Карпович Ольга
Кавказская рулетка
Сборник рассказов

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

* * *

Двадцать четыре часа в Сунжегорске

Солнце встает над древним городом Сунжегорском, окрашивая розовым белеющие на горизонте вершины гор. Позолачивая недавно отстроенные суперсовременные здания в центре, настоящие дворцы из стекла и бетона. Играя бликами на выложенных мозаикой фонтанах, веселыми зайчиками мелькая в окнах мчащихся по городу машин. Теплыми пятнами ложась на своды великолепных мечетей и покрывая лица местных жителей легким загаром и горячим румянцем.

Солнце встает над древним городом Сунжегорском, когда я влачу стопы свои в салон красоты «Дерзкая» к моей знакомой мастерице на все руки Хаве. День мне предстоит длинный, наполненный встречами с самыми разными сильными мира сего – а точнее, небольшой его части, сосредоточенной в этом дивном городе, – а потому душа (вкупе со здравым смыслом) требует придать своему внешнему облику невыразимое очарование, так ценящееся всякого рода воротилами.

В Сунжегорск я приехала десять дней назад, сбежав из суетной и показушной Москвы, крайне утомившей меня своими интригами, тщеславными устремлениями и меркантильными притязаниями. В душе моей жила не чуждая, наверное, каждому русскому литератору мечта о прекрасном горном крае, где обитают благородные джигиты и страстные гордые девы, где помыслы людей чисты, как горные ручьи, а чувства ярки и незапятнанны, как южное солнце. Мне отчаянно хотелось чего-то сильного, ясного и честного, не испорченного пошлой столичной жизнью, не припорошенного привычным лицемерием и жаждой наживы.

Однако же, помимо такого романтического порыва, была у меня цель и более прозаичная. Несколько месяцев назад на одной окололитературной тусовке со мной заговорил завлит Сунжегорского государственного театра имени Лермонтова Мурзыкаев. Пожалился на свое бедственное положение – на то, что театр, выстроенный на бюджетные деньги, стоит совершенно шикарный и пустой, так как драматургами его родная земля не блещет, а стало быть, и ставить им, мечтающим о современной, острой и бескомпромиссной драматургии, нечего. Ведь не Шекспиром же единым, в самом деле… Распинался он так минут двадцать, не меньше, и я, окончательно заскучав, наконец, перебила его и спросила прямо, к чему, собственно, этот велеречивый страдалец мне все это рассказывает. А в ответ услышала:

– Уж не хотите ли вы, Анастасия Михайловна, писатель, сценарист, драматург, и прочая, и прочая… оставить холодную и слякотную Москву, приехать к нам и написать… так сказать… небольшую пьеску, внести вклад в развитие современного кавказского искусства…

Идея, по уже упомянутым выше причинам, показалась мне заманчивой. И все же я прервала этот цветистый поток, попросив уточнить, во сколько конкретно государственный драматический театр города Сунжегорска готов оценить мой вклад в искусство. Услышав же сумму – надо сказать, довольно солидную, – я, разумеется, не подала вида, что она меня впечатлила, поторговалась еще немного, туманно намекая на ужасную занятость, и, наконец, увеличив размер гонорара примерно на треть, благосклонно согласилась прибыть в Сунжегорск к началу марта, когда в Москве еще будет вовсю царить опостылевшая зима, а в этом краю уже начнут цвести сады.

Вероятно, слухи о моем скором отъезде разнеслись быстро. Потому что вскоре после знаменательной встречи с Мурзыкаевым мне позвонила Елена, менеджер спецпроектов из одного крупного издания. Благодаря ей я довольно часто публиковала свои рассказы на злобу дня в популярных журналах, а иногда даже разражалась статьями на острые, волнующие общественность темы. Я сразу же поняла, что Елена уже в курсе моего намечающегося вояжа и имеет ко мне на этот счет интересное предложение. И когда мы с Еленой встретились, чтоб обсудить возникшую у нее идею, она сразу же взяла быка за рога.

– Анастасия, – доверительно начала она, ухватив меня алыми наманикюренными ногтями за пуговицу на пиджаке. – Настенька, я слышала, вы скоро уезжаете в Сунжегорск? А не хотите ли поучаствовать в одном очень интересном спецпроекте? Появилась такая мысль – выпустить автобиографию мэра Сунжегорска. Конечно, в художественном, я бы даже сказала, несколько приукрашенном варианте, так, чтобы произведение получилось увлекательным… В общем, на проект нам нужен настоящий профессионал своего дела, человек, который мог бы побеседовать с мэром, поработать с архивами и, скажем так, помочь ему в написании этой книги. А раз уж вы все равно едете в Сунжегорск и обладаете всеми необходимыми качествами…

– Точнее сказать, вам нужен человек, который написал бы этот байопик за него? – задушевно подхватила я. – Скажите, Елена, а какой интерес, собственно, издательству выпускать такую книгу? Вы что же, всерьез полагаете, что она будет хорошо продаваться?

Елена на это мое предположение только хмыкнула, закатила глаза и не менее доверительно сообщила:

– Настя, мы ведь с вами не первый день знакомы, так что я вам – как на духу, как своей. Разумеется, это заказ сверху, за который дают очень и очень неплохие деньги.

– Так с этого же и надо было начинать! – весело подхватила я.

Итак, у меня наметилось аж две цели визита в край скалистых гор, черноглазых джигитов и ароматной баранины. Я неторопливо собрала вещи и к началу весны, как и было оговорено, отбыла в солнечный Сунжегорск. Здесь меня ждал номер в лучшей гостинице города, заказанный для меня руководством театра имени Лермонтова.

Отель произвел на меня, москвичку, размечтавшуюся о скромном обаянии этого далекого уголка моей многоликой родины, ошеломляющее впечатление. Это оказалось огромное, ультрасовременное здание, выстроенное к очередному дню города турецкими подрядчиками. Фасадом это сверкающее хромом и стеклом заведение выходило на огромную площадь, с портретами глав края, на которой то и дело устраивались какие-то митинги, парады и прочие многолюдные общественные мероприятия. В одном из этажей гостиницы располагался модный фитнес-клуб, куда ежедневно вальяжно шествовали местные красотки в массивных золотых украшениях поверх спортивных костюмов. А в просторных, поражавших кричащей роскошью залах первого этажа регулярно проходили какие-то высокопоставленные встречи, съезды и конференции. И мне не раз приходилось сталкиваться у ресепшн с процессиями, во главе которых выступал обычно, высоко вздернув подбородок, один из Сунжегорских шишек, а за ним тянулся длинный хвост вооруженной охраны.

Мои взаимоотношения с Сунжегорским театром складывались безоблачно, как и было обещано. Я начала набрасывать пьесу, фрагменты отдавала на утверждение завлиту и директору театра, как оказалось, тоже носившему фамилию Мурзыкаев, ибо уже знакомому мне Вадиму Муратовичу он приходился старшим братом. Оба Мурзыкаевых написанные мною отрывки встречали восторженно. Я даже познакомилась с режиссером, который должен был ставить мою будущую пьесу на сцене. Зелимхан Багиров, по прозвищу Акула, оказался типом на удивление колоритным. Впрочем, о нем позже, пока же стоит рассказать о том, как обстояли дела со второй целью моего визита.

Находясь в Москве я, разумеется, и понятия не имела, кто в данный момент является мэром несказанно далекого от меня города Сунжегорска. Подписывая договор с издательством, взглянула на фамилию человека, чью биографию мне предстояло написать, но она ни о чем мне не сказала. «Тамерлан Русланович Ахмедов» – значилось в документах. Я лихо подмахнула бумаги и, лишь явившись на первую встречу со своим будущим, так сказать, героем, вдруг обнаружила, что судьба моя в очередной раз решила проявить свое странное чувство юмора.

На второй день моего пребывания в Сунжегорске я вошла в ресторан, располагавшийся на 32 этаже высотного здания в самом центре города. Огляделась по сторонам – и у меня дух захватило от открывавшегося из опоясывающих зал окон вида. Огни, огни, огни – золотые, серебряные, багровые, изумрудные. Лабиринт крошечных, переплетенных улиц, а за ним – горы. Высокие, величественные, вечные. Такие прекрасные, такие гордые в своем равнодушии. Что им до нас, суетящихся у их подножия мелких букашек? До наших мелких страстишек, горестей и надежд? Они стояли до нас и будут стоять после нас, и наша человеческая жизнь для них не более, чем одно мгновение.

Налюбовавшись видом и все еще находясь под впечатлением этой вековой красоты, я перевела взгляд на столик, за которым должен был сидеть мой сегодняшний собеседник, и замерла на месте. Сдавленно охнула и прижала пальцы к губам. Только теперь я поняла, что мы с Тамерланом Руслановичем, мэром древнего города Сунжегорска, были знакомы.

Перед глазами моими внезапно вспыхнули тысячи бриллиантовых искр, испещрявших водную гладь. Море… Спокойное, ласковое и такое синее, что больно глазам. Маленькая бухта, укрытая от посторонних глаз каменными уступами и ветвями сосен. И мужчина – высокий, статный, с сильными руками и темной от загара мускулистой грудью в вырезе светлой футболки. Мужчина, который, улыбаясь, перевешивается ко мне со скалистого уступа и протягивает легкий голубой шарф.

– Это не ваш ветром унесло? Держите, за ветку сосны зацепился.

Он тогда представился мне Тимофеем. И, назвавшись, казалось, заглянул прямо в душу своими светло-карими с изумрудными искрами глазами.

Я прилетела на этот небольшой архипелаг в Средиземном море только на неделю, сумела выкроить небольшой отпуск из своего безумного графика. И, не будучи любительницей пафосных пляжей и шумных туристических развлечений, намеревалась всю эту неделю наслаждаться солнцем, морем и тишиной. Потому и выбирала для купания самые отдаленные, укромные бухточки.

Тимофей ворвался в мою отпускную жизнь неожиданно, незапланированно. Смутил меня, выбил из колеи, перевернул все мои планы с ног на голову. Наверное, и я нарушила его намерения, спутала карты, потому что, прилетев на острова на день рождения к другу и поселившись в его вилле у моря, он вскоре после знакомства со мной напрочь о нем забыл и перебрался ко мне в отель.

Бывают такие встречи – не то, чтобы особенно значимые по существу. Если попробовать рассказать о них постороннему, он наверняка и не поймет даже, из-за чего весь сыр-бор. Однако же они затрагивают в душе что-то такое глубинное, болезненное и настоящее, после чего вся окружающая действительность начинает казаться пошлостью и чушью, а былые твои встречи, всплывая в воспоминаниях, оставляют после себя чувство гадливости.

Что-то подобное и произошло тогда между нами. Перебросившись парой фраз из-за этого моего дурацкого перебежчика-шарфа, мы разговорились. С Тимофеем оказалось удивительно легко. Именно это ощущение было первым, захватившим меня с головой. Казалось, я встретила давнего друга, хорошо мне знакомого и близкого человека, общение с которым лилось само собой, не прерываясь ни на неловкости, ни на натянутое молчание.

Из бухты мы выбрались вместе, отправились бродить по острову. Тимофей поразил меня отличным знанием истории. Он что-то рассказывал мне о Средиземноморье, о буйствовавших тут пиратах, баснословных кладах и похищенных красавицах. Иногда даже изображал что-то в лицах, так, что я смеялась, откинув голову. Солнце лукаво подмигивало нам с небес, налетавший ветер рвал с моих плеч пресловутый голубой шарф. Кажется, никогда еще в моей жизни не было такого счастливого, такого легкого, светлого, искрящегося, как шампанское, дня.

Тимофей мало говорил о себе. Скупо бросил, что находится на военной службе. Это я, собственно, и так предполагала – у него была выправка военного человека. Еще я поняла – по чертам его лица, по легкому, но уловимому акценту, что он был человеком южных кровей и жил, видимо, в каком-то кавказском регионе России. О подробностях я не спрашивала, все это – наше прошлое, работа, связи, друзья и знакомые – осталось где-то там, в другом мире. Здесь же были только запахи моря и сосен, солнечные зайчики на загорелой коже, его широкая ладонь, сжимавшая мои пальцы, когда мы взбирались на очередной каменистый уступ, его горячие, опаленные солнцем губы, коснувшиеся моих…

Мы пробыли вместе три дня – и эти три дня показались мне длиннее, чем вся моя жизнь. Столько за это время было мной передумано, перечувствовано, пережито. А на четвертый день я проснулась в своем номере, потянулась к нему, и рука моя скользнула по пустой подушке. В груди у меня тревожно сжалось. Я села в постели, испуганно оглядываясь по сторонам. С самого начала, с первой минуты, когда он протянул мне мой синий шарф и улыбнулся, я подспудно боялась, что он исчезнет. Что все кончится или вовсе окажется сном. Потому что весь мой жизненный опыт кричал, что так не бывает – такого взаимопонимания, такого чудесного совпадения по всем пунктам. И судьба обязательно отнимет у меня эту сказку. Так и вышло.

На тумбочке у кровати я нашла короткую записку. Пробежала ее глазами, а затем в ладонь мне скатилась какая-то тяжелая, прохладная капля. И разжав руку, я увидела крупную подвеску из прозрачного розового камня на тонкой золотистой цепочке. Так Тимофей попрощался со мной.

Лишь приехав в Москву, я случайно выяснила, что украшение это стоило бешеных денег, так как одарил меня Тимофей на прощание розовым бриллиантом от Картье. Это, правда, нисколько не уменьшило живущей в моей душе боли, непонимания, ужаса от того, что то единственное, что было в моей жизни настоящим, закончилось так быстро, так жестоко. Разумеется, я пыталась искать его, обшаривала интернет, соцсети, но никаких точных данных о нем я не знала, а по тем обрывочным сведениям, что у меня были, найти след того гордого и сильного мужчины, что встретился мне на Средиземноморских островах, мне не удавалось. Я корила себя за то, что не узнала о нем больше, не просила хотя бы, как звали того самого друга, на день рождения к которому он прилетал – могла бы попытаться разузнать о Тимофее через него. И, конечно же, ломала голову над тем, что сделала не так, почему он бросил меня, почему уехал. И этому тоже не находила объяснения.

Постепенно я как-то научилась жить дальше. Боль не то, чтобы прошла, но притупилась, уже не разрывала так сердце каждую минуту моего бытия. Я решила для себя, что, наверное, так было нужно, успокоилась, смирилась, и вдруг…

Вдруг увидела того самого человека, из-за которого вот уже несколько лет жизнь моя казалась мне жалкой пародией, увидела Тимофея за столиком в лучшем ресторане города Сунжегорска.

Он сидел передо мной, совершенно спокойный, невозмутимый, и смотрел прямо, без всякого выражения. А мне казалось, что у меня вот-вот подкосятся ноги, и я рухну прямо на мраморный пол. До сих пор я никогда не видела его в костюме, и теперь он показался мне старше, солиднее, серьезнее, чем тогда на острове. Но вместе с тем и опаснее, отчего его зрелая хищная красота заиграла новыми красками. Я смотрела на него и осознавала, что помню, каковы на вкус его губы, помню, как пахнет его кожа, как от прикосновения его сильных уверенных рук у меня перехватывает дыхание.

Поначалу я даже не поняла, что происходит, на миг забыла о цели моего прихода в этот ресторан, шагнула к столику и дрогнувшим голосом произнесла:

– Здравствуй!

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна, – подчеркнуто вежливо и совершенно безэмоционально произнес он.

И на мгновение меня захлестнула жгучая обида, боль, непонимание. Почему он говорил со мной так холодно и официально? Как будто видел впервые, как будто те три дня давно забылись, стерлись из его памяти.

А потом мой на миг отключившийся мозг заработал снова, принялся анализировать – биография мэра Сунжегорска, Тамерлан Ахмедов, встреча в ресторане, Анастасия Михайловна – откуда Тимофей мог знать мое отчество? И я внезапно с ужасом поняла, что этот человек, моя внеплановая, стихийная, вымотавшая всю душу любовь, – и был тем, с кем я должна была сегодня встретиться. Мэром Сунжегорска Тамреланом Ахмедовым, чью биографию я должна была написать. Что ж, теперь все сходилось. Вот почему он ничего не говорил о себе, вот почему представился чужим именем, по которому его невозможно было отыскать в интернете, вот почему исчез – конечно же, оставаться со мной ему не позволило положение. Удивительно было даже то, что он смог провести со мной эти три дня… И все же, неужели ему обязательно было здороваться со мной так сухо и официально?

Наверное, мне стоило сразу отказаться от этого проекта, как только я поняла, кто должен стать героем этой книги. Но я не отказалась. Сама не знаю, почему. Наверное, в душе моей еще жили какие-то романтические представления о том, как мы будем работать над проектом вместе, тесно склоняясь головами над очередным фрагментом…

Так или иначе, Тамерлан очень скоро дал мне понять всю беспочвенность таких мечтаний.

– Мне рекомендовали вас как отличного специалиста, – негромко говорил он, скучающе поглядывая по сторонам и избегая смотреть мне в глаза. – Я просмотрел ваши книги и убедился, что у вас отличный язык, выдержанный профессиональный стиль. Думаю, все получится.

Он вел себя так, будто раньше мы с ним никогда не были знакомы. И до меня постепенно доходила вся безнадежность ситуации. Ну разумеется, он был политическим деятелем, заметной фигурой, жизнь его наверняка находилась под постоянным прицелом журналистов. Что там еще у него было? Семья, жена, дети? Скорее всего… И помнил ли он о том нашем приключении, оставило ли оно в его душе такой же след, как и в моей, было тут совершенно неважно. Он просто не мог себе позволить проявить ко мне хоть чуточку иное отношение, чем к незнакомой писательнице из Москвы.

И я сдалась, взяла себя в руки и заговорила о проекте, стараясь держаться так же, как он – ровно, доброжелательно и совершенно равнодушно. Правда, подозреваю, что у меня это получалось хуже.

Очень скоро стало понятно, что затеянный проект не вызывает у Тамерлана особого интереса. Как оказалось, выпуск автобиографии не был его личной прихотью, идеей загорелся губернатор края и навязал аналогичные задания всей своей команде. Тамерлан же, глядя на меня устало и равнодушно и обращаясь на вы, словно подчеркивая, что то, что когда-то было между нами, давно закончено и забыто, сказал:

– Видите ли, Анастасия, у меня нет ни времени, ни желания заниматься этим делом. Я пришлю вам по электронной почте документы, откуда можно почерпнуть биографические данные. Что вам еще необходимо? Какие-то яркие случаи из моего славного прошлого? Будьте так добры, придумайте их сами, здесь даю вам карт-бланш. Только не забудьте после выслать получившееся на утверждение моему пресс-секретарю.

– Может быть, для того, чтобы книга получилась более теплой, занимательной, добавить пару личных зарисовок? – подхватила я, все еще нелепо на что-то надеясь. – Например, упомянуть, что вы отличный пловец. Однажды даже спасли утопающего во время отдыха на Средиземном море.

Мне так хотелось, чтобы глаза его вспыхнули пониманием. Чтобы хоть на секунду по лицу его пробежала мимолетная тень, подтверждающая, что он помнит, что те искрящиеся летние дни мне не приснились.

Но Тамерлан лишь все так же скучающе посмотрел на меня и отрезал:

– Нет, этого не нужно, – тем самым пресекая все попытки перевести разговор в более непринужденное русло.

И я невольно задумалась, отчего же так суров был со мной этот непреклонный воин? Только ли высокий пост требовал от него избавиться от любых намеков на всяческую фривольность и ничем не запятнать своей репутации честного труженика, отца родного для всех сунжегорцев и примерного семьянина? Полно, да неужели же он не мог позволить себе хоть одну легкую улыбку, хоть один теплый взгляд? Или, может быть, дело было в том, что со времен нашей встречи на островах у него завелась новая дама сердца, страстная и дьявольски ревнивая?

Как бы там ни было, за весь ужин Тамерлан так и не позволил себе ни одной дружеской фразы, ни одного неосторожного взгляда в мой адрес. Мы обсудили детали проекта, распрощались, и я отправилась в свой гостиничный номер. Где выплакалась всласть и до утра еще видела во сне, оборачивающегося ко мне Тимофея, в зрачках которого весело дрожали солнечные блики.

Однако же с того нашего ужина на 32 этаже прошло уже чуть больше недели. Тамерлана я с тех пор не видела, понемногу занималась книгой и приходила в себя от такого неожиданного поворота судьбы. А сегодня я вышла из отеля, вот уже несколько дней служившего мне домом, и направилась в салон красоты «Дерзкая», чтобы уложить свои молодецкие вихры в некое подобие элегантной прически. Навстречу мне, благоухая лаком для волос и раствором для химической завивки, выскочила местная кудесница Хава. С ней за мое недолгое пребывание в этом краю мы успели уже познакомиться и даже некоторым образом подружиться.

– Настенька, – пропела Хава, растягивая губы в медоточивой улыбке. – Пришлааа… Как же я рада тебя видеть, дорогая моя. Давай чмоки!

И с этими словами она обхватила меня тонкими суховатыми ручонками и, приподнявшись на носки и вытянувшись, попыталась клюнуть тонкими губами куда-то в подбородок.

Хава и видом своим и повадками напоминала мне Булгаковскую чуму-Аннушку, так трагически разлившую в свое время подсолнечное масло у трамвайных путей. Ее востренький нос словно самой природой создан был для того, чтобы соваться в чужие дела. А цепкие блудливые глазки так и сновали из стороны в сторону, высматривая что-нибудь интересное, а, всего лучше, тщательно скрываемое и шокирующее. Хава, считавшаяся лучшим мастером в Сунжегорске, была вхожа в дома многих местных воротил, чьи жены и дочери доверяли ей свои прически. Этим фактом она любила прихвастнуть и частенько рассказывала мне интересные местные сплетни. На страницах ее инстаграма мне доводилось видеть жену и детей Тамерлана – теперь я уже знала, что эта самая жена, как я и предполагала, у него была. Дети его, мальчик и девочка, доверительно обнимали Хаву за тонкую шею, она же довольно ухмылялась в объектив.

– Ну, как ты, Настенька? Давай, рассказывай! – защебетала Хава, помогая мне снять куртку. И тут же скривилась. – Ну что ты такое носишь. Это же не настоящий мех, хвосты какие-то разноцветные.

– Это стиль милитари, – попыталась возразить я.

Но Хава самоуверенно перебила:

– Фигня это, а не милитари. Женщина должна носить натуральный мех. Ты что, шубу себе позволить не можешь? Ходишь, как нищенка. Вот это все потому, что мужика у тебя нет нормального.

Я уселась в кресло, а Хава, помогая мне откинуть голову в раковину и взбивая мыльную пену на волосах, все балаболила, не давая мне вставить ни слова.

– А ты слышала, Ханаев своей любовнице Верочке ювелирный магазин подарил. Чтобы, мол, дома не скучала. Нет, ну ты подумай! А у нее, между прочим, на голове три волосины в пять рядов. И такой успех. Чем же она его берет?

Я рассеянно слушала весь этот поток информации, прикрыв глаза и собираясь с мыслями перед предстоящими мне дневными делами. И тут Хава внезапно упомянула знакомое мне имя, и сонную одурь в меня как рукой сняло.

– Ну, что и говорить, Тамерлан Русланович, конечно, настоящий мужчина. Широкой души человек, – пропела она, и, взглянув в зеркало, висевшее перед нами, я увидела, как она томно закатила глаза. – А как говорит… «Ты, говорит мне, Хава – единственная отрада в моей жизни. Мое солнце и луна». Вот прямо как в «Великолепном веке» Султан хуррем говорил, так он мне и сказал.

– Серьезно? – переспросила я, мгновенно сбрасывая расслабленную дремоту. – Так и сказал?

Внутри у меня родилось жуткое подозрение. Неужели именно Хаву выбрал Тамерлан своей роковой страстью? Неужели вот она, вертлявая, болтливая, тщеславная, до смешного предприимчивая, начисто лишенная вкуса, и была той самой причиной, по которой Тамерлан держался со мной так холодно. На всякий случай я пристально вгляделась в нее, пытаясь отыскать какие-то незамеченные мной раньше следы неземной красоты и душевной широты, но, к несчастью, так ничего и не нашла. Хава была все той же увешанной блестящими цацками суматошной женщиной неопределенного возраста.

– А мне казалось, он довольно сдержанный человек, – добавила я.

– Ну, ты же понимаешь, положение обязывает, – покивала Хава. – Но вот наедине… А ты давно его видела последний раз? Как там работа над книгой?..

Разумеется, про мое давнее знакомство с Тамерланом Хава не знала. А вот про книгу я упоминала.

– Не очень, – отозвалась я. – Работа идет своим чередом.

Мне не хотелось сообщать ловкой парикмахерше, что после той единственной встречи Ахмедов так и не удостоил меня своим вниманием, все правки передавая мне через секретаря.

– Ах, а я только вчера у них была, – мечтательно пропела Хава. – Знаешь, жена его ходит вся в шелках, вся в золоте. Ничего для нее не жалеет. Ну, оно и понятно, наверное, чувство вины испытывает, – хихикнула она.

Я же немедленно насторожилась.

– Это еще почему?

– Да так, – неопределенно вздохнула Хава, и глаза ее затуманились поволокой. – Думаешь, ей приятно очень знать, что муж охапками розы ее парикмахеру присылает?

– Это тебе, что ли? – недоверчиво охнула я.

Хава тонко улыбнулась и кивнула в угол комнаты. И я только тут увидела, что там, на полу, в самом деле стояла массивная ваза, из которой тянулись вверх крупные розовые соцветия.

– Видишь? Я же говорю – щееедрый, настоящий рыцарь. Всегда машину за мной пришлет, если понадобится. Ах, такой мужчина… Ясное дело, жена для него – святое. Он ведь политик, семьянин, ну, сама понимаешь. А все-таки, я считаю, не пара она ему, простенькая слишком.

– А кто пара? Ты? – стараясь, чтобы прозвучало не слишком скептически, спросила я.

Хава же, хихикнув, покровительственно погладила меня по плечу.

– Ревнуешь? Не нужно, подруга, у нас с тобой у обеих нет шансов.

И тут же подмигнула моему отражению в зеркале, словно хотела сказать, что у нее-то, разумеется, шанс есть, и говорит она это так, чтобы подсластить мне пилюлю. От этих ее слов на меня повеяло какой-то гадливостью. Не хотелось верить, что Тамерлан – человек, казавшийся мне этаким суровым бескомпромиссным воином, для которого долг и честь всегда будут превыше личных чувств, – на самом деле всего лишь предпочел мне более удобную и нетребовательную любовницу. Представить его с Хавой было немыслимо. Но я достаточно давно жила на свете, чтобы отдавать себе отчет, что порой самые немыслимые вещи оказываются и самыми вероятными, а никаких рыцарей без страха и упрека на земле давно не бывает.

– Слушай, – внезапно загорелась идеей Хава. – А ты у меня эти его розы купить не хочешь?

– Зачем? – не поняла я.

И та дернула плечами, раздраженная моей непонятливостью.

– Ну я же домой-то их не могу отнести. А чего добру пропадать? Купи их у меня, а? Пройдешься с ними по проспекту, мужики сразу на тебя обращать внимание и начнут. Подходить будут, спрашивать, кто подарил. А еще сфоткаешься и в инстаграм повесишь. Они сразу и клюнут, их соперничество заводит, я тебе точно говорю. А то что ты все одна, да одна. Вон и шубу-то тебе купить некому, – она расстроено поцокала языком.

В груди у меня от этих ее слов поднялось злобное, нехорошее. Какое право эта пошлая балаболка имела лезть в мою жизнь? Раздавать мне бесплатные советы, сдобренные житейской псевдомудростью. Смотреть на меня с этаким презрительным сочувствием и перепродавать мне цветы, которые ей якобы преподнес Тамерлан. Тимофей… И я отозвалась, тонко улыбнувшись:

– Нет, зачем же. Тебе, Хава, не приходило в голову, что если я не кричу о своей личной жизни на всех углах, это не значит, что ее у меня нет? Кто знает, быть может, я просто связана с человеком, которому не стоит афишировать наши отношения.

– Да что ты? – навострила уши Хава. – Ну ты хоть мне, как подруге, расскажи! Без имен, конечно. Что я, не понимаю?

Руки ее сновали у меня в волосах, будто бы усыпляя бдительность. И я начала свой рассказ, получая странное удовольствие от того, что искусная мастерица и понятия не имеет, о ком я повествую. А меж тем человек этот ей хорошо знаком, возможно, если верить ее странным намекам, даже слишком хорошо.

– Мы познакомились с ним на островах в Средиземном море…

Хава внимательно слушала мою историю. Ахала, закатывала глаза, задавала наводящие вопросы. Я, разумеется, не стала говорить ей ни о расставании с Тимофеем, ни о встрече с ним здесь, в Сунжегорске. В завершении добавила только:

– И даже если нас когда-нибудь разведет судьба, я все равно всегда буду помнить его глаза, его улыбку, сильные руки, косой извилистый шрам от виска до скулы, темные волосы с легкой проседью на висках.

– Ах, какой мужчина, – отозвалась Хава, странно поблескивая глазам. – Прямо настоящий пират. И шрам даже, от виска до скулы… Надо же… Так романтично!

И я немедленно пожалела о том, что от злости, от глупой ревности зачем-то выболтала ей свою тайну. Хоть я и не выдала ей, кем был герой моего короткого романа, можно было предположить, что ее любопытство разыграется не на шутку. Правда, раскопать она, конечно, все равно бы ничего не смогла, даже мне в свое время не удалось нигде найти Тамерлана, представившегося мне Тимофеем, но сам факт того, что теперь кому-то известна такая сокровенная для меня история, был мне неприятен.

Продолжать разговор мне не хотелось, я задала Хаве какой-то наводящий вопрос об одной нашей общей знакомой, и она тут же радостно принялась пересказывать мне все, что слышала о ней за последние недели, а то и видела собственными глазами. Я же снова зажмурилась и усилием воли свела звучащий в ушах звонкий Хавин голос до уровня белого шума.

И вот, наконец, Хава, содрав с рук тоненькие перчатки, заявила, как фокусник на арене:

– Готово!

Я открыла глаза и оценила в зеркале – что-то такое ненавязчиво богемное, нужно отдать Хаве должное, руки у нее, и вправду были искусные. А затем, окончательно распрощавшись с Хавой, вышла на улицу, махнула рукой проезжающему такси и отправилась в Государственный Драматический Театр имени Лермонтова, где должна была происходить читка только вчера законченного и отданного директору театра на суд первого действия моей пьесы.

Новенькое здание театра располагалось в аккуратном скверике с подстриженными газонами и удобными скамейками. Сам театр представлял собой сверкающее полукруглым стеклянным фасадом здание, крышу которого поддерживали уходящие ввысь стройные колонны. Внутри театра пахло свежим ремонтом, прохладой и запустением. Завлит Мурзыкаев в свое время не обманул меня, сказав, что постановок в театре практически нет. Он и правда стоял внушительный, просторный, светлый – абсолютно пустой. С драматургией в славном городе Сунжегорске была напряженка. Однако же теперь, когда руководство театра подписало со мной договор, в кулуарах началась какая-то активность. Мне уже даже показывали приблизительные наброски декораций и театральных афиш.

Войдя в театр, я сразу же заглянула в зал, где и должна была по предварительной договоренности происходить читка мой пьесы, однако в помещении никого не оказалось. Прожекторы над сценой были погашены, лишь сиротливо подмигивал красноватым светом один, который, видимо, забыли выключить. Ряды кресел зрительного зала одиноко чернели в полумраке, ощетинившись пустыми спинками. Ошеломленно оглядевшись по сторонам, я прикрыла дверь зала и отправилась к кабинетам администрации разбираться в таком вопиющем безобразии. «Что это за безалаберность? – готовилась рявкнуть я. – Где актеры? Кто-то проспал? Кто-то опоздал? Почему дирекция не следит за своими сотрудниками». Однако открыть рот я не успела, потому что, заглянув в кабинет директора, сразу увидела уже упоминавшегося выше режиссера Зелимхана Исаева по прозвищу Акула.

Акула, с которым мы за 10 дней, проведенных мной в Сунжегорске, успели сдружиться, был колоритнейшим человеком. Бывший штангист исполинского роста, он, после ухода из спорта, не уследил за весом, раздался, и теперь представлял собой настоящую громадину. Этот человек-гора, весом под 160 килограмм, обладал крайне незлобливым и отчасти даже застенчивым характером. Он словно постоянно испытывал неловкость за свои гигантские габариты, а потому вечно сутулился, зажимался и всеми силами старался занимать как можно меньше места. Что, конечно, для такого колосса выглядело комично.

Вот и сейчас Зелимхан, одной левой способный превратить директора театра, Бекхана Мурзыкаева, как я уже говорила, родного брата театрального завлита, в мокрое место, смущенно топтался возле начальственного стола и жалобно подвывал:

– Но как же так? Ведь пьеса Анастасии Михайловны уже заявлена в репертуаре на осень…

– Как заявили, так и снимем, – вальяжно отвечал ему директор, ростом едва достававший Акуле до подмышки и казавшийся в этом противостоянии той самой Моськой, что ради поддержания собственное значительности заливисто лает на слона.

Меня оба участника драмы пока не замечали, а потому я поспешила заявить о своем присутствии – громко хлопнула дверью кабинета, закрыв ее за собой, и безмятежно спросила:

– Друзья мои, а что, собственно, здесь происходит?

Акула стремительно, насколько это вообще возможно для человека его комплекции, обернулся ко мне, плечом сшибив с висевшей на стене полки какие-то папки. Те, взмахнув обложками, как крыльями, полетели на пол, рассыпая вокруг себя листки, заполненные отпечатанным на компьютере убористым текстом. Мурзыкаев расстроено поцокал языком, оглядев нанесенный кабинету урон, и начал:

– Видите ли, Анастасия Михайловна…

– Твою пьесу с репертуара снимают! – опередив его, бухнул Акула.

В груди у меня нехорошо захолонуло. Такого поворота я никак не ожидала. Уж не после того, как завлит обхаживал меня на Московской литературной тусовке и выбивал у начальства дополнительные деньги – лишь бы я согласилась почтить их заштатный театрик своим присутствием. Сам он кстати своим присутствием эту встречу на удостоил. Видимо, прятался где-то, не желая со мной объясняться.

– Почему? – вырвалось у меня.

И Акула тут же загрохотал:

– Безобразие! Беззаконие! В последний момент все менять, отказывать автору, подставлять режиссера… Я этого так не оставлю, я вам тут не какой-то мальчишка! – он затряс под носом у директора своим громадным, поросшим темными волосками кулаком.

Тот, поморщившись, предпочел все же отодвинуться на безопасное расстояние, несмотря на то, что о безобидности великана Акулы знали практически все.

– А что ты думаешь, мне самому это очень приятно? – задребезжал он. – У меня тоже – о! – он стукнул кулаком по лежавшей на столе стопке документов. – График уже составлен, билеты заказаны, реклама… А что я могу сделать, если сигнал поступил – оттуда? – он ткнул пальцем вверх и даже как-то пригнулся, будто боялся, что те самые высшие силы, на которых он намекал, сейчас его услышат и еще, чего доброго, обрушат свой гнев на его плешивую голову.

– И что же это за сигнал? – нахмурилась я.

Честно сказать, я и представить себе не могла, чем могла кому-то не понравиться моя пьеса. По моим понятиям все в ней было удобоваримо до тошноты. Этакая простая и трогательная история про кавказских Ромео и Джульетту, вынужденных бороться за свою любовь против непонимания семей. Только финал, в отличие от Шекспира, я, разумеется, сделала позитивным – именно потому, что директор театра сразу сказал, что трагедии впечатлительному населению края не нужны.

– Появились кое-какие сомнения по поводу вашего морального облика, – не спуская с меня бесцветных глазок начал объяснять директор. – Слухи, знаете, поползли нехорошие…

– Что? – ахнула я.

– Да вот и последний ваш роман, «Алая нить», – продолжал Мурзыкаев. – У вас ведь там главная героиня – содержанка и мошенница?

– Иии? – подхватила я.

Пока я что-то никак не могла понять, какое отношение героиня моего романа имеет к пьесе.

– И наверху было решено, что человек таких сомнительных нравственных качеств не может выпускать на сцене нашего Государственного театра пьесы, рекомендованные для юношества.

Все это показалось мне какой-то галиматьей. Я помотала тщательно причесанной Хавой головой и заговорила, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и рассудительно:

– Но позвольте, господин Мурзыкаев, вы же понимаете, что, если героиня моего романа и является содержанкой и мошенницей, то ко мне это никакого отношения не имеет. Это совершенно не значит, что я писала ее с себя. Так же, как и других героев романа – офицера, деревенскую бабушку и так далее. Я же и близко ни одним из них не являюсь. Это всего лишь персонажи. При чем тут мои моральные качества?

Последний пункт, надо сказать, вообще выбил меня из колеи. Разумеется, я не была святой, но и великосветской кокоткой меня никак неьзя было назвать. И я искренне не понимала, что за сплетни обо мне могли вызвать такое негодование у Сунжегорской верхушки.

– Да что за чепуха! – взревел в унисон со мной Акула, конечно же, точно так же, как и я не заинтересованный в том, чтобы лишиться уже намеченного на ближайшее время дела. – Какая разница, что про нее болтают, и что она там раньше написала? Вы же читали пьесу, там все прекрасно и совершенно невинно!

Повозмущавшись так еще некоторое время и не добившись от директора ничего – ни признания нашей правоты, ни даже точного имени того, кто зарубил проект, мы с Акулой, наконец, выбившись из сил, вышли из здания театра и грустно уселись на скамейке у отливавшего на солнце медными боками памятника.

– Ему кто-то проплатил, – мрачно пробормотал Акула. – Какой-нибудь воротила сынка своего-бумагомараку – решил продвинуть.

– Не, тут бери выше, Акула, – покачала головой я. – Тут, похоже, именно я кому-то стала неугодна.

Именно такое у меня сложилось ощущение от разговора с директором, категорически отказывавшемся от любых поступавших от нас с Акулой компромиссных предложений. Видимо, ему во что бы то ни стало нужно было убрать меня – даже под угрозой так и не открыть осенний театральный сезон.

– Ненавижу это прозвище, – дернул исполинскими плечами Акула, а затем, обернувшись ко мне, по-детски доверчиво спросил. – А кто?

Будто бы и впрямь ожидал, что я сейчас, как какой-нибудь волшебник в голубом вертолете, возьму и назову ему отгадку.

– А вот это, – заверила его я, – я скоро выясню!

На самом деле, уверенности в том, что мне удастся раскрыть моего тайного недоброжелателя, у меня не было. Но громадный друг мой Акула смотрел на меня такими чистыми, наивными и исполненными веры в добро глазами, что я никак не могла его разочаровать. А потому, распрощавшись с уныло повесившим нос Зелимханом, я позвонила человеку «их верхов», с которым успела за время моего пребывания в республике познакомиться. Это был местный министр печати, Джамик Булатович Омаров, человек, вроде бы симпатизировавший мне, к тому же, определенно обладавшей информацией о том, что за интриги разворачиваются в самых высших сферах республики.

Познакомилась я с ним несколько дней назад на Дне Сунжегорской поэзии, на который была приглашена в качестве Московского гостя. Празднество проходило на площади, в центре города. На грубо сколоченных трибунах, наскоро затянутых алым шелком, разорялся духовой оркестр. Местные поэты – и сочувствовавшие – по очереди поднимались на сцену и зачитывали в микрофон свои нетленки: кто драматически закатывая глаза, кто раскатисто рявкая на столпившихся у трибун сограждан поэтическими строчками. Дирижировала всем этим действом уже знакомая мне активистка Кейт Курочкина – тридцатилетняя сухощавая дылда в прыгающих на носу очках и с обведенным алой помадой ртом. Кейт, смахивавшая на стрекозу в своем блестящем изумрудно-зеленом одеянии, по-пионерски восторженно объявляла в микрофон следующего участника мероприятия, оркестр взрывался бравурным маршем, а зрители – состоявшие, в основном, из согнанных сюда начальственным приказом тружеников миннацразвития и скучающих мамаш с малолетними детьми, выдавали жиденькие аплодисменты.

В определенный момент Кейт, подрагивая голосом от благоговения, объявила:

– А теперь давайте пригласим на сцену солнце нашей Сунжегорской поэзии. Человека, пред талантом и самоотверженностью которого мы все должны склониться. Министра печати Джамика Булатовича Омарова, прошу!

И на сцену тут же принялся карабкаться потешный Колобок, облаченный в пожеванный черный костюм. В руках у Колобка было несколько составленных друг на друга огромных коробок, начисто перекрывавших ему обзор. В тот момент, когда этот бедолага проходил мимо оркестра, музыканты, видимо, решив приветствовать такую звезду особо, заиграли еще громче. Особенно расстарался тромбонист, вскочивший с места и выдавший звонкую руладу. Джамик Булатович вздрогнул и выронил коробки, из которых тут же посыпались, блестя новенькими переплетами, одинаковые книжки.

– Джамик Булатович, – вскрикнула Кейт, бросаясь к нему на помощь.

– Ничего-ничего, – вальяжно ответствовал тот, подбирая рассыпанные фолианты.

На обложке мне удалось разглядеть изображение Зевса-Громовержца, чертами лица подозрительно напоминающего самого министра печати. А внизу шло начертанное размашистыми красными буквами название: «Я – Джамбулат Омаров».

– Это я свою новую книгу стихов захватил. Только что издана. Хочу преподнести гостям – с автографами, конечно.

Кейт едва не разрыдалась над такой щедростью и скорее потащила Колобка к микрофону. Там же Джамик Булатович, объявив, что только вчера его по случаю надвигающегося праздника озарило вдохновение, прочел свои новые стихи:

Шум потока, выси гор,
Дождь и мгла, и вихрей спор,
На угон коней табунных,
На овец золоторунных,
Где витают вепрь и волк,
Наш залег отважный полк.

Я едва не до крови прикусила губу, чтобы не расхохотаться, обещая себе, что завтра непременно расскажу Хаве, как отличился на празднике министр печати, во всеуслышание присвоивший себе стихи Грибоедова, сейчас же проявлю стойкость и ничем не выдам своего веселья.

После завершения официальной части я, разумеется, подошла к Колобку, дабы получить из его чутких рук новое творение «бриллианта в короне Сунжегорских поэтов», как именовала его все та же захлебывающаяся восторгом Кейт, вместе с автографом, разумеется. Там и состоялось наше судьбоносное знакомство, во время которого Джамик Булатович заверял меня, как он счастлив, что такой талантливый человек, как я, прибыл в их края, чтобы внести свой вклад в развитие культуры, и строго наказывал обращаться к нему, если вдруг у меня возникнут какие-то сложности.

И вот сегодня, решив, что на меня обрушились те самые сложности, с которыми обещал вмиг разобраться доблестный Джамик Булатович, я и набрала номер его приемной.

Секретарь министра, имевший представление о том, кто я такая, соединил меня с ним сразу же. И буквально через пару секунд я уже слышала в трубке голос самого Колобка – восторженный, даже повизгивающий от наплыва чувств:

– Наконец-то вы позвонили! – огорошил меня Джамик Булатович. – Я ждал, ждал, когда же вы снизойдете до меня, о, прекраснейшая, о, талантливейшая!

Слегка опешив от такого приема, я, пробившись через эти восторженные всхлипы, договорилась встретиться с Джамиком Булатовичем в том самом ресторане на 32 этаже, где впервые после многолетнего перерыва я увидела Тамерлана.

Однако перед встречей с министром меня ждало еще одно потрясение. Не успела я влететь в свою комнату в отеле, чтобы переодеться в более соответствующий намечающейся встрече наряд, как в сумке у меня зазвонил мобильный. И вытащив его на бегу, я увидела высветившийся на экране номер Елены, того самого менеджера по спецпроектам, которая, так обрадовавшись моему отъезду в Сунжегорск, поручила мне работу над биографией мэра Ахмедова.

– Алло, – бросила в трубку, прижав ее плечом к щеке. Руками же продолжала перебирать в шкафу вешалки с платьями и костюмами.

– Здравствуйте, Настенька, – проворковала Елена, и по тому, каким проникновенным тоном она со мной поздоровалась, я сразу поняла, что что-то случилось.

– Здравствуйте, – отозвалась я. – Какие новости?

И, отойдя от шкафа, опустилась на край кровати, готовясь выслушать то, что Елена хотела мне сообщить.

– Честно говоря, не очень хорошие, – печально поделилась со мной Елена. – Анастасия, мне очень нелегко вам это сообщать, но… В издательстве было принято решение отстранить вас от проекта автобиографии Тамерлана Ахмедова.

– Что? – не веря своим ушам, произнесла я. – Но почему?

Казалось, еще только вчера она уламывала меня на этот не особенно мне интересный проект, напирая на то, что книга должна быть написана быстро и качественно, а значит, – автором должен быть профессионал. Но в то же время лишних средств для оплаты длительной командировки в кавказский край не выделено. А тут все так отлично сошлось – я, именно тот человек, который им нужен, автор с острым, дерзким и проникновенным слогом, сама еду по месту жительства будущего героя биографии, а значит, у издательства есть уникальная возможность получить отлично написанную книгу и при этом сэкономить. А уж они в долгу не останутся и прочая, и прочая. Теперь же вдруг мне таким вот участливым тоном сообщали, что меня отстраняют от проекта? Да в чем дело-то, в конце концов? Что за гребанный день? Они все сговорились, что ли?

– Видите ли, Настенька… – все так же печально, но в то же время и с неким оттенком вызова начала Елена. – Вы ведь должны были понимать, что дело это – о вашем участии в написании автобиографии такого влиятельного человека – очень деликатное.

– Поверьте, я отлично это понимаю, – заверила ее я.

– Однако же, видимо, вы были недостаточно осторожны, поползли неприятные слухи. Что якобы мэр города Сунжегорска не способен сам взяться за перо, что биографию его будет писать некая известная своей распущенностью и подмоченной репутацией Московская авторша полуприличных романов.

– Что? – ахнула я.

Степенью абсурда эта беседа начинала мне напоминать разговор с директором Сунжегорского театра.

– Елена, вы же все мои романы читали – и не один раз. С какой стати вы сейчас ведете себя так, будто я кропаю какое-то полупорнографическое чтиво. И что значит – поползли слухи? – Уже во второй раз за сегодняшний день меня сбивали с толку этим загадочным выражением. – Разумеется, здесь многие знают, что я работаю с Тамерланом как редактор…

– Ну видите как, Анастасия Михайловна, – трагически вздохнула менеджер. – Последнего вашего романа я, признаться, не читала, а те, что были раньше… Ах, наверное, мы что-то не додумали, все-таки тут требовался другой человек, другой автор. Абсолютно… незапятнанный, так сказать. Вы же понимаете, проект такого политического значения должен быть безупречен, и если вокруг него возникает нехорошая возня… Лично мне очень жаль, что так вышло. Но что я могу, такие вопросы не я решаю…

Положив трубку, я обессилено уставилась в увешанную акварельными пейзажами, изображающими различные Сунжегорские красоты, стену гостиничного номера. Происходило нечто странное. Вернее сказать, чисто по человечески понятное, конечно, но с точки зрения логики необъяснимое. Даже мне, никогда не мнившей себя Шерлоком Холмсом, становилось очевидно, что кто-то развернул против меня войну. Не могло быть такого, чтобы и в театр, и в Московское издательство одновременно капнули о моем, якобы никуда не годном, моральном облике по чистой случайности. Выходило, что мое присутствие в Сунжегорске так намозолило кому-то глаза, что от меня попросту решили избавиться. Но кем же мог быть этот тайный и могущественный недоброжелатель?

Я перебрала в голове все свои местные знакомства. Но как бы придирчиво я не препарировала их, все равно выходило, что обидеть или оскорбить кого-то я не могла. У меня здесь не должно было быть врагов, я со всеми была предельно вежлива и приветлива – просто на всякий случай, понимая, что со своими Московскими ухватками не совсем вписываюсь в пряный и цветистый здешний колорит. Был, конечно, сам собой напрашивающийся вариант, но рассматривать его всерьез мне совсем не хотелось. Вариант этот заключался в том, что избавиться от меня решил сам Тамерлан.

Сначала сам утвердил мою кандидатуру на проект, а потом решил безжалостно убрать… Но почему?

Перед моими глазами внезапно снова вспыхнуло яркое средиземноморское солнце. Ряды белых шезлонгов вдоль берега, яркие пляжные полотенца у воды. Гомон, смех, плеск, стук мяча на площадке для пляжного волейбола. И внезапный выкрик:

– Человек тонет!

Я не успела даже оглядеться по сторонам, как Тимофей, с которым мы сидели в пляжном баре, вскочил с места, сбросил футболку и стремглав полетел к воде. Секунда – и видно было лишь, как мелькают в бирюзовых волнах, его загорелые руки.

В тот день довольно сильно штормило, и большая часть отдыхающих не рисковала отплывать далеко от берега. Однако же нашелся какой-то подросток, движимый слабоумием и отвагой, который решил покорить стихию, теперь же захлебывался, не в силах заплыть за бурун.

Тимофей приближался к нему. В груди у меня тревожно сжалось. Кажется именно в эту секунду, видя, как он тянется к уже впавшему в панику, бесконтрольно молотящему по воде неловкими длинными руками мальчишке, я вдруг поняла, что люблю этого человека. Да, я знала его каких-то два дня, но за них он успел стать мне дороже всего на свете. Меня вдруг пронзило пониманием, что если с ним что-то случится, я не переживу этого. Камнем уйду на дно, сама стану морской водой, но продолжать жить, зная, что его уже нет, вообще нет на свете, я не смогу.

Все закончилось довольно быстро. Тимофей осторожно подобрался к пацану. Пару раз все же получил по голове его мечущимися руками, но умудрился поднырнуть сбоку, перехватить парня подмышкой. Справа и слева к нему спешили уже двое пляжных спасателей, как всегда, прозевавших самый опасный момент.

Когда Тимофей вышел из воды, тяжело переводя дыхание, побагровевший от напряжения, я бросилась к нему и молча прижалась к его груди. Мне необходимо было в тот момент чувствовать его своим телом, ощущать, что он живой, теплый, что его отважное сильное сердце гулко колотится мне в грудь.

– Ну что ты? – спросил он, потрепав меня по волосам.

– Я так за тебя испугалась, – прошептала я.

– Перестань, глупая, – рассмеялся он. – Да что со мной могло случиться? Я отлично плаваю.

А я, мотая головой и сглатывая дурацкие, не вовремя накатившие слезы, силилась объяснить ему, какие чувства захлестнули меня в тот момент, когда его темная голова на секунду скрылась под накатившей волной.

– Я… я вдруг поняла, что не смогу без тебя, – отчаянно призналась я.

– Не надо, – вдруг очень серьезно произнес он. И, заглянув мне прямо в глаза, с граничившей с жестокостью искренностью добавил. – Мне нужно, чтобы ты без меня могла. Мне очень нужно знать, что ты – сможешь.

Наверное, в тот момент я уже поняла, что наше с ним «вместе» будет очень недолгим, что расставание предопределено. Именно это он и пытался мне тогда объяснить. Я же в ту минуту осознала, что мне это неважно. Проведем ли мы вместе всю жизнь или только несколько дней – это ничего не меняет, это всего лишь часы и минуты, условные единицы измерения. А чувство, зародившееся во мне к этому мужчине, нельзя было измерить. Оно было изначальным, исконным, вечным.

И вот теперь мне нужно было поверить, что тот человек, который бесстрашно бросился на помощь незнакомому ему пацану, испугался, что где-то всплывут разговоры о нашем романе? Так затрепетал перед возможностью сплетен, что решил выставить меня вон из своего города? Или, хуже того, понял, что не может смотреть мне в глаза? Нет, я отказывалась рассматривать такую возможность. Пускай я не очень хорошо разбиралась в людях, пускай в этом странном краю вокруг меня начинала закручиваться какая-то странная, извращенная канитель, но видеть виновником моих бед Тамерлана я не желала.

К черту! Нужно было идти на встречу с Омаровым. И надеяться, что там мне удастся что-нибудь раскопать. Я тряхнула головой и встала с гостиничной кровати.

– О, златокудрая нимфа! – приветствовал меня Джамик Булатович, как только я вошла в ресторан и приблизилась к столику, за которым он восседал во всей своей Колобочной красе.

– Ммм… Что, простите? – опешила я.

– Я говорю, – зачастил Омаров. – Как я счастлив, что такая умная, тонкая, красивая и талантливая женщина решила разделить со мной мой скромный обед, преломить хлеб…

– Оу, спасибо, конечно… – начала я.

Но закончить свою мысль не успела, потому что в эту самую минуту Джамик Булатович подскочил из-за стола, попутно свезя рукавом солонку. Та, грохнувшись на пол, разлетелась на куски. К образовавшейся у стола кучке рассыпанной соли тут же подлетел услужливый официант с метлой и совком. А раздухарившийся министр, не обращая никакого внимания на сотворенный им беспорядок, метнулся ко мне и попытался ухватить меня за запястье.

– Вы знаете, по кавказским обычаям мне нельзя до вас дотрагиваться. Но я не могу удержаться, ничего не могу с собой поделать. О божественная! Дайте прикоснуться к вам. Кто сказал, что это великий грех? Да отрежут лгуну его гнусный язык.

– Булгаков? – машинально спросила я, инстинктивно пряча руку за спину.

– Какой Булгаков? – отмахнулся Джамик Булатович, не теряя боевого задора и продолжая пытаться дотянуться до моей бог знает чем так приковавшей его внимание длани.

Официант, застыв в полуприседе с метлой в руке, с интересом наблюдал за тем странным танцем, что исполняли перед ним мы с Колобком. Я – пятясь и пряча руку, он – наступая, выпятив грудь, как бойцовый петух, и лавируя между столиками. Наконец я уперлась спиной в мраморную колонну, поняла, что деваться мне больше некуда, и вынуждена была уступить. Джамик Булатович все же вцепился в мое запястье и с победительным и даже несколько хищным видом смачно облобызал мою руку. А затем, удовлетворившись тем, что все необходимые приветственные действия были произведены, объявил:

– Прошу к столу.

Я опустилась на стул. Джамик Булатович расположился напротив и принялся плотоядно разглядывать меня, выглядывая из-за меню в кожаном переплете. Я быстро заказала что-то и хотела уже перейти к теме нашей встрече, к тому самому, что не давало мне покоя.

– Джамик Булатович, я вот почему хотела с вами поговорить. Дело в том, что…

– Ни слова больше! – взревел вдруг мой собеседник.

Я от неожиданности вздрогнула и закашлялась. А министр, грохнув по столу пухлым кулачонком, жарко заговорил:

– Я и сам понимаю, что это была чудовищная грубость. Моя вина перед вами так велика, что по заветам предков я должен был бы смыть ее своей кровью. Однако же вы должны мне поверить. В следующем месяце, когда на главной площади Сунжегорска будет проходить день национальной культуры…

В голове у меня путалось. Я вроде бы не пила сегодня ничего, кроме воды. Однако же ощущение было, словно я пьяна вдрызг и никак не могу уловить смысл того, что происходит в ускользающей от меня реальности.

– Джамик Булатович, о чем вы говорите? – наконец, решилась уточнить я.

– Ах, не скромничайте! – рявкнул тот. – Я прекрасно понимаю, как грубо, как чудовищно и недопустимо с моей стороны было не предоставить вам слово на Дне Сунжегорской Поэзии. Вы почтили своим присутствием наш маленький праздник, можно сказать, Московским солнцем воссияли в нашем горном краю. А я проявил такое чудовищное неуважение…

– Ох, – от облегчения я едва не рассмеялась. Наконец-то мне удалось вникнуть в смысл его цветистых речей. – Да бросьте вы, Джамик Булатович, ерунда какая, честное слово. Я совершенно не рвалась на сцену. Я ведь и не поэт.

– Нет, вы поэт! – завращав глазами, убежденно грохнул Колобок. – Вы поэт – по духу! По восприятию мира. Я вижу это в вас. Чувствую… – с придыханием добавил он и снова попытался ухватить меня за руку.

Но на этот раз я, уже наученная опытом общения с велеречивым министром, ловко уклонилась от его загребущих лапок и сердечно отозвалась.

– Для меня огромным удовольствием было послушать вас. Этого мне вполне хватило.

– Ну что вы, в тот день я читал совсем не самые удачные свои стихи, – сверкнул глазом Колобок.

И только я было решила, что дежурный обмен любезностями закончен, и можно перейти к занимавшей меня проблеме, как Джамик Булатович вдруг, извернувшись, нырнул куда-то под стол. Откровенно говоря, я перепугалась, решив, что потерпев фиаско с рукой, этот знойный джигит решился попытать счастья с другой стороны и ухватить меня за колено. Ойкнув, я с шумом отодвинула стул и готова была уже вскочить, когда из-под скатерти показалось раскрасневшееся лицо министра.

– Вот! – победно заявил он мне и бухнул на стол толстую ученическую тетрадь – засаленную, раздувшуюся от вкладок, вклеек и торчащих во все стороны газетных вырезок. – Вот он, труд всей моей жизни. Роман «Под сенью кровавых плащаниц». Я сейчас вам прочту…

Скажу честно, в этот момент меня захлестнуло отчаянием. Судя по тому, как вдохновенно Колобок принялся листать труд своей жизни, он вознамерился прочесть мне не только избранные выдержки и самые сильные места, а продекламировать весь роман целиком. Я с надеждой покосилась в сторону кухни, откуда вылетали время от времени официанты с подносами. Очень хотелось увидеть валящие с той стороны клубы сизого дыма, возвещающие о том, что в ресторане случился спасительный пожар. Но увы, в зале все было спокойно. За стеклянными – во всю стену – окнами ресторана тоже мирно клонился к закату ясный Сунжегорский день. Спасения было ждать неоткуда.

– Джамик Булатович, в Сунжгорском театре сняли с репертуара мою пьесу. И я хотела узнать… – в отчаянии выпалила я.

Но мой собеседник, пропустив мои слова мимо ушей, наконец, открыл нужную страницу и, ткнув куда-то в пространство розовым пальцем, заголосил:

– Смрадный вопль застыл над окропленными алой сукровицей равнинами…

Официант, как раз ставивший на стол блюдо с мясом, вздрогнул, покосился на чтеца и, негромко хмыкнув, продолжил заниматься сервировкой. Я же, осознав, что на помощь ко мне никто не придет, и нужно брать дело в свои руки, выхватила из сумки, как назло, молчащий мобильник и крикнула, понадеявшись, что Колобок, впавший в почти религиозный экстаз, все же меня расслышит:

– Прощу прощения! Срочный звонок!

А затем, все так же прижимая к уху аппарат, другой же рукой подхватив сумочку, я рванула прочь из обеденного зала. В холле, отдышавшись, я подумала о том, что, конечно, по правилам приличия нужно было бы вернуться к столу, извиниться перед министром и наврать о том, что у меня случилось что-нибудь ужасное, а потому я никак не могу продолжить нашу с ним увлекательную беседу. Но от одной мысли о том, чтобы снова попасться на глаза этому Сунжегорскому баснописцу, мне становилось дурно. Пожалуй, еще одной выдержки из романа «Под сенью кровавых плащаниц» я могла и не пережить.

В итоге, отловив одного из официантов, я сказала ему:

– Вот что, любезный. Ты уж, будь другом, передай Джамику Булатовичу, что мне пришлось срочно уйти. По семейным обстоятельствам.

Уже выскочив на улицу и поспешно сворачивая за угол, я услышала, как за моей спиной хлопнула дверь здания и Джамик Булатович заголосил мне вслед:

– Куда же вы? Я еще хотел прочесть вам из нового, – и загремел Державинскими строчками. –

Восстал всевышний бог, да судит
Земных богов во сонме их…
Я же, не оглядываясь, рванула дальше.

Несколько часов после бегства из ресторана я просидела у себя в номере, глядя, как южное солнце постепенно клонится к горизонту. Больше всего мне хотелось позвонить по заветному номеру в приемную Тамерлана Руслановича, попробовать связаться с ним и спросить напрямую, не знает ли он, с чем были связаны обрушившиеся на меня неприятности. В конце концов, мне ведь нужно было понимать, оставаться здесь или уезжать. Гостиницу мне оплачивал театр, и если пьеса были окончательно снята с постановки…

Но набрать эти цифры я не решалась, лишь снова и снова прокручивала в голове фрагменты таких далеких сейчас дней на островах.

Я вспомнила другой закат, когда солнце медленно гасло, опускаясь в потемневшие воды средиземного моря. И небо заволакивало нежной сиреневой дымкой. С балкона в мой номер тянуло прохладным свежим ветром. Откуда-то доносились звуки вальса. И мы с Тимофеем, дурачась, кружились по комнате, выписывая какая-то смешные, нелепые па. А потом он вдруг остановился, прижал меня к себе и горячо прошептал в волосы:

– Вот бы так всегда… Здесь… С тобой…

В груди у меня защемило. Я с первой минуты нашей встречи отчего-то чувствовала безнадежность, недолговечность нашей истории. Знала, что эти дни – как морской бриз, просочатся сквозь пальцы, улетят, оставив на губах горчащее послевкусие. И все же, тряхнув головой, с каким-то судорожным весельем спросила:

– За чем же дело стало? Давай останемся. Вместе… Навсегда…

Он посуровел лицом – тяжелее обозначился подбородок, сошлись на переносице темные брови, – и отозвался:

– Нельзя. Есть вещи, которые важнее этого, важнее нас.

– Это какие же? – недоверчиво хмыкнула я.

И он скупо бросил:

– Долг.

Вальс грянул громче, видимо, где-то там, внизу, на гостиничной террасе разыгрался оркестр. И Тимофей, подхватив меня, принялся кружить еще быстрее. Будто убеждая, не думать в эту минуту о неминуемом расставании, лишь лететь, парить, отдавшись порыву. Чтобы потом, когда все будет кончено, вечно вспоминать однажды посетившее тебя ощущение полета.

Я закрыла лицо руками и усилием воли заставила себя успокоиться. Не было никакого смысла сидеть в номере и предаваться ностальгическим воспоминаниям. Я обязана была узнать, кто развернул против меня такую масштабную войну. И сдаваться после первой же неудачи было нельзя.

Поразмыслив некоторое время, я пришла к выводу, что могла бы обратиться за помощью к еще одному человеку. Был у меня здесь, в Сунжегорске, и еще один знакомый, не имеющий, в отличие от министра, прямого отношения к культурной жизни города, однако же порой поражавший меня удивительной осведомленностью по самым разным вопросам. Человека этого звали Ислам, был он лет сорока или пятидесяти – на вид определить было трудно, и представлял собой типичную «темную лошадку». Признаться честно, чем он занимается, я так до конца и не поняла. Знала только, что он много путешествовал по долгу службы – жил и в Грузии, и в Турции, и в Сирии до войны. И вообще имел тенденцию внезапно возникать в самых неожиданных местах. Так, например, познакомились мы с ним через пару дней после моего приезда в Сунжегорск, на приеме в министерстве культуры. А уже на следующее утро Ислам вдруг возник под балконом моего гостиничного номера, напугав меня, выскочившую спросонья вдохнуть свежего воздуха, едва не до нервной икоты.

– Что вы здесь делаете? – ахнула я, заметив прохаживающегося среди благоуханных розовых кустов мужчину.

Честно сказать, в первую минуту я даже его не узнала. У Ислама была поразительно непримечательная внешность. Ни в лице его, ни во всей фигуре не было ничего такого, на чем мог бы задержаться взгляд. Не урод и не красавец, не блондин и не брюнет, не носатый и не курносый. Весь он был словно припорошен сверху слоем пыли, не позволявшей разглядеть никаких характерных особенностей. Думаю, Ислам легко мог бы влиться в толпу любого города мира и мгновенно стать своим.

– Доброе утро, Анастасия Михайловна! Хорошего вам дня, – туманно пожелал бродивший под моим балконом человек, зашел за дерево и вдруг исчез.

Как сквозь землю провалился. Я даже поморгала, не уверенная, ни примерещилась ли мне его фигура в утренней туманной дымке. И только тут сообразила, кем он, собственно, был. Ислам… Надо же!

С тех пор мы с ним пересекались еще несколько раз при тех или иных обстоятельствах. Можно даже сказать, некоторым образом подружились, перешли на ты. И теперь мне почему-то подумалось, что если кто и сможет помочь мне разобраться в сложившейся ситуации, то именно этот загадочный мужчина со странными связями и неопределенным родом занятий.

Итак, решительно поднявшись с кровати и усилием воли выбросив из головы все воспоминания, я набрала его номер.

– Привет, нужно поговорить, – сразу же перешла к делу я, как только он снял трубку.

Конечно, вероятность того, что теперь и Ислам решит зачитать мне выдержки из каких-нибудь кровавых плащаниц, была ничтожно мала, но я все еще находилась под впечатлением фиаско с Джамиком Булатовичем, а потому теперь решила действовать в лоб.

– Я в гостях у Артура Максакова, знаешь его? – отозвался в трубке голос Ислама.

Не зря я вспомнила о его способности внезапно объявляться в самых неожиданных местах. Человека, о котором он говорил, я, конечно, знала. Артур был молодым политологом, интеллигентным умненьким мальчиком, получившим высшее образование в Москве и теперь, вооружившись европейскими представлениями о политических процессах, пытался разобраться с их помощью в том, что же происходит в высших кругах его родного края. Успех этого мероприятия мне лично казался сомнительным, но дабы не разбивать юношеских надежд Артура, свои соображения я держала при себе.

– Мы в его загородном доме в селе малые Осаги – продолжил Ислам. – Приезжай сюда, хозяин будет тебе рад. И мы заодно поговорим.

В том, что Артур будет мне рад, я не сомневалась. Во время нашего с ним знакомства мне показалось, что этот искренний мальчик с первого взгляда слегка в меня влюбился. Я же ответить ему взаимностью не могла и потому старалась держаться в стороне, чтобы не пробуждать в Артуре напрасных надежд. Однако сейчас превыше всего для меня была цель выяснить, кто же затеял против меня такую масштабную кампанию. А потому я вышла из отеля, взмахнула рукой перед проезжавшим мимо такси, запрыгнула в салон и назвала водителю адрес.

Солнце закатилось за горы, пока желтый автомобиль, петляя по серпантину, вез меня туда, где, как я надеялась, мне станет ясно, кому я перешла дорогу. Вокруг теперь царила самая что ни на есть поэтичная, я бы даже сказала, Лермонтовская ночь. Вдоль дороги застыли величественные вековые чинары, тянули из темноты свои лапищи к запоздалым путникам. Над горизонтом повисла круглобокая, золотистая, как срез спелой дыни, луна. В оврагах и на горных склонах изредка мелькали смутные тени – то ли дикие звери уже вышли на ночную охоту, то ли разбойники, тоже сбежавшие со страниц какого-нибудь поэта-романтика, поджидали свою добычу.

Таксист привез меня по адресу, и я увидела из окна машины шикарный каменный особняк. Конечно же, дом этот принадлежал не самому Артуру – в том, что молодой политолог мог уже столько заработать на своем не сулящем богатых всходов поприще, я сильно сомневалась. Наверняка это была вотчина его отца, занимавшего в Сунжегорских правительственных кругах высокий пост.

Я вышла из машины, и навстречу мне тут же выскочил младший Максаков, радостно блестя глазами и делая размашистые приветственные жесты.

– Анастасия, как я рад, – залопотал он. – Я бы и сам вас пригласил, но не решился. Спасибо вам, что посетили мой скромный дом.

– Ничего себе. Как же тогда выглядел бы ваш нескромный дом? – пошутила я.

Артур же, кажется, не вникнув в мой юмор, захлопал своими большими темными глазами. И я поняла, кого он напоминал мне все это время. Конечно же, олененка Бэмби.

– Пойдемте, я представлю вас гостям! – быстро нашелся он и, подхватив меня под руку, повел к крыльцу.

Мы с ним вошли в просторную комнату, и я неожиданно оказалась на самом настоящем кавказском застолье. Длинный стол ломился от яств. Были тут и манты, и лепешки, и плов, источавший такой аппетитный аромат, что удержаться и не наложить себе полную тарелку было просто невозможно. Пировали одни мужчины, женщины же безмолвными тенями проскальзывали в комнату, вносили новые кушанья, убирали грязную посуду и исчезали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.