках, ждали – когда волк появится, нужно напугать его шумом, треском, жарким огнем. И вот волк появился, пришел из темноты на бесшумных, мягких лапах. Остановился в отдалении, принюхался настороженно. И тогда Али не выдержал. Вскочил на ноги, заорал отчаянно, закрутил трещоткой. А волк прыгнул. Молча, без разбега, перелетел линию костра, и опустился на пружинистые лапы, резко и зло рванул за горло Али клыками, вырвал в момент его глотку, и, весь в крови, обернулся к ним, трем приятелям, так и не успевшим встать от костра. Он отчетливо видел глаза зверя – цвета глубокого, черного золота. И вдруг показалось, что волк улыбнулся ему. Одной пастью, окровавленной и грязной.

* * *

Мовлади дернулся во сне, крепко приложился головой о верхнюю полку и проснулся. Поезд подходил к Москве.

Состав скрежетнул длинным, неповоротливым телом, затормозил, вздохнул, зашипел и остановился у перрона. В коридоре вагона немедленно скопилась толпа, выход заставили сумками и чемоданами. Пассажиры топтались, наступая друг другу на ноги, и остервенело переругиваясь.

Он подождал, пока выйдут самые нетерпеливые, и спустился на перрон одним из последних. Ветер, прошумев по платформе, бросил в лицо знакомый запах вокзала. И он удивился: город, в который он возвращался теперь после стольких лет отсутствия, изменился, а запах – нет. Все так же разило мазутом, пылью, асфальтом, вонью общественного туалета, несвежими пирожками, жаренными на прогорклом масле. Запах чужой, враждебной, не принимающей тебя зоны.

Рыжая проводница с толстыми ногами в сетчатых чулках, пожелала ему счастливого пути и улыбнулась неряшливо вымазанным яркой помадой крупным ртом. В улыбке сверкнул золотой зуб. Жизнь в нищей изуродованной войной республике не сулила ничего хорошего. Только голод, разруху и смерть. И многие молодые ребята, не сумевшие вернуться назад, оставались здесь, в России, в поисках лучшей доли. Как правило, на попечении таких вот теток-любовниц. Это было лучше, чем возвращаться туда, где, пожалуй, не оставалось больше ничего из прошлой жизни. Лучше для многих. Но Мовлади искренне презирал подобных новоявленных альфонсов, твердо про себя зная, что мужчине не место у бабы под юбкой. Даже если у этого мужчины не осталось больше ничего, ни прав, ни голоса, ничего, кроме его ничтожной жизни.

Вот, теперь все было позади, и он, наскоро попрощавшись с надоедливой проводницей, поспешил влиться в толпу. Москвичи мало изменились – это он понял сразу. Все те же хмурые, озабоченные рожи, меряющие тебя оценивающим взглядом. Каждый норовит опередить, оттолкнуть, подставить.

Ему странно было вспоминать, что раньше, в те годы, когда он жил здесь, москвичи не вызывали у него такого острого отторжения, была ведь у них компания однокурсников, довольно дружная. Была даже и русская девушка Юля, симпатичная блондиночка-хохотушка, с которой у него сложилось что-то вроде романа. Был ли он тогда слеп, по-мальчишески наивен? Или это события последних двух-трех лет его так круто перетряхнули? Теперь же он не мог воспринимать окружающих его людей иначе, чем тупых, бездумных насекомых, спешащих в вечном потоке движения, единственная цель которого не останавливаться, не оглядываться, не думать.

«Люди не изменились, это я изменился, – понял он, прислонившись лбом к мутному окну автобуса. – И город, город изменился неузнаваемо».

Тогда, в середине девяностых, Москва была как провинциальная девка, неожиданно избавленная от необходимости изображать скромность и чопорность. Цепляла на себя все подряд – лишь бы поярче, повеселее! Заново отмытые после запустения советского времени раззолоченные и выбеленные церкви мирно соседствовали с аляповатыми, кое-как намалеванными рекламными плакатами; в витринах магазинов ухмылялись с обложек полуголые девахи, а в парках еще глядели с покосившихся щитов буквы выцветших лозунгов. Таким этот город тогда и запомнился ему – эдакой развеселой цыганщиной, избыточностью, чрезмерностью. Всего – слишком.

Теперь Москва стала другой – респектабельной, причесанной, светской. Научилась выдерживать правильный тон, появился и какой-никакой вкус… Любого приезжего теперь город окатывал враждебностью, указывал ему на его место. Вылизанные улицы теперь будто шипели, поджав губы: «Ты – чужой! Мы никогда тебя не примем! Убирайся в свой зверинец!» Впрочем, это все наверняка просто нервы, излишнее напряжение и усталость.

Часы на руке запищали, обозначая время предвечернего намаза. Закрыв глаза, он прошептал его беззвучно.

Дребезжащая электричка унесла его в пригород, где как раз ничего не изменилось, словно и не было этих пролетевших лет… Все те же посеревшие, покосившиеся домики, грязь, распутица; разбитые, раздолбанные дороги. Разве что новый торговый центр, выстроенный сразу за кольцевой автодорогой, бросился в глаза своим фальшивым пластмассовым шиком; да больше стало аккуратных чистеньких коттеджей и объявлений о продаже земли в элитных поселках.

От электрички ему нужно было еще пройти пару километров пешком. Он мягко спрыгнул на платформу, потолкался среди приехавших вместе с ним деревенских. Две коренастые бабки с трудом тащили здоровенную китайскую клетчатую сумку, плотно набитую продуктами. Подперев спиной облупленную стену станции, на полу сидела грязная, замызганная девчонка лет двенадцати. В драной куртке, в слишком больших для нее, забрызганный грязью бахилах. Поминутно расчесывая где-то разбитое колено, девчонка жалостливым голосом просила милостыню. Надутые старухи проковыляли мимо нее, не обернувшись, даже черствой булки не кинули…

Он на минуту остановился около нищенки, вынул из рюкзака половину лаваша и протянул ей. Девчонка впилась мелкими зубами в лепешку, но ныть не перестала:

– Дяденька, дайте копеечку.

Он покачал головой, и нищенка, не выпуская изо рта хлеба, выругалась:

– Ну и иди на хер, чурка носатая!

Он спустился по щербатым ступенькам, свернул налево, сверяясь с нарисованным планом, и двинулся вдоль узкой асфальтированной дороги. Впереди показались уже первые коттеджи нового элитного поселка Сосновка, а где-то за ним, по правую руку от дороги, должен был начинаться старый, еще довоенный дачный поселок – туда-то ему и было нужно.

Мовлади шагал по дороге, вдыхая прохладный весенний воздух; запах земли, только что освободившейся от снега – грязно-белого савана, набухших почек, первой зазеленевшей травы. Как опытный дикий зверь он привык, попадая в новое место, оценивать обстановку, прежде всего, и лишь затем уже искать, откуда исходит угроза. Но здесь все было спокойно – весна вступала в свои права, пробуждалась природа. Он как будто бы вспомнил, всей грудью вдохнул этот необыкновенный аромат, но никак не мог восстановить в памяти, что же он напоминает ему из его прошлой жизни. Запах чистой, только что скошенной летней травы, или, возможно, так пахли когда-то луга под бесконечно синим куполом неба? Там, где покатые вершины сиреневых гор цепляются за белоснежные шапки облаков, и ветер веет, там, где на душе становится так легко и спокойно… Усилием воли он стряхнул с себя накатившую вдруг ни с того ни сего печаль и ускорил шаг.

Далеко впереди, за высоченными заборами, расслаблялись отгородившиеся от жизни богачи. Они – Избранные, Хозяева. Им и дела не было до пробиравшегося по обочине дороги приезжего – ничтожество без машины; стоит ли задерживать на нем взгляд…

На подходе к Сосновке он увидел присевший на обочине большой черный джип. Гранд Чероки. Жалобно мигала аварийка. У заднего пробитого колеса присела на корточки стройная довольно таки еще молодая женщина. В ранних вечерних сумерках он не смог как следует разглядеть ее – увидел только темные блестящие волосы, двумя крыльями обрамлявшие бледное лицо; тонкие, хрупкие с виду руки, лихо орудовавшие домкратом – кажется, женщина собиралась самостоятельно менять пробитое колесо. Первым его побуждением было остановиться и предложить помощь. Он даже замедлил шаг и лишь потом, вспомнив инструкции – не вступать лишний раз в контакт, не давать повода запомнить тебя – прошел мимо даже не обернувшись.

Миновав чисто выметенные улицы нового поселка, он свернул к простеньким деревянным дачным домикам, приземистым и коренастым. Без труда нашел нужный участок, просунув ладонь в щель почтового ящика, достал ключ и отомкнул калитку, с облупившейся темно-зеленой краской. На участке еще кое-где серели островки снега, под ногами чавкала раскисшая грязь. Он поднялся по разбитому крыльцу, отворил дверь маленького, белого домика. На него пахнуло запахом старого нежилого помещения – сыростью, мышами, слежавшимися размокшими газетами, гнилью.

Поковырявшись в щитке у двери, врубил электричество, затем – не торопясь обошел дом, распахивая окна, оценивая свое новое жилье: просторная комната на первом этаже, она же и кухня (в угол втиснута старенькая электрическая плитка на две конфорки). Тесная прихожая, заваленная чьей-то стоптанной обувью; прямо из прихожей – шаткая лестница наверх. Наверху, под крышей, две крохотные комнатки: в одной – продавленный диван, в другой – раскладушка. Ничего, жить можно. Не побежишь ведь блевать, нанюхавшись чужого тряпья?

Он спустился вниз, включил плитку, проверил, работают ли конфорки. Затем извлек из рюкзака припасы: несколько зачерствевших за время в дороге лепешек, кусок домашнего пористого соленого сыра, пакет молотого кофе и простую медную турку – единственная роскошь, которую он решил себе позволить, не мог пить растворимую бурду.

Через час в доме пахло уже вполне человеческим жилищем – разогретыми лепешками, вареным кофе, табачным дымом – он так и не смог пока отказаться от курения, привязавшейся еще с армии. Света он не зажигал, сидел у окна в сгущавшихся сумерках – немногочисленным жителям поселка ни к чему замечать признаки жизни в давно пустующем доме? Шуршит себе кто-то в старой, давно покинутой хозяевами лачуге, зажигает свет, включает конфорки – и ладно. Может, бомжара какой залез погреться или сам хозяин вдруг наведался. Кому какое дело?

За окном быстро темнело. Осторожно ступая в полумраке – как учили в Армии, чтоб ни одна ступенька не скрипнула – забрался по шаткой лестнице на второй этаж, и завалился на застонавшую под его весом кровать, предусмотрительно сунув под слежавшуюся несвежую подушку потертый «Токарев», и тут же провалился в черный, обморочный сон.

4. Москва. Весна 2001. Вера.

День не задался с самого утра. Проснулась Вера от того, что в спальне с грохотом обрушился карниз. Открыв глаза, она несколько минут ошарашено моргала, разглядывая повисшую поперек окна деревянную балку и осевшую на полу пенным сугробом белую штору. С комода на нее нагло щурился иссиня-черный кот Барс, единственное существо мужского пола, сумевшее всерьез и надолго обосноваться в ее квартире, и будто бы безмолвно вопрошал: «Ну и что ты со мной за это сделаешь, хозяйка? Может, отлупишь? Как же, слабо тебе!»

– Сволочь! – обругала кота Вера и запустила в него тапком, намеренно промахнувшись на добрые полметра.

Потом встала, влезла на подоконник, оценивая размеры причиненного ущерба и одновременно в который раз задаваясь вопросом, как это ее угораздило пригреть подобную беспринципную помоечную животину.

Вообще-то Вера была категорически против животных в доме. Все эти умиленные писки по поводу бархатистых новорожденных щенков или пушистых котят были ей чужды. Впрочем, как и унылые рассуждения одиноких женщин, что, вот приду, мол, домой, хоть живая душа встретит. Вере ни к чему были в доме посторонние души, как живые, так и мертвые. Темноты и одиночества она не боялась тоже.

А Барс… Барс появился у нее случайно. Однажды вечером нахально вломился вслед за ней в квартиру с лестничной площадки и отказался выходить. Вера гнала его, пыталась вытурить из дома шваброй, брызгала на мерзавца водой из утюга – все было бесполезно. Захватчик встречал ее попытки выселить его с надменным спокойствием и ледяным презрением. И Вера сдалась – в конце концов, она ценила характер, и в людях, и в животных. Барс поселился у нее в квартире, жил независимо, иногда исчезал куда-то на несколько дней, потом неизменно возвращался. В общем, хлопот с ним почти не было – за исключением мелкого бытового вредительства.

Не такого уж и мелкого, впрочем, – вздохнула Вера и, вооружившись молотком, принялась прилаживать отодранный карниз на место. Далеко внизу гудела неугомонная Тверская. Высота была приличная – старый сталинский дом с четырехметровыми потолками, шестой этаж. Квартиру эту выделили когда-то отцу за неоценимые заслуги перед отечеством. Теперь же, когда дражайший родитель почти полностью перекочевал на дачу, хозяйкой здесь была Вера. Отец лишь иногда ночевал в своей комнате – если допоздна задерживался в городе.

На улице светило солнце, на табло центрального телеграфа напротив высвечивалась температура воздуха – плюс семнадцать градусов. Сновали туда-сюда блестящие иномарки, спешили по своим делам люди, повеселевшие, скинувшие, наконец, по случаю первого по-настоящему весеннего дня тяжелые пальто и куртки. И Вера, зажав зубами пару гвоздей, пообещала себе, что выходка наглого засранца не испортит ей настроения.

Днем она встречалась с руководителем рекламного агентства Хрустовым, у которого хотела заказать билборды с рекламой своего конноспортивного клуба. Кабинет у него был маленький, темный, весь увешанный глянцевыми фотографиями разработанных его конторой фирменных стилей. Со стен на Веру уставились разнообразно изогнутые девки, с выкрашенными в нелепые цвета лицами. Таким нехитрым способом хозяин рекламного агентства, вероятно, пытался продемонстрировать лоховатым клиентам непрошибаемую креативность своих дизайнеров.

Сам хозяин заведения восседал напротив Веры, за широким столом, стеклянная поверхность которого была завалена бумагами. Говорил он много и убедительно, поминутно теребя свисавшие по сторонам пухлого лица длинные волосы – то забирал их в горсть, то накручивал на палец. Вера не могла избавиться от брезгливого ощущения, что длинные волосы рекламщика от этой постоянной трепотни давно стали сальными и неопрятными. Да, собственно, и сам велеричивый директор показался ей каким-то несвежим, измызганным – еще эти его жадные потные глазки. Чтобы не смотреть на именитого дизайнера, она уставилась в булькавший за его спиной огромный аквариум. Там, по красиво наваленным на дне декоративным булыжникам усердно пыталась взобраться на самый верх большая неповоротливая черепаха.

– Поймите, что правильно разработанный и хорошо отрисованный логотип открывает перед вами неограниченные возможности с точки зрения использования его в рекламе вашей фирмы, – театрально вещал Хрустов. – Мы можем предложить сувенирную продукцию с вашим логотипом – календари, ручки, пепельницы…

Черепаха, практически добравшись до вершины каменной пирамиды, сорвалась с последнего уступа и брякнулась на дно аквариума. Вера, не сдержавшись, прыснула. Хрустов воровато оглянулся, не понимая, что в его кабинете могло вызвать такой взрыв веселья у этой холодной сдержанной бабы.

– Андрей, мы, кажется, немного отвлеклись от темы. Напоминаю, что меня интересуют биллборды, – заметила Вера.

– Да Вы послушайте! – замотал головой Хрустов. – Что такое биллборды в наше время? Поймите, что успешный бизнес невозможен без масштабного рекламного воздействия. Не стоит на этом экономить, заверяю Вас как профессионал! Наши специалисты могут разработать всю концепцию рекламной компании…

– Андрей, – резко прервала его Вера. – Давайте договоримся, что вы не будете пытаться меня разводить. Не стоит, правда! Я этого крайне не люблю – есть такой грех. Или мы с вами будем обсуждать тот вопрос, с которым я к вам пришла, или давайте прямо сейчас распрощаемся. Я обращусь в другую компанию, а вы сэкономите ваше время.

Хрустов сник, сдулся, как проколотый воздушный шарик, и смиренно кивнул головой. Интересующие ее вопросы Вера обсудила с ним за десять минут и с облегчением покинула кабинет любителя водоплавающих черепах.

Итак, одно тягомотное дело на сегодня она одолела. Правда, встреча, на которую она собиралась отправиться теперь, была еще неприятнее. Вера лихо припарковала джип у одного из недавно открывшихся модных московских ресторанов, вошла в зал. Из-за одного из столиков поднялся ей навстречу Дима Павленко, совсем недавно часто гостивший в ее квартире напротив Телеграфа. Дима приветственно потряс пышным букетом, радостно объявил:

– Вот! Хризантемы! Как ты любишь.

– Я герберы люблю, Дим, – возразила она. – Ну, не важно, спасибо!

Села за стол, развернула разрисованную обложку меню. Дима поймал ее руку, сдавил пальцы.

– Соскучился! Верка, я страшно по тебе соскучился.

Она поморщилась, отняла руку, подозвала официанта, продиктовала заказ. Затем снова обернулась к Павленко.

– Ты сказал, у тебя ко мне дело, нужно срочно увидеться. Что случилось?

– Вот то и случилось! – с нажимом проговорил он. – Что я по тебе соскучился. Верка, ну это дурь какая-то. Зачем нам ругаться, у нас же все хорошо было!

– Правда? – дернула уголком рта она.

– А что, скажешь, нет? А как мы в Рим летали на выходные помнишь? А как на лошадках твоих катались… Ведь классно было! Да брось ты на меня бычиться! Ведь, главное, из-за херни…

– Я не считаю это херней, прости.

Официант поставил перед ней тарелку с хорошо прожаренным сочным стейком. Вот именно такую еду она любила – простую и сытную. Сколько ни пыталась приучиться светски клевать какие-нибудь фуа-гра-бланманже, все равно мечтала о хорошем куске поджаренного мяса.

Дождавшись, пока Вера утолит первый голод, и, видимо, надеясь, что после еды она подобреет, Дмитрий возобновил натиск:

– Вер, ну правда, глупость же – расходиться из-за того, что я в какой-то сраной статейке написал. Ну тебе-то что с того? Ты же вообще не в теме, у тебя, пардон муа, не журналистское образование. Ты специфики моей работы не понимаешь!

– Чего, прости, я не понимаю? – вскинулась Вера. – Специфики? То есть подлог и клевета – это специфика твоей работы? Я не знала раньше, в чем заключается истинное предназначение журналиста! Ладно, когда ты копался в грязном белье известных людей – это была специфика, с этим я мирилась. Но то, что ты написал про того политика… Про то, что он, якобы, трахает у себя на даче девочек-школьниц… Заметь, не по ошибке написал, не потому, что повелся на ложную информацию. А потому просто, что тебе другой политик хорошо забашлял за слив конкурента. Это ты называешь спецификой работы? Подводить людей под статью за бабло? Скажи, ты себя сам после этого кем ощущаешь?

Дима налился свекольным соком, водянисто-голубые глаза его сузились.

– Я себя человеком ощущаю! Мужчиной, которому необходимо зарабатывать деньги. Не у всех же родители такие…правильные. Не нравится, да, правда жизни? А прожирать, кстати, мои деньги в ресторанах тебе нравилось. Ничего, не отравилась, – грячо возразил Дима.

«Вот мудак! – ахнула про себя Вера. – Как ловко вывернул все!» Ведь это он, паршивый писака, два года назад приехавший покорять Москву из своего Усть-Улимска, так и зыркал глазами на ее квартиру в центре. А услышав про папашу-генерала и про собственный бизнес, немедленно пал на колени с предложением руки и сердца. Это ей первое время приходилось ненавязчиво оплачивать их общие счета в ресторанах, максимально деликатно, чтобы ненароком не задеть тонкую душевную организацию ушлепка. А теперь, значит, он решил выставить ее меркантильной сукой?

– Хватит, а? – неприязненно скривилась она. – Меньше всего меня интересовали твои гонорары. Не такие уж и внушительные, если разобраться. У меня собственных денег всегда было достаточно, как ты только что выразился.

– Ты что, намекаешь, что я – альфонс? Что я ради твоего бабла с тобой связался? – взвился Павленко. – Только деньги-то у тебя все от папочки. А я бы с этим чекистом поганым срать в одном поле не сел. Интересно, это он вырастил в тебе такие железобетонные принципы? Ну как же, в их работе это требуется. Чистые руки и горячее сердце, да? И как тебе его честно и порядочно заработанные баблосы карман не жгут?

– При чем тут мой отец? – устало откинулась на спинку кресла Вера. – Давай закончим на этом, ладно? По-моему, мы друг друга поняли. Мне пора, кстати. Вот! – порывшись в портмоне, она положила на стол несколько купюр. – Чтобы у тебя больше не было поводов обвинять меня, будто это я своей алчностью вынуждала тебя подмахивать грязные статейки.

Она поднялась из-за стола. Дима вскочил за ней следом. По лицу его пошли красные пятна, светлые, чуть вьющиеся замысловато выстриженные волосы взметнулись и криво перечеркнули лоб, дорогие очки в тонкой металлической оправе повисли на кончике носа.

– Сука двуличная! – визгливо выкрикнул он ей вслед. – Унизить меня хочешь? Правду любишь, да? Ладно, получай, я связался с тобой из-за бабла. А ты думала, кто-то станет трахаться с тобой просто так, для удовольствия? Ты же фригидная дура, рыба мороженая. Потому и мужики от тебя бегут, сверкая пятками! Ну как, нравится? Хочешь еще правды? Все твои хваленые принципы ни хрена не стоят. Тебе просто никогда ничего не хотелось по-настоящему, так, чтобы пойти на что угодно. Вот почему ты всегда остаешься чистенькой.

Вера перевела дыхание, выговорила ровно, изо всех сил стараясь держаться, не сорваться до базарного скандала:

– Будь здоров, Дима! От души желаю тебе встретить более темпераментную женщину! – и спокойно встала из-за стола, не обращая внимания на покрывшуюся бордовыми пятнами физиономию Павленко.

Вера вышла из ресторана с ощущением наконец-то выполненной задачи. Объяснение с бывшим любовником было необходимо ей, как необходимо бывает смыть с себя грязь после долгой и измытывающей тренировки в спортивном зале.

Прямые, жаркие лучи юного весеннего солнца ложились на ее лицо, когда она шла по узкому тротуару от выхода ресторана к своей машине. И Вере сделалось отчего-то тоскливо, и странным казалось, что у нее имелась какая-то причина хоть ненадолго впустить в свою жизнь такого неприятного и по сути ничтожного человека как Павленко. Неужели ей было настолько скучно, что она допустила развитие отношений с первым встречным? Что ж, именно своей безрассудности она была обязана сейчас тем отвратительным чувством внутреннего дискомфорта, которое испытывала.

На улице остро пахло весной, и Вере непреодолимо захотелось ощутить вкус жизни, захотелось любви, счастья, на миг отбросить все свое обыденное бытие, как надоевшую и вышедшую из моды одежду. Наконец, она отыскала свой джип среди колонны припаркованных машин, пискнула сигнализацией и тут же выудила из бардачка пачку влажных стерильных салфеток. Она с наслаждением вытерла руки, скомкала салфетку и дернула на себя ручник. Мощный двигатель взревел, и Вера на газах выехала с ресторанной парковки.

* * *

До конноспортивного клуба, хозяйкой которого Вера была вот уже три года, она добралась ближе к вечеру. Настроение по прежнему оставалось безнадежно испорченным. Вера решила, что дел на нее сегодня хватит – узнает, все ли в порядке и немножко выездит недавно купленную сноровистую кобылу. Да, решено – прокатится и сразу домой. То есть, не в городскую квартиру – в Москву возвращаться будет уже поздно – застрянешь в пробке намертво, а на дачу, к отцу. Благо, ехать от клуба пять минут – она специально выбрала это место неподалеку от родового гнезда, чтобы, в случае необходимости, можно было спокойно заночевать поблизости.

Навстречу ей тут же бросилась Машка – девчонка лет 14, из местных, поселковых. Лошадей она обожала с детства, вот и прибилась к клубу. Приходила каждый день, помогала на конюшне. Денег не просила, только смотрела преданно, как щенок, чтобы не прогоняли. Вера ухитрилась как-то выделить ей официальную ставку, не полную, конечно, а ровно столько, сколько позволялось по трудовому кодексу работать подростку.

– Вера Николавна, – зачастила Машка, – такая радость! У Фухтели жеребенок родился. Такой хорошенький, серый, в яблоках!

– Пополнение в рядах? Замечательно! – улыбнулась Вера. Вот уж, действительно, первое приятное событие в этот отвратительный день.

– А это новая лошадь, Гейша, что-то нервничает, – озабоченно сообщила Машка.

– Дурит? Ну, сейчас я ее навещу.

Вера решила, что жеребенка посмотрит позже, и направилась в конюшню, сразу к стойлу Гейши. Гнедая лошадь с белым пятном на лбу, поджарая, длинноногая, и в самом деле нервничала – фыркала, выворачивала шею, косилась на хозяйку вишневым горячим глазом. Привезли ее только два дня назад, она еще не привыкла к новым условиям, не желала признавать ни конюхов, ни хозяйку.

– Ну что ты, что ты, милая? – Вера осторожно похлопала ее по шее, погладила ладонью морду. Лошадь оскалилась, и Вера едва успела отдернуть руку – еще немного и укусила бы. – Шшш… Не балуй! Все хорошо! Сейчас выездим тебя.

Она набросила повод, попыталась застегнуть уздечку. Гейша упрямилась, но Вера, действовала уверенно, вставила трензель и подтянула уздечку вверх. Оседлав лошадь, она вывела ее из конюшни и вскочила в седло. Гейша поначалу артачилась, поворачивала к Вере голову с прижатыми ушами, явно угрожая тяпнуть за колено. Вера продолжала успокаивать ее голосом, и, в конце концов, Гейша, кажется, образумилась, спокойно порысила к воротам.

Вера поехала через поле. Темная, недавно освободившаяся от снега земля, тянулась почти до самого горизонта, даря ощущение простора, воли, почти полета. Далеко впереди белели в сумерках низкие домики поселка, располагавшегося по ту сторону шоссе, тускло блестели купола недавно отстроенной церквушки. На небе разгорался поздний апрельский закат – рваные розовые полосы чередовались с серо-сиреневыми.

В прохладном воздухе пахло свежей, оттаявшей под первыми солнечными лучами землей, пробивающейся травой. Легкий ветер приятно холодил виски, мерные движения лошади убаюкивали, укачивали. И от этих ощущений – ровного монотонного движения, заполняющего грудь воздуха, на душе у Веры сделалось легко и свободно. Как она любила это ощущение свободы, почти невесомого парения, когда казалось, что все наскучившие земные дела позади, и ничто больше не беспокоит, есть только она и небо над ее головой. В такие минуты верилось, что жизнь только начинается, она совсем еще молода, впереди ждет множество чудес и нужно надеяться на лучшее.

Вдруг впереди, на кромке поля, рядом с первыми домами Сосновки что-то тяжело разорвалось, в небо взлетела яркая изумрудно-зеленая ракета, рассыпавшая вокруг светящиеся брызги… Гейша тут же рванула в сторону, дернулась и понесла. Вера едва успела откинуть корпус назад и упереться в стремена. «Спокойно! Спокойно! Не паниковать!» – командовала она себе, пытаясь натянуть повод. Ветер, еще недавно нежно гладивший виски, теперь бешено летел в лицо, сдавливая дыхание, трепал волосы.

Вера пыталась завернуть лошадь на круг, но та не слушалась. Дернувшись, кобыла встала на дыбы, и Вера едва успела прижаться к горячей, мокрой от пота, нервно вздрагивающей спине животного. «Сбросит!» – поняла она. Но всаднице удалось удержаться в седле. Гейша пригнулась к самой траве и снова галопом понеслась вперед. Комья земли, вылетавшие из-под копыт лошади, хлестали Веру по ногам, по бедрам. Вера тянула повод то вправо, то влево – Гейша не унималась, мчалась к краю поля. Впереди пролегало шоссе, уже отчетливо видны были пролетающие на полной скорости машины.

– Стой! Гейша, стоять! – отчаянно закричала Вера, не справившись с голосом.

Неожиданно, словно из ниоткуда, появился какой-то мужчина. Минутой раньше Вера и не видела, что рядом кто-то есть. Откуда он взялся? Из-под земли выскочил? Куда он лезет, идиот конченный! Сейчас прямо под копыта угодит.

– В сторону! – крикнула ему Вера. – С дороги!

Но мужчина, не слушая ее, бросился наперерез понесшей зверюге; прыгнул, казалось, под самые копыта; ухватился за повод и повис на нем всей своей тяжестью.

Гейша замотала головой из стороны в сторону, дернулась вперед, протащив незнакомца несколько метров по земле. Но тот не отпускал поводьев – вцепился намертво. Вера видела очень близко его крупные, сильные, крепко сжатые кулаки.

Гейша взбрыкнула, заржала и остановилась так резко, что Вера едва не вылетела из седла. Мужчина поднялся, отряхиваясь от прилипших к брюкам комьев земли.

– Зачем вы это сделали? Кто Вас просил сигать под копыта лошади? – спешившись, спросила его Вера. Она не успела еще отдышаться, опомниться после бешеной гонки, и голос прозвучал резко, пожалуй, даже гневно. – Она бы покалечила вас!

Сейчас она смогла как следует разглядеть своего спасителя. Теперь понято, почему она сразу не заметила его. В сумерках, на фоне простиравшегося почти до горизонта недавно вспаханного поля она просто не рассмотрела его, одетого, в темно-зеленые армейского покроя брюки и бурую бесформенную куртку-толстовку – словно специально для того чтобы быть почти не различимым в полутьме. Мужчина оказался высоким; и, соскочив из седла на землю, она поняла, что на него придется смотреть снизу вверх.

Черты лица правильные, резкие, скорее восточные: крупный нос с небольшой горбинкой, густые темные брови, резкие скулы, твердый подбородок, а в глазах словно плещется и густо переливается расплавленный серый свинец. Вокруг твердо сжатых губ залегла упрямая морщина-стрела, и густые, начинающие седеть волосы, отрасли почти до самых плеч. Типаж – Врубелевского Демона. Во всем его облике чувствовалось некоторое природное, острое обаяние – но такое, которое называют обычно «обаянием отрицательного героя».

Вере он, пожалуй, скорее понравился – такой колоритный персонаж; и она уже пожалела о вырвавшихся у нее резких словах. Но было поздно, и мужчина, услышав ее отповедь, иронично усмехнулся и ответил:

– Простите, что вмешался. Нужно было дать вам сломать себе шею.

Голос у него был низким, бархатным, слегка хрипловатым. От его звука у Веры захолонуло сердце и, сердясь на себя, она отрезала:

– Я бы справилась, я в седле с десяти лет. И к тому же у меня свой конноспортивный клуб.

«Зачем я оправдываюсь? Я этого хмыря вижу впервые в жизни. Спаситель, тоже мне! Без него бы не разобрались», – сердито оборвала себя она и, отвернувшись, поставила ногу в стремя. И тут же вздрогнула, ощутив, как теплая твердая ладонь осторожно придержала ее за предплечье.

– Я бы не рискнул сегодня снова садиться на эту лошадь, – мягко посоветовал он.

– А я рискну, – запальчиво отозвалась Вера. – Животному нельзя давать спуска, иначе оно выйдет из-под контроля.

Она лихо взлетела в седло, и направила коленом все еще раздраженно фыркавшую Гейшу в сторону клуба. И лишь через несколько мгновений обернулась. Солнце уже укатилось за горизонт, небо почти совсем потемнело, и в наступившей черноте фигура незнакомца, так неожиданно и дерзко вмешавшегося в ее жизнь, почти не просматривалось. И сердце Веры тревожно сжалось, будто почувствовав приближение скорой беды, стало тоскливо и восторженное настроение исчезло.

– Как вас зовут хотя бы? – окликнула Вера темноту.

– Володя, – отозвался из ниоткуда вкрадчивый голос.

– А меня Вера, – представилась она невидимому теперь собеседнику. – Спасибо, Володя. Спокойной ночи!

Дала шенкеля, и поехала легкой рысью в сторону конюшни.

5. Дубровка. Весна 2001. Белозеровы.

Высокое зеркало, от пола до потолка, отражало его во весь рост. Он любил делать ежедневную силовую гимнастику по сорок пять минут, потом – душ и бритье. Тщательно намыливал мягкой кисточкой с серебряной ручкой свое жесткое, властное лицо, тяжелую челюсть и щеки. Потом аккуратно откладывал помазок, и брался за серебряный станок. Набор для бритья подарила ему дочь, когда первый раз съездила в Лондон.

– Тэйлорс, Олд Бонд Стрит – самое место для мужских аксессуаров. – и он с удовольствием вспомнил, как улыбалась ему его дочь, Вера, вручая красивый плотный пакет с логотипом известного дорогого магазина. Он терпеть не мог бриться электробритвой и не расставался с крохотной коробочкой, в которую помещался разборной станок. А этот набор, с рукоятками из литого серебра, был домашним. Как талисман, как символ дома, устойчивости, места, куда ему всегда хотелось возвращаться.

Пятьдесят шесть лет – а выглядит он вроде бы неплохо, молодые телки до сих пор вешаются. Генерал-майор; обладатель редкой сейчас Красной Звезды – за ту давнюю историю, в Анголе, где он получил два ранения.

Затем был Афганистан. Потом – год в Западной Группе Войск, работа Военного Атташе в Мадриде. А потом он вернулся домой – теперь уже в должности Генерального Инспектора. Но это официально. А на самом деле…

На самом деле Генерал-Майор Николай Петрович Белозеров отвечал за подготовку всего спецназа ГРУ. В том числе и за некоторые не слишком широко рекламируемые операции по всему миру. Города, дороги – до сих пор он любил сидеть за рулем сам, наплевав на запреты и протесты личной охраны. Вот только все реже и реже получалось это в России. В Москве, если нет «голубого ведерка» на крыше, застрянешь в пробке, а мигалку он из принципа на личную машину не ставил: к чему лишние понты. Потому и ездил на служебной, когда нужно было прибыть вовремя.

Сегодня он работал на даче – вызвал на девять тридцать ведущего инструктора, из лагеря Подолье. Парень засиделся, надо будет снова вводить его в игру. Как появится инструктор, адъютант, ожидающий внизу, в прихожей, о нем доложит.

Лагерь Подолье был вечной головной болью генерал-майора Белозерова. Существовал этот объект очень давно, еще с двадцатых годов. Говорили, что сам легендарный Берзин выбрал это место – красивое, тихое, на высоком берегу реки: Старый мужской монастырь – прочное, каменное здание с толстыми высокими стенами. С начала тридцатых годов здесь стали появляться первые иностранные курсанты, первыми – испанцы, потом немцы. В пятидесятые в стенах лагеря тренировались будущие лидеры арабского освободительного движения – сирийцы, палестинцы, ливанцы. И боливийцы, кубинцы, вьетнамцы. Да кого только не было. Полный интернационал.

Николая Петровича Белозерова назначили руководить лагерем в 1992 году, когда бывший Советский Союз трещал по швам, все разваливалось и рушилось, а зарплату военным перестали платить.

Вот тогда Белозеров и согласился на поступившее ему предложение готовить на базе лагеря чужаков – отряды личной охраны и прочих солдат удачи. Разумеется, за отличную плату. Коммерческое предприятие получилось беспроигрышным, а весь груз ответственности Белозеров взял на себя.

Первая группа, тренировавшаяся на базе лагеря, отстояла потом Нагорный Карабах. Другая группа выпускников формировала ударные отряды, разгонявшие сепаратистов в Абхазии. А вот перед самым началом первой Чеченской, летом 1994-го, контингент курсантов сменился – все больше и больше приезжало «абитуриентов» с Кавказа…

Центр продолжал работать. А одним из инструкторов на базе был Мага, Магомед Багиров. Человек, которого он вызвал сегодня к себе для беседы.

Белозеров прошел в спальню, взял чистое белье с полки в стенном шкафу, начал одеваться. Ходил дома босиком – приятно холодил ступни наборный паркет летом, и грел зимой, такой уж был секрет у этого дерева.

Одевшись, Белозеров спустился вниз, в кухню. Дочь Вера уже заканчивала завтракать – она была классическим жаворонком, а он вот терпеть не мог вставать рано, еще с училища.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – со смехом приветствовала его Вера. – Наконец изволили пробудиться?

– Запомни, дочь, чем больше человек ленив, тем больше его труд похож на подвиг! – пошутил он, привычно поцеловав Веру в темную макушку.

Николай Петрович сел к столу, Вера налила ему кофе в большую любимую кружку. Белозеров с наслаждением, до хруста в суставах, потянулся, произнес:

– Какой же кайф вот так спокойно завтракать дома, в тишине.

– Все никак не привыкнешь, что пули не свистят над головой? – усмехнулась Вера.

– К этому невозможно привыкнуть, – нахмурившись, бросил Белозеров. – Сама знаешь, какая обстановка в стране. А я ведь военный человек. Прикажут – поеду под пули, никуда не денусь. Только и остается, что радоваться таким спокойным минутам, пока есть возможность.

– А кто виноват, что в стране такая обстановка? – обернулась к нему Вера, убиравшая со стола в раковину грязную посуду. – Зачем нужно было снова заваривать эту кашу, начинать бомбардировки?

– Ты, милая моя, забыла, кажется, что они первые снова на нас полезли? – взвился Николай Петрович. – Про взрывы в жилых домах, про теракты, про сотни погибших мирных людей забыла, да?

– А я вот читала, что теракты были провокациями наших спецслужб, – дерзко заявила Вера. – И что главная причина обеих чеченских войн – борьба за контроль над независимым пространством, через которое удобно отмывать деньги, провозить оружие и наркотики. И нелегально торговать ворованной нефтью.

– А ты поменьше читай всякую чушь! – Белозеров грохнул кулаком по столу. Звякнули чашки, покатилась по полу фарфоровая крышка от сахарницы. – Писаки драные, подонки! Жирные задницы просиживают за своими компьютерами! Пороху в жизни не нюхали, а туда же – особое мнение имеют. Где бы вы все сейчас были, если бы мы вовремя не ввели войска в Чечню? Я скажу тебе где – на кладбище!

– Ладно, пап, не заводись, – примирительно заключила Вера. Она подошла к раскрасневшемуся отцу, обняла за плечи. – Я ведь ни в чем никого не обвиняю, говорю только, что я читала такое мнение. И вообще… Ведь кто бы какие интересы не отстаивал – все равно гибнут люди, и русские, и чеченцы. Кому это нужно? Я ведь помню, каким ты приезжал всегда домой из горячих точек. Помню, как бросался меня обнимать, как пировал потом неделю, радовался, что жив остался, что снова дома. Правда же?

– Война – отвратительная вещь, я даже спорить не буду, – сбавил тон Николай Петрович. – Но люди пока еще не научились жить мирно. И пока они не научатся, придется мне или кому-то другому этой отвратительной вещью заниматься. Ладно, Верка, чего мы с тобой завелись с утра, а? Что за характер такой у тебя – никогда не смолчишь?

– Уж какой есть. Вся в тебя, между прочим, – Вера чмокнула отца в щеку. – Все, папа, мне пора. Лошадки ждут.

Она подлила отцу еще кофе и вышла за дверь.

«Вот чертовка, – покачал головой Белозеров. – Знает, что отец в ней души не чает, вот и позволяет себе нести черт знает что. Надо бы все-таки сказать ей, чтоб поосторожнее языком молола. Не все окажутся такими понимающими, как любящий папаша».

Подлив себе еще кофе, он неспешно перешел в кабинет, вынул из сейфа тоненькую папку, опустился в кресло у стола, поставил кружку, раскрыл личное дело инструктора из Подолья, который должен был появиться с минуты на минуту. Так, посмотрим на этого Волка. Как, кстати, волк на его родном языке? А! Борз… Точно!

Неожиданно вспомнился холодный осенний день 1997 года. Здесь же, в этом кабинете. И у него на душе стало муторно – потому что в кресле напротив сидел тогда совсем другой человек: Костя Киреев. Да, не думал он тогда, что это будет их последняя встреча.

* * *

«… Поверь мне, о Салех, смыслом западной жизни стало получение богатства и процветания, попытка застраховаться от неприятностей. Но неприятности никогда не кончатся. Неприятность с работой, с женой, с детьми, с размещением, и всякий раз, когда одна неприятность решена, появляется другая. Они решают одну неприятность за другой, и жизнь заканчивается, а неприятности остаются»…

Да, правда, неприятности имеют тенденцию оставаться. Особенно, если такое пишет твой давний агент – и пишет своему трехмесячному сыну. Ничего хорошего. Киреев поднял глаза от голубоватого листка бумаги с ровными рядами Арабской вязи. Разумеется, копия, и спрашивать, как Шефу попало это письмо, Киреев не решился.

В тот поздний вечер несколько лет назад в кабинете Белозерова было полутемно. Тяжелыми шторами завешено окно, в пепельнице, забитой доверху, окурки кубинских сигар, к которым пристрастился Николай Петрович еще в семидесятые, в Анголе, мешались с сигаретными бычками. Дым плотно висел под потолком. На столе теснились кофейные чашки. К карте на стене были пришпилены снимки воздушной разведки.

– Итак, Самир ненадежен. Думаешь, соскочил?

– Не знаю. Не уверен. До сих пор все шло…

– Так. Ты анекдот слышал – дочка рассказала. Прыгнул человек со 101-го этажа, летит-летит-летит… на уровне примерно двадцатого говорит сам себе: «Ну что, до сих пор все шло нормально…»

Оба невесело рассмеялись.

– Знаешь, Майор. Самое главное в разведке – даже не вербовка. Самое главное – вовремя соскочить. Так-то, – сказал Белозеров.

Да, теперь Кирееву приходилось ломать голову, над тем, как поступить с автором письма – агентом под агентурным псевдонимом Хоттабыч. Кличку эту палестинец выбрал себе в честь героя детской книжки, по которой он учился читать по-русски, в Харькове, в Центре подготовки.

– Ну что, Майор, что делать будем? – спросил Белозеров, доставая новую сигару. Киреев в ответ только плечами пожал.

* * *

От воспоминаний его отвлек голос помощника, адьютанта снизу, из прихожей:

– К Вам – Капитан Багиров, Николай Петрович!

– Проси! – он поднял глаза от папки на вошедшего, мимоходом мазнув взглядом по фотографиям на столе – слева Вера, верхом на своей любимице, а справа – жена, Ольга. С годовалой Верой на руках, обе улыбаются. Последний снимок Ольги: месяц спустя он овдовел.

Ах, Ольга, Оленька… Милая, любимая, единственная. Иногда, вспоминая жену, так страшно погибшую в автомобильной аварии, бравый генерал впадал в такую тоску и отчаяние, что не спасали ни любимые кубинские сигары, ни изрядные порции односолодового виски. Столько лет прошло, а он все тосковал по своей красавице с живыми умными смеющимися глазами, тонкой в талии, как тростинка. Помнил ее лицо так отчетливо, будто она минуту назад вышла из комнаты. Помнил и никогда не забывал.

Смуглый, подтянутый парень, одетый в скромную полевую форму с погонами Капитана, вытянулся перед его столом, и щелкнул каблуками.

– По Вашему приказанию прибыл – Капитан Багиров!

«Как же его звали – тогда, в Афганистане? – задумался Белозеров. – Правильно. Тоже Магомед, но вот фамилия у него была другая. Салиев! А ведь молодец – и вида не подает, что знал меня тогда как сержант, из моего же батальона. Что ж, грамотный парень!»

– Здравствуй, капитан. Думаю, засиделся ты на базе. Садись, разговор будет у нас длинный. Есть для тебя новое задание. Поважнее, чем разборка с предателем, что подорвал на Запад. И посложнее.

Генерал не торопясь извлек из кожаной папки одинокий листок с донесением, полученным вчера утром. Вот ведь дела: Киреев, что вербовал агента Хаттаба, уже на кладбище Сент-Женевьев Дюбуа в Париже, а сам агент по-прежнему при делах. И его информация по-прежнему острая и четкая: в Москве готовится масштабный террористический акт. Как сказал один летчик, тоже давний знакомец Белозерова? Чеченская война еще придет в Ваши дома? Вот она и пришла. В Москву. И только им под силу предотвратить этот кошмар. Ему и его офицерам.

Нужно найти людей, что готовят этот акт, узнать, где планируется террористическая атака, и зажать их плечами; плотно, очень плотно вести в Москве. Не допустить трагедии любой ценой. Такая вот задача для капитана… Багирова.

6. Москва. Весна 2001: Мовлади

Он вышел из метро на Пушкинской, прошел вперед по Большой Бронной, миновал Макдональдс. Фонтаны на Тверском бульваре еще не работали, но гуляющих было уже много. Стайки студентов сидели на спинках скамеек, выставив заляпанные весенней грязью ботинки на сидение. Он ненадолго задержался у газетного киоска, и какая-то сердитая баба, нечаянно с ним столкнувшись, пробурчала сквозь зубы:

– Чего выставился, нерусь? Понаехали в Москву, житья от вас нет, – и тяжело протопала ко входу в метро.

Он в стольких столицах побывал, видел и веселую Вену, и чопорный Лондон, и сумасшедший Нью-Йорк, и миражи Эмиратов… Жил там, работал. Оказалось, что к этой спокойной европейской размеренности, уверенности в том, что завтра тоже будет день, и будет письменный стол с компьютером и телефоном, и удобное кресло, и уютный, чистый и светлый офис очень быстро привыкаешь.

Он хорошо овладел немецким языком, прилично говорил по-английски, неплохо знал итальянский… На улице, в толпе его принимали за уроженца Тироля, Баварца или, в самом крайнем случае, за Итальянца: где находится Чечня в Европе знали лишь считанные специалисты-политологи, да пожилые учителя географии. И только здесь, в России он чувствовал такое неприятие, в городе, где он провел свою юность.

Он помнил, что дальше, на Бронной, было когда-то почтовое отделение. Если только его не закрыли… Нет, вот оно, на старом месте.

Он взял бланк телеграммы, написал: «Мама, доехал благополучно, все хорошо. Володя» и вывел наизусть вызубренный адрес. Пожилая тетка в окошке неохотно оторвалась от кроссворда и приняла телеграмму, он же вышел обратно на улицу, сощурился от режущего глаза солнечного света. В этом гребанном городе всегда слишком много шума. И солнце то не выходит совсем, то нещадно бьет по глазам и печет затылок. Уже через десять минут после пересечения МКАД у него начинало надсадно стучать в висках.

Где то далеко отсюда, в горах, наверняка расцвели маки, с низин доносится пряный аромат распустившихся яблоневых садов, и солнце ласкает лицо мягко, обволакивает, словно поцелуй любимой женщины. А здесь, в который раз подумал он, вокруг лишь угрюмые, расшатывающие нервы своим неприступным видом каменные джунгли. Как он раньше мог быть всей душой привязан к этому городу, к его вечно спешащей и агрессивной толпе, Мовлади теперь не понимал.

«Хватит ныть», – оборвал он себя. Все на редкость хорошо складывается. За несколько дней, проведенных здесь, он до хрена чего сделал – снял деньги со счета в банке, встретился с Дени, осмотрелся. Последнее было самым важным. Он обошел всю новую, недавно отстроенную часть Сосновки, располагавшуюся чуть в стороне от дачного поселка, где поселился сам, облазил узкие улицы с однотипными названиями – Дачная, Лесная, Осенняя.

Выяснил, сколько есть выездов из поселка, какие дома находятся под охраной. И, наконец, нашел и тот самый дом: добротный, трехэтажный, из белого кирпича. Большой участок – ни чета соседским шести соткам – обнесен был глухим каменным забором. Дом виднелся сквозь высаженные вокруг него стройные сосны, имелась и удобная наблюдательная площадка – пригорок справа, за забором, заросший невысокими молодыми березами. Ворота были тяжелые, железные, за ними пряталась будка охранника – это ему удалось рассмотреть, когда во двор въезжала черная выдраенная до блеска ведомственная машина. «Восемь ноль-ноль», – засек он время по часам. В восемь двенадцать машина выкатилась обратно. Заднее стекло было опущено, мелькнула седая короткая стрижка, властное лицо, тяжелый подбородок – и машина унеслась прочь, в сторону Москвы.

Дени разыскивать не пришлось, он сам явился следующим утром к нему во двор. Мовлади некоторое время незаметно наблюдал сквозь мутное стекло за слоняющимся по двору молодым парнем в темно-синем атласном спортивном костюме. Чего он ходит так странно, еле ноги волочет? Как будто всю ночь вагоны разгружал, и теперь у него колени подгибаются. И чешется постоянно, как невротик…. Ах ты мудель, ты что же думал, я не просеку?

Мовлади вышел из дома. Дени направился к нему, поздоровался:

– Іуьйре дика хуьлда. И ша веана? Как дома, все здоровы? Я – Дени, тебе сказали, да же?

Не отвечая, Мовлади шагнул к парню, сгреб его за грудки, отметил пустые остекленевшие глаза, расслабленную улыбку, застывшую на губах, и аккуратно, не слишком сильно ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Дени охнул, согнулся пополам, заныл:

– За что?

Мовлади толкнул его к стене дома, навалился на него, яростно прохрипел в лицо по-русски:

– Все дело запороть хочешь, гад? Еще раз тебя, сука, вмазанным увижу, пристрелю, паскуда, понял?

– Кхета, кхетаме, – захныкал Дени. – Пусти, ваша. Виноват я. Больше не повторится.

«Дебил! Молодой же еще совсем! Всю жизнь спустить в иглу хочет? Да и как полагаться на него в деле, если он травится?» Выбора, правда, не было – Дени был единственным контактом, переданным ему в Москве. Придется поверить, что он еще не завяз в этой херне, и сможет легко бросить.

Мовлади отпустил его, и парень, охая и откашливаясь, осел на ступеньки дома. Он отдал распоряжения.

– Сними двушку где-нибудь на окраине, чтоб район потише. И найди мне гостиницу какую-нибудь, маленькую, спокойную. Забронируй пару номеров на июль.

Тот кивал, переспрашивал – вроде что-то соображал, торчок обдолбанный.

– Машина мне нужна. Чистая, – добавил он под конец. – И не особо приметная. Жигуль какой-нибудь старый. Усек?

– Не вопрос, конечно! – охотно согласился Дени. – Массо а данн, бертадан, позвоню тебе вечером.

– Дика, – кивнул Мовлади. – Теперь иди, делай, что я сказал. И помни, насчет герыча. Ко мне чтоб шнырем в слюнях не являлся!

– Я понял, понял, брат, зачем повторяешь? – обиженно закивал Дени и побрел к калитке.

Вечером он действительно позвонил, сказал, что нашел тачку – Жигули пятерка, в угоне не числится, ни в каких разбойничьих делах не замешана. Объяснил, что продавец живет в Подмосковном Пушкине, предложил завтра встретиться в центре и вместе рвануть.

– Что за продавец? – спросил Мовлади. – Нормальный? Не киданет?

– Что ты, брат, это мой кореш, – заверил Дени. – Я с ним…

– Ладно, – оборвал Мовлади. – Завтра в 4 на Тверской.

Выйдя из здания почты, он посмотрел на часы. До встречи с Дени оставалось еще минут сорок. Времени достаточно. Он неспешно пошел вперед по тихой Московской улице, мимо старых, еще XIX-го века, домов. Разглядывал вывески, появившиеся за те годы, что его здесь не было – новые кафе, магазины, офисы. Никто не обращал на него внимания. Проверился у витрины; потом еще раз – у входа в подземный переход: поправил шнурки на левом ботинке. Топорно, конечно, но… Вроде бы вокруг было все спокойно.

Да, пока что все шло зашибись. Все сделал правильно, нигде не налажал. Разве что только с этой наездницей. Он поморщился, вспомнив, как засветился пару дней назад, бросившись наперерез понесшей лошади. Чуть под копыта не угодил – джигит хренов. Валялся бы сейчас в Склифе с черепно-мозговой. Дебил! Тебя самого надо бы за грудки и башкой об стенку, как Дени. Мало того, что попер на глупый риск, забыв о деле, еще и привлек внимание местной телки.

Он запомнил ее красивое, узкое лицо, высокие скулы; темные гладкие блестящие волосы, доходившие едва до подбородка. Глаза, правда, в тот первый день не разглядел, теперь зато узнал бы их сразу – ясные, серые с прозеленью, цепкие – опасные. Дважды столкнулся с ней за несколько дней – значит, бывает в поселке часто. Владелица конноспортивного клуба неподалеку? Приехали! Наверно, жена какого-нибудь местного воротилы – богатая, нахальная. Скучает, наверно, пока муж занят заколачиванием бабла, развлечений ищет – вот же улыбалась ему зазывно, имя выспросила. Значит, постоянно тут крутится, запомнит его после этой истории наверняка. Может, конечно, она не рассмотрела его как следует в сумерках? Иначе придется менять хазу.

Сверившись со временем, он вернулся к входу в метро. Дени уже маячил здесь. Он увидел его издалека – модно прикинутый пацан, в узких джинсах, кислотно-яркой кепочке с крупной надписью FBI. Темные очки с зеркальными стеклами. Денди эдакий – Грозненского разлива. Надо будет ему сказать, чтобы гардеробчик сменил, больно внимание к себе привлекает, пижон.

Они поздоровались, спустились в метро. Дени показывал дорогу и явно был горд собой – выполнил первое порученное ему дело, решил проблему.

До Пушкино доехали на автобусе. Знаменитый на все Подмосковье наркопритон и разбойничья берлога встретила их неприветливо-грязным, лохматым ветром в лицо, собравшим, кажется, весь мусор, пепел и грязь с окрестных дорог. Над городом висели лохматые тучи, то и дело начинал накрапывать дождь.

Они свернули в переулок, прошли между двух одинаковых домов и попали в тихий двор колодцем, заплеванный и пустынный. Слева темнел выезд на улицу, справа – покосившиеся металлические ворота склада какого-то магазина, дом под снос таращился пустыми окнами, в мусорных баках копошились две облезлые кошки. В центре двора фырчали белые Жигули, в меру облупленные, в пятнах ржавчины у днища – то, что надо.

Дени рванулся вперед, заглянул в машину и потряс чью-то руку через окно. Мовлади подошел следом. Продавец – им оказался вертлявый прыщеватый оболтус лет 25 – кивнул ему, с заднего сидения уставились еще двое, один – весь проколотый, с сережками в ушах и в носу, второй – с выбритыми наголо висками и длинным хохлом на макушке. «Че за кунсткамера? – подумал Мовлади. – Где Дени откопал этих обсосков? Тачка у них хоть не угнанная?»

Но документы были в порядке. Двое с заднего сидения вышли из машины, Дени – за ними. Мовлади же сел рядом с водителем.

– Здорово! – парень сунул ему влажную ладонь. – Значит, смотри, тачка нормальная, ездит, как по рельсам. Ты не гляди, что она такая сраная на вид, на ней еще кататься и кататься. Ща, покажу.

Он сделал несколько кругов по двору. Мовлади убедился, что машина действительно на ходу, мотор не глохнет, глушитель не отваливается. Парень чего-то тарахтел про волшебные свойства автомобиля, и он прервал его:

– Ладно, беру. За полторашку.

– Э, ты че, чувак, попутал? Мы ж на штуку восемьсот договаривались, – заныл прыщавый.

– За такие бабки она у тебя еще кофе варить должна, усек? – отрезал Мовлади. – Давай доверенность, пока я не передумал.

Парень злобно покосился на него, выудил из бардачка доверенность. Мовлади протянул было к ней руку, но парень хмуро покачал головой:

– Деньги покажи.

– Жадный что ли? – усмехнулся Мовлади. – Жадность до добра не доводит.

– Бабло гони! – настаивал парень.

Мовлади вытащил из внутреннего кармана куртки конверт с деньгами. Парень углубился в пересчет, сунув ему прозрачную папку с доверенностью. Мовлади успел прочитать лишь имя «Перевозчиков Виктор» и начало адреса прописки «город Пушкино, улица Ленина», когда парень дернул его за рукав.

– Все точно, я сосчитал. Давай выйдем на минутку, мне там в багажнике забрать нужно кое-что.

Не глуша мотор, они вышли из машины. Мовлади все еще держал в руках доверенность, прыщавый же открыл багажник, порылся в нем, приговаривая:

– Один ключ тебе оставлю, а второй заберу, прости, мне нужно там… Елки, куда ж он завалился?

– Ну что, нашел? – нетерпеливо спросил Мовлади.

Хохлатый и проколотый топтались позади. Дени уже по-хозяйски уселся в машине.

– Ага, вот он, – парень выпрямился, зажав в руке тяжелый разводной ключ и неожиданно, с разворота, выбросил руку с ключом вперед и вверх.

Увесистая хреновина летела прямо в челюсть, и он с трудом успел уклониться. Поднырнул под локоть, и заточенным движением взял руку продавца-кидалы на излом. Ключ выпал на землю, и кидала, пронзительно взвизгнув, присел от боли. И тут страшный удар обрушился на затылок. Из глаз посыпались искры, свет на мгновение померк.

Сквозь красную пелену, рухнув на землю и сгруппировавшись, Мовлади словно во сне видел тяжелый ботинок, нацеливавшийся ему в лицо. Успел прикрыться, ослабил удар – но прилетело теперь сзади – по почкам. Еще раз – литой, резиновой дубинкой – в висок. Он выпустил прозрачную папку с доверенностью, и отрубился.

Очнулся он через несколько минут. Еще не открывая глаз, услышал над головой голос:

– Ишь, залил зенки-то с утра! Креста на вас нету, алкаши проклятые!

Мовлади с трудом сел, потирая гудящую от удара голову, смачно харкнул кровью. Ни машины, ни продавца, конечно, уже не было. Хохлатый и Проколотый тоже испарились вместе с доверенностью. В стороне, скорчившись, стонал Дени. «Полудурок! – выругал он себя. – Расслабился! Доверился нарику вонючему … бит овдал ву!».

С усилием поднявшись на ноги, он подошел к Дени, рванул его вверх, за затрещавшую под его пальцами майку. Тот смотрел жалобно и виновато. Под глазом разливался малиновый синяк.

– Ты где этих ублюдков нашел, а? Я же тебя спрашивал, продавец нормальный?

Дени заныл:

– Я думал, они нормальные, я ведь знал… Думал, четкие пацаны, я гердоз у них брал…

– Вот ты крыса, – простонал Мовлади. – Как его зовут, обсоска этого? Где живет?

– Витек зовут, – хлюпнул носом Дени. – Адреса не знаю.

– Витек, значит? – хмыкнул Мовлади. Выходит, доверенность была не липовая – он вспомнил строчки из документа «Перевозчиков Виктор Павлович, город Пушкино, улица Ленина». – Ниче, мы эту падлу достанем.

* * *

Витек Перевозчиков видел чудесный сон. Берег моря, золотистый песок, толстые волосатые пальмы. Пышногрудая мулатка с влажными зовущими губами улыбалась ему и манила шоколадным пальчиком.

– Ты че? Ты меня что ли? – уточнил он на всякий случай.

Та радостно закивала, и Витек, приосанившись, попер вперед, к хихикавшей из-за пальмы красотке. Он подходил все ближе, вот уже схватил красавицу за руку. Она часто задышала, заглянула ему в глаза и вдруг ткнула в подбородок чем-то холодным и произнесла хриплым басом с заметным кавказским акцентом:

– Здорово, шнырятина!

– Че? – не понял Витек, открыл глаза и немедленно заорал.

Прямо над ним скалилась белыми клыками в темноте рожа того хача, которого они вчера кинули на Пушке. У Витька в глотке пересохло от ужаса. Вообще-то не был он ни вором, ни бандитом. Честный барыга, короче. Отмотал два года, правда, – как лошара попался со стаканом на Лубянке. Ну да это дело прошлое.

А тут очень уж приперло, лавэ нужны были позарез – проигрался в карты, задолжал одному там реальному пацану. Ну и кореша посоветовали – тут, мол, Дени зверек заходил, расспрашивал, не продает ли кто тачилу. Наверняка, какому-нибудь его земляку хачмобиль понадобился. Так ты и кидани его, че такого-то, в ментовку ж не побежит – навешают еще чего нехорошего, зверь все таки, как никак.

Вот он и решился. Когда ехал на дело, чуть не обоссался от страха. Потом зато летел, как на крыльях – выгорело, все выгорело! Молоток ты, Витька, крутанский пацан! Ему и в голову не могло придти, что ара этот – азер или даг, хер их там разберет – сможет его выцепить. Да не просто выцепить, а вот так, среди ночи влезть в его собственную хату да еще со стволом.

Он попытался было снова заорать, но в глотке пересохло. Да еще этот гад со свинцовыми глазами ощутимо так саданул кулаком под ребра и предупредил:

– Еще взвизгнешь, грохну. Врубился?

Он отчаянно закивал – понял, мол, понял вас, добрый человек, не надо.

– Ключи от тачки где? – как будто между делом осведомился хач.

Витек дрожащей рукой ткнул в сторону книжных полок. Не спуская с него ствола, ара отошел к полкам, пошарил там, сунул ключи в карман.

– А запасные?

– О… они в ящике, в столе. Я щас достану…

– Лежать! – коротко скомандовал хач.

Голос не повышал, но Витек так и дернулся от его команды, вытянулся на диване. Все еще держа его на прицеле, хач вывернул ящик стола, извлек из кучи хлама связку ключей, сунул и ее тоже в карман. Потом взял со стола доверенность, быстро пробежал глазами – что он видит-то там, в темноте, глаза, как у кошки, что ли.

– Ты лежи, Виктор Андреич, год рождения 1977, лежи, отдыхай! – сказал тот на прощание. – Тебе торопиться некуда. И смотри мне, чтоб тихо было. А то адрес твой я знаю, на огонек зайду, если что.

Сказал и исчез, будто растворился в темноте. Только тихонько чавкнула прикрываемая входная дверь. А Витек так и остался лежать, на диване, боясь пошевелиться, матерясь шепотом и отдуваясь.

7. Весна. 2001. Москва. Мага.

Получив задание от генерала Белозерова, Мага понял, что пришло время задействовать агента Никита́. Этого парня он завербовал еще осенью, когда пришла первая информация о том, что в ближайшее время в Москве будет проведена террористическая акция. Но до сих пор никаких новых данных не поступало, и от завербованного агента вот уже полгода почти не было толка. Теперь же, наконец, пришло время активно с ним поработать.

Приказ о вербовке агента поступил ему в прошлом сентябре. Все было ясно, в Чечне снова началась заваруха.

А вообще, ему-то какое дело? Он – наемник, выполняет свою работу за хорошие бабки. И ему давно уже наплевать и на русских, и на чеченцев. Он и сам уже забыл, кем является на самом деле. То ли Магой Салиевым, которого давным-давно похоронили в запаянном гробу. То ли капитаном Магомедом Багировым.

Ладно, хрен с этими философствованиями, сейчас у него была четкая задача – завербовать агента. Это была его первая вербовка. Все бывает первый раз в жизни – и первая женщина, и последний бой. Было в его жизни и первое самостоятельное задание на новом месте службы, которое он успешно выполнил, чем, надо полагать, и завоевал доверие генерала Белозерова. Теперь вот предстояла завербовать первую птичку.

В теории он, разумеется, знал, как нужно вербовать. Его неплохо поднатаскали в тренировочном лагере спецназа ГРУ, которым руководил Белозеров. Учили уходить от слежки, следить самому, и правильно выбирать объект вербовки. Но на практике применять свои знания приходилось впервые. Он шел по осенней улице и вспоминал то, чему его учили. Во-первых, следует задать самому себе вопросы: кого вербовать, как, для чего и на какое время?

Первый вопрос был самым простым. Ему нужен был человек, к которому придут организаторы теракта, нуждающиеся в Московской базе для подготовки операции. Это должен быть чеченец, давно живущий в столице, и, тем не менее, не потерявший старых связей.

Вопрос второй – зачем. Ему необходим был независимый источник информации, «следящий за горизонтом» – иными словами, агент-наблюдатель, агент-датчик. Тот, кто вовремя сообщит о начале подготовки предполагаемой операции в Москве.

Какое время агент должен оставаться в игре? Для агента можно было не предусматривать долговременное использование: сработал один раз – и можно выбрасывать. Таких на профессиональном сленге называли «кондом», подчеркивая их «одноразовость».

Теперь главный вопрос – как? Самое простое было поймать будущего агента «на горячем».

Значит, ему нужен был чеченец, скорее всего, студент-недоучка, сохранивший общение с Родиной, но и крепко укоренившийся в Москве, имеющий здесь достаточно разветвленные связи и широкие возможности. Что до «горячего» – здесь надежнее всего было поймать кондона на чем-то криминальном. Наиболее вероятным вариантом представлялись наркотики. Следовательно, ему нужен был пушер средней руки или мелкий дилер. Мага договорился с прикормленным ментом из службы контроля за оборотом наркотиков, что тот сообщит, когда в сети попадется подходящий объект. Теперь оставалось только ждать, и это ожидание выматывало больше всего. Так его и учили в лагере – самое неприятное в их работе ждать и догонять. Вот он и ждал, терпеливо, день за днем.

Клюнуло на вторую неделю. Объект попался на дискотеке с несколькими упаковками «снежка», «колесами» и даже с экзотическими «почтовыми марками».

Сама вербовка оказалась неожиданно простой – напуганный перспективой «закукарекать» еще в КПЗ, объект подписал предложение о сотрудничестве к вечеру первого же дня. Мага отыграл с ним классический пинг-понг, известный читателям детективов как прием «добрый и злой следователи». Мага был добрым, разумеется. «Повисший на кукане» парень искренне радовался, что легко отделался, и поначалу недоумевал, зачем он понадобился ментам. Ведь Магу абсолютно не волновали хитросплетения мелочного наркобизнеса. Однако недоумение у парня скоро прошло: уже на второй встрече Мага поставил четкую и простую задачу: ждать, когда к парню обратятся из Чечни с любой необычной просьбой и не забыть известить об этом.

Завербованному агенту не было и двадцати лет, но он успел уже отметиться в отряде Гелаева, а в Москве учился в Институте Стали и Сплавов. Ну, или делал вид, что учился, а диплом намеревался купить – это было не так уж дорого.

Новый молоденький агент, по-девчоночьи смазливый, с педиковатыми ужимками, получил кличку Никита́ – по имени супер-героини из популярного французского фильма. Таким образом были соблюдены правила (агента-мужчину следовало называть женским именем).

Непосредственный шеф поздравил Магу с удачной вербовкой, прошелся по обьективке на агента Никита́ и остался доволен – именно такой человек и был им нужен. А когда Никита́ еще и сам на героин подсел, контролировать его стало не просто, а очень просто.

Итак, пришло время использовать, наконец, завербованного агента по назначению. Мага набрал на мобильном номер Никиты и назначил парню встречу на 11 вечера.

8. Осень 2000. Чечня. Автархан

Сон его был тревожным – снилось выцветшее от жары прозрачно-голубое небо над Джелалабадом. Там, где в десяти километрах от Мараварского ущелья проходила граница с Пакистаном.

Приближение советской колонны духи услышали издали. По всей видимости, моджахеды не рассчитывали на подобный исход событий. Они спокойно встали, умылись – наверное, и позавтракать успели. Потом сели в автобус и поехали к выходу из ущелья, к горам. Тут-то их и встречал на высотке умело замаскированный отряд Киреева. Все кончилось очень быстро – даже потерь не было, а из двадцати семи духов не ушел никто.

Мовлади не в первый раз уже мучил во сне тот рассвет. Пять утра, солнце еще висит за кромкой острых скал, а впереди – спина Маги. А совсем-совсем сзади страхует Киреев. И тут – казалось, со всех сторон, и из-под солнца – забили тяжелые пулеметы. Духи! Мовлади вскинул автомат, прыгнул под скальный карниз, и одновременно, в прыжке, короткой очередью подснял двух с нависающей террасы.

Пролетела граната из РПГ, оставив за собой дымный хвост. За ней – другая. Две минуты, и внизу, в долине всполохнули чадные костры. Мовлади и сверху, с карниза, по которому шел их отряд, показалось, что ему ноздри забило тяжелым духом горелого человеческого мяса.

Пехоту внизу тоже было видно, как на ладони. Не повезло парням! Засевшие на террасе духи отстреливали их, как в тире. Мовлади дослал гранату в подствольник, прицелился. Раздался характерный хлопок – и на гребне вырос куст разрыва. Дело начинало приобретать серьезный оборот: сверху раздался ответный свист и внизу тяжело разорвалась мина. Мовлади понял, что духи развернули миномет.

Мины ложились все ближе, гуще. Накрыло уже двоих ребят. Один Мага – словно заговоренный, и он сам.

– Товарищ капитан… – начал он и, оглянувшись, понял, что Киреева поблизости нет.

И тут Мовлади увидел какой то мираж – вроде не могло такого быть: по скальному откосу, нависающему под отрицательным углом над ущельем, к террасе направлялась связка альпинистов. Присмотрелся и разглядел в идущем первым человеке капитана Киреева. За ним, отставая всего на пару шагов, двигался Мага. «Что же это они делают? – не понял Мовлади. – Там – шестьсот метров вверх, а на самом верху – духи». Затаив дыхание, он ждал. Прошло две-три минуты. И вдруг над кромкой взлетели тела духов, казавшиеся крохотными с такого расстояния. В спецназе подобный прием назывался «поводить за салом».

Тут его и накрыло. Сколько раз снилось потом, как завыла мина и обрушилась жаркой, тяжелой и вязкой волной. А за ней последовала невыносимая боль. Растеклась по всему телу.

Как несли бегом по бетонке, как тащили носилки, и перебрасывали на стол – он не помнил. Помнил только резкий запах дезинфекции, яркий пронизывающий до позвоночника свет в лицо. Успел разглядеть хирурга в белом халате – и все снова проваливалось в туман. Красный, плотный, душный…

А когда очнулся – над ним улыбалось лицо Маги. Тот был целехонек – повезло! Мага достал из кармана пачку «Партагас», вскрыл – и привычно, не глядя, переложил сигареты фильтром вниз: чтобы не пачкать пальцами.

– Дай закурить – еле слышно прохрипел Мовлади. Но друг расслышал, и торопливо сунул ему сигарету в рот, поднес зажигалку.

И сказал, наклонившись:

– Ну что, герой? Долечиваться в Союз поедешь? Рад небось?

На этом месте Мовлади всегда просыпался. Вот и сейчас, открыл глаза и не сразу понял, где находится. Чистая, прибранная комната. На стене, на книжных полках раритетные издания Корана. Пахнет теплым домашним хлебом. Мовлади сел на постели, помотал головой, отгоняя сон. Вспомнил, что гостит у родни в старом доме, в поселке Войково недалеко от центра Грозного. Он приехал сюда две недели назад – едва сумел проникнуть на территорию охваченной войной республики, помог дипломатический паспорт. Приехал, чтобы в тысячный раз попробовать уговорить отца уехать вместе с ним.

Едва обосновавшись за границей, он стал просить родителей перебраться к нему. Хотел показать им, что есть на свете и другая жизнь – мирная, спокойная, наполненная уверенностью в завтрашнем дне. Но отец с матерью ни в какую не соглашались, возражали – здесь наш дом, здесь могилы наших предков, и Зарина недавно вышла замуж, как мы ее оставим? Да и война ведь уже кончилась, жизнь постепенно восстанавливается? И все-таки он не терял надежды, что сможет их переубедить.

И вот матери уже не было, и снова шла война.

Мовлади чувствовал только, как глубоко внутри закипает ярость. И страх – за близких, за отца, за Зарину. Скорее бежать отсюда, увезти их – любой ценой.

И, кажется, теперь отец наконец-то понял, что никогда больше здесь не будет прежней жизни. Поддержал Мовлади и муж Зарины – Джамбулат:

– Конечно, – сказал он, – надо уезжать. Хотя бы ради детей.

И отец согласился; только сказал, что ему нужно съездить в Грозный, получить какие-то документы. Два дня назад он отправился в путь, Мовлади же попросил остаться помочь Джамбулату и Зарине со сборами.

Вспомнив все это, Мовлади тихонько встал, прошлепал по чисто выскобленным половицам на кухню, налил себе воды, жадно выпил… И тут грянул телефон на столике. Не совсем еще проснувшись, Мовлади потянулся к трубке.

– Да, слушаю!

В ответ был лишь треск, помехи на линии. Потом донесся далекий, хриплый голос:

– Мовлади?

– Ну да, говорите. Кто это?

– Не узнал? Это Автархан. Мовлади, тебе надо срочно приехать. Извини. Мне очень жаль…

И по голосу, по оттенку, даже по самим хрипам и визгам, и по безнадежности интонации он понял – случилось что-то непоправимое…

– Мовлади, твой отец умер. Приезжай!

В трубке раздались гудки. Пустота. За окном холодный зимний рассвет, декабрь. Будь проклят этот год!

Мовлади сел тяжело, привалился головой к стене, закрыл глаза.

Сейчас он понять не мог, как отпустил старика одного? Как будто затмение какое-то нашло. Мыслями был уже в Европе, представлял, как племянники носятся по его дому в пригороде Вены, а отец мирно дремлет в плетеном кресле на веранде. А отец не доехал до Грозного – на подъезде к городу его машину расстреляли свои же, видимо, с кем то перепутав.

В комнату вошла Зарина – наверное, проснулась от телефонного звонка. Невысокого роста, располневшая после недавних третьих родов, но сохранившая легкую поступь и четкий овал красивого гордого лица, сестра положила ладонь ему на лоб.

– Как ты? Опять – прихватило?

Он тяжело посмотрел ей в глаза, потом рывком поднялся.

– Ничего. Я… я должен ехать сейчас. Полей мне воды на руки, я умоюсь.

Она поняла – отговаривать бесполезно, да и не нужно. Не положено женщине, сестре обсуждать, что должен делать брат, мужчина, хозяин в доме. Он не сказал ей про отца, не смог. Не стал будить и Джамбулата, спавшего на втором этаже. Скажет им обо всем потом, когда вернется…

Сестра дала ему умыться, молча собрала немного еды – лепешки, сухую колбасу, сыр; завернула в чистую тряпицу, и торопливо сунула в карман зимней куртки.

Мовлади прогревал старенький Москвич во дворе. Проснулся и заплакал племянник, сын Зарины, наверху, на втором этаже дома. Но мать быстро успокоила его, взяла на руки, и стала у окна – смотреть как брат собирается в дорогу, как садится за руль. Он не оглянулся. А она долго смотрела ему вслед. И ребенок смотрел на удаляющиеся габариты машины, пока не пропали они за поворотом улицы, ведущей вниз, в долину.

Как добрался он запомнил плохо – старался гнать по возможности, однако, дороги не чинили еще с Брежневских времен, и ему приходилось часто сбрасывать темп. И вспоминалось, как отец учил его водить. Собственно, всему, что он умел в жизни, научил его отец.

Отец. Зелимхан Рамзанович… Еще не старый по чеченским меркам мужчина – ему не было и шестидесяти. Продолжал работать директором школы, в которой учительствовал всю жизнь. Человек, родившийся в телячьем вагоне, под равнодушный стук колес, на пути в далекий Казахстан. Человек, сумевший не только выучиться сам, но и давший образование детям. Человек, говоривший и читавший свободно по-Русски, по-Арабски, по-Немецки…

На въезде в Грозный Мовлади остановил патруль. Махнули автоматом – выходи. Он подчинился, вышел. Молодые, еще совсем не обстрелянные солдатики и пьяный в дым прапорщик, еле ворочающий языком, настороженно осмотрели машину, документы. Вроде все в порядке – но… Словом, пришлось откупиться «полтинником».

Еще один блок-пост – уже в самом городе. Грузовик с кузовом, полным мешками с песком – и бетонные плиты, выстроенные как лабиринт. Чеченец в Натовском камуфляже и с ДШК махнул ему – стоять! Мовлади снова притормозил. Парень подошел к окну.

– По какому делу едешь, брат?

– Беда у меня, отец умер…

– На все воля Аллаха. Покажи бумаги на машину, и проезжай…

Он снова вытащил документы. Человек с пулеметом махнул рукой, и грузовик откатился, открывая проход между плитами. Мовлади медленно тронулся, услышав через опущенное окно:

– Дала йалсманин хьаша войла цунах. Дала геч дойла цуьнан къиношан. Амин.

Он и узнавал, и не узнавал родной город. В голове мелькнула странная мысль: до чего же похоже на Афган. Кабул 87-го: установки «Град» и танковые 152-мм орудия работают по городским домам, а в ответ летят ПТУРСы и гранаты. И запах стоит страшный, вязкий, неотступный, запах – горелого гнилого мяса, нефтяного дыма, дизельного выхлопа, ржавого металла. Словно преисподняя вывернулась наизнанку, и изрыгнула все это…

На той улице, где недавно еще цвели сады и играли дети, сейчас остались только обломки разбомбленных домов. Он увидел осунувшуюся старуху в грязном черном платье, бродившую среди развалин совсем недавно обрушившегося дома. Пожилая женщина вытаскивала из-под обожженных кирпичей какие-то лоскутки, обрывки одежды. «Хочет похоронить!» – догадался Мовлади.

Все эти годы, все это проклятое время он был далеко. Война началась, когда он учился в Москве. Думал – вернуться, но отец не хотел, чтобы он участвовал в этой бойне. И тогда он уехал на стажировку в Вену – на полученный благодаря связям отца с давним, еще по Казахстану, другом-Немцем, грант. Потом был Лондон, потом Рим, потом – Бахрейн. Теперь у него был свой дом в пригороде Вены, немаленькие счета в крупнейших банках мира – только здесь это не имело ровно никакого значения. Его карьерные успехи, вес в европейском обществе не помогли ему отвести смерть от старика-отца. Что же до денег… Здесь их и снять с карточки-то было негде.

Когда он звонил домой, отец и сестра уверяли его, что война закончилась, и надо восстанавливать свою родину. Выходит, они ошибались. В прошлом году басаевцы снова устроили бойню. И он понял, что нужно любой ценой вывезти отца и сестру с семьей за границу. Он вернулся слишком поздно.

Теперь он жалел, что оставался в стороне так долго. Что не был там, у Сержень-Юрта, или в Аргуне. Рядом – со своими – с Самиром, с Автарханом, с другими боевиками. А кто для него свои? Самир – вообще, говорят, Палестинец. А противостояла им – шестая рота 104-го полка. Того самого, где он сам служил в Афгане. Все настолько перемешалось, что никакой диплом финансового аналитика из Венского Университета не поможет разобраться.

Из троицы друзей, ушедших в Армию, и попавших в Афган, осталось двое – он и Автархан. Мага, лучший друг, сгинул без вести, через пару месяцев после его ранения. Говорили всякое, но он не вернулся в свое село, и все тут. Может быть потому что его никто не ждал – родители умерли еще в первую зиму, когда они бегали с автоматами в учебке, в Афгане; сестра – за это время успела выйти замуж. Дом опустел. Возвращаться Маге было некуда.

А вот Мовлади ждали. Отец, мама, сестра. И он выжил. Ему было куда возвращаться. Автархана он после возвращения из армии не видел – тот давно уехал из села, а вскоре и сам Мовлади уехал – сначала в Москву, потом и вовсе заграницу. Отец говорил, что война сильно изменила его: был – горячий, вспыльчивый мальчишка; чистый, и честный, а теперь стал спокойным и холодным, расчетливым. Как и его отец стал Хаджи, знатоком Корана и Хадисов.

Отец говорил еще, что Автархан учился в Каире, а в начале войны вернулся. Дальнейшего точно никто не знал, ходили слухи, что Автархан дружил с Шамилем и Салманом, был близок с Самиром, под самый конец, перед Хасаврютом – сблизился с Яндарбиевым и Масхадовым. Конечно, открыто об этом не говорили, это были лишь слухи; чем же сейчас занимался Автархан точно не знал никто. А отец его – почтенный Сулейман – стал имамом. И имел большой авторитет в Грозном-Джохаре.

Совсем рассвело, и Мовлади въехал на окраину города. Увидел тяжелые ворота, глухой забор. Остановил машину, вышел – и с удивлением отметил, как за ним, словно привязавшись, повернула хищную головку телекамера – на стойке, за воротами. Мовлади демонстративно показал камере пустые ладони и медленно пошел к воротам. Постучал в калитку, врезанную в левую створку, и та послушно отворилась ему навстречу.

На пороге его встретил заросший до глаз жесткой черной бородой высокий парень в разгрузке, десантных брюках и тяжелых прыжковых ботинках. На плече у парня висел АКМС, а за его спиной, в глубине двора, маячило еще двое таких же головорезов.

– Мир тебе…

– И тебе тоже. Я – Мовлади Умаров. Мне звонил Автархан.

– Проходи, машину можешь поставить во дворе.

И створка ворот медленно отошла в сторону. Мовлади увидел во дворе новенький БМП, и ствол крупнокалиберного пулемета, смотрящего прямо на входящего.

Боевик провел его в зал на первом этаже и вышел. Мовлади огляделся. Дом производил впечатление недавно выстроенного – побелка на стенах казалось не до конца еще высохла, и паркетный пол блестел свежестью. Посередине комнаты лежал толстый ковер, и Мовлади снял ботинки у порога.

Отворилась дверь в дальнем конце зала, на пороге стоял сухощавый седой человек в простой полотняной длинной рубахе и свободных широких брюках. Мовлади сразу узнал Сулеймана – отца Автархана.

Человек сделал несколько шагов навстречу, улыбнулся – слегка смущенно, как улыбается здоровый, желая ободрить калечного.

– Мир тебе, Мовлади! Здоровы ли твоя сестра и ее муж?

– И тебе мир, почтенный Сулейман! Благодарю, все здоровы. Могу ли я помочь тебе чем-то?

– Это я хотел бы помочь тебе хотя бы сочувствием – соболезную твоему горю. Твой отец был настоящим человеком.

– Сейчас приедет Автархан – Ни о чем не беспокойся – похоронить с почестями твоего отца, это наш долг.

Позже пришел Автархан – и Мовлади отметил, что отец был прав, его бывший школьный приятель действительно сильно изменился. Стал как будто спокойнее, увереннее; только в темных глазах горел нехороший огонь.

– Ты знаешь, какое время сейчас, Мовлади. Люди не могут похоронить своих родных. Но мне удалось разыскать тело твоего отца. Его приняли за кого то другого, разобрались только сейчас. Мы нашли его. Мои соболезнования, брат.

Мовлади лишь кивнул. Понимал, что Автархан не ждет от него слов благодарности.

* * *

Омовение совершали в большой комнате – куда тело отца перенесли из машины Автархана. Он словно закаменел, когда увидел многочисленные отверстия от пуль, разворотивших широкую, слегка сутулую спину. Снимал деревянными руками окровавленные разлохмаченные тряпки, и молча принимал помощь своего старого приятеля. Теплая вода окрашивалась бурой, уже успевшей свернуться кровью, в комнате остро пахло камфорой и мылом. Веки покойного были плотно закрыты. Над левым глазом, под бровь вонзился маленький осколок стекла, и Мовлади долго не мог понять откуда он взялся. Потом вдруг понял – очки. Отец носил тонкие очки в золотой оправе…

Потом стояли над телом в кафане – слева он; рядом, посередине – Сулейман, а справа от него – Автархан, и читали намаз-джаназа. Мовлади повязал ноги покойного куском чистой ткани, и также – подвязал его подбородок.

На кладбище он помнил лишь, что прыгнул в могилу, и нежно, словно ребенка, повернул тело усопшего на правый бок – в сторону Киблы. Развязал и вынул куски ткани из-под головы и ног, вылез. В яму полетели комки не совсем еще оттаявшей земли.