Тамара Шаркова
Санатория – Евпатория

Если у людей моего возраста будут правнуки, то их детство придётся на середину 21 века. Наши с ними детские годы будет разделять столетие! И что же им расскажут о нас их родители – наши внуки. Что мы были милыми старичками и старушками? Ворчливыми.. Добрыми… Или дряхлыми, но мудрыми, как Тортилла… Ужас!!! Если бы я была феей времени, я бы позволила взрослым консервировать себя в детском возрасте. Хотя бы ненадолго. И какое-то время они могли бы бегать, прыгать и играть со своими потомками в своём настоящем виде. Потому что очки с толстыми стёклами, палки и тёплые носки в летнюю жару – это тот ужасный грим, который накладывают на людей годы . А внутри они остаются мальчиками и девочками. Каждый из нас мог бы выбрать тот возраст, в котором он чувствовал себя самим собой. Кому-то было уютно в первом классе, кому-то – в выпускном, а мне, например, – в шестом и седьмом.

Первый раз я попала в детский лагерь санаторного типа, как бесплатное приложение к брату-отличнику. Брали только школьников. Потому мне велено было говорить всем, что я учусь в первом классе. Старшая сестра и брат сочинили для меня «легенду» и для верности таскали в школу: показывали парты и учили писать мелом на черной доске. Просто смешно! Я уже год занималась в музыкалке, дружила со второклассниками, писала прописными буквами и сама прочитала «Золотой ключик»! Какими бестолковыми становятся нормальные дети, когда взрослеют! Брату, который был старше меня ровно в два раза, полагалось за мной «присматривать». Как же! Сразу же по приезде он заболел дизентерией и провел положенное для отдыха время в изоляторе. Раза два, когда он выздоравливал, мне удалось переговорить с ним через щель в заборе и даже передать липкий комок конфет-подушечек, накопленных за несколько полдников. А он сунул мне в руку печенье. Был первый голодный послевоенный год. Каждый из нас, сохранивший редкое лакомство для другого, совершал маленький подвиг.

Брат покинул место своего заточения за день до отъезда.

––Никогда в жизни не поеду больше ни в какой лагерь, – сказал он с горечью. – Двоечников сюда нужно посылать!

В лагерь с тех пор он действительно никогда не ездил.

Меня же не остановил ни чай из солоноватой воды, ни несъедобное блюдо из морской капусты, ни то, что колтуны и насекомых из моих длинных волос мама вычёсывала частым гребнем не один день. Меня звало МОРЕ!

Рецепт от доктора Сливко

Когда мне исполнилось столько же лет, сколько было брату в лето нашей совместной поездки в Крым, я в очередной раз сама «заслужила» право провести целую смену в «Евпатории- санатории». В табеле у меня были пятёрки, а в выписке из лечебной карты соответствующий диагноз: хроническая ангина и что-то там про «шум в сердце».

«Полоскание горла морской водой и целительное плавание!» – огласил доктор Сливко свой вердикт. Я всегда видела его с кожаным ремнём на голове, к которому крепился рефлектор величиной с блюдце. В первом классе мне хотелось посмотреть, как он спит: снимает это блюдце и кладет на тумбочку или просто поворачивает его ребром. И ещё я собиралась выкрасть и забросить куда-нибудь подальше все его ужасные металлические палки с зеркальцами, которыми он лазил в рот несчастным больным детям.

«И ставил, и ставил им градусники…»

На сборный пункт в Киев приехали ребята из разных городов. В одну комнату собрали девочек, а в другую мальчишек. Родители остались на улице. Пока не пришли врач и медсестра, все толкались в четырёх стенах и искали знакомых по прошлым сменам. Медсестра принесла большую стеклянную банку с ватой на дне и ёжиком из градусников. Она была в белом халате, шапочке и круглых очках. Медсестра вынимала и встряхивала градусники и ставила их каждому подмышку. При этом она наклонялась, и очки, как лыжники с трамплина, съезжали на кончик её длинного носа. Она поправляла их тыльной стороной ладони. Сколько было детей – столько раз и поправляла.

Через минуту почти все, старались незаметно подсмотреть, не слишком ли резво поднимается вверх серебристый столбик. Одни со страхом, что не поедут в Крым, другие с надеждой, что отправятся домой.

Раз – теленок, два – козленок…-

В купе плацкартного вагона, рассчитанного на 6 взрослых, ехало 10 детей. На противоположные полки положили деревянные щиты, на них матрасы – и готова постель для четверых ребят. Девочки в одном вагоне, мальчики – в другом.

Ходить по вагону без крайней важности не разрешалось.

На завтрак и ужин раздавали бутерброды с сыром, на обед – хлеб с котлетами. Какао и чай наливали из большого чайника в казённые стаканы с подстаканниками, а воду – в собственные кружки и чашки.

Ехать предстояло двое суток.

Вначале царила кутерьма и было очень весело. Те, кто были знакомы, старались занять место в одном купе. Лучшие места, разумеется, были на верхних полках. Домашние дети из младших классов пугливо жались по углам.

Подростки 13-14 лет, закалённые опытом нескольких поездок, уверенно занимали купе, подальше от проводника, дежурного воспитателя и пионервожатого. Мне было 12, но я почему-то всегда попадала в старший отряд, и потому считалась среди них своей.

Наконец все устроили свои чемоданы на и под полки, улеглись головой к окнам и стало тихо. Иногда кто-то кричал: «С нашей стороны коровы!» « Гуси! Гуси! С нашей – гуси!»– откликались с боковых полок. Какое-то время все занимались подсчётом свиней, петухов, собак, телят, коз и прочей живности. Особым вниманием пользовались утки с утятами и наседки с цыплятами.

Когда надоедало смотреть в своё окно, переворачивались и смотрели в окно напротив. Изредка пробегала пионервожатая и пересчитывала девочек. Иногда на полках оказывалась лишняя голова или дополнительные пятки, потому что началось хождение «в гости к соседям». Вожатая Маша твердой рукой пресекала подобные вольности.

В ожидании обеда принялись за домашние припасы. Когда принесли котлеты, все уже объелись сладким, и половину из них унесли мальчишкам, как добавку.

«Тихий час»

Потом полагался тихий час. Всем было велено лечь пятками к проходу и спать. Старшие девочки в последних купе сразу же возмущенно зашумели, и напомнили вожатой, что спят не в «тихий», а в «мертвый час», и что она перепутала пионерский лагерь с детским садом.

Сошлись на том, что спать будет, кто хочет, а остальные не будут им мешать. Малыши и вправду заснули, а кто постарше принялись играть в «морской бой», «города» и «слова». Вскоре все линкоры и катера были потоплены, города на «К» закончились, а слово «коллективизация» сразу же расползлось муравьями по листку Ларисы Приходько на такое количество маленьких слов, что остальные потеряли к игре всякий интерес. Кто-то вынул из чемодана книжку, а в самом последнем купе достали карты и принялись играть в дурака, оставив одного дежурного на атасе*.

«Мы едем, едем, едем в далёкие края…»

К вечеру в вагоне стало ужасно жарко и душно, потому что окна открывать не разрешали. Опустили раму только рядом с купе проводников.

Считать коров всем надоело, хотелось пить, но вода была противно тёплой. Особенно неприятно было на долгих остановках. Выходить из вагона не разрешалось. Одна девочка заплакала. Её стали утешать, а она объяснила, что ей очень жалко своего хомяка, который живет у неё дома в большой стеклянной банке из-под соленых огурцов. И себя ей тоже жалко, потому что вагон напоминает эту самую банку.

Пришла вожатая Маша и сказала, что нечего хныкать, потому что пионеры должны быть всегда готовы стойко переносить трудности. И предложила всем вместе спеть какую-нибудь весёлую песню. Все сделали вид, что это к ним не относится. Тогда вожатая Маша сама стала петь «песенку весёлых друзей»:

Мы едем, едем едем в далёкие края

Хорошие соседи, счастливые друзья.

Нам весело живётся. Мы песенку поём,

А в песенке поётся, о том как мы живём»

Она думала, что все подхватят припев, и даже руками стала дирижировать. Но только совсем маленькая девочка, у которой одна косичка расплелась, а другая с бантом торчала, как половинка сушки, тоненьким голоском затянула:

«Крласота! Крласота» Мы везём с собой кота…»

Тогда Маша направилась к последнему купе и стала упрекать старших в том, что они не продолжают традиции пионеров-героев и не проявляют стойкости.. Девочки посовещались и стали петь о героях-молодогвардейцах, которые сражались с фашистами:

«Это было в Краснодоне

В грозном зареве войны,

Комсомольское подполье

Поднялось за честь страны.

Кто там улицей крадётся,

кто в такую ночь не спит.

На ветру листовка вьётся

Биржа чёрная горит»

О том, кто там крался и не спал, мы так и не узнали, потому что на боковой полке проснулась одна девочка и громко сказала:

«Что вы орёте ?! Когда на подводной лодке остаётся мало кислорода, капитан приказывает всем молчать, чтобы не задохнуться! А они орут!»

Тут поезд остановился, Маша пошла к проводнику спрашивать, когда мы поедем дальше, а девочки замолчали.

«И он увидел его бе-е-елые, бесцветные глаза…!

После ужина небо затянулось тучами, в вагоне стало темно. А это значило, что пришло время рассказывать страшные истории.

Каждый год в любой смене находятся искусные рассказчики жутких историй о привидениях, вампирах, отрезанных чёрных руках и оживающих скелетах. Но сейчас в вагоне таких не нашлось, и я поняла, что пришел мой звёздный час. Я была признанным мастером устного жанра, но рассказывала исключительно о приключениях отважных детей.

Так и случилось. За неимением сказителей о вампирах, дали слово мне.

В тот раз я вела рассказ от имени героя, который разоблачил фашистского шпиона. История эта была наполовину моя, а наполовину услышанная от любимой воспитательницы Евгении Михайловны, у которой, собственно, я и научилась говорить так, чтобы меня слушали. От первого лица, глядя в глаза слушателям (это, как она) и размахивая руками, как ветряная мельница крыльями (это собственный стиль).

Итак! Краткое содержание.

Детский туберкулёзный санаторий не успели эвакуировать. Несколько ребят и спрятались в горах, а остальные дети погибли от рук фашистов. Командовал немцами штандартенфюрер Шранке. Это был страшный человек с бе-е-елыми бесцветными глазами, которые навсегда остались в памяти одного спасшегося мальчика Вадика.

Крым освободили, но война еще продолжается. Мальчик живёт в Севастополе, а его отец командует самым большим кораблём – линкором «Отважный». Из разговоров отца с друзьями Вадик узнаёт, что за этим линкором охотится фашистская подводная лодка. И в городе есть шпион, который даёт ей знать, когда корабль в порту.

Слушателей в наше и соседнее купе набирается так много, что полки вот-вот рухнут. Некстати объявляется дежурная воспитательница и заставляет всех занять свои места.

Отбой.

На какое-то время все затихают. Тускло горят лампочки в коридоре. Вожатая несколько раз проходит по вагону и, успокоенная, уходит к подруге, которая сопровождает мальчиков. Пожилая воспитательница укладывается спать.

Ещё минут пять ожидания, и все, кроме малышей, опять у последних купе. Три десятка фигур, закутанных в простыни. С двух сторон стоят на атасе проверенные девчонки.

Я продолжаю:

«Вадику очень нравится витрина нового магазина, в котором продают фрукты. Заведует магазином высокий грузин Сулико с чё-ё-ёрными, как уголь, глазами.

Мальчику он кого-то напоминает. Только кого, он никак не может вспомнить. Витрина в магазине необычная – это календарь из яблок, груш, винограда и всякого такого. Цифры в нём каждый день меняются.

Вадику особенно нравится, когда в узоре появляются разрезанные в виде цветка гранаты с рубиновыми зернами. Он всегда ими любуется, и неожиданно замечает совпадение: гранаты всегда выкладывают на витрине, когда в порт приходит «Отважный». Один раз…

––Атас! – шипит девочка у двери в туалет. И приведения с писком бросаются к своим полкам.

Выжидаем, когда вожатая уляжется спать, и собираемся опять,но уже в меньшем количестве.

Самое главное для меня до конца держать всех в напряжении. И я заставляю Вадика почаще вспоминать «бе-е-елые бесцветные глаза Шранке». То они снятся ему в страшном сне, то он рассказывает о них своим друзьям Лешке и Сёмке.

Приближается развязка.

«Вадик с трудом устроился на самой вершине камня. Недаром его звали «Зуб». Казалось, едва видный с берега, из воды торчит острый клык какого-то морского зверя. Вадик поспорил с ребятами, что доплывёт до него. И доплыл! Теперь он грелся на теплом камне и ждал, когда приятели приедут за ним на лодке. Лежа-лежал и задремал. Проснулся от какого-то скрежета. Посмотрел вниз. К камню причалила лодка, в которой сидел человек в капитанке…»

––Капитанка – это что!? – спросил кто-то.

––Кепка!

––Шапка!

––Фуражка, как у моряков! – зашипели вокруг. – Потом спросишь!

« К камню причалила лодка, в которой сидел человек в капитанке», – продолжаю я.

«Если спасатель с причала, то может уши надрать. Сюда плавать не разрешают» – подумал Вадик и прилип к камню.

Человек в это время разделся, и мальчик узнал в нём Сулико. Вадик хотел было окликнуть его, но тот вдруг занялся каким-то стра-а-нным делом. Стал прикреплять к скале что-то металлическое и блестящее, как зеркало. Потом, полюбовавшись на свою работу, разделся и стал купаться. Ну просто плавать туда-сюда, туда-сюда и даже нырнул пару раз.

Потом о вышел из воды и стал натягивать на себя рубашку.

Голова его запрокинулась, и Ва-адик у-у-видел бе-е-елые бесцветные глаза Шранке!!!»

––Ой, – запищала самая маленькая девочка, неизвестно как затесавшаяся в нашу компанию. Та, которая пела «Крласота! Крласота!» – Кончится хорошо?! Да ?! Кончится хорошо?!

––Ш-ш-ш-ш-ш! – зашипели девочки, как много-много разозленных гусынь.

« Сердце у Вадика забилось сильно-сильно, и он даже испугался, что Шранке услышит его стук. Но шпион ни о чем не догадался. Он вынул из кармана брюк какой-то пузырёк, закапал глаза и они стали опять чёрными-чёрными».

Закончилось всё просто прекрасно. Шпиона поймали, Вадика пригласили на борт «Отважного», а мы улеглись спать каждый на своей полке. И только одна девочка спросила: « А как это краска закрасила только этот, ну… зрачок, а не весь глаз?» На неё зашикали со всех сторон: «Догадайся с трёх раз!» Но, похоже ни я, ни она так об этом и не догадались. А спросить у тех, кто шикал, было стыдно.

Любка Доренко и поросячья пижама

В день приезда нас всех повели в душ. После этого мы переоделись в одинаковую форму, а свои домашние вещи сложили в чемоданы и сдали их на склад. Каждый получил голубую «корейку» и что-то вроде шортиков из черного или темно синего сатина. Я не знаю, действительно ли корейские девочки носят рубашки с короткими рукавами и четырех угольным вырезом. Но мы знали, что в Корее идёт война с американцами, и то, что мы носили такую одежду, казалось мне знаком солидарности с беззащитными корейскими детьми.

Вечером или в непогоду в нашем старшем отряде полагалось надевать темные байковые шаровары и суконную курточку, скроенную, как морской бушлат. Такая же форма была и у мальчишек. Но этот народ жил в своих корпусах на противоположном конце территории. Мы встречались с ним только на пионерских линейках, спортивных состязаниях и в кино. Потому пусть сами рассказывают о себе. Я не собираюсь делать это за них

Ну, вот. Из-за длинных косичек я вышла из душа позже всех из своего отряда. Они уже побежали в корпус, а я безуспешно пыталась собрать в пучок спутанную гриву из мокрых волос.

В предбаннике, кроме меня, была ещё только одна девочка из другого отряда. Она стояла прислонившись к стене, закутанная в простыню. Девчонку по всем правилам военной тактики «взяли в клещи» три тётки: воспиталка, медсестра и кастелянша (так называют тех, кто раздаёт одежду). И все по очереди пытались всунуть ей в руки розовую пижаму.

Такие отвратительные пижамы носили девчонки в младших отрядах. Из-за этого их дразнили «Наф-Нуфами».

Девчонка в простыне была приблизительно моего возраста, и мне стало очень интересно узнать, чем же всё закончится. Я на её месте точно бы не оделась в эту поросячью форму.

––Лена Доренко, тебе нельзя охлаждаться. Простудишься, попадёшь в карантин! – наступала медсестра.

––Я -Люба.

––Хорошо! Люба!!! Только почему тогда во всех документах написано, что ты Лена?!!

––Люба!!!!!!!!!!

––Ладно-ладно! Люба! В анамнезе у тебя сложное невралгическое заболевание! Тебе категорически нельзя простужаться!

––Я во-от ЭТО не надену!!!

––Так и будешь ходит в простыне?!!

––Так и буду!!!

Тут воспитательница заметила меня, закричала дурным голосом «и ты ещё здесь!» и едва ли не вытолкнула меня за дверь.

Во второй раз я увидала эту Лену-Любу после обеда. Она, прихрамывая, шла за своим поросячьим отрядом. На ней был довольно унылый коричневый лыжный костюм, но из верхнего кармана кокетливо торчал уголок яркого клетчатого носового платка, а воротник сзади был элегантно приподнят.

Любка держала фасон.

Волчьи ягоды, фиолетовые языки и «швыдка Настя!»

Моё поколение – это мальчики и девочки, рождённые в войну или за год-два до неё. Среди них было много больных детей, по настоящему испытавших в войну голод и холод. В каникулы их лечили в санаториях и лагерях санаторного типа, таких как наш. Но далеко не всем удавалось в них попасть. Теперь я понимаю, что тем, кто побывал в Евпатории, здорово повезло. Но тогда нам казалось, что врачи просто из вредности не оставляют ребятам времени для «нормальной жизни».

Целый день медсестры металась от корпуса к корпусу, собирая детей «на грязи, ванны, УВЧ» и прочие инквизиторские забавы докторов. Даже купание в море! Даже оно проводилось по часам и считалось лечебной процедурой!

Был ещё «мёртвый час», который, разумеется, никто не соблюдал. Мы выставляли у дверей наблюдателей и занимались, чем хотели. Читали, дулись в «морской бой», менялись лентами для косичек и даже играли в камешки. Когда наблюдатель при виде вожатой или воспитателя шипел «Полундра!», все накрывались простынями с головой и затихали.

На личную жизнь отводилось пару часов вечернего времени. Самые большие девочки, для которых, кстати, устраивался не «мёртвый», а «тихий» час, проводили его, собираясь группками вдали от воспитателей и обмениваясь какими-то секретами. Несколько раз в районе их сосредоточения были замечены мальчишки.

Лично меня и моих ближайших подруг, Лину и Киру, мальчишки не интересовали. Нам хватало драк с ними в учебном году. Мы в свободное время делали набег на хоздвор, где росли две шелковицы. Одна – в центре его, а другая – у самого забора. По закону бутерброда, который падает маслом вниз, посередине двора дерево было с белыми плодами, а у забора – с красными! Каждый раз мы наедались ягод от пуза, и, конечно, на нас нападала «швыдка Настя». Ну, это, когда в туалет бегают в самое неурочное время. Туалет у нас был во дворе, и, с какой стороны к нему не подбирайся, взрослые тебя обязательно засекут.

Для того, чтобы во-время предотвращать будущие набеги на туалет, воспитатели, увидев Лину, Киру или меня, всякий раз говорили: «Покажи язык!». Дело в том, что от красной шелковицы он становился фиолетово-черным. Мы так привыкли к такому ритуалу, что высовывали язык при каждой встрече с воспитателями добровольно. Однажды мы дружно сделали это в присутствии санинспектора, который осматривал наш корпус. После этого нас засунули в игровую до ужина. А педагогический коллектив объяснялся с изумлённым дядечкой сам.

Шелковицу мы потребляли внутрь, а черные «волчьи ягоды» – наружно. Они тоже добывались на хоздворе. Научное название этих ягод было неизвестно. Но каждый знал, что они смертельно ядовиты, и проглотивший их погибал в страшных судорогах, завывая по волчьи! Соком этих ягод со всеми предосторожностями натирали кожаные тапочки-«балетки» и сандалии. Обувь после этого становилась блестящей, как лаковая. В ней не стыдно было ходить в клуб, где по субботам или воскресеньям показывали кино. «Алёша Птицын вырабатывает характер» – это для «Наф-Нуфов». А мне больше всего нравился фильм «Морской охотник»! Там была военная тайна, немецкая подводная лодка, отважные советские моряки и храбрая пионерка в красном галстуке, которая им помогала!

И в том, и в другом фильме главных героинь играла весёлая девчонка с кудрявыми волосами – Надя Румянцева. Мы были расстроены, когда узнали, что это не настоящая девочка, а настоящая актриса.

Антонио и Кармен

День в лагере начинался с пионерской линейки и подъёма флага. Все были в красных галстуках, а на призыв «Будьте готовы!» дружно кричали «Всегда готовы» и отдавали салют: поднимали на уровень плеча согнутую в локте правую руку. Предполагалось, что так мы клялись в верности вождям коммунистической партии. Вождей в это лето было несколько, потому что Сталин умер. А до этого вождём был он и ещё дедушка Ленин.

Линейка проходила под музыку. Возле флагштока сидел на складном стуле аккордионист и играл песню-марш «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля», пионерский гимн «Взвейтесь кострами, синие ночи» и еще много другой бодрой музыки.

Кроме линейки, для тех, кому разрешалось врачами, каждое утро была общая физзарядка. Она тоже проходила под музыку. На зарядке, кроме физрука, часто рядом с Антонио стояла высокая черноволосая женщина в диковинных голубых шелковых брюках-клёш и с сигаретой в пальцах. Ярко-красные ногти – длиннее сигареты!

Антонио и дама, похожая на Кармен, были испанцами. Мы знали о детях, которых привезли в нашу страну, чтобы спасти от испанских фашистов. Но эта Кармен выглядела гораздо старше моей сестры, которой перед войной исполнилось десять лет.

Антонио все любили. Он был улыбчивым и добрым. Самых маленьких угощал барбарисками. Это такие длинные красные карамельки. Но Кармен часто кричала на него хриплым прокуренным голосом. Слов мы не понимали, но по выражению лица и интонации было ясно, что ничего приятного она ему не говорила. Я наблюдала за ней и не могла решить, у неё злой характер или она просто очень скучает по своей Испании. Потому что, когда на меня нападала тоска по дому, я тоже становилась невыносимой, и всё мне не нравилось.

С ребятами Кармен занималась самодеятельностью, разучивала танцы. Старшим девочкам нравилось. Ходила Кармен в блестящих золотистых туфлях без задников. Каблуки у них были такими высокими, а ноги у неё – длинными, что казалось брюки скрывают ходули. И мы всё ждали, когда она с них свалится. Но она так ни разу и не упала. Мы специально бегали в клуб подсматривать, как Кармен репетирует матросский танец «Яблочко» с мальчишками. Она показывала им всякие коленца, носилась, так, что шелк на брюках надувался парусом, и ничего. Кира, у которой постоянно спадали с ног застёгнутые сандалии с примятыми задниками, сказала: «Я думаю, у неё на ногах такие же длинные ногти, как на руках. Вот она ими и цепляется». Так и решили.

Яшка-грек и таинственная надпись

Ещё одним интересным человеком был Яша-грек. Мы часто видели его на хоздворе. Он перевозил в тележке уголь, рубил дрова, носил на кухню и в прачечную какие-то ящики и мешки. Чёрные всклоченные кудрявые волосы, старые вытертые штаны, тельняшка с разорванным воротом. Вылитый

Челкаш! ¹

Но характер другой. Ему что-то скажут, он кивнёт и пойдёт что-нибудь принесёт или унесёт. Мы даже думали, что он немой. Но потом слышим, он кому-нибудь скажет несколько слов. Но вот никогда не улыбался.

А на территории лагеря главная работа у Яши-грека была в водонапорной башне. Что он там делал, мы не знали. Башня казалась немного выше столовой и клуба, а в них было два этажа. Такой кирпичный цилиндр: наверху металлический бак с водой, а внизу – дверца на навесном замке. Без окон. Яша замок откроет, войдёт внутрь и исчезнет. Каждый раз по-разному: то на несколько минут, то, может, на полчаса или больше. Башня далеко от нашего корпуса стояла, не набегаешься туда. Рядом с ней находилась зелёная фанерная будка, на которой кто-то криво написал мелом «насосная». Туда от башни толстые трубы шли. Но нас она не интересовала.

Однажды наша воспитательница Евгения Михайловна рассказала о том, что во время войны, когда в Евпатории были немцы, партизаны повесили на башне красный флаг и что-то написали: «Победа будет за нами!», «Смерть немецким оккупантам!», что-то в таком роде. И мне ужасно захотелось залезть наверх и посмотреть, что там от этой надписи осталось, потому что вокруг выросли высокие акации, и снизу ничего нельзя было разглядеть.

И вот однажды, мы улучили момент, когда Яша-грек открывал заветную дверцу и подошли к нему. Лина, Кира и я. Мы протянули ему три шоколадные конфеты «Ласточка», и я сказала: « Здравствуйте, можно посмотреть, что там внутри?». Конфеты Яша не взял, но кивнул в сторону открытой двери, как бы приглашая нас войти внутрь. Потом он включил рубильник на щитке, зажглись лампочки-фонарики на стенах и оказалось, что башня внутри как-то гораздо выше и таинственней. Над нами нависало дно огромного бака с водой, от которого вниз спускалось несколько толстых труб, к которым в разных местах были приделаны маленькие штурвальчики-вентили. Наверх вели три вертикальные металлические лестницы, похожие на пожарные. Одна над другой. Они были прикреплены к стенам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.