Время любить
Сборник рассказов и стихов

Всю до последней строчки любовь этого сборника мы посвящаем нашему рано ушедшему другу – Елене Ахматовой. Невероятно творческому и харизматичному человеку, который оставил неизгладимый след в наших сердцах. За время нашего общения Елена стала каждому не только коллегой по Братству, но и другом, соратником и надежным партнером. Благодаря ей мы наслаждаемся красотой и неординарностью оформления обложек двух выпущенных авторами сообщества «Братство пера» сборников.

Мы благодарны судьбе за время, проведенное с Еленой, и рады, что можем познакомить читателей с ее творчеством.

Авторы: Салоник Ольга, Ахматова Елена, Щуревич Елена, Коваленко Наталья, Сартан Галина, Хазиахметова Елизавета, Фрост Элен, Васильева Мария, Зимина Ольга, Эмих Кристина, Йохансон Кайя, Ситникова Екатерина, Загускина Катерина, Горлич Улита, Салоник Ольга

Художник Юлия Лучкина

© Ольга Салоник, 2025

© Елена Ахматова, 2025

© Елена Щуревич, 2025

© Наталья Коваленко, 2025

© Галина Сартан, 2025

© Елизавета Хазиахметова, 2025

© Элен Фрост, 2025

© Мария Васильева, 2025

© Ольга Зимина, 2025

© Кристина Эмих, 2025

© Кайя Йохансон, 2025

© Екатерина Ситникова, 2025

© Катерина Загускина, 2025

© Улита Горлич, 2025

© Ольга Салоник, 2025

ISBN 978-5-0060-4141-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Елена Ахматова

BARBUS SINE PENNIS

Священник отчитывает художника:

– Сын мой! Где вы видели ангелов в ботинках?

– А где вы, святой отец, видели ангелов без ботинок?

Очень старый анекдот

Кто видел ангела в ботинках?

А без ботинок?

Кто вообще видел ангелов?

И тем не менее, ангелы существуют.

Они рождаются, живут и уходят вместе с нами.

Сегодня, на пересечении улиц Гарибальди и Новочерёмушкинской, наискосок от церкви «Всех Святых в земле Российской просиявших», один из ангелов как раз и должен был расстаться со своим подопечным. Печалиться ли ему по этому поводу, ангел даже и не знал. Дело в том, что к этому времени он почти растерял все перья из крыльев. Ангел уже не мог гордо парить за правым плечом Павла Андреевича, а сидел на нем. Отчего плечо слегка кренилось вниз, и ангел постоянно соскальзывал, и бормотал под нос что-то, похожее на ругательства. Это страшно отвлекало.

Но, начнем по порядку…

Маленький Павлуша не мог появится на свет, как большинство других детей. Вынырнуть рыбкой из мамы и гордо прокричать на весь мир имя своего ангела. Что-то звонкое и радостное, на букву «А». Или «О». Ну, нет – только не Павлуша!

В самый последний момент он извернулся и полез из измученной матери каким-то боком. И когда акушерка всё таки вытащила его на свет божий, а ангел почти отлетел, Павлуша явил миру чудо.

Он исхитрился и выдернул перо из мелькнувшего перед носом крыла. Издав при этом странное бульканье, похожее на словечко «Барб».

Так ангел получил имя и потерял первое перо. Хотя, сказать потерял было бы не совсем правильным. Дело в том, что новые перья у ангелов не отрастают. А выпавшие надо аккуратно собирать и, после земного развоплощения, сдавать в небесную канцелярию.

Под отчёт.

Куда потом идут ангельские перья, Барб не знал.

Возможно, ими набивают райские подушки.

В день рождении Павлуши, Ангел подхватил перо и воткнул его куда-то за ухо, в буйство кудрей.

Годы шли, а перьев в шевелюре Барба становилось всё больше.

Вот маленький Павлуша полез на чердак и решил спуститься по пожарной лестнице. На десятой перекладине нога его соскользнула, и он обязательно полетел бы вниз, если бы не помощь ангельских крыльев.

Минус два пера, одно – ярко белое, другое – с едва заметной рыжинкой.

Поход подрастающего Павлуши в горы обошёлся Барбу в пять перьев. Именно столько потребовалось, чтобы предотвратить обрыв верёвки, защитить Павлушу от камнепада и подхватить при падении в реку. Подхватить дважды. Во время третьего падения Барб замешкался, Павлуша чиркнул щекой по ангельскому крылу, и всё же рухнул в холодную воду.

Пятое перо выпало само, когда ангел склонился над простывшим Павлушей. Перо сорвалось с крыла от простого чиха – последнее падение в реку всё же не прошло бесследно.

Павлуша рос и постепенно превращался в Павла.

Крылья ангела редели.

Но самое беспокойное время наступило, когда Павел влюбился.

Влюбился остро, крепко и безответно.

Он брёл через дорогу на красный свет, замирал на краю платформы в метро.

Однажды, долго и задумчиво разглядывал опасную бритву, оставшуюся от деда.

Ещё Павел начал писать стихи.

И это было особенно мучительно для ангела.

Настоящая поэзия похожа на музыку сфер, с каждым словом тебя толчками выбрасывает в небо. Писанина же Павла опутывала ноги и отяжеляла крылья.

Какое взлететь?! Жить не хотелось.

Барб пытался подбрасывать Павлу перья. Не свои, птичьи. Как известно издревле, перо – лучший друг и помощник поэта. Но даже это не помогало. Павел послушно подбирал перья, вертел их в пальцах, а сквозь одно – голубиное, даже на солнце зачем-то смотрел.

Минут пять, пока ангел не заволновался и не толкнул его в бок.

Перья так и пылились на столе горкой, а стиснутые рифмами слова становились всё чудовищнее.

Ангелу начало казаться, что перья из его крыльев скоро посыпятся сами, просто от переживаний.

И тогда Барб пошёл на крайние меры.

Когда Павел наконец-то засыпал, ангел отлетал к его матери. Он шептал ей на ухо, просачивался в круговорот снов. Сеял беспокойство, зудел комаром.

Ирина Петровна, женщина нрава кроткого, на работе вела неравный бой с оболтусами из начальных классов. На сына сил уже не оставалось, но она наивно верила в воспитательную мощь книги и в то, что пряник лучше любого кнута.

Но даже она заволновалась. И на третье утро, после очередного беспокойного сна и ангельских шептаний на ухо, она поставила перед Павлом кружку с чайным напитком и хлопнула ладошкой по столу:

– Павлик, я сегодня слышала ангела!

– Ну и что? Я давно его слышу, – ответ испугал не только впечатлительную мать, но и самого Барба.

Были мобилизованы все силы, взбудоражены все знакомые, взят кредит под честное слово, и Павла поместили в свежевыкрашенную психиатрическую больницу с благозвучным названием «Клиника неврозов»

И тут с Павлом случилось второе чудо. После первого приёма лекарств он начал не только слышать, но и видеть своего ангела.

Ангел помогал Павлу дойти до туалета, придерживал ложку с кашей и даже начал обучать его стихосложению.

Робкие аккорды рифм набирали силу.

– Ты не против? – Павел привычно выдернул перо у зазевавшегося ангела, – Надо же чем-то записывать.

Стоит заметить, что отвлекался Барб часто. Оставляя Павла под присмотром лекарств, ангел отправлялся в Путешествие.

Он кружил по палатам, подолгу зависал в кабинете главврача, заглядывал в истории болезней.

Delirium tremens

Bathyhyperaesthesia

Fuga Idearum…

Латынь ласкала слух, будила смутные воспоминания о прошлых воплощениях.

Почесав пером за ухом, Барб выдал сакральное:

– Barbus sine pennis.

– Синий пенис, мощно задвинул! – восхищённо протянул Павел.

– Пеннис, а не пенис. Без перьев, а не без того, о чём ты подумал. Хотя, по зрелому размышлению…

– Да, ладно тебе! Уверен – всё это условности. Если даже я летаю. Во снах, – И Павел замахал руками, изображая крылья, – То тебе сам Бог велел. Просто ты ещё не до конца в себя поверил.

Павел, насвистывая пошёл в столовую. А обвиненный в безверии Барб крепко задумался над его словами.

Через три месяца Павел вышел из клиники уже Павлом Андреевичем.

Он начал писать стихи, от которых, почти уже бескрылого ангела, подбрасывало в небо. В такие моменты Павел Андреевич ловко подхватывал Барба и придерживал его на правом плече.

Поздним ноябрьским утром, на пешеходном переходе через дорогу, наискосок от церкви «Всех Святых в земле Российской просиявших» ангел и Павел Андреевич должны были расстаться навсегда.

Свидетелями этого происшествия стали молодая мать с мальчиком пяти лет, две вороны, церковный голубь и жизнерадостная девица за рулем красномордой «Мазды».

Павел Андреевич обычно дорогу переходил осторожно. Как ещё мама в детстве обучила. Он смотрел налево, потом направо и после – обязательно неспешно, переходил улицу.

Так было и в этот раз. Павел Андреевич совершил ритуал и ступил на проезжую часть. Ангел на плече совсем притих и съёжился.

Девица за рулём уткнулась в телефон и хохотнула, прочитав сообщение.

Мама мальчика выпустила его руку и начала быстро набирать смс-ку.

В этот момент ребёнок заметил голубя и радостно гикая побежал к нему.

Мимо «Мазды» мелькнул жёлтый, почти светофорный всполох курточки, и девица ударила по газам.

Голубь был уже старым и неповоротливым, к тому же – он просто растерялся от шума и натиска, и вместо того, чтобы взлететь, грузно прыгнул с бордюра на дорогу.

И тут в жизни Павла Андреевича и Барба случилось третье чудо.

Ангел сорвался с плеча и метнулся наперерез машине.

Он летел, в сиянии перьев, напрочь забыв о крыльях.

Павел Андреевич тоже не мешкал. Он прыгнул, подхватил ребёнка на руки и, уже в падении, наподдал растерянному голубю под хвост.

Машина вильнула, резко взвизгнув тормозами и врезалась в бордюр.

Девица выскочила из-за руля и заорала на них благим матом. На сидении тренькал забытый телефон.

Павел Андреевич и ангел сидели на обочине, и приходили в себя. Рядом вздыхал онемевший голубь.

На газоне под липой голосили непутевая мамаша и испуганное дитя. Высоко в небе парили их ангелы, увлеченные криками перелётной стаи.

Далёкие и прекрасные, как и положено ангелам.

Барб привалился к такому родному ему правом плечу Павла Андреевича и чему-то улыбался.

Кто видел ангела без крыльев?

Кто вообще видел ангелов?

И тем не менее, ангелы существуют.

Они рождаются, живут и уходят вместе с нами.

Улита Горлич

***
Дымились птицы в изразцах,
Как сахар таяла дорога,
Хоть оставалось так немного
До расставанья на часах

Чаинок глупых ремесло,
Служить сейчас и жить в тревоге,
И вальс кружить на каждом слоге,
Стучась в фарфоровое дно

И нежный иней в феврале,
И детский лепет половицы…
Слова слетают, словно птицы
И остаются на стекле

И скрип разбуженных дверей
Волной легко бежит по дому,
А ты, родной и незнакомый
В морозном свете фонарей

Когда хмелеют петухи,
И воздух серебрится снегом,
Границы между сном и небом
Так восхитительно легки…

***
На прохладных листах замелькала тропинка
От летящих в ночи теплых букв
Расскажи мне зачем, лета жжет сердцевинка
Или это касание губ?
И рифмует слова позабытая строчка
Между, сжатых в тетрадку, листов
Пальцев лёгкий нажим и упавшая точка
под подошвами летних стихов…

***
Лететь. Струиться.
Слиться с солнцем,
Все выше.
С капелькой внутри,
Которая смешная бьется.
И крыши,
Улицы с людьми…
Закапал воск горячий с крыльев
Мое смешное ремесло,
Свеча и перья,
Легче пыли,
Что лето сеяло в окно.
Твоей улыбки
Легкий почерк,
В стихах,
Наивно и светло,
Летаю среди
Нежных строчек,
Переполняющих
Письмо…

***
Среди бетонных серых городов
Мир создает подобие Адама,
И в шорохах ночных звучит упрямо
Словечко перетертое «любовь»

Что изменилось? Глупая шлея
опять заныла в неудобном месте,
И Евина кухонная возня,
И руки, перемазанные в тесте.

Лишь иногда, за гранью пустяков,
Где тишина спеленута, как кокон…
…мы плоть от плоти… ребрами стихов…
…моя душа и твой упрямый локон…

***
У меня вчера отняли сказку
Маленькую сказку, без причин
Осторожно чиркнули указкой,
Объяснили: «Вслушайся в подсказку,
Человек на плоскости – один
Он стоит, замерзший одинокий
Перед ним заснежены дороги,
Перед ним русалочьи мосты
Хвост в чешуйках выгнули над бездной
А кричать и плакать бесполезно
Важен только глянец красоты
А бесед ночные отголоски
Лишь слова и буквенные сноски
Ниточки из чувств – судьбы обноски
Ты – один… и хрупкие мосты…»

***
Кто видел сердца
Сморщенный комочек
В растворе банки
Крышкою прижатый,
Тот никогда уж больше
Не захочет
Его с любовью
Смешивать крылатой.
И рисовать его
Так упрощённо,
Два полукружья
Замкнутой короной,
Прислушиваться
К стуку.
Ждать ответа…
Кто слышал сердце,
Тот молчит об этом.
Стучит о рёбра
Сгустком острой боли
Всего лишь орган
Для подачи крови

***
Я с тобою расставалась.
Поезда…
Люди весело прощались
Голоса
Ровным гулом и бубнящей
Суетой
Заполняли всё пространство
За тобой.
Между нами, за полосочкой
Стекла,
Пропасть бесконечностью
Легла,
Дрожь дыханья лёгким облаком
Живёт,
Затуманила, залила мутью
Рот,
Я не вижу, что мне губы
Говорят,
И перрон со мною тронулся
Назад…
Пыль снежинок, закружилась
Голова.
Повторяю твои нежные
Слова…

***
После пропыленного вокзала
Облака, как неба ягодицы,
Все, что я сегодня рассказала
Небылицы, милый, небылицы.

За железной скорлупой вагона
месят грязь нещадно сапогами,
А любовь, наивная персона,
Улетит с шальными облаками

Он, Она и Снег

Он

Казалось, что холод выстуживал окна

Снежинок поющая медь

Свой стук рассыпала, натужно и плотно,

Стекло заставляя звенеть

Две легких ладони – озябшие птицы

Сомкнулись, окончив полёт

Тянул к себе, с жадною лаской напиться

Горячий испуганный рот

Она

На серебристо-сером фоне

Жил снега пляшущий обман

Мои замёрзшие ладони

Ты осторожно целовал

Какое будет наказанье?

У зимней комнаты в плену,

Я твоё тёплое дыханье

В ладонях бережно храню…

Снег

Не помню, как родился и откуда
Возник, из тёмной смятой тишины,
Летел на встречу городу, как чуду
И нёс ему кристальные цветы

Но ветром опрокинут, белой ватой,
Прилип дрожа к прозрачному окну
И сполз, скользя легко и виновато,
По тёплому и влажному стеклу

Последнее, что видел, были лица.
ОН и ОНА… и путаясь в словах
Я слушал их, мечтая раствориться
И каплями остаться на губах…

«Засыпая, не боялась…»

Засыпая, не боялась
Снов о дальних берегах
В ожидании купалась,
Как в прохладных простынях

Зазвучат во сне подковы,
Перетопчут птичий страх
Затоскуют крылья снова
О нездешних городах

Позабыв порядок строгий
Радуга забьёт хвостом,
Перекрёстки и дороги
Замелькают под крылом

Там внизу дома и лица,
Пыль рутины – не вздохнуть
Ветер здесь, полет и птицы,
Что прокладывают путь

И в узорах замерзают
На предутреннем окне
Перья перелётной стаи,
Что опять приснилась мне…

***
Толпою шумною войдут
В мой дом, в смятение минут
Возникнут, словно ниоткуда,
Легко года перечеркнут,
Спокойно свяжут, унесут
Любви стареющее чудо.

***
Изнанка души
С пылью борется,
Копайся в тиши
Сколько хочется

Обрывочки снов
Смятой пачкою,
Конфет липкий слом
Руки пачкает

И приторность снов
Бьет желания,
Из гулких слоев
Подсознания

Здесь тонкая ткань,
Осторожней будь,
Легла филигрань
Ниток сложная

Тебе эту взвесь
Дам доверчиво,
Я девочка здесь,
А не женщина

***
Течёшь ты, как прохладная вода
По мне. Во мне, до самого рассвета
И обнаженность, в камушках стыда
Блеснёт, как драгоценная монета
И шёпот губ глотают жадно сны,
И тишину пьют робкие ресницы…
По журавлю из сказочной страны
Вздыхают перья пойманной синицы

***
Моя смешная сердцевинка,
Сухое зернышко внутри
стучит, стучит…
На половинки
Разрежут ножиком…
Смотри,
Так зреет яблоко…
и соком – из кислоты —
В тягучий мёд…
Сухое лето. Пыль. Осока.
В авоське солнце
Жар несёт,
Не позабыть.
Не оглянуться.
Не осознать.
Тугой засов…
И к нам с тобой
Мечты крадутся
сквозь мякоть
Яблочную снов

Ангел седьмой, утренний

А ведь стоит проснуться Ангелом,
Хоть и колется горячо
Мир мой, словно острижен наголо,
Это утро мы пишем набело,
И затёкшее спит плечо
Головы твоей тяжесть светлая
Под лопатками пустота
Беспокойная, несусветная,
Занесённая злыми ветрами,
Лёгких крылышек маета

Елена Щуревич

Белых яблонь дым…

Дверь открывали долго, по очереди. Геля нервно тыкала ключом в замочную скважину, повторяя про себя: «Чертов замок, чертов замок…» Инна выдернула из неумелых Гелиных рук ключи, даже умудрилась вставить толстый рыжий ключ в замочную скважину, но безрезультатно. Анна Петровна безучастно наблюдала за неудачами подруг, потом, будто опомнившись, спросила: «А, может, дверь не закрыли? Когда… когда уходили…». Геля виновато отвернулась, Инна зло толкнула дверь, и все очутились в прихожей.

Анна Петровна прошла, обутая, опустилась в кресло в гостиной и устало закрыла глаза. «Вот и все… самое страшное позади…».

– Знаешь, – она посмотрела на Инну, которая уже успела снять пальто и деловито принялась расхаживать по гостиной, прикидывая, что тут нужно сделать, чтобы привести комнату в порядок после похорон Виктора. – Знаешь, я все боялась – как я войду сюда… потом? А вошла и вроде бы – ничего.

– Привыкнешь, – Инна ободряюще похлопала ее по худому плечу. – Пока я тут, у тебя, поживу – все равно у меня отпуск.

Отпуск Инне никто не давал, но это было неважно. В конце-то концов, работа корректора не являлась для нее чем-то ценным, да и офис находился на самом краю города – так что, Инне было все равно, что подумают о ее внезапном исчезновении на работе. А телефон она отключила еще позавчера – как только узнала, что Вити больше нет.

При всей своей простоте эта мысль все еще казалась Инне нелепой. Дней пять назад они договорились, что за выходные вычитает его свежую статью о… «О чем же должна была быть статья? Забыла…» Инна поморщилась, как от зубной боли: «Все стала забывать… Вот, забыла, про что статья…».

Инна ушла на кухню, поставила чайник на плиту, потом заметила, что рядом стоит электрический чайник, но включать не стала – от горелки в просторную профессорскую кухню пошло тепло. Она открыла окно, вдохнула холодный осенний воздух – деревья в саду еще щеголяли обильной золотой листвой. Инна закурила, и впервые за эти два дня ей стало на самом деле больно и тошно от того, что Виктора больше нет.

Инна была одноклассницей и верным товарищем студента филфака Вити Иванова, а затем – профессора, доктора филологических наук Виктора Вениаминовича Иванова. Она была старшего него почти на 2 года – потому что из-за затянувшейся болезни осталась в каком-то классе – она уж и не помнила, в каком – на второй год, а Витя пошел в школу шестилеткой. Дружба их длилась больше половины Инниной жизни, наверное, поэтому сейчас Инна чувствовала себя как портной, у которого кто-то внезапно отхватил ножницами бОльшую часть ценного дорогого полотна.

Анна Петровна забралась в кресло с ногами. Спрятала даже туфли под длинную синюю юбку (черной в ее изысканном гардеробе не нашлось). Ее знобило с самого утра, а после кладбища и вовсе – было ощущение, что тело впало в оцепенение и перестало слушаться. «Если заплакать, должно стать легче… наверное…». Но плакать пока не получалось. Она знала, что слезы придут позже, вместе с истерикой и с головной болью. Внезапная смерть мужа от сердечного приступа не укладывалась в ее сознании. Их брак, достаточно поздний (когда они встретились, им обоим уже было около тридцати), был обдуманный и взвешенный – практически идеальный. Кроме того, она всегда была уверена: они оба чувствовали, что удачно дополняют друг друга. Единственный сын Сева учился в США. Сын, на удивление, вырос к гуманитарным наукам неспособным, зато блистал талантами в науках точных. Прилететь на отцовские похороны не смог – слишком далеко. Анна Петровна сама настояла на том, чтобы он не срывался и не прилетал – какой смысл? Отца не вернуть. Воспоминание о сыне было теплым. Анна Петровна почему-то вспомнила, как однажды Виктор – уже именитый профессор – взял его на какой-то свой литературный научный сход. Сын-школьник высидел там полдня, а когда вернулся, сказал: «Ма, я там, честно говоря, ничего не понял. Но папу знают все. И еще – за ним толпой девушки разные ходили. Типа, чтобы автограф на его книжке получить». Девушки… эти восторженные влюбленные студентки-аспирантки… Анна Петровна устало откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. «Боже мой, боже мой… как же я буду теперь одна? Без него?». Где-то глубоко внутри, (наверное, будь Анна Петровна человеком верующим, она бы подумала – что именно там, где должна быть душа), что-то больно закололо, заныло, замерло, и Анна Петровна поняла, что так теперь будет всегда, и впервые за этот кошмарный день тихо заплакала, уткнувшись в острые колени.

Всхлипывания Анны Петровны донеслись и до кухни. Инна поморщилась, захлопнула окно и стала заваривать чай. Добавила мяты, душицы, тысячелистника, которые собирала сама летом в одном из своих одиноких паломничеств в тайгу. То, как горюет Витина жена (слово вдова пока не приходило ей на ум), Инна воспринимала ровно, без особенной жалости. Когда Виктор познакомил ее со своей невестой, Инна подумала, что даже самые умные, нет, даже гениальные мужчины поразительно примитивны, выбирая в жены женщин красивых, но бесполезных. Как показали годы, Инна не ошиблась: Анна была, по ее мнению, женой никуда не годной – готовить не умела, за чистотой в доме следила неохотно, о душевном покое мужа не слишком заботилась. Бесспорной Инна признавала лишь породистую красоту и грацию Витиной жены. Высокая, стройная, с изящными руками, ушками и щиколотками Анна была удивительно хороша собой – ее четко очерченный профиль, нос с легкой горбинкой и широко поставленные серые глаза так и просились на портрет в витой позолоченной раме. Тогда, после первого знакомства, Инна не смогла промолчать и откровенно и резко высказалась относительно выбора друга: «Всю жизнь будешь за ней ухаживать, пылинки сдувать, а она будет капризничать и привередничать».

Виктор ничего не ответил, лишь улыбнулся своим мыслям. Они сидели на обрыве, на самом краю берега. Внизу текла, поблескивала под летним солнцем таежная речка. Витька за две недели похода отрастил короткую бороду, усы, стал похож на кержаков-староверов, которые до сих пор умудрялись селиться и жить по-особому.

– На то и мужчина нужен, чтобы лелеять да баловать вашего брата, – Виктор хитро прищурился, искоса взглянул на Инну и приобнял за плечи. Через грубоватую ткань спортивной куртки Инна почувствовала тепло, тяжесть и силу его руки. Дернула плечом, резко встала:

– Может и так, тебе виднее, ты у нас – умник, – и ушла в палатку.

Больше Инна никогда не говорила ничего дурного Виктору о его жене. Инна стала самой частой гостьей в их доме, нянчилась с Севкой, когда подрос – стала водить его с собой в горы, в тайгу, собирала ягоды и варила варенье на два дома, вязала теплые носки. Она не задавалась вопросом, почему так привязана к чужой, в сущности, семье, не пыталась выяснить свое значение в их жизни. Никогда не слышала от них каких-то благодарных слов. Но когда Вити не стало, Анна позвонила ей первой.

Инна открыла дверцу шкафчика с посудой, достала белую с позолотой чайную чашечку (Анна Петровна любила и держала в доме только дорогой белый фарфор), налила заварку до краев, перелила в чайник, повторила манипуляции с чайником еще два раза – это успокаивало, запах трав напомнил лето. Инна долила в заварник кипятка, присела на подоконник, взяла из плетеной чаши крупное золотистое яблоко: «интересно, что за сорт?», – откусила. Яблоко было ароматным, сочным. «Садовое, не покупное», – подумала Инна и еще раз взглянула за окно.

Именно летом, в саду, полном яблонь, посаженных Виктором, Инна впервые и увидела Гелю. Поспели первые ранетки, и Инна, купив новых банок, крышек, сахара для варенья, вечером приехала к Ивановым. Входная дверь была, как всегда, не заперта, Инна прошествовала с сумками на кухню, окликнула хозяев, и, не получив ответа, вышла в сад. Инна хотела было покричать и поаукать прямо с террасы, но что-то в мягко обволакивающем аромате сада, шелесте листвы заставило ее остановиться и прислушаться. Чуть поодаль, за высоким кустарником, где росла самая высокая и раскидистая яблоня, – она и в этом году, неурожайном на яблоки, была усыпана плодами, – разговаривали двое. Инна прислушалась – женский голос был ей не знаком.

«Гостья?» – Инна подошла ближе, ей не показалось это некрасивым или неловким, она повиновалась простому и ясному порыву, вызванному любопытством и чем-то еще – мистические натуры назвали бы это чувство интуицией, но Инна в интуицию не верила.

– Знаете, Виктор Вениаминович, я – я просто потерялась, мне кажется…

– Боже мой, Геля, какой вы еще ребенок…

Инна шагнула вперед из-за своего укрытия. Виктор стоял около стремянки, которой пользовался, чтобы добраться до верхних веток, обнимал и очень ласково гладил по голове невысокую женщину в ярко-зеленом платье с крупными белыми цветами. Рядом стояло ведро с ранетками, почти полное, и на траве вокруг лежали круглые спелые, золотистые с красными бочками яблочки. Инна шагнула обратно и осторожно ушла в дом. Те, двое, так ее и не заметили.

– Инна, чай горячий, да? – Геля в нерешительности остановилась на пороге. Инна молча подвинула ей стул, достала зеленую чашку, налила густой заварки – травяной дух приятно щекотал ноздри.

– Выпей, хорошо успокаивает, – Инна села напротив и бесцеремонно стала ее разглядывать.

Без косметики, без прически, в каком-то мешковатом сером одеянии (Инна подумала, что платье явно чье-то, не по фигуре, что было удивительно, – за годы знакомства Инна встречала Агнию только в ярких платьях) Геля выглядела девочкой. «Интересно, ей же сейчас где-то около сорока или уже сорок?», – подумала Инна. А память снова нарисовала ту картинку, из прошлого, и, дзинь, будто порвалась где-то в сознании тонкая металлическая нить. Дзинь. Инна поморщилась, в голове противный звук еще оставался, и из-за этого было больно и тревожно.

– Ты как? Тебе плохо, может, лекарство? – Геля забеспокоилась, подскочила. – Где у них аптечка? – начала суетливо открывать шкафы.

– Тихо. Не маячь. Пройдет, – Инна откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Звук стал утихать. Инна почувствовала у себя на лбу мягкую и теплую Гелину ладошку. Маленькая ладошка с тонкими пальчиками – она лежала на плече Вити в тот вечер, где-то ближе к шее, на его светлой футболке. Инна открыла глаза, сказав себе, что глупо думать ТАК о Вите теперь. Раньше надо было. До свадьбы с Анной, до его встречи с Гелей.

– Инна, познакомься. Это Агния Алексеевна, Витина коллега, – Анна Петровна величаво указала рукой на молодую женщину, которая сидела в углу дивана в гостиной около торшера и листала семейный альбом Ивановых.

– Инна.

Девушка приподнялась и открыто улыбнулась:

– Здравствуйте! Очень приятно. Меня можно попросту – Гелей.

Когда сели ужинать, Инна исподволь наблюдала за гостьей. За тридцать или около того, симпатичная, но не красавица, хорошие волосы – кудрявые, с легкой рыжинкой, большие глаза, серо-зеленые, очень подвижное лицо: удивляется, хмурится, смеется, тут же становится серьезной. Инна отметила, что Витя с явным удовольствием слушает ее, хорошо так, по-доброму улыбается, подшучивает над гостьей, но как-то очень уж заботливо, нежно и осторожно.

После ужина, когда Инна отправилась мыть посуду, а Анна, по своему обыкновению, составила ей компанию, чтобы порассуждать о несговорчивых соседях и неприятно удививших счетах от жилуправления (когда-то, попервости, Инна сделала вывод, что Витина жена считает, что с ней можно говорить исключительно о бытовых темах, и спокойно поддерживала мнение хозяйки – так было проще), Инна приспросилась о новой гостье.

– А что это за девушка приходила? Коллега Виктора, ты говоришь?

– Да, работает в издательстве при университете – уже не первую монографию ему помогает готовить к печати. Милая, в общем, девушка. Ты знаешь, я не очень люблю чужих в доме – ты, естественно, не в счет (Инна хмыкнула – «не в счет, это про меня – и не в бровь, а в глаз»). Но Геля у меня совсем не вызывает неприятных эмоций, – Анна положила в рот маленькую конфетку и изящно стала ее пережевывать.

– Виктор ей явно симпатизирует, – Инна обронила фразу как бы невзначай, и стала ждать реакции. Но реакции не было. Инна удивилась, она знала, насколько ревностно к своему праву жены быть всегда в центре внимания Виктора относилась Анна.

Геля выпила травяной чай, но чашку из рук не выпускала, вертела в руках, она внимательно смотрела на что-то, что было за спиной Инны. Инна даже обернулась, чтобы поглядеть, что же там, за окном, в облетающем яблоневом саду, так привлекло внимание Гели?

– Будешь еще чай пить?

– Нет. Спасибо, Инна. Спасибо, ты так поддержала меня в эти дни.

Инна удивилась:

– Да ничем особенным…

– Нет, ты нас всех тормошила, чем-то озадачивала, не давала тупо сидеть и реветь, – Геля чуть ей улыбнулась. – Но тебе-то, пожалуй, похуже других будет?

– С чего это?

Геля пожала плечами:

– Анне Петровне, конечно, не просто – но у нее есть воспоминания, есть счастливая жизнь в прошлом. Будет вспоминать. Тем и спасется.

Инна поморщилась, вот оно как. А ей, Инне, и вспомнить нечего. И резко ответила:

– А ты? Тебе что – тоже есть, что вспомнить, что-то особенное?

Геля взглянула ей прямо в глаза, и Инне показалось, что глаза эти заглянули глубоко-глубоко в ее душу, туда, где в самом укромном уголке плакала настоящая Инна, а не та, что смотрела на нее каждый день из зеркала в прихожей. Невольно Инна отстранилась, Геля опустила глаза.

– Я не хотела тебя обидеть. Мне тоже вспомнить будет особенно нечего. Даже так – я бы сказала, что так и придется помнить о том, что не сказано и не сделано.

Геля встала и вышла из кухни.

Инна услышала, что она заговорила с Анной Петровной – тихо, ласково, как говорят с ребенком.

Инна была удивлена, узнав, что у Гели есть муж и двое детей. После первого знакомства Инна сразу повесила на Гелю ярлык «воздыхательница профессора Иванова» и решила, что Геля из ряда тех дам, которые не раз встречались Виктору на пути – молчаливых обожательниц. Они приходили на его лекции, выступления, писали ему. Инна часто подшучивала над ним, мол, когда ты успеваешь вообще что-то читать и писать, если ты все время любезничаешь с поклонницами? «С ученицами…», – всегда поправлял Виктор и весело смеялся.

– У него был особый дар, – Инна сама не заметила, как стала потихоньку размышлять вслух, – и даже не его литературное чутье, не его слог, не его чувство слова. Нет! … другое что-то – более ценное, редкое….

Инна услышала шаги за спиной и обернулась, Геля стояла рядом у окна и тоже смотрела в сад, на яблони, ронявшие красные, рыжие и желто-зеленые листья под внезапным порывом ветра.

– Его было так удивительно радостно любить….

Они еще долго стояли молча, слушая в тишине редкие всхлипывания Анны, шелест штор, вдыхая аромат последних спелых яблок этой осени.

Наталья Коваленко

Родство душ

– Алло, алло… Ты слышишь меня? Раечка умерла сегодня… В десять утра. Что мне делать теперь? – телефон донес дрожащий голос любимого дядьки, маминого брата.

– Дядь Саш, держись! Это действительно большое горе. Чем тебе помочь? Мы тебя очень любим. Это жизнь, тебе надо жить дальше… Да, без нее. Сколько ей было лет?.. Восемьдесят восемь – это много. Она прожила долгую интересную жизнь. С тобой. Я понимаю, как тебе больно, и знаю – вы были счастливы вместе. Но тебе еще далеко до этого возраста. Тебе надо жить. У меня нет слов, чтобы тебя утешить…

У меня действительно не было нужных слов. Я не могла представить, как дядя Саша, вечный весельчак, балагур и жизнелюб будет жить один. Без нее. Они прожили вместе пятьдесят лет. И это был необычный брак. Не как у всех.

Я не могла к нему приехать, но старалась поддерживать: мы часто разговаривали по телефону и переписывались в мессенджере, он даже научился общаться по видеосвязи, и я могла видеть плотный ежик седых волос, очки и иногда полностью лицо, когда ему удавалось правильно расположить камеру на ноутбуке. Но чаще мы вели разговор переписываясь. Время от времени среди разных сообщений появлялись такие:

«Сегодня ровно месяц, как нет с нами Раюши. Очень горько и обидно. Никак не могу смириться».

«Если взрослый человек может ощутить сиротство, то оно сейчас относится ко мне в полной мере».

«В десять утра сегодня было ровно шесть месяцев, как не стало моей Раечки. Прости, что напоминаю…»

Мне было больно от того, что он так тосковал и считал дни и даже часы с момента ее ухода. Я очень переживала за него, хотелось обнять, поговорить, сидя рядом, но он жил в другом городе, и я только через год смогла уговорить его приехать к нам погостить, провести медобследования – в его возрасте всегда найдутся проблемы. Он пробыл у нас две недели, и каждый вечер мы сидели допоздна за столом, пили чай и разговаривали обо всем – и конечно, о Раечке, о которой он мог говорить бесконечно. Один вопрос, немного пикантный, интересовал меня особенно, потому что в нашей семье было много перешептываний и домыслов на этот счет. В последний вечер я собралась с духом и наконец спросила:

– Расскажи, как тебе удалось познакомиться с ней?

– А это очень просто случилось, – дядька оживился, вопрос, который все стыдливо обходили стороной, ему явно доставил удовольствие. – Я тогда работал на заводе и подрабатывал внештатным корреспондентом в «Крымском комсомольце». Газета такая была. Мне дали задание – написать статью о Симферопольском музее. В редакции меня снабдили бумажкой с фамилией и именем главного хранителя. Это была Раиса Иванова, а вопросы, сказали, подготовь сам, но чтобы деятельность музея осветить.

Пришел я в этот музей – меня сразу в ее кабинет проводили. Захожу – он такой узкий, тесный был, везде картины, даже на диване картины, и только один свободный стул около стола. За столом сидит женщина, красивая такая, с модной короткой стрижкой, в платье без рукавов. Я ей представился, задал все подготовленные вопросы, записал ответы. Она очень хорошо говорила, увлеченно, и мне было интересно с ней, беседа как-то сама перетекла в просто разговор. А в конце – не знаю, что меня дернуло сказать: «Можно я еще приду?» Она отвечает: «Можно, приходите», – и встает. И я встаю. Отмечаю, что она сильно выше меня ростом. Но меня поразили ее глаза! Искорка заинтересованности. Такие глаза нечасто увидишь. Меня это покорило. Я приходил еще и еще – разрешила ведь! Во второй или третий визит уже читал стихи, которые посвятил ей. Потом пришел как-то уже к концу рабочего дня, проводил ее домой, а она меня пригласила к себе попить чай. Так закончился наш «музейный» период. После я приходил уже только к ней домой. Мы читали стихи, обсуждали книги. Нам было интересно вместе. Интеллектуально. Я не проявлял никакого нахальства по отношению к ней в смысле близких отношений.

Месяца три так ходил. И вот в одно из таких посещений я ей сказал: «Раечка, давай поженимся». Ты знаешь, что меня сподвигло сделать это предложение ей? Родство душ. Мне было так легко с ней общаться. Я мог спокойно поднимать любые темы. Где я что-то не знал, так и говорил, но я был начитан и, наверное, был ей интересен. А она мне отвечает: «Но я же выше!» Я ей – «Ну и что?», она – «Я же старше», я – «Ну и что?» И вот это… Я, конечно, подозревал, что она старше меня, но не ожидал такого перепада… Я думал, ну лет пять, наверное. Это же допустимо. Она мне говорит: «Нет, у нас слишком большая разница в возрасте». А я продолжаю – «Ну и что?» Но уже интересно стало – насколько же? И тут она говорит: «Мне тридцать девять лет». А мне тогда было двадцать пять! И я по инерции опять – «Ну и что?!», а сам прикидываю – это ж четырнадцать лет разницы! И Раечка тогда говорит: «Хорошо, давай». А я же уже сказал «Ну и что!»… Вот тогда мы начали жить вместе уже как муж и жена.

Правда, она мне первое время иногда давала понять, что я еще очень юн, и это меня сильно ранило, просто очень. Я даже однажды таблеток наглотался – не знаю, зачем я это сделал. Увезли в больницу. Раечка тогда сильно перепугалась за меня. Приходила каждый день. И вот именно после этого у нас завязались особенно теплые отношения. Нам было хорошо вместе. Но мама – бабушка твоя – просто взбунтовалась против этого союза. Она мне прямо так и сказала: «Ты что, сдурел? Не надо. Одумайся! Ты – молодой! Не совершай такую ошибку. Тебе нужна другая женщина, не такая старая». Да-да, прямо такими словами и сказала. Меня это очень обидело. Ведь Раечка выглядела очень хорошо, ей никто бы не дал ее возраста. Старший брат, ну Вовка, тоже был сильно против. Все шутил, что он с ней ближе по возрасту, чем я. А твоя мама – вот единственная, кто сказал: «Если вы любите друг друга, то и живите, никого не слушайте». За этой я ей прям благодарен всю жизнь. Но самое тяжелое для меня было, когда мы поехали к ее родителям. Они люди простые были и вообще, не стесняясь, насмехались: «Усыновила, что ли?», «Где ты этого недомерка нашла?» Я не знаю, как я это выдержал. Если б не Раечка…

Конечно, потом уже Раечка иногда и ревновала, и сердилась – я же легко общаюсь с людьми, схожусь, и можно было что-то подумать… Но у меня есть кредо: если живешь с человеком, то сделай все, чтобы он был счастлив. Я мечтал отправить ее в Париж, она так хотела там побывать… Не получилось. Но я много раз спрашивал Раечку: «Ты не жалеешь?» – и она мне каждый раз отвечала, что благодарна судьбе, что мы встретились…

Глаза его наполнились слезами, а голос стал слабым. Вся его небольшая, чуть полноватая фигура как будто стала меньше. Он достал из кармана спортивной олимпийки носовой платок, снял очки в роговой оправе, протер их, промокнул слезы и высморкался.

– Детей вот – да, не получилось у нас. Она работала много. Потом проблемы со здоровьем начались.

Дядь Саша замолчал. Я не смела больше ничего спрашивать. Через несколько минут он сам заговорил:

– Я чувствую, что скоро и я тоже… Не могу без нее…

– Ну-ну, ты что? Тебе только семьдесят пять, тебе еще до ее возраста дожить надо. С чего тебе помирать? Подлечили тебя здесь, ну подумаешь, диабет нашли. У многих диабет. Таблетки буду высылать, чтобы ты на них не тратился. Не собирайся раньше времени – а мы как же? Совсем не думаешь, как нам плохо без тебя будет.

Через неделю дядька уехал. А через полгода ушел совсем – воспользовался пандемией, чтобы навсегда быть с Раечкой.

Вишня

Крупная, с круглым лицом молодая женщина на переднем сиденье пазика чуть развернулась направо в проход и озорно посмотрела на бригаду работниц совхоза:

– Бабоньки, чего затихли? Давай «Вишню»! Нинок, зачинай!

Тут же где-то со средних рядов, красивый глубокий голос затянул:

Под окном широким, под окном высоким

Вишня белоснежная цветет…
Мимо этой вишни, мимо этой хаты
Парень бравый в первый раз идет.

С первых же нот подхватили бабоньки песню, и их голоса перекрыли сиплое ворчание мотора, натужно вывозившего автобус на небольшой подъем по усыпанной щебнем дороге. Кроме полутора десятков певучих работниц, в автобусе на заднем сиденье, то и дело подпрыгивая на неровностях, сидели трое пацанов и две девушки. Их приписали к совхозной бригаде отрабатывать летнюю практику перед последним классом школы. Еще пазик вез на работу в совхоз несколько станичных бабушек, бывших работниц, которые в период уборки урожая охотно помогали родному совхозу со сбором фруктов и овощей, – это и неплохая прибавка к пенсии, и можно было каждый день по одному ведру себе насобирать.

В этот раз одна из бабушек, Анна Николаевна, взяла с собой внучку Таню – тоненькую девочку из столицы с темно-карими глазами и густыми каштановыми волосами, заплетенными в длинную косу. Ее каждое лето привозили на каникулы, и сейчас, когда ей исполнилось уже четырнадцать, бабушка решила, что нечего летом в доме околачиваться, пора работать, «вон уже какая вымахала». Таня сидела на двойном сиденье третьей, тесно прижавшись к боку бабушки: других сидячих мест не было. Обеими руками она держалась за перекладину впереди себя, чтобы не упасть в тряском автобусе. На ней были кеды, хлопковые синие треники, футболка, поверх которой накинута водолазка, на голове косынка, повязанная назад и оставлявшая незакрытым лоб с густой челкой.

По дороге от центра станицы, где пазик забирал работниц, до места назначения поместилось несколько песен, и когда автобус наконец остановился на совхозном дворе и с шипением открыл складчатую дверь, все выходили в приподнятом настроении. Последними в пыль двора спрыгнули школьники. В ожидании бригадира, который назначит фронт работы на день, все стояли группками. Таня оставалась в компании бабушек и иногда через плечо поглядывала на ребят.

– Шо ты там со старухами торчишь? Давай к нам! – крикнул ей симпатичный высокий парень. – Не боись, мы не кусаемся.

Ребята засмеялись. Подойти Таня не успела: пришла бригадир и стала распределять работников по участкам. Сегодня был сбор вишни в квартале неподалеку от главного совхозного двора с техникой, поэтому пошли пешком. Каждому давали несколько рядов вишневых деревьев, которые тут почему-то называли ветками, по четыре в каждую сторону от проезда. Вишню надо было срывать с ветки вместе с хвостиками и аккуратно класть в небольшое ведро, а потом из ведра высыпать в устланные стружками ящики, стоящие штабелями в проезде между рядами.

Таня быстро приноровилась срывать так, чтобы хвостики оставались с вишнями – иначе бригадир забракует, но мыслями то и дело возвращалась к мальчику, который ее окликнул. Иногда она сердилась сама на себя: «Чего я о нем думаю? Подумаешь – позвал. И ничего это не значит». Работали с перерывом на обед до четырех часов дня, после чего вернулись на совхозный двор, к ожидавшему работников автобусу. Таня надеялась снова увидеть мальчиков, но их нигде не было. Ей очень хотелось спросить кого-нибудь, почему их нет, но она стеснялась – вдруг все подумают, что она ими интересуется. В автобусе все ехали с ведрами, полными вишни, наложенной горкой сколько возможно, а сверху подвязанной платками, чтобы не высыпалась.

– Ну что, не устала? Завтра дома останешься или со мной пойдешь опять? – бабушка с Таней шли от центра, где их высадил автобус до своего дома. У Тани что-то екнуло внутри, и она поспешно, но со старанием, чтобы голос не выдал волнения, выпалила:

– Конечно пойду! Чего дома сидеть.

– А может, отдохнешь завтра? Да свеклу еще прополоть надо, споможешь мне.

– Так я сейчас могу прополоть, пока ты ужин будешь готовить.

– Ну ладно, смотри, чтобы не тяжело было.

Следующим утром Таня проснулась рано, даже без бабушкиной побудки.

– О, ты уже встала. Ранняя пташка! Я только собиралась тебя будить. Ну давай, оладьи уже готовы, завтракай и пойдем, я пока курей покормлю.

Таня быстро зажевала завтрак, чуть дольше расчесывала длинные волосы перед маленьким зеркалом «мойдодыра» и решила не заплетать косу, а оставить просто длинный хвост. Подумала, надо ли сделать стрелки на веках, и решила, что не стоит, чтобы не было видно, что она специально прихорашивалась.

– Танёк пришла! Давай к нам! – как и вчера, мальчишки сидели на самом заднем сиденье автобуса.

Таня сделала было движение пойти к ребятам, но бабушка дернула ее за руку и посадила на место рядом с собой.

– Садись сюда.

Таня молча села на указанное место, подумав – интересно, откуда они знают, как ее зовут, и, может, надо было спросить у бабушки разрешения сесть с ними. Было слышно, как мальчишки громко смеялись, но из-за воющего и иногда рявкающего мотора пазика не было слышно над чем. Женщины, как и накануне, всю дорогу до совхоза пели песни. Расчет подойти к мальчишкам на совхозном дворе тоже провалилась – бригадир сегодня не распределяла участки – все сразу пошли на вчерашние места.

– Ба, а что это за мальчики с нами ездят? – Таня решила во время обеда выспросить бабушку, пока они сидели на перевернутых пустых ящиках и ели из поллитровых банок овощное рагу, привезенное из дома.

– Так это школьники практику отрабатывают. У нас это обязательно. Сельхозпрактика после девятого класса у них. Только все уже отработали еще в июне, а эти лодыри до последнего ждали. Там среди них только Толик ничего так, нормальный парень, самостоятельный. Он в июне за отцом в больнице ходил, поэтому только сейчас вот смог. А ты чего-то интересуешься? Смотри мне! С ними надо осторожно.

Теперь Тане было о чем думать до вечера. Когда она опять не увидела ребят в автобусе, по дороге домой спросила бабушку, почему они не возвращаются со всеми, и та ей объяснила, что школьники работают только до обеда, а потом автобус отдельно увозит их в станицу.

Через несколько дней, когда все работали на своих участках, внезапно задул сильный ветер. Прямо как в кино, быстро набежали темные кучевые облака, становясь с каждой минутой все мрачнее, и крупные редкие капли стали падать, оставляя повсюду мокрые пятаки.

– Бежим до «табора», а то сейчас ливень начнется – промокнем!

Бабушка с Таней, подхватив сумку с едой, пошли быстрым шагом по проезду между рядами вишневых деревьев. Капли-пятаки стали валиться с неба быстрее и скоро превратились в хороший, обещающий перейти в ливень дождь. До «табора», который был в полукилометре, они добежали совсем вымокшие. «Табором» оказался большой навес с пристройкой на краю квартала с плодовыми деревьями. Под навесом были столы и скамьи, там уже собрались почти все работницы. Кто-то успел посуху дойти, другие выкручивали подолы платьев, отжимая воду.

Около стены пристройки сидели на скамье уже знакомые школьники и лузгали семечки из большой шляпки подсолнуха. Таня посмотрела на них и увидела, что тот самый высокий мальчик махнул ей рукой, подзывая к себе. Она оглянулась на бабушку, которая села разговаривать с женщинами и не обращала на нее внимания, и двинулась к ребятам.

– Танька, привет! Ну ты и мокрая, – мальчишка весело засмеялся, а за ним и остальные.

Таня подумала с досадой, что именно в этот момент совсем некстати она выглядит как мокрая курица, поэтому над ней все и смеются. Она чуть не заплакала, отвернулась и пошла обратно, но мальчик быстро вскочил и загородил ей дорогу.

– Ты че? Обиделася, да? – он был совсем близко, от него шло тепло и едва уловимый запах гвоздичного одеколона. – Ты ж замерзнешь. На мой пиджак, надень.

Парень быстро скинул с себя черный потрепанный и местами засаленный пиджак и накинул ей на плечи, обернув борта пиджака вокруг ее цыплячьей фигурки. Не обращая внимания на тихие «не надо», повел ее к скамейке.

– Ты чего все молчишь? – парень нагнулся и снизу вверх посмотрел ей в лицо.

– Я не молчу. А тебя как зовут?

– Толик. А правда, что ты из Москвы, не брешут тетки?

– Правда. Я к бабушке приехала на лето. Я и в прошлом году приезжала.

– Понятно. А ты в каком классе?

– В восьмой перешла. А ты?

– А мне еще один год осталось учиться, в последний, десятый пойду.

– А потом куда?

– А потом пойду на газосварщика учиться. У нас в райцентре училище есть. Я бы и после восьмого ушел, чего штаны протирать, но мамка сказала, чтобы остался, нужен помогать с хозяйством. Батя вот болеет все. – Толик замолчал, поставил локти на колени и сцепил руки в замок.

– А тебе не холодно? – Тане было очень уютно в Толином пиджаке, но немного совестно, что он остался в одной рубашке с коротким рукавом. Дождь никак не утихал, и ветер сильно задувал под навес.

– Да не… Че со мной будет? Гляди, твоя бабушка пляшет, вот это да!

Таня, совсем забывшая о существовании бабушки и вообще других людей, посмотрела в сторону, где сидели женщины, и увидела, что все поют песню на манер лезгинки, хлопая в такт ладонями, а бабушка танцует с живостью, которой позавидовали бы ее ровесники.

Эльбрус-красавец смотрит сквозь тучи,

В белой папахе в синеву.
Этой вершиной гордой, могучей
Налюбоваться не могу.
Орайда-райда-орайда…

Песня была очень зажигательная, многие женщины повставали со скамеек и тоже отплясывали вокруг стола, согреваясь танцем. Потом пришла бригадир и сказала, что на сегодня работы больше не будет – по прогнозу, дождь зарядил до вечера. Вскоре за ними приехал автобус. Таня отдала Толику пиджак и опять села на сиденье с бабушкой.

Вечером она засыпала совершенно счастливая: ей казалось, что запах гвоздичного одеколона еще остался у нее в волосах, которые грелись под пиджаком Толика, и она потихоньку прикладывала к носу длинные пряди.

За следующие несколько недель они с Толиком виделись только в автобусе, но он продолжал сидеть сзади, а она с бабушкой. Работали на разных участках, а дождя больше не было, сколько Таня ни пыталась его мысленно вызвать.

В какой-то понедельник ребят в автобусе не оказалось. Таня спросила бабушку, куда они подевались, и та ответила, что, наверное, практика у них закончилась и они больше не будут ездить на работу в совхоз. Таня погрустнела и думала уже, что и ей тогда ездить с бабушкой на работу незачем. Но сказать об этом не решилась.

А на следующее утро в автобусе к ней шумно и со смешком перегнулась через сиденье одна из работниц – тетя Люба:

– Ну что, Танюха-красавица, влюбила в себя парня?

– Вы это о чем? – Таня вдруг покраснела.

– Да сосед мой, Толик, который с нами тут ездил, адрес твой попросил узнать, московский, ему при ребятах неудобно было – он меня снарядил вот.

У Тани сердце стало стучать где-то в висках и немного вспотели ладошки.

– Хорошо, я напишу и вам завтра принесу. – Она заулыбалась, не пытаясь скрыть охватившее ее счастье. Слова песни, которую пели на каждой поездке, она уже выучила наизусть и радостно подпевала:

Под окном широким, под окном высоким

Вишня белоснежная цветет.
Мимо этой вишни, а из этой хаты
Парень замуж девушку берет.

Дома она написала на половинке тетрадного листа в клетку свой адрес. Хотела что-то еще добавить, но не стала и на следующий день отдала листочек веселой посреднице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.