Александр Шамильевич Хакимов (Бакинец)
С днем рождения, Белый свет!

© А. Хакимов (Бакинец), текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Посвящаю эту книгу известному астрофизику, писателю-фантасту, популяризатору науки Павлу Рафаэловичу Амнуэлю – моему земляку, бакинцу, который знает, как поют звезды, любит слушать, как шелестят книжные страницы, и помнит, как пахнут театральные кулисы.

Человеку и ученому, оказавшему на меня большое влияние и во многим являющемуся примером для подражания – с уважением, любовью и благодарностью

автор

– А говорил, что романтик…

Из фильма «Гостья из будущего»

Какая беззащитная листва,
Как много смысла в дворике избитом.
И как прекрасен быт без волшебства,
Как волшебство наивно перед бытом.

Романтика, романтика, романтика, уволь
От парусов с нелепою заплатой.
Да легче уж с усмешкою свою утешить боль,
Чем жить с твоей гитарой бесноватой.

Юрий Ряшенцев

Я ярко помню, как в детстве был глубоко поражен красотой звездного неба… Но меня также мучал и вопрос: не противоречит ли эта красота тому факту, что звезды – лишь области ионизированного газа? Как это может сочетаться? Моим самым непосредственным впечатлением было то, что эта проблема может быть разрешена только при осознании красоты законов, управляющих ионизированными газами, то есть через красоту законов природы, которые к тому же должны быть открыты, а не придуманы. Я здесь говорю об этом для того, чтобы подчеркнуть: все это нами не придумывается, а открывается. И это превыше нашей жизни, превыше нас.

Карл Фридрих фон Вайцзеккер, крупный немецкий физик-ядерщик, астрофизик, философ науки

Солнечные лучи летят миллионы километров,

чтобы высушить твои трусы на балконе.

Подумай над этим…

Из сети

От автора

В какой-то мере эту книгу можно считать продолжением предыдущей моей книги «Звездная ящерка». А можно и не считать, поскольку «С днем рождения, Белый Свет!» – вполне себе самостоятельный опус.

Отмечу лишь, что в «Звездной ящерке» я позиционировал себя как «недобитый оптимист». Судя по всему, это нашло отклик. Ибо одна девица сказала: «Мне нравится ваш оптимизм. Постараюсь отрастить себе такой же. Чем вы его поливаете?» Я вовремя вспомнил, что это из Макса Фрая, и ответил словами из него же: «Я поливаю его кровью несчастных жертв!» В смысле читали – знаем.

А на этот раз я позиционирую себя как «неисправимый романтик».

Когда-то романтика была в большом почете – я еще помню те времена… Потом это слово затерли до неприличия, ну а сегодня оно произносится чаще всего с насмешкой или пренебрежением.

Согласно словарю, «романтика» – это то, что содержит идеи и чувства, возвышающие человека. И, поскольку моя книга это как-никак литература, упомяну еще романтизм в литературе – «движение, возникшее в конце XVIII века, характеризуется тем, что реальность противопоставляется идеалам. Это эпоха героев-символов, идеальных героев. Они свободны и открыто проявляют свои чувства».

А вот кто такой романтик?.. Часто приходится слышать, что романтики – это сплошь идеалисты, оторванные от реальной жизни, люди духовно красивые, которые всем желают добра, но, увы, не знают, что для этого конкретно надо делать. И добавляют: «По сути, это забота о себе и о других – за чужой счет».

Ну, это точно не про меня.

Романтика бывает разная: блатная, армейская, революционная, героическая, рыцарская… была когда-то даже производственная романтика.

В моей книге доминирует романтика путешествий, творческих исканий, познания мира…

В нынешнем мире очень трудно оставаться романтиком. Многие из них в жизни разочаровываются и даже проклинают ее за нереальные цели и несбывшиеся мечты. Но и это не про меня.

Сборник составлен из прозы и публицистики разных лет, и повсюду в том или ином виде фигурирует мой любимый Баку. На сей раз я не стал проводить границу между прозой и публицистикой – рассказы перетекают в эссе и наоборот… События и размышления по разному поводу, воспоминания с ностальгической ноткой, удивительные истории, встречи с известными артистами, журналистами, учеными, с которыми хоть и ненадолго, но сводила меня судьба… Уверен, каждый найдет здесь что-то интересное для себя; в предыдущей книге я обмолвился, что я – человек, которому есть что рассказать; и сейчас повторю то же самое.

Чтобы расставить, как говорится, точки над Ё, предваряю книгу своеобразным предисловием – оно вам многое объяснит.

Баку. Январь, 2023

Человек-метеор
(вместо предисловия)

12 января каждого года я (в числе многих) отмечаю день рождения Джека Лондона, великого писателя, одного из тех, кем Америка может по праву гордиться, сказав: «Он – наш, и это – хорошо!»

Джон Гриффит Чейни, ты прожил всего сорок лет, но навидался столько, что другим хватило бы на три жизни. Однако твой богом данный талант заключался не только в том, чтобы много пережить и много видеть, но и в умении описать все это словами так, что тебя читали и читают до сих пор. Другой твой талант – не знаю, от бога ли – заключался в умении зарабатывать деньги литературным трудом, а это – непростое дело…

В литературе ты промелькнул как метеор: пронесся, озарив мир яркой вспышкой, да и сгорел… нет-нет, не бесследно, остался в мировой культуре.

Ты не являешься моим кумиром, Джон Гриффит Чейни, у меня вообще нет кумиров, но я тебя сильно уважаю и люблю. За меткое слово, за хороший сюжет, за воспевание мужества, дружбы, любви к женщине, любви к животным, любви к жизни. За честность. За скупой, но оттого более вкусный юмор. За воображение, позволявшее тебе представить и далекое прошлое, и отдаленное будущее. И за то, что ты был self-made man, Человек-Сделавший-Себя-Сам. Притом начав с нуля – с устричного пирата, с бродяги, с простого матроса, неустанно занимающегося самообразованием.

Посмею сказать, что во многом мы с тобой похожи, Джон Гриффит Чейни. Нет, мне до тебя, конечно, далеко… но довелось-таки побывать в краях, где вертолеты и вездеходы соседствовали с оленьими и собачьими упряжками. Я знаю, как пахнет океанский ветер, и как ослепительно блестят на солнце льды, и как шумят суровые леса, и как «курятся» вулканы… Я видел, как узкоглазые люди выходят на моторно-парусных суденышках в студеное море добывать королевского краба… И как силачи с медными головами и о трех глазах бродят по подводным полянам, волоча за собой резиновые шланги, и собирают в «авоськи» шишковатых трепангов, точь-в-точь как на суше собирают грибы… Я видел, как промышляют морского зверя и тралят рыбу, как ловят акул на крюки с наживкой и кальмаров на блесну из фосфора, видел, как дерутся за самку морские львы, а касатки рассекают воду серповидными спинными плавниками, гоняясь за тюленями, и как выпрыгивают из моря и с шумом обрушиваются обратно длиннорукие киты… Знаю, как любовь уродует красавца розового лосося, делая его горбатым и клювастым, и как жизнь уродует камбалу-палтуса, заставляя оба ее глаза съезжать на одну щеку… Довелось видеть все это в море, оно зовется Охотским.

И кроме того, я знаю, каково это – начать с нуля и пытаться стать self-made manʼом, когда против тебя весь мир и все люди, а ты, маленький, но упрямый, пытаешься занять в нем свое место, место писателя, сказать слово так, чтобы услышали и люди, и небеса… И каково это – исчеркивать лист за листом в поисках одного-единственного нужного слова, будто ты старатель и промываешь массу породы в надежде найти крупицы золота…

И я знаю, каково это – обивать пороги редакций, встречая везде отказ, насмешку, равнодушие, непонимание… до той самой светлой поры, когда произойдет заслуженное, заработанное тобой Чудо и тебя признают, и дальше все покатится, как снежный ком…

Так что я люблю тебя не только за мастерство – я тебя хорошо понимаю… Тем крепче духовные узы, соединяющие нас, Джон Гриффит Чейни.

(Добавлю, что тебя уважал и читал мой покойный отец, который, как и ты, прожил всего сорок лет и тоже поколесил по суше и походил по морям, и даже пересек экватор на рыболовном судне, пройдя при этом должный обряд «крещения» в соленой воде и получив от Нептуна прозвище «Осьминог»…)

Да… Вот потому-то у меня на полке среди прочих любимых книг – и «Белый Клык», и «Мартин Иден», и «Железная пята», и «Люди бездны», и «Морской волк»… а как прижмет – вспоминаю «Любовь к жизни». Господи, небольшой рассказ-то, а сколько в нем заложено… И мне пришлось через такое пройти, пусть не в мерзлой аляскинской тундре, а в бетонных джунглях мегаполиса…

…Поговаривают, что ты не просто умер, а свел счеты с жизнью, вколол себе слишком много морфия не в силах больше терпеть боль от застуженных на Аляске почек… Может, оно и так. Бывает такая боль, которую не выдерживают даже джоны гриффиты чейни. Коли так – прости ему, Всемогущий, ибо он заслужил если не Свет, то уж точно Покой, заслужил своей жизнью и своим творчеством. Хоть и промелькнул, повторяю, словно метеор.

А вопрос, читают ли тебя сегодня, Джон Гриффит Чейни… Читают. Может, и немногие, зато те, кто знает истинный вкус мяса, любит по-настоящему и не предает людей и зверей. А прочие – прочие не в счет.

Так что все в порядке, Джек Лондон.

Баку. 12 января 2023

Ну, вот так. А теперь – начнем, пожалуй

Баллада о замерзающем питоне [1]
(святочный рассказ)

– Дядя, а дядя! – спросил меня как-то маленький мальчик. – А кем вы тут работаете?

– Я – террариумист, – гордо сказал я.

– Кто-кто?! – с ужасом переспросил мальчик. – Террорист?!.

Питон умирал.

До недавнего времени жизнь его протекала в общем-то сносно. Но вот питон почувствовал, что окружающий его воздух ощутимо похолодел, а пол жилища, всегда излучающий приятное тепло, вдруг остыл и сделался холоднее воздуха. Питон ощутил смутное беспокойство. Такого в его жизни еще не случалось. Тепло было всегда. А теперь воздух становился все холоднее и холоднее. Холод сковывал мускулы, от него коченел мозг. Уроженец джунглей Южной Малайзии, тигровый питон не был приспособлен к такой стуже. Он начал впадать в оцепенение, подобное сну. Однако сон этот вполне мог окончиться смертью, если температуру воздуха в террариуме не удастся как-нибудь повысить. И питон умирал. Надо было что-то немедленно предпринимать. Но что?

Мы все четверо стояли перед террариумом, растерянно и озабоченно глядя на замерзающего питона. Было темно и холодно. Повсюду были расставлены свечи, колебались язычки пламени. На всех нас было напялено множество теплых вещей. Дыхание вырывалось облачками пара – в помещении было всего плюс три градуса по Цельсию. Снаружи царил декабрь, канун, между прочим, католического Рождества (Мерри Кристмас!): завывал ветер, от порывов которого дребезжали плохо закрепленные стекла павильона, валил густой снег – одним словом, метель, редкая для Баку. Да уж, конец декабря 1997-го выдался необычайно снежным. И все бы ничего, но из-за аварии в восемь часов вечера во всем районе отключили электроэнергию. Мы, террариумисты, четыре мужика в возрасте от двадцати пяти до сорока лет, обремененные семьями и долгами, как раз закончили все дела в павильоне «Охрана природы», в народе именуемом «змеиной выставкой», и засобирались домой, а Кот, в смысле Костя, оставался сторожить… и вдруг бенц! Без света остались дома и предприятия, в том числе и наш павильон, быстро превращающийся в груду стылого железа. Погасли лампы над клетками, остановились аэраторы в аквариумах, остыли обогреватели в жилищах ящериц и черепах. Нахохлились попугаи в клетках, тесно прижались друг к другу обезьянки в вольерах. Нас, гомо сапиенсов, трясло так, что не только зуб на зуб – челюсть на челюсть не попадала. Но хуже всего приходилось питону, которого совсем недавно привезли из тропиков, это была его первая зима на чужбине; под его террариумом размещался мощный электрообогреватель, который теперь, ясное дело, не работал. И питон умирал.

И тогда мы решились, ибо другого выхода просто не видели.

Идея была проста, как мычанье: отогревать питона над импровизированной жаровней. Ее предполагалось соорудить из листа железа с положенными на него кирпичами, а снизу нагревать этот «мангал» пламенем ацетиленовой горелки, присоединенной к газовому баллону. Так и сделали. Вскоре все сооружение было готово, горелка зажжена. Теперь предстояла самая тяжелая, опасная и ответственная часть работы: всем нам следовало позвонить домой и сообщить родным, что мы опять не придем ночевать из-за проблем со зверями…

…Дальше было уже полегче. Наступая друг другу на ноги и оглашая воздух непечатными выражениями, мы выволокли питона из террариума. Шестиметровый змей был толщиной с человеческую ногу и весил около пятидесяти килограммов, но казался еще тяжелей оттого, что бессильно обвис на наших руках. Его голова свесилась до самого пола, тело было вялым и безжизненным. Мы растянули его в длину – каждому досталось где-то около полутора метров змеиного тела – и понесли в «реанимацию». Фика, он же Фикрет, немедленно сострил: «Тридцать восемь попугаев!», а Чина, Чингиз то есть, сказал злобно: «Скорее уж четыре ишака!» Сопя и чертыхаясь, мы дотащили питона до жаровни. Пламя горелки уже раскалило железный лист, кирпичи дышали жаром. Кто помолился, кто матюкнулся – и мы приступили.

«Оттаивать» питона пришлось по частям. Мы топтались у раскаленной плиты, держа над ней часть змеиного тела до тех пор, пока она, по нашему мнению, не согревалась до нужной степени, затем передавали друг другу очередные метры питона с тем, чтобы отогреть следующий кусок, ну и так далее. Нам стало жарко – раздеться-то не догадались, пот лил с нас ручьем, зверски хотелось курить, но все руки были заняты. Держать питона вчетвером не так уж и трудно, поверьте. Куда сложней держать его приблизительно на одной и той же высоте, да еще и следить, чтобы он не обжегся о горячие кирпичи. Питон-то не обжегся, зато Кот неловко коснулся коленом края раскаленного железного листа и взвыл. Неугомонный Фика стал рассуждать о преимуществах жареного или копченого питона перед питоном сырым; Чина зловеще сопел, периодически изрыгая чудовищные ругательства. Мне было не до гастрономических изысков и лингвистических тонкостей; просто очень хотелось спасти единственного в Баку, на тот момент, и очень дорогостоящего тигрового питона. И, кажется, нам это удавалось: змей начал подавать признаки жизни. По его телу время от времени стала пробегать слабая волнообразная судорога, голова приподнялась, из пасти выстрелил раздвоенный язык…

Мы хрипло каркаем «ура!!!» своими пересохшими глотками.

Еще одна судорога, длинная, тягучая. Снова выстреливает язык.

– Оживай давай, – говорит Фика. – Бандар-логи, знаешь, что? Они назвали тебя «желтой рыбой»…

– И еще «червяком», «земляным червяком», – подхватывает Кот.

– И тебе надо с ними разобраться, – подхватываю я. – «Бандар-логи, хорошо ли вам видно?»

– «Мы видим, Каа», – пискляво подхватил Фика, поперхнулся и закашлялся басом.

Шутки шутками, но в киплинговской «Книге джунглей» Каа, друг Маугли, – именно тигровый питон. Вернее, светлый тигровый питон, это подвид такой. Только не надо называть Каа удавом: удавы обитают в Западном полушарии, а в Восточном – питоны. Вы не видите разницы? А между тем она есть.

Настроение наше заметно поднимается. Змей-то и вправду оживает! Мы вновь и вновь передаем друг другу длинное и толстое питонье тело и держим его над горячими кирпичами, держим, держим, держим…

– Мсье, – тоном репортера спрашивает Фика у Чины. – Что вы обо всем этом думаете?

Чина немедленно отвечает, что именно он обо всем этом думает. В нашей компании нет неженок, мы те еще крокодилы с дубленой шкурой и острым языком, но от его ответа у меня темнеет в глазах, Фика на время теряет дар речи, а Кот обжигает о раскаленный лист другую коленку. От таких словес остолбенел бы даже одесский портовый грузчик. Питон, по-моему, и тот шокирован.

– Еще немного… еще чуть-чуть… – сипло напеваю я. Наш пациент уже шевелится вовсю. – Скоро у нас будет такой гарачий кавкасский питон, да…

– А он нас не передушит к едрене фене? – опасливо спрашивает Кот. – Как тех бандар-логов…

– Бандар-логи, хорошо ли вам видно? – зловещим голосом говорю я. – Подойдите ближе… еще ближе…

– Да ты что, – хрипит Фика. – Его еще неделю придется манной кашкой кормить… с ложечки…

Чина зловеще сопит, и мне кажется, что изо рта у него вырываются язычки пламени, как у дракона огнедышащего.

Питон возвращался к жизни.

…Он вернулся к жизни. А утром включили свет. Шестиметровое дитя тропиков водворили обратно в террариум, а гомо сапиенсы, галдя и разминая ноющие мускулы, полезли за сигаретами. Наконец-то можно было перевести дух. С чувством честно выполненного долга. Как говорил бургомистр в «Мюнхгаузене», «не скажу, что это подвиг, но что-то героическое в этом, безусловно, есть».

Дымя «Конгрессом», я смотрел в большое окно. Норд утих, и теперь над городом шел снег, все было белым-бело: и деревья, и скамейки, и дорожки… Снег низвергался с небес в свинцовую бухту, вдали сквозь пелену смутно виднелись телебашня и старая телевышка, торчащие по соседству.

Мне вдруг пришло в голову, что ситуация у нас сложилась точь-в-точь, как в святочном рассказе. Был когда-то в моде такой литературный жанр, лет сто – сто пятьдесят назад. Там суть сводилась к тому, что какой-нибудь зажиточный и вместе с тем благородный джентльмен в ночь перед Рождеством находил где-нибудь в сугробе босоногого малютку, готового вот-вот закоченеть, приводил бедняжку домой, отогревал, кормил-поил… Ну и за такое благодеяние данный джентльмен получал награду небес. У нас же этот сюжет трансформировался в нечто совершенно несуразное: четыре далеко не зажиточных джентльмена всю рождественскую ночь отогревали задубевшего питона; отогрели-таки; а насчет награды небес – всыпят нам дома жены и родители по первое число, вот и вся награда небес… Ну еще, может, начальство благодарность объявит.

Дома меня спросили, чем мы занимались всю ночь. «Питона растягивали, – ответил я, зевая. – А потом нагревали». Мне не поверили, посмеялись. Ну и ладно. Чина на такой же вопрос, заданный ему супругой, вообще брякнул с раздражением: «Чем-чем… Одну змею по кругу пускали».

Баку. Январь, 1998

Рассказ, который вы только что прочитали, написан на основе реальных событий, в нем нет ни грана выдумки – в середине 90-х случалось и не такое.

В 2010-м я переработал его в сценарий короткометражного игрового фильма «Зимние змееносцы» и предложил грузинам – они как никто умели и умеют снимать короткометражные комедии (а сценарий получился с юморком). Не срослось. Тогда я предложил сценарий европейцам – они жуть как любят тему спасения животных – но не срослось тоже. Бывает.

Я люблю все живое, иначе не стал бы биологом. За шестьдесят лет мне довелось иметь дело с самыми разными формами Жизни от микроскопических до таких, которых без домкрата не поднять и без лебедки не вытащить. Я жадно интересуюсь Жизнью – как реальной, населяющей наш с вами шарик сейчас или населявшей его в доисторические времена, так и гипотетической, имеется в виду – внеземной…

И квазиЖизнью, то есть как бы Жизнью, тоже интересуюсь.

Что я имею в виду? Сейчас узнаете.

Но начнем издалека…

С днем рождения, Белый Свет!

Если кто-нибудь скажет: я стопроцентно знаю, что такое жизнь, я предложу – сотвори ее.

А. Якубовский «Прозрачник»

Джубал и сам не очень-то в этом разбирался… давным-давно он решил объяснить себе Вселенную, «созданную» кем-то, по четным дням, а вечную, «несозданную», замкнутую Вселенную – по нечетным, потому что и та и другая гипотезы, хотя и парадоксальны сами по себе, оставляли в стороне парадоксы противоположной точки зрения. А в каждый високосный год у него оставался целый день для того, чтобы предаваться солипсистскому разгулу. Задав себе вопрос, на который невозможно ответить, он не возвращался к нему в течение жизни целого поколения.

Р. Хайнлайн «Чужой в чужой стране»

А известно ли вам, что в девять часов утра 23 октября нынешнего года нашему миру исполнилось сорок две тысячи двадцать шесть лет? С чем нас всех и поздравляю!

Вы спросите, откуда такие данные. Отвечу: епископ Джеймс Ашшер (1581–1656) из Кембриджа некогда вычислил, что Господь Бог создал наш мир именно 23 октября в 40 004 году до нашей эры в девять часов утра – да, именно в девять часов утра! С той самой поры и по сей день мир пребывает в диспенсации… Не в диспансеризации, а в диспенсации, что у богословов означает «порядок, установленный свыше».

О, этот старый и неразрешимый спор – создал ли эту Вселенную Творец всего сущего, просто сказав: «Будь!», или же она возникла сама собой, безо всякого Творца… Религия versus атеизм. «Каждый во что-то верит. Одни верят, что Бог есть, другие – что его нет; и то, и другое недоказуемо», – как несколько цинично, но верно заметил пастор из популярной кинокомедии. Добавлю: третьи, подобно упомянутому в эпиграфе мистеру Джубалу, по четным дням придерживаются религиозной точки зрения на этот вопрос, а по нечетным – атеистической…

Верующие в Творца, как видите, измеряют возраст Вселенной сорока двумя тысячами (с небольшим хвостиком) лет – всего-то! Безбожники уверены: возраст Вселенной насчитывает десятки миллиардов лет. Вышеупомянутый епископ Ашшер исходил из неких вычислений; современные астрофизики также опираются на расчеты. Правда, благодаря развитию и усовершенствованию техники результаты, получаемые наукой, постоянно подвергаются все новым и новым уточнениям. Вот, скажем, детище Европейского космического агентства, мощный космический телескоп Planck, запущенный в мае 2009 года для того, чтобы просканировать всю небесную сферу в поисках точных данных об интенсивности и особенностях «реликтового излучения», определил возраст Вселенной в 13,81 миллиардов лет, что на сто миллионов лет старше, чем считалось ранее…

Впрочем, научные выкладки никак не могут повлиять на верующих. В последнее время все чаще и чаще слышатся голоса, утверждающие, что наука ошибается, что Земле (и Солнечной системе в целом) всего десять тысяч лет, и что жизнь на нашей планете появилась каких-то шесть-семь тысяч лет назад (а не четыре с лишком миллиарда, как считают палеонтологи), и что вообще надо выбросить все учебники и справочники в мусорный ящик и обратиться душой к Христу… Ну, положим, последнее никогда не лишне, только вот зачем учебники-то выбрасывать? «Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать? От этого убыток казне» (Н. В. Гоголь).

Еще одна явственная тенденция: все больше маститых ученых прощаются с атеизмом, заявляя, что данные их исследований доказывают существование Создателя! Такие выводы уже позволили многим ученым снискать славу среди миллионов верующих, большинство из которых вообще не интересуется наукой. В 2011-м, например, лауреатом Темплтоновской премии стал британский физик Мартин Джон Рис (Темплтоновская премия, напомню, выдается с 1973 года ученым, внесшим заметный вклад в дело примирения науки и религии; это крупнейшая награда в мире (1,4 миллионов долларов), превосходящая даже Нобелевскую). По мнению учредителей премии, более пятисот научных работ Риса (о параллельных мирах и множественных Вселенных, формировании Галактик и функционировании «черных дыр») привели физика к выводу о неимоверной сложности окружающего мира; отсутствие вразумительного ответа на вопрос «Как возникла Вселенная?» склонили-де Риса к признанию Творца… Правда, при этом Мартин Джон Рис продолжает называть себя атеистом, что, впрочем, не помешало ему принять престижную премию, чек на солидную сумму и прочие полагающиеся почести… Кстати, большинство прежних лауреатов Темплтоновской премии тоже не имели никакого отношения к церкви.

Однако встречаются среди ученых и вполне сознательные «ренегаты». Так, сильным потрясением для научного мира стало выступление восьмидесятишестилетнего Энтони Флю, известного профессора философии; на протяжении десятилетий Флю был одним из столпов научного атеизма, издавал книги и ездил по всему миру с лекциями, в которых утверждал, что вера во Всевышнего неоправданна (в книгах писал то же самое). Однако последние научные открытия заставили закоренелого безбожника пересмотреть свои взгляды. И не так давно Энтони Флю публично заявил, что заблуждался и что Вселенная не могла возникнуть сама по себе – она была создана кем-то гораздо более могущественным, чем мы в состоянии себе представить…

Но ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан.

…В мае-июле 2013 года в Москве в павильоне «Космос» на ВДНХ прошла выставка «Кинетическая жизнь песчаных пляжей» знаменитого Тео Янсена. Он привез с собой дюжину своих знаменитых «существ» и… Кто такой Тео Янсен и что это за существа? Сейчас расскажу.

…На берегу моря в городе Делфте (Нидерланды) шестидесятишестилетний голландский художник, инженер, философ и «кинетический скульптор» Тео Янсен разместил свою «лабораторию ветра», в которой создает из множества пластиковых трубок, бутылок, полиэтилена, деревянных брусков и скотча своих так называемых «береговых животных». Это огромные конструкции, отдаленно напоминающие скелеты зверей и рыб (выгоревшие под солнцем и отсыревшие от дождей трубки весьма напоминают настоящие кости!), скелеты, способные передвигаться по песку под воздействием ветра. Янсен строит их с помощью генетических алгоритмов, которые симулируют эволюцию! Он занимается этим своеобразным видом творчества с 1990 года; именно тогда ему пришла в голову мысль о «новой форме, объединяющей в своем воплощении науку, искусство и технологию». «Лаборатория ветра» состоит из небольшого (30×15 метров) песчаного карьера, пляжной будки, морского контейнера и небольшого кладбища. Обычно в «лаборатории» находятся одно-два «животных»; для них пляж (по утверждению художника) – преддверие рая на Земле, но их следует тренировать; с этой целью Янсен раз в год выводит свои создания на берег и дает им «почувствовать вкус пребывания в естественной среде обитания». Если построенное «животное» почему-либо не может ходить, Тео Янсен объявляет его «вымершим» и перетаскивает на кладбище… Конструктор всерьез рассуждает об «эволюции» своих механических детищ, о постоянном усложнении их строения. Они, кстати, обладают простейшими рефлексами: обходят препятствия, избегают морской воды, при усилении ветра прижимаются к земле…

(Не люблю рисовки, но я и вправду повидал многое и думал, что удивить меня уже нечем. Однако вид этих огромных ажурных ящерогусениц, этих решетчатых сороконожкозавров с высокими спинными гребнями или боковыми плавниками из парусины, ловящих ветер и резво шагающих по песку, вид того, как переступают их многочисленные конечности, как ходит по жилам-трубкам вода-кровь, как натягиваются и ослабляются веревочные мускулы и проволочные сухожилия, таки да, произвел на меня громадное впечатление. Я смотрел ролики в интернете; предлагаю и вам найти, посмотреть и разделить мое изумление.)

Янсен заявил, что намерен населить пляжи множеством разнообразных «кинетических скульптур», как официально называются его творения. Я еще подумал не без юмора: наверняка с помощью каббалистического заклинания «шем!», способного оживить сущность без души и мозгов. Осталось только добавить: «Плодитесь и размножайтесь!» – не останавливаться же на достигнутом…

«Тео» по-гречески означает «Бог». Интересно, считает ли себя Богом голландский художник, создатель квазижизни? Богом или квазиБогом? Жаль, что Тео Янсен, объездивший со своими «существами» весь мир, не посетил пока Азербайджан; иначе я бы встретился с ним и непременно задал бы этот вопрос…

И еще: имей я просторное помещение в доме или большую лужайку перед ним – приобрел бы и поставил рядышком одну из кинетических скульптур Янсена и полный скелет какого-нибудь динозавра, например стегозавра с двумя рядами листовидных пластин вдоль спины и рогатым хвостом. Созерцание и сравнение двух объектов, один из которых был вылеплен без человеческого участия, а другой смонтирован гениальным механиком, доставляло бы мне эстетическое наслаждение и наводило бы на всякие умные мысли.

Как-то один ученый предложил для упрощения восприятия сравнить историю Земли с фильмом. «Представьте себе, – сказал ученый, – некий необычный фильм, на котором заснята история нашей планеты продолжительностью, допустим, 1 час 20 минут». При таком «сжатии времен» секунда фильма равнозначна миллиону лет жизни Земли. И что же мы увидим на экране?

Первые несколько минут постепенно возникает молодая, только что родившаяся Земля – из частиц газопылевого облака или как-нибудь иначе, в данном случае не столь важно, но возникает. Последующие сорок минут фильма уйдут на формирование первичных материков и океанов, а также атмосферы. Жизнь появится уже в первые полчаса, но вряд ли она бросится в глаза зрителю – бактерии и прочие простейшие организмы, к тому же не везде и встречающиеся. Зато в последующие семнадцать минут растительность выберется на побережья древних морей и океанов, а на суше появятся все типы многоклеточных животных, кроме позвоночных. Весь так называемый «фанерозой» (то есть палеозойская, мезозойская и кайнозойская эры) составят финал фильма. Он промелькнет перед зрителем за десять минут, но за это время жизнь взрывообразно заполнит сушу, воду и воздух Земли и даст свой высший цвет – человечество! Однако появление человека займет в фильме всего лишь две его последние секунды; а вся история земной цивилизации займет одну двухсотую секунды! Мизер, по космическим масштабам!

Вот такое вот интересное кино. Но был ли прав епископ Ашшер или нет, а хорошо, что есть в году такой день, когда в девять утра можно распахнуть окно и сказать: «Ну, с днем рождения, Белый Свет!»

Баку. Октябрь, 2014;

обновлено в октябре 2022

Вообще пляж – дело хорошее. Даже если ты и не кинетический скульптор…

Плеск сердца

…На новханинском пляже, что километрах в двадцати от Баку, лежу на песке, подставив спину летнему солнцу.

Дремлю под детский смех, говор взрослых, вопли продавцов мороженого и жареной кукурузы, звонкие удары по мячу и азартные выкрики волейболистов, рев скутеров…

И сквозь весь этот интершум – мерный плеск моря. Вода с шелестом накатывает на берег и откатывает, накатывает и откатывает…

Слышу в себе гулкие удары сердца. Оно встревожено тем, что я пережариваюсь на солнце, и бьет в набат…

Постепенно замечаю, что сердце звучит в унисон с плеском прибоя. Словно внутри меня – маленькое море…

«А чего удивляться, – философски думаю я, – ведь каждый из нас носит в себе частичку моря». Оттуда мы все в свое время вышли, чтобы освоить пустынную, неуютную сушу, и многие так и остались жить на ней. Но в наших телах заключено немножко первобытного моря – ибо что есть наша кровь, теплая и соленая, как не аналог праокеана? И иногда сердце, будто вспоминая об этом, бьется с прибоем в унисон…

В памяти лениво всплывают стихи Еремея Парнова:

Мы носим в жилах океан,
Соль первых дней творенья носим.
И этих жил мы ловим просинь
На милом трепетном виске.
Ах, волосы твои как осень!..

Иной может и хмыкнуть – какие, мол, возвышенные мысли на пляжу! «Ну, во-первых, – отвечу я, – возвышенные мысли могут прийти в голову где угодно – хоть на пляжу́, хоть в рабочем кабинете, хоть в переполненном автобусе…» По собственному опыту знаю, что как раз в переполненном автобусе возвышенные мысли приходят гораздо чаще, нежели за письменным столом… А во-вторых, я ведь лежу не просто на берегу Каспия. Я лежу на дне некогда великого Сарматского моря.

Лет тридцать тому назад я подрался в украинской пивной с одним одесситом, который позволил себе пренебрежительно отозваться о Каспийском море. Сначала он всячески восхвалял Черное море (против этого я, понятно, ничего не имел), а потом, узнав, откуда я, назвал Хазар «большим, но мелким тазом с водой». Слово за слово, я взбеленился и дал одесситу в зубы, он – мне, потом нас разняли, потом помирили. В горячке я не сообразил сказать ему, что и мой Каспий, и его Черное море – ближайшие родственники, дети, так сказать, одной мамы.

Около двенадцати миллионов лет назад от Балкан на западе и до Арала на востоке простиралось Сарматское море, теплое, соленое и мелководное. По берегам его росли вперемешку магнолии и дубы, лавры и сосны, мирты и тополя, ивы и клены, березы и каштаны… Но проходили миллионы лет, и из-за подвижек земной коры, вулканической деятельности и выдавленного наверх Большого Кавказского хребта огромное море разделилось натрое, и в итоге от него остались изолированные друг от друга Черное, Каспийское, Аральское моря… А обнажившееся дно стало, естественно, сушей.

…В детстве, помню, меня снедала обида на то, что в Каспийском море нет китов или хотя бы дельфинов. В самом деле, в нем водятся сельди и лососи, тюлени и осетры, чайки и бакланы, бычки и креветки, крабы и медузы – в общем, все как в уважающих себя морях. «Вот только почему у нас нет китов?» – думал я. И воображал себя катающимся верхом на дельфине… или даже на ките…

А ведь были здесь киты, были!

В теплых водах Сарматского моря водились первобытные дельфины (видите, и они у нас когда-то имелись!), первобытные тюлени (ну, тюлени, точнее нерпы, у нас и сейчас есть) и первобытные дюгони (эти морские звери, отдаленно напоминающие моржей, сейчас живут лишь в тропических морях). И еще плескались в том древнем море сарматские киты, поглощая разную мелкую живность. Увы, они вымерли – по естественным причинам, как вымерли и многие другие твари до них и после них. Все, что осталось, – это китовые кости, найденные палеонтологами на Украине, на Кавказе и в Крыму. В Азербайджане, например, скелеты таких китов находили на Апшеронском полуострове, возле села Джорат, и у села Кубалы, в Гобустане, в толще ископаемого ила.

Я видел скелет сарматского кита. В длинной, низкой, застекленной витрине в полутемном зале естественноисторического музея в Баку. Костяк вымершего кита был величиной с небольшую лодку. Мелковат, скажете? Но это настоящий кит, клянусь вам. Предки всех китов были сухопутными зверями, похожими на огромных медведей. Семьдесят миллионов лет назад они в погоне за рыбой ушли жить в моря, и внешний вид этих зверей изменился: исчезли задние лапы и шерсть на теле, зато появился хвостовой плавник и передние лапы стали ластами. Но они не перестали дышать воздухом и кормить своих детенышей молоком. Множество самых разнообразных видов китов живет и здравствует и поныне, а вот сарматский кит вымер. Жаль сарматского кита. А может, оно и к лучшему – во всяком случае, он не успел отведать гарпуна. И сегодня в Каспийском море есть осетры и лососи, сельди и тюлени, чайки и крабы и прочее, и прочее, но нет китов…

Надо же, какое совпадение! Дрему мою прерывает голенький трехлетний малыш, который спотыкается об меня и огревает по хребту надувным китом, большим, больше него самого! Поднимаю голову. Малыш хохочет. Кит у него тоже веселый – с намалеванным большим глазом и зубастой улыбкой. Двумя пальцами показываю малышу «козу», отчего он заливается еще пуще и швыряет в меня китом. Что-то возмущенно кричат в отдалении его родители, но я, нисколько не обидевшись (ведь это так здорово – получить надувным китом по спине!), ловлю игрушку, и какое-то время мы перебрасываемся ею, словно мячом. Потом игра надоедает малышу, он бежит прямо в море, бросается в волны и пытается – безуспешно – оседлать надувного кита. Я смотрю на это и представляю себя верхом на сарматском ките: вот сижу на нем, держась за куцый спинной плавник, ощущая под собой мерную работу длинных мощных мышц… Время от времени дыхало зверя выбрызгивает тонкую водяную струйку, освежая мне лицо… Куда там скутеру!

Подставляю солнцу пузо. Закрываю глаза.

Вновь слышу: ш-ш-ш… ш-ш-ш… Тук-тук, тук-тук…

Тук-тук… Ш-ш-ш-ш-ш…

Биение сердца. Плеск моря.

Биение моря. Плеск сердца…

Баку. 29 июня 2009

Кстати, о птичках. Вернее, о китах.

Сарматский кит

Я дебютировал в азербайджанской прессе в 1990 году, опубликовавшись сразу и в газете «Молодежь Азербайджана», и в журнале «Молодость» («Гянджлик»), и уже тогда определил для себя круг тем: Природа и все с ней связанное. По этому поводу мне не раз приходилось испытывать трудности: тема Природы считалась «бросовой», «неходовой», «третьесортной», если только речь не шла об экологическом кризисе; газеты охотно принимали материалы о светской жизни, о криминале, спорте, бизнесе, рок-музыке и попсе, исторические (а также квазиисторические) материалы, о политике; большим успехом пользовались статьи антисоветского и вообще антикоммунистического содержания, всякого рода сплетни и сенсации… Мне, твердо решившему встать на путь просветительства (как, между прочим, еще во второй половине XIX века завещал публицист, «отец» азербайджанской журналистики, почтенный Гасан-бек Зардаби), не раз бросали в лицо: «Неформат», «Кому это сейчас надо?» или «А нет ли чего-нибудь жареного?» (и даже «Еврейским вопросом не интересуетесь?»). Я пожимал плечами и молча уходил.

Одной из азербайджанских газет, с которой мне немножечко повезло, была довольно популярная в народе газета «Гюнай». В нее я ткнулся весной 1994-го. Именно ткнулся – не имея никакой «руки», ни волосатой, ни безволосой, никакого «дяди», вообще никакой протекции; в те годы я просто приходил в редакцию какой-нибудь русскоязычной газеты, держа под мышкой картонную канцелярскую папку с завязочками, в которой лежали мои отпечатанные на пишущей машинке опусы. Этакий нахальный и целеустремленный босяк «с улицы». Или, как было принято говорить, «без никто». И так было практически всегда.

Первоначально редакция газеты «Гюнай» находилась прямо над баиловским базаром – аккурат рядом с конечной остановкой автобуса маршрута 71; там желтый «икарус»-гармошка разворачивался и пускался в обратный путь почти через весь город… Я очень любил Баилово, этот густо застроенный старинными домами район Баку, расположенный «на горе», откуда так здорово было любоваться видом бухты. В описываемую пору мне исполнилось тридцать четыре года, с прежнего места работы меня выперли по сокращению штатов, но я, по счастью, устроился в Институт генетики и урывками писал, писал, писал… карандашом на бумаге, а потом перепечатывал на машинке. Очень хотелось стать не только писателем-фантастом, но и журналистом, научным обозревателем, а еще лучше – популяризатором науки, как, например, Павел Амнуэль, Владимир Губарев или Ярослав Голованов. Но для этого следовало много работать и, если удастся, почаще публиковаться. Насчет второго гораздо легче было сказать, чем сделать. Это при том, что в СССР я уже приобрел некоторую известность (печатался в журналах Москвы, Ленинграда, Свердловска, Алма-Аты), но к тому времени Союз приказал нам всем долго жить… Приходилось начинать все с нуля. Наработанный в «империи» авторитет в новых условиях и в моем случае не хлял (как говорили во времена моего золотого бакинского детства).

…В редакции я встретил нескольких уже знакомых мне лиц из литературных и журналистских кругов – поэта, прозаика и переводчика Сиявуша Мамед-заде, например, и литератора Эльдара Шарифова, и журналистку Галину Микеладзе, и поэта и переводчика Ровшэна Кафарова, и поэта и журналиста Женю Журавлева… В общем то были люди, в Азербайджане известные. Я сдал в «Гюнай» массу интереснейших материалов – не очень больших, учитывая специфику; это были как бы заметки, способные расшевелить в массовом читателе интерес к удивительному миру животных и растений нашей планеты вообще и Азербайджана в частности. Заметки были написаны грамотно и в то же время доступным языком, не содержали ляпов и несли на себе, так сказать, печать личности автора, то есть меня. Чего еще надобно?

Хорошо было то, что некоторые мои материалы в «Гюнае» напечатали. Плохо было то, что напечатали мало; кроме того, гонорар выплачивали просто смехотворный – это при том, что газету содержал крупный бизнесмен, председатель одной из партий, а уж он-то мог позволить себе раскошелиться на «молодые таланты»… Но я в те времена страшно бедствовал и рад был каждому «манату», что пришел на смену рублю. Не до жиру было тогда. У меня дома медленно угасала неизлечимо больная мама, за которой мы ухаживали на пару с моим стареньким дядей (больше никого не было – в таких случаях родственники как близкие, так и дальние, чаще всего исчезают, словно тени в полдень). И вообще времена тогда были аховые: шла Карабахская война, было много погибших на фронте, город заполнился беженцами, незадолго до этого мы пережили кровавый «черный январь», среди наших политиков наблюдался раздрай, а в нашей экономике – дикая инфляция, дело дошло даже до талонов на продукты питания, а стиральный порошок взвешивали с такой тщательностью, с какой на Клондайке не отмеривали и золотой песок…

В период 1994–1995 годов в газете «Гюнай» вышли всего три мои статьи, да и то при поддержке ныне покойной Галины Микеладзе. Было обидно, ведь материалов-то я подал два десятка, не меньше. Потом наши пути с газетой как-то сами собой разошлись, чтобы больше никогда не пересекаться.

Самой удачной из своих «гюнаевских» работ я считаю статью «Сарматский кит».

В те годы я частенько посещал Музей естественной истории имени Зардаби (да-да, того самого: он ведь был еще и ученым-натуралистом, и просветителем, и музей носит его имя по праву) – тогда вход был свободный, да и персонал пускал меня, биолога, беспрепятственно; бывало, я водил туда школьные экскурсии. Среди прочих экспонатов в музее был – да и сейчас есть – скелет так называемого «сарматского кита», найденный в ископаемом иле у одного из азербайджанских сел. Меня очень заинтересовала эта давно вымершая тварь. Захотелось написать о ней, а также о мире, который ее окружал. Вернее, о море; вышеупомянутый кит обитал в так называемом Сарматском море, которое двенадцать миллионов лет назад простиралось от центра Европы до Средней Азии.

Я не помню, был ли в 94-м в Азербайджане интернет; да хотя бы и был – для меня он все равно оставался бы недосягаемым. И я хорошо поработал с литературой, в смысле с бумажными книгами и справочниками. Мало-помалу вырисовывалась неплохая статья от лица натуралиста, посетителя Музея естественной истории, которого увиденный скелет ископаемого кита побудил как можно более полно воскресить в воображении мир двенадцатимиллионолетней давности. А поводом для столь интересного погружения в прошлое служила давняя мальчишеская обида: как это так, Каспийское море у нас есть, а китов в нем нет?! Э, не все так просто, малец; были у нас и киты, и дельфины, да только было это очень давно, и море тогда было куда больше нынешнего, оно плескалось тут везде и даже там, где я сейчас стою… Рассказать, каким тут все было тогда? Ну, слушай…

(Как-то так. Только более серьезно, без слюнявостей типа «Здравствуй, дружок!». Терпеть не могу подобного стиля.)

Я был твердо уверен, что мой материал представляет интерес для читателей. Ручаюсь, что мало кто тогда в Азербайджане, не считая специалистов, знал о Сарматском море; еще меньше людей слышало о сарматском ките (кроме, конечно, посетителей музея). Таким образом, я преследовал две цели: во-первых, поведать массовому азербайджанскому читателю интересные факты из далекого прошлого родного края; во-вторых – запомниться читателям и, что немаловажно, редакторам как журналист-популяризатор, квалифицированно пишущий на тему Природы (в широком смысле). Квалификация – это отдельная тема, не будем сейчас об этом.

«Сарматский кит» был напечатан в одном из июньских номеров газеты «Гюнай» за 1994 год. Как сейчас помню: я принес домой свежий номер, раскрыл и долго смотрел на статью и свои имя-фамилию под ней… и сопроводительный рисунок (нашел в каком-то палеонтологическом атласе и отсканировал). Тогда я еще не был сильно избалован публикациями в местной прессе и каждая из них вызывала у меня особое, трепетное чувство. Чувство это с годами и по мере возрастания числа публикаций поблекло; говорят, это профессиональное.

Но так закалялась сталь – сталь моего журналистского пера…

Я аккуратно и бережно вы́резал свою статью из газеты. Увы, ее нет в моем личном архиве… В те времена я, собираясь в редакцию очередной газеты, прихватывал с собой вырезки уже опубликованных моих статей и оставлял на новом месте – чтобы почитали и поняли, что со мной можно иметь дело, своего рода самореклама. И в редакции одной из газет все мои вырезки бессовестно потеряли, а ксерокопии с них я то ли по бедности, то ли по легкомыслию не сделал.

Десятью годами позже, работая над философско-лирической миниатюрой «Плеск сердца», я «вплавил» в нее некоторые моменты из «Сарматского кита». И давний материал обрел вторую жизнь и задышал вольней.

P.S. В 2015-м, будучи в Ставрополе, я увидел в краеведческом музее скелет сарматского кита – и улыбнулся ему как старому знакомому… И там когда-то плескалось Сарматское море…

Баку. Октябрь, 2022

Я кочевал от газеты к газете, и в конце концов мне все же повезло – в 2009 году я начал сотрудничать с азербайджанской русскоязычной газетой «Эхо»; сотрудничество продлилось девять лет, вплоть до ее закрытия. Мне дали в ней личную колонку, и я довольно быстро нашел «своего» читателя. Обобщенный портрет его выглядел так: мой ровесник, или человек чуть старше (может, младше), его пол и национальность не имели значения. Главное – это человек, который в детстве был романтиком, глотал книжки и бегал в кино, строил радужные планы, мечтал о других странах, плаваниях и путешествиях, о Космосе, об интересной работе наконец… Но жизнь сложилась совсем не так, как ему хотелось бы, и он сейчас, скорее всего, занимается нелюбимым делом, обременен семьей и долгами, его снедают мелочные (а иногда и немелочные) бытовые заботы… и вся детская романтика оказалась загнанной куда-то в глубины его души… И я, работая над той или иной статьей, представлял, как этот человек, улучив свободную минутку, наливает себя чашечку чая (или кофе) и садится в тепле (зимой) или на сквознячке (летом) и раскрывает газету «Эхо». И я старался распахнуть для моего читателя окно в Большой Мир, чтобы в него ворвался разнообразный шум Вселенной – грохот морского прибоя, мычанье китов, сигналы спутников, космические «помехи», завывание полярной вьюги, крики животных в джунглях Амазонии, топот бизоньих стад, треск погремушки на хвосте мокасиновой змеи, тяжелое дыхание памирского «снежного человека», плеск ушедшей под воду реликтовой рыбины… Свист ядовитого дротика, выдохнутого из трубки охотником примитивного племени, стук молоточка старика индийца, работающего над золотым изделием, скрип снега под ногами шерпов, взбирающихся по склонам гималайских гор, хлопанье паруса над головой малайского рыбака… Жужжание шмелей, стрекот кузнечиков, писк новорожденного птенца и восторженный лепет малыша, впервые в своей жизни прикоснувшегося к цветку… Шелест страниц древних рукописей, гудение приборов, хруст веток под ногами исследователей, бредущих по тайге, рев стартующей ракеты… ну и так далее. Люди… Это очень важно, ведь без рассказа о людях, посвятивших себя изучению тайн бытия, разговоры о самом бытии стоят немногого. Я пытался убедить своего читателя в том, что мир не перестал быть сложным и очень интересным, просто с годами меняется сам человек – становится скучнее, тяжелее, угрюмее, потому что его одолевают многочисленные заботы… И что нельзя позволить себе закуклиться, позволить миру съежиться до размеров своей квартиры или своего офиса… А также я пытался дотронуться до детских, романтических струн читательской души и извлечь из них чистый звук… Но это – довольно условный портрет, поскольку среди моих поклонников и читателей была и молодежь. Возможно, я своими статьями и рассказами как-то возбуждал у молодежи и детей интерес к Природе, к наукам. Хорошо, если так, ведь в пору моего детства целая армия писателей-популяризаторов науки «завербовала» меня в биологи, и теперь я как бы принял от них эстафету и в конце концов передам ее какому-нибудь любознательному ребенку… и так без конца.

Поэт Александр Блок написал когда-то такие строки: «Случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран – и мир опять предстанет странным, закутанным в цветной туман…». Вот такой вот «пылинкой на ноже» я и старался и старюсь быть для своих читателей. Вполне возможно, что я последний романтик этого насквозь прагматичного мира.

А теперь позвольте мне погрузиться в далекое прошлое…

«Аиу ту ира хасхе, Аэлита?»

…Поздняя осень 1971 года. Бакинская средняя школа № 42. Пятый класс «Г».

Я только-только подружился с Асланом, мы с ним сели за одну парту и так просидели до самого выпускного.

Мы были, в общем-то, разными людьми, но нас объединял интерес к фантастике. И мы обменивались книжками из тех, что выдавали в детской библиотеке, и тех, что были в наших домах.

И вот сумрачным осенним днем 1971-го, перед началом урока алгебры, Аслан с торжествующим видом положил на парту передо мной старую потрепанную книжку – «Аэлиту» Алексея Толстого. На обложке два маленьких человечка выбрались из лежащей на боку ракеты и оглядывали оранжевую пустыню с торчащими из нее уродливыми кактусами, которые отбрасывали густые черные тени…

Слово «Аэлита» вызвало в моей памяти смутные воспоминания – когда-то где-то слышал, что-то необычное, фантастическое… но не более того. Поэтому роман Толстого стал для меня подлинным открытием. Он был серьезным, этот роман, и вовсе не детским, но приключения двух смельчаков из молодой Советской республики на Марсе с его древней, выродившейся цивилизацией захватывали, любовь земного инженера к Аэлите, дочери марсианского правителя, покорила юное мое сердце, а финал так вообще потряс до основания. Именно после прочтения этой книги я начал целенаправленно выискивать в ночном небе красноватый Марс… И представлять себе, как оттуда раз за разом доносится слабый радиозов влюбленной марсианской принцессы: «Где ты, где ты, сын Неба?»

Пройдет время, и я открою для себя уэллсовских марсиан, явившихся покорять Землю… и невероятно пронзительные и волшебные «Марсианские хроники» Рэя Брэдбери…

И дружба с Асланом протянется на пять последующих лет, и мы будем обмениваться фантастикой – нам здорово повезло с детской библиотекой, хотя часто надо было дожидаться очереди и не зевать, ибо нужная книга почти всегда была у кого-нибудь «на руках»… зато как вознаграждалось наше терпение и упорство! «Голова профессора Доуэля» и «Трудно быть богом», «Война с саламандрами» и «Маракотова бездна»», «Человек-невидимка» и «Сердце Змеи», «Я, робот…» и «Солярис», «Лунная пыль» и «День Триффидов», «Космический госпиталь» и «Неукротимая планета», «Черный столб» и «Фаэты», и многое-многое другое в том же духе… но это все позже.

А пока что в моих одиннадцатилетних ушах все звучала и звучала фраза на неземном языке: «Аиу ту ира хасхе, Аэлита?»

Могу ли я быть с вами, Аэлита?..

В то время, когда марсоход…

Однако меня занимал не только тот Марс, что был описан в книгах фантастов, но и самый что ни на есть реальный. В тех же 70-х, будучи школьником, я тщательно изучал материалы, добытые автоматическими зондами серии «Марс» (СССР), «Маринер» и «Викинг» (США). Увы, не так уж и много все эти аппараты смогли рассказать о Красной планете; во всяком случае, полученные сведения были сродни нескольким каплям воды, подаренным умирающему от жажды в пустыне, а на самый главный вопрос (Есть ли жизнь на Марсе?) так и вовсе не дали сколь-нибудь определенного ответа. «Викинги», по сравнению с другими зондами, были способны на большее, но, увы, они не могли двигаться и исследовали всего лишь небольшой участок Марса вокруг себя. Потому-то я и возликовал, когда NASA начало запускать марсоходы; ведь эти аппараты способны передвигаться и таким образом изучать куда более обширные участки марсианской поверхности и атмосферы. Особенно воодушевил меня запуск третьего по счету марсохода, названного Curiosity (Любопытство). Воодушевил до такой степени, что я в своеобразном дневнике вел хронику миссии Сuriosity. Так уж вышло, что в нем нашли отражение и отзывы самых разных моих сограждан на эту хронику. Видите ли, я восторженно пересказывал своим друзьям, соседям, коллегам по работе, просто случайным людям поступающие с Марса новости и вынужден был наблюдать реакцию разных людей на мои восторги.

Итак, 26 ноября 2011 года Сuriosity стартoвал с мыса Канаверал и взял направление на Марс. Миссия началась! Я знал, что аппарат достигнет Красной планеты через десять месяцев и проведет там целый комплекс исследований, результаты которых смогут перевернуть многие наши представления о Марсе.

(Распираемый гордостью за человечество, я поделился потрясающей новостью с приятелем, моим ровесником, к которому заскочил в гости тем же вечером. Приятель, полностью погруженный в какую-то фэнтезийную компьютерную игру, буркнул, не отрываясь от монитора: «Ага…» – и все. Я обиделся за человечество и ушел.)

Прошло десять месяцев, и вот 6 августа 2012 года – мягкая посадка марсохода в районе кратера Гейла. NASA ликует! Прогрессивное человечество – тоже! В сети твиттер появились первые сообщения от Curiosity (иногда комментаторы называют его «ровером», поскольку робот величиной с легковой автомобиль передвигается на шести колесах). Так вот, ровер передал: «Для всей команды и поклонников на Земле – спасибо, спасибо! Сегодня начинается наше приключение».

(Я был в таком восторге, будто сам работал в NASA и имел касательство к миссии Curiosity. Рассказал о посадке марсохода одному знакомому старичку, увлекающемуся политикой – своеобразному «пикейному жилету» бакинского разлива (помните «пикейных жилетов», так ярко описанных Ильфом и Петровым?). От себя я добавил, что посадка американского марсохода совпала с шестидесятисемилетием атомной бомбардировки Хиросимы; это ведь так символично: в один и тот же день – чудовищная бомба, испепелившая город с мирными жителями, и умная машина-разведчик, успешно заброшенная на другую планету… Лучше бы я этого не говорил! Старичок мгновенно воспламенился и начал поносить Америку, которая сует свой длинный и хорошо вооруженный нос всюду и под видом распространения демократии бомбит и убивает мирных жителей; досталось, впрочем, и Ирану, который вот-вот заполучит свою атомную бомбу со всеми вытекающими отсюда последствиями… О Марсе и марсоходе не было сказано ни слова. Я улучил минутку и смылся.)

7 августа. На Землю передана первая цветная фотография Марса; по мнению ученых, марсианский пейзаж очень напоминает пустыню Мохаве в Калифорнии.

(Я на радостях рассказал обо всем этом своей юной племяннице. «Да? – сказала она. – А я как раз приличную фотокамеру хочу купить. Подкинешь деньжат?»)

11–14 августа. Замена программного обеспечения с «посадочной» версии на «марсианскую», предназначенную для работы на поверхности планеты. Curiosity отправил на Землю первые кадры окружающей среды в высоком разрешении, на которых видны следы древних рек.

16 августа. Марсоход определил колебание суточных температур. Оказалось, на Марсе неожиданно тепло: днем до плюс 6 тепла по Цельсию, ночью – до минус 70. Диапазон колебания атмосферного давления составляет 10–12 % (для сравнения: на Земле колебания давления не превышают 1,2 %), что приводит к частым песчаным бурям. Установленный на марсоходе российский прибор ДАН («динамическое альбедо нейтронов») зафиксировал небольшое содержание воды в почве – примерно 1,5–2 %; это намного меньше, чем ожидалось, но все же…

(Рассказал об этом приятелю, который живет в соседнем квартале. Приятель, утирая с шеи обильно струящийся пот, злобно сказал, что с удовольствием махнул бы сейчас на Марс – отдохнуть от этой адской жары (температура в этот день зашкаливала за 40). А что касается воды, еще более злобно добавил приятель, то он не знает, как там на Марсе, а лично у него в Ясамале вода не идет уже неделю. И что касается песчаных бурь, сказал вконец распалившийся приятель, то он их видит в нашем городе в любой ветреный день, когда воздух наполняется строительной пылью… Я вынужден был согласиться.)

21 августа. У марсохода обнаружилась первая неисправность: отказал один из двух датчиков ветра, позволяющих определять скорость и направление атмосферных потоков. Говоря проще, сорвало флюгер. Сорвало насовсем – сам ровер эту неисправность устранить не может, а с Земли не больно-то дотянешься флюгер на место привинтить…

(Я рассказал об этом знакомому продавцу в маркете и тут же раскаялся в содеянном. Продавец, вставший, видимо, не с той ноги, прорычал: «Ну и х… с ним!» Да-а…)

14–19 сентября. Curiosity наблюдал за частичным солнечным затмением: Фобос, одна из марсианских «лун», проходил по диску Солнца.

20 сентября. Ровер приступил к исследованию куска вулканической породы пирамидальной формы высотой в двадцать пять сантиметров, названного «Джейк Матиевич» в память о погибшем сотруднике NASA. То, что раньше принимали за артефакт, на деле оказалось естественным образованием. Игра Природы.

(Я рассказал об этом таксисту, который вез меня на работу. Таксист подумал и глубокомысленно изрек: «Журналистам вообще верить нельзя». «Мне тоже?» – оскорбился я. Таксист подумал еще и сказал: «Ну, если ты журналист, то и тебе тоже».)

27 сентября. Марсоход обнаружил следы древней реки: куски конгломерата, образованного сцементированными слоями гравия, образовавшегося на дне древнего ручья. Вода текла в нем со скоростью примерно метр в секунду, а глубина составляла около полуметра. Это первый случай находки донных отложений на Марсе.

(Об этом факте я поведал одному своему знакомому, ярому антисоветчику. Знаете, что он сказал? «Наверное, в древности на Марсе были свои коммуняки. И они тоже занимались поворотом рек. И оставили планету совсем без воды, сволочи».)

7 октября. Curiosity написал в твиттер: «Сегодня впервые попробовал Марс на вкус, проведя анализ образцов почвы. Почва Красной планеты состоит примерно из тех же зерен минералов, что и вулканический туф на Гавайских островах». Я невольно улыбнулся, представив себе, как марсоход с задумчивым видом жует песок. Дегустатор!

(Мой случайный попутчик в метро, чрезвычайно умного вида мужчина, с которым я поделился этой новостью, вздохнул: «Да-а, на Гавайях сейчас хорошо…)

9 октября. Марсоход сфотографировал небольшой яркий объект инопланетного происхождения! Я встрепенулся – сенсация! Марсианцы! Впоследствии оказалось, что это деталь самого ровера – кусок защитного экрана. Сенсация не состоялась…

(В телефонном разговоре со своей старинной подругой упомянул об этом курьезе с Сuriosity. Она хихикнула и напомнила мне эпизод из гайдаевской комедии «Иван Васильевич меняет профессию»: Шурик спит, положа руку на лоб, и, открыв глаза, пугается собственных пальцев.)

1 ноября. Ровер прислал на Землю «туристический снимок», автопортрет, снятый с расстояния вытянутой механической «руки». (Мне на память сразу же пришел Волк из четвертой серии «Ну, погоди!», который подобным образом фоткал самого себя; собственно, иногда и я так поступаю, когда нажать на кнопку фотоаппарата больше некому.) «Добро пожаловать в мой мир, – написал марсоход в твиттер. – Автопортрет поможет моей команде следить за изменениями в моем облике с течением времени».

(Когда я поделился этой новостью со своей однокурсницей, она печально сказала в ответ: «Ненавижу смотреться по утрам в зеркало. Наглядно видишь, как меняется мой облик с течением времени».)

2 ноября. Ровер пишет: «Я понял состав атмосферы Марса, но метана не нашел… пока нет». Я озадаченно почесал в затылке. Ведь если в атмосфере какой-либо планеты найден метан, то это явный признак того, что под поверхностью планеты кипела или даже до сих пор кипит настоящая жизнь микробов! А если не найден…

(Я решил обсудить этот вопрос с коллегой по работе, кандидатом биологических наук. «Что ты о всякой ерунде думаешь! – раскричался коллега. – Ты лучше посмотри, как загрязнен автомобильными выхлопами воздух в нашем городе! А ты – Марс, Марс!..»)

4 ноября. Марсоход направляется к подножию горы Шарп…

(Один мой знакомый, занимающийся организацией однодневных поездок-экскурсий, при этой новости бодро сказал: «Это же здорово! Поехали в это воскресенье в горы, на Шахдаг?»)

3 декабря на открытии 45 конгресса Американского геофизического союза в Сан-Франциско специалисты «лаборатории реактивного движения NASA» (так это называется) вместо обещанной сенсации устроили грандиозный облом. Нет, перед этим Джон Гротцингер, главный исследователь миссии Сuriosity, сказал в интервью американскому радио следующее: «Мы получили данные, которые попадут в учебники истории» и добавил что-то про «эпохальное событие». Событие, по словам Гротцингера, связано с сенсационными результатами анализа марсианской почвы (ровер зачерпнул горсть почвы специальным совком и провел химический анализ с помощью бортовой лабораторной установки). А вот на самом конгрессе… «Curiosity завершил первый полный анализ грунта, собранного в окрестностях Скального гнезда, – заявил Пол Махэффи, исследователь из Центра космических полетов имени Годдарда NASA

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рассказ написан при участии Таира Айдынова.

Вернуться