Лана Эскр
Рабыня по имени Бенун

Глава 1.

Бенун сидела в углу трюма, сжавшись в комок. Капитан работоргового корабля "Эбби" с шестьюстами рабами на борту, Мердок Мерч, заприметил темнокожую красавицу еще на берегу, когда пленников делили на группы перед тем, как начать погрузку. Едва они вышли в открытое море, он сразу распорядился привести девушку к себе в каюту.

– Капитан, если вы насчет той рабыни с бирюзовыми глазами, она идет по десятикратному тарифу. К тому же она почти ребенок. Тут полно других, выбирайте любую. Эту лучше не трогать.

Капитан Мердок Мерч нахмурился. Он едва терпел присутствие представителя Компании Южных Морей, с которыми заключил выгодную сделку. Эти богачи ему не доверяли и правильно делали, возможно кое-что пронюхали о его недавнем пиратском прошлом. Но раз уж судьба благоволила и его не вздернули на рее, то на своем корабле, да еще в море, полновластный хозяин он, а не его наниматели и уж тем более не этот их спесивый прихвостень, виконт Фреденсборг, датский дворянин на службе английской короны. Сделанное замечание, по мнению капитана Мердока, не укладывалось в рамки кодекса, принятого на этом судне. Такую дерзость по отношению к себе Мердок Мерч, который славился своим крутым нравом, спускать не собирался.

– Эта девка, насколько я понимаю в таких делах, контрабанда. Так какого дьявола ты тут молотишь своим лживым языком и учишь меня, с кем мне…

Вмешательство Фреденсборга капитан счел оскорбительным для себя и дал понять, что оправдания – якобы виконт действовал в интересах компании, а не потому, что хотел уязвить капитана в его праве распоряжаться на своем судне, не пройдут.

В обязанности Фреденсборга входило наблюдение за тем, чтобы на корабле не было контрабанды – неучтенных рабов. Доходы в этом случае от продажи «живого товара» уходили бы в чужой карман, а все риски по доставке несла кампания. Самому Фреденсборгу невнимательность грозила бесплатной отработкой в течение трех лет. Осознавая всю меру своей ответственности, виконт старался следить за всем, как мог. Но в данном случае ситуация была щекотливой потому, что заказчиком контрабанды был сам барон Суарез – основатель акционерного общества Кампания Южных морей и его непосредственный наниматель.

– Барон Суарез поручился перед своим клиентом, капитан Мерч. Вы не можете…, – Фреденсборг попытался прибегнуть с самому вескому аргументу, но просчитался – Мерч перебил его, не церемонясь:

– Ну? Продолжай, чего я не могу? С бароном Суарезом сам как-нибудь разберусь. В конце концов – это мой корабль и пока мы в море, решать буду я. Так чего я не могу, господин виконт? А еще лучше поведайте, по какой причине вы, такой важный, пошли в услужение к какому-то барону? Насколько я понимаю, ваш род будет познатнее? Он же для вас жалкий торгаш, как и я – презренный пират. Но в море свои законы. Если хотите вернуться в добром здравии, умерьте свой пыл и сидите тихо в углу, который я вам выделил по свой доброте. Иначе отправитесь в трюм к рабам, будете там за ними присматривать и обучать манерам, – широкая грудь капитана заходила ходуном от хохота.

Фреденсборг, который вынужден был выслушивать хамство капитана в свой адрес, не был обычным наемным работником, за него хлопотали и выспросили это место влиятельные люди. И все же, несмотря на это и дворянский титул, пусть и худосочный, о чем капитану было хорошо известно, он и не мечтал о привилегиях. Гордости хватало на то, чтобы изредка попенять Мерчу, что его помощники плохо обращаются с «товаром» – не следят за санитарией в трюмах, отчего ежедневно приходится сбрасывать за борт трупы умерших или полуживых доходяг. Лечить рабов никто не собирался. Из экономии врач в составе команды не предусмотрен. Рабы лечили себя сами. Фреденсборг вынужден был ежедневно спускаться в трюмы и осматривать рабов лично, опасаясь эпидемии малярии или дизентерии.

Стычка с капитаном по поводу рабыни была одной из первых и далеко не последней из тех, что произойдут между ними за полтора месяца – столько длилось путешествие от западного побережья Африки через Атлантику в один из портов Новой Англии.

Фреденсборг презирал и до смерти боялся жестокосердного грубияна и вечно пьяного Мерча. И не только его, но и команду, которая состояла из одних пиратов, чье место было бы на виселице, не возникни в них нужда у британской короны, заполучившей наконец асьенто – монопольное право на работорговлю.

Испанская монархия раньше других застолбила за собой это прибыльное дело, принудив всех покупать асьенто и торговать живым товаром, соблюдая правила и договоренности – не превышать установленного лимита. С учетом возможностей испанского флота, их значимых побед на море, англичане, как и голландцы с французами, права до времени не качали, предпочитали с испанцами договариваться, изредка вступая в вооруженные конфликты, чтобы нащупать слабое место. И оно было найдено. В очередной военной компании, спровоцированной англичанами, Испания потерпела поражение, но не утратила свою военную мощь, хотя стала сговорчивее и пошла на значительные уступки. Англичане знали, что им надо от испанцев. Вскоре асьенто на несколько десятков лет перешла в распоряжение британской империи и стало золотым дождем за счет баснословной прибыли, которую извлекали из монополии английские торговцы и их партнеры в Старом и Новом Свете.

Барон Суарез, который умел держать нос по ветру, занимал важную казначейскую должность. В нужный момент выступил с инициативой создать акционерное общество – Кампанию Южных Морей, которая должна была помочь империи «переварить» «сей жирный кусок» – асьенто.

Капитан Мердок Мерч, на котором перевозили Бенун с очередной партией рабов, как и виконт, с которым он повздорил, состоял на службе кампании, но воспринимал свой контракт, как временное неудобство. Оно должно было закончиться в скором времени и это путешествие последнее. Мерч уже распорядился подать прошение на получение каперского свидетельства. Если кампания набивает сундуки золотом, кто помешает ему делать то же самое, только не перевозкой рабов, которые мрут, как мухи или норовят устроить бунт, а за счет узаконенного грабежа конкурентов. «Подозрительные» суда можно будет преследовать беспрепятственно в любых водах с перспективой дележа добычи между Короной, выдавшей лицензию и командой Мерча. Главное, не прогадать с самой лицензией. С этим обещал помочь Суарез в случае удачного завершения рейса. Стычка с виконтом могла помешать этим планам.

Если бы виконт то же самое сказал без свидетелей, капитан не стал бы настаивать – взял бы другую девушку. Тем более, что поводом для такого "заказа" послужило желание барона сделать подарок не себе, а своему сыну, Томасу, который после неприятностей, свалившихся на его голову, переживал непростые времена, хандрил. Бенун была выше всех похвал, но выходка капитана Мердока всеиспортила и теперь же, хочешь-не хочешь, надо стоять на своем, иначе набирать команду на каперское судно придется заново – никто не захочет подчиняться капитану, которого поучает такой прыщ.

Глава 2.

Мердока Мерча и Фреденсборга судьба свела будто в насмешку над чувствами обоих. Мерч «шпиона» кампании просто презирал. Виконт, будь его воля, не подошел бы к этому кораблю на пушечный выстрел. Кампания Южных морей, а точнее, барон Суарез, любезно дал ему это место, чтоб он не умер с голоду, «питаясь» одним своим титулом и с самого начала попросил об услуге – раздобыть необычный «товар» – рабыню с бирюзовым цветом глаз. Так что он с самого начала был повязан данным обещанием. Ему и правда стоило больше молчать, чем пытаться уколоть капитана – на судне он был никто и для британской короны оба значили немного. Случись что, никто за отпрыска обедневшего дворянского рода вступаться бы не стал. К тому же Фреденсборг вспомнил об угрозе «бешенного Мерча», как он его про себя называл:

– Не путайся под ногами, если не хочешь на своей шкуре узнать, что такое рабство.

Виконт задохнулся от возмущения, но уточнять, что капитан имел ввиду, не стал. Теперь вспомнил и решил, что пренебрегать такими словами не следует. В конечном итоге то, что здесь творится насилие, не его дело. Он должен следить, чтобы на корабль не протащили контрабанду. За Бенун и ее сохранность капитан и он ответят перед Суарезом в равной степени. Об остальном можно не волноваться – в случае проверки он, как и все остальные, будут молчать, значит нарушений по асьенто не выявят и его миссия будет исполнена.

– Эй, Фреденсборг, а ты пожалуйся на меня! Где-то тут у меня были засохшие чернила. Плюну, а лучше помочусь в них, окажу тебе услугу. Можешь располагаться тут, а я сделаю то, что считаю нужным, ты мне не помешаешь. Ведите ту черномазую! Живо! Пока я не вышвырнул вас за борт, тысяча чертей!

К кому относилась угроза – непонятно, но в таком состоянии спорить с капитаном было бессмысленно – униженный виконт предпочел поскорее убраться из каюты вместе с остальными свидетелями милой беседы. Он ничего не мог изменить: зная буйный нрав капитана, хорошо представлял, что тот сделает с несчастной девушкой – неоднократно наблюдал, как из его каюты выносили очередную жертву и выбрасывали за борт. Виконт, прячась на корме, утешался мечтами, как однажды всадит клинок в отвратительное и необъятное пузо этого жестокого и отвратительного пирата.

– «Хотя веревка на шею подошла бы больше», – подумал он, когда мимо него в каюту проволокли голубоглазую африканку. Теплилась слабая надежда, что негодяй Мердок – похотливое отродье, но не тупой – прислушается к его наставлениям и не станет истязать рабыню слишком жестоко.

Бенун не понимала ни слова, смотрела на своего мучителя с тоской и ужасом от того, что была бессильна противостоять унижению и боли. Если бы у нее был ее кинжал, эта «жирная скотина» не прожила бы ни секунды. Ее обыскали перед тем, как отдали перекупщику и кинжал забрали.Мерч, в свою очередь, проклиная выскочку Фреденсборга, действительно опасался, что на теле рабыни останутся следы, потому вел себя тише обычного. Это Бенун и спасло. Она пыталась отбиваться, но справиться с двухметровым громилой не могла. – Удумала ломаться? Черномазая обезьяна, я могу тебя придушить и выбросить в море, никто мне слова не скажет, – сообщать о том, что у нее все же есть защитник, Мерч не собирался. – На этом корабле и под этими небесами у тебя заступников нет. Те, что за дверями моей каюты, будут рады присоединиться, будь у них такая возможность. Радуйся, тебе повезло, что я не привык делиться. Ты здесь ради твоего же блага, глупая. Умей пользоваться своим положением, не будь дикаркой. Со мной хоть порадуешься жизни. Кто знает, что тебя ждет. Я тебе дам рома, много еды. Ну же! Сделай то, о чем прошу. Иначе хуже будет. Я умею воспитывать «упрямых ослиц» и тебя заставлю, – капитан Мерч привычным способом заводил себя, получая неописуемое удовольствие от того, что в его власти такая красота.

Для Бенун происходящее мало отличалось от того, что было. Ее переводили из одного селения в другое, жители которых «охотники» за лояльность к ним гарантировали неприкосновенность, пока не добрались до побережья. Большую часть пути Бенун шла с мешком на голове. Глупая предосторожность – она и так знала тех, кто ее похитил – эти люди были одной с ней крови.

Еще до появления белых, многие африканские племена промышляли похищением людей, которых заставляли работать в своих племенах или использовали для жертвоприношений. С приходом белых работорговцев, масштабы этой напасти резко возросли.

Раньше набеги совершались изредка, теперь похищения происходили часто, целенаправленно и сопровождались кровопролитием. Если в племени было много мужчин и старейшины не вступили в сговор с негодяями, племя оказывало организованное сопротивление. В такие места обычно не совались, действовали иначе – "излишки" людей выменивали на оружие – надо же было чем-то от "охотников" защищаться. "Лишними" как правило, становились подростки и незамужние женщины, родственники которых не захотели взять их к себе. "Товар" не первосортный, но сделка все равно была обоюдновыгодной. Невольничий рынок поглощал всех и каждому находилась цена и покупатель.

В этот чудовищный бизнес белых племена вовлекались в той или иной степени – одни промышляли "охотой" на соплеменников, другие становились перекупщиками. Ближе к побережью строились «загоны», куда собирали пленников и содержали их там до прибытия работоргового судна, такого как «Эбби» под командованием бывшего пирата Мердока Мерча.

Несмотря на то, что Бенун была на особом положении, ее «заказали», ей не удалось избежать пристального интереса к себе. Как бы она не старалась спрятаться за спины других, её грубо вытаскивали за руку и уводили в палатку старшего на тот момент в банде "охотников", которые передавали пленников по цепочке, пока те не добирались до побережья.

Всему виной была внешность Бенун. Темная, гладкая и нежная, как шелк, кожа в сочетании со светлыми глазами неизменно привлекали внимание. Мимолетный взгляд и человек уже был во власти этой удивительной красоты. Так могла выглядеть богиня или существо из другого мира, которым люди поклонялись. Став пленницей, она поняла, что своей незащищенной красотой невольно провоцирует мужчин – стоило им увидеть её, они превращались в диких варваров и отдавали дань "черной королеве" тем, что втаптывали в грязь и упивались властью над ней. Среди охотников за рабами, в чьи руки она попала, как и на корабле, перевозившем рабов, джентльменов и не предполагалось.

Однажды она услышала "голос". Он звучал ниоткуда – он жил в ней самой, в голове, в сердце или душе – этого Бенун определить не могла. Она слышала его прежде, и сначала думала, что это часть ее самой, душа, которая прячется глубоко внутри. В моменты опасности «голос» подсказывал, куда бежать и что делать.

В тот день, когда в деревню пришли «охотники», «голос» «кричал», чтобы она бежала к реке и спряталась в камышах. Она так и сделала. Но, увидев, как один из негодяев начал избивать ее бабушку, выспрашивая, где голубоглазая внучка, Бенун вышла из укрытия и метнула в него свой нож, убила. Ее тут же схватили.

– Вот же она, девчонка, у которой глаза небесного цвета! А ты, старая, убеждала нас, что ее тут нет.

– Что вам надо? Оставьте нас, вернутся наши мужчины и ваше проклятое племя перебьют. Вы опозорили своих предков. Однажды придут и за вашими женщинами, пока вы разбойничаете. Ни одну не пощадят. А твоего первенца принесут в жертву. Абику заберет его. Он всегда так делает, когда люди воображают себя богами или ведут хуже диких зверей, убивая без разбора. А вы ктому же и предатели, пошли против своих соплеменников. Абику такое не пропустит.

– Замолчи, старая и послушай, что скажу. Нет у меня никакого первенца. Мы никого больше не тронем, заберем только ее. Если будешь мешать, прихватим остальных. Между нашими вождями договор, хоть вы нами и брезгуете, считаете нас работорговцами, недостойными, как ты сказала, памяти своих предков. Нам нужна только она. Хочешь знать почему? Все дело в ее глазах. Наш вождь получил щедрый задаток – белым перекупщикам понадобилась голубоглазая. О твоей внучке наслышаны. Мы пришли за ней. Отпусти ее и ваше племя получит от моего вождя много товара, которым торгуют на побережье. На вот, для начала, – бандит сунул бабушке Бенун в руки яркий платок, который она отбросила, как змею.

– Нет таких денег, чтобы купить мою внучку. Ты понятия не имеешь, кто она.

«Охотники» рассмеялись.

– Будь она дочерью короля, у нее есть своя цена. Не хочешь платок, заберем так. Наши вожди договорятся.

– Нет! Не бывать этому!

– Интересно, почему?

– Потому что моя внучка невеста сына вождя!

«Охотники» переглянулись, отошли в сторону, стали шептаться. По напряженным голосам было понятно, что они ссорятся. Наконец переговоры закончились. Бенун все это время сидела земле с мешком на голове, который на нее набросили сразу. Она была напугана, думала, что ее убьют за то, что она лишила жизни одного из тех, кто напал на деревню. Теперь поняла, что никакого нападения не было – пришли за ней, чтобы сделать рабыней.

– Тебе не стоило этого говорить, женщина, – Бенун вскочила, ее сердце рвалось из груди – она уже знала – случится непоправимое. Послышался вскрик и Бенун поняла, что ее бабушка мертва. Бенун грубо толкнули в спину.

– Раз уж встала, значит силы есть, пойдешь сама. Шевелись!

Чьи-то пальцы сдавили ее руку, как челюсти крокодила и потащили. Ее ноги заплетались, Бенун падала, но ее снова волокли дальше. Она упала на колени и закричала от боли и отчаяния. Бенун хотела в последний раз увидеть бабушку, старалась хоть что-нибудь рассмотреть сквозь полотняный мешок, который болтался у нее на голове. На этот раз ее наградили таким ударом, что она поняла – больше с ней церемониться не будут.

– Если не хотим напороться на охотников племени, надо убираться быстрее. Пока обнаружат старуху, пока сообразят, что девчонку увели, далеко. Нас будем уже. Надеюсь, нас никто не видел?

– Нет, хижина на отшибе, бабка знахарка, они любят, чтобы вокруг никого не было. Если она не болтала про сына вождя, будет плохо. Рано или поздно, они все поймут и придут за ней в наше племя. К тому времени мы должны от нее избавиться или придется убить. На днях «Эбби» подойдет к берегу. Девчонку нужно переправить на борт как можно скорее, иначе будет война между нашими племенами. Перекупщики не станут ввязываться и предпочтут пересидеть на судне или уйдут в море, пока мы тут друг друга не перебьем. В любом случае они в накладе не останутся – победитель обменяет пленников на оружие. Им все равно с кем вести дела.

– Похоже, мы зря в это ввязались.

– Теперь об этом поздно говорить. Надо довести дело до конца. Чувствую, добром не кончится.

– Какое ты добро хотел? Ты сам согласился подзаработать. Это мне надо переживать – старуха накаркала про моего первенца. Откуда она узнала, что моя жена беременна? Я сразу об этом не подумал даже, вернее, забыл!

– Ведьма она и есть ведьма. Зря мы так с ней обошлись. Сказали бы, что не нашли никого и дело с концом.

– Заткнись, раскудахтался. За эту девку заплатя больше, чем за всю партию. Боялся, так нечего было идти со мной.

– Не боялся, а пожадничал. Ты обещал хорошо заплатить.

– Значит я во всем виноват? Духи все видят. Обещал – заплачу. Насчет старухи, вот что тебе скажу – дело сделано и духам все равно, кто приносит им дары и откуда они. Закажем нашему колдуну обряд, больше заплатим и духи успокоятся, если они вообще заметили, что одной старухой стало меньше. Старые никому не нужны. Я вот уверен, что до старости не доживу и очень даже этому рад. Не хочу такой судьбы, как у нее. Никто не защитил. Что она могла? Кроме того, что наболтать всякой чуши и попытаться запугать. Она умерла, значит она смертна. Духи вечны и им надо чем=то питаться, сами то они не себе подношения не приготовят. Откупимся!

"Охотники" успокаивали себя беседой, но в душе было по-прежнему неспокойно.

– Ты все правильно разложил. Я бы так не смог. Почему тебя не сделали вождем?

Старший метнул на собеседника настороженный взгляд – над ним насмехаются или это такой подхалимаж? Бесхитростное и туповатое лицо подельника успокоило.

– Духи, как люди – любят подношения, – продолжал тот, не получив ответа на свой вопрос – это был своего рода "комплимент", не более того, как старший в банде и подумал.

– Духи, как и люди, разные. Надеюсь колдун знает, с кем из них иметь дело. Прибавить ходу!

Отряд уходил все дальше в полной тишине. Дорога становилась труднее и на разговоры сил не оставалось ни у кого. Гнетущее настроение и не думало покидать старшего. С каждой минутой паника в его душе нарастала все сильнее. Он шел и твердил про себя:

–«Будем надеяться, что хотя бы девчонка не колдунья. А те духи, кого мы обидели, не будут злопамятными. Своего первенца мне придется поберечь.»

Бенун слышала лишь часть разговора. Если бы ее спросили, она бы ответила:

– Несчастные, если бабушка сказала, что ребенка принесут в жертву, значит так и будет. Никакие обряды не помогут. Жертва уже обещана духам! Слово колдуньи, да еще при таких обстоятельствах, в мире духов – закон.

Судьба младенца ее не волновала, тем болеетого, кто приглянулся Абику – у каждого своя судьба. Этому ребенку было суждено умереть, значит духи избавили его от ожидания. Проклятье колдуньи было всеголишь предвидением, предупреждением. Ребенка можно было заменить богатым подношением, откупитьсяот Абику. Она в обмен на жизнь своей внучки давала "охотникам" шанс, которым они не воспользовались. Бенун ничего не знала про Абику и не могла даже представить, что в ее бабушке жило зло. Она жалела о том, что не уделяла должного внимания советам бабушки – учиться у нее, пока она жива – отнекивалась и хитрила:

– Очень хорошо – ты будешь жить, пока я всему не научусь, а это случится не скоро – у меня не все получается.

Бабушка неодобрительно качала головой и становилась грустной. Увы, она видела будущее, в отличие от Бенун,которая так и не удосужилась овладеть искусством – проникать сквозь время, следуя по узелкам нити жизни, которую надо было еще отыскать в хаотичном сплетении других нитей. Она слышала «голос», который давал ей подсказки, но отнеслась к ним легкомысленно потому,что была юной и беспечной.

Глава 3.

«Голос, который казался Бенун таким родным, сопровождал ее после пленения, поддерживал в ней жизненные силы, помогая восстанавливаться. Она прислушивалась, но не узнавала его, хотя интонации пробуждали в ней особые чувства. Когда «голос» звучал, Бенун думала о своей матери. Она ее никогда не видела, но сейчас воображение рисовало образ, который подходил под интонации голоса – глубокий, строгий и в то же время нежный, как у ее бабушки – голоса были похожи, но тот, что звучал в голове Бенун был «моложе» и нежнее.

– «Уходи в глубину и помни – здесь только твое тело» и Бенун «убегала» из этой реальности, оставляя вместо себя бесчувственную мумию, которой было все равно, что с ней делали.

Капитан Мерч, затребовав к себе в каюту Бенун в первый раз, думал, что на этом и закончится – лишь бы доказать виконту, что он может делать с рабами все, что захочет. На следующий день он послал за ней снова. Потом еще и еще. Виконт первое время делал недовольное лицо, но, увидев, что девушка цела, смирился и больше не приставал.

Недели плавания превратились для Бенун в пытку – капитан Мерч требовал ее к себе каждый день. Соседи по несчастью не слишком переживали по этому поводу. Бенун была для них своеобразным щитом. Если "отдых" капитана и его ближайших помощников не выходил за рамки обычной попойки и не превращался в оргию. В этом случае, помимо Бенун, забирали сразу нескольких. Предпочтение отдавали тем, у кого миловидная внешность и соответствующий возраст, чем моложе, тем лучше – девушки старше 23-25 лет не интересовали и стоили на аукционах на четверть дешевле. Семнадцатилетняя Бенун была заложницей того, чем ее щедро одарила природа, особенно – своих невероятных глаз. – «Я себя изуродую!» – решила Бенун, надеясь, что так она избавится от ненавистных домогательств. Припрятала осколок от разбитой бутылки рома, который заприметила в каюте капитана Мердока и уже хотела вонзить его себе в глаз. Но кто-то невидимый помешал, удержал ее руку и «заговорил» с ней: – «Твои глаза – это дар. Если станешь уродиной или калекой, долго не проживешь, они убьют тебя или продадут за бесценок «зверю», хуже этого. Терпи. Есть шанс, что уцелеешь. Надо выиграть время, пока не поймешь – кто ты».

Постепенно жизнь на корабле вошла в свою колею. Но чем ближе «Эбби» приближалась к берегам Америки, тем обстановка на судне все больше менялась и тому были свои причины.

Команда к концу путешествия больше времени проводила на палубе, отстирывая свои подштанники – треклятая дизентерия не обошла «Эбби» стороной. Рабы умирали один за другим. Их выкидывали за борт. Ни о каком купании в море для команды речи быть не могло – акульи плавники мелькали со всех сторон. Воду поднимали ведрами и обливались прямо на палубе.

– Поскорей бы добраться, если такими темпами команда будет вымирать, некому будет ставить паруса, разве что рабов обучить – их, как-никак, больше, – сокрушался помощник капитана, сообщив об очередных потерях среди команды.

Капитан Мерч молчал, чтобы ненароком не проговориться и не выдать себя: мор среди команды на обратном пути был для него благом – число претендентов на получение доли в прибыли сокращалась, соответственно, увеличивалась его.

Традицию – в случае кончины члена команды отдавать его долю возможным наследникам – Мердок не поощрял и при договоре о найме ничего такого не обещал. Правило посмертной выплаты распространялось только на избранных – его помощников и виконта, которого Компания Южный морей ему столь любезно навязала, взяв обязательство расплатиться в любом случае, доплывет виконт живым и здоровым или сгинет в пучине , многочисленный, но обедневший род эти деньги у Мердока вытащит из горла. С командой таких проблем не было – нет человека и платить некому.

Кроме дизентерии, которая сокращала число «нахлебников», поводов порадоваться у капитана Мердока Мерча больше не было. Более того, с некоторых пор его стал мучить недуг, который обещал свести его в могилу, если он не сумеет избавиться от этой «черной ведьмы» – прозвище, которым он наградил Бенун, заметив за ней и за собой некоторые странности.

Все началось с того раза, как он обратил внимание – стоило ему прикоснуться к девушке, она становилась, как неживая. Попытки расшевелить ни к чему не приводили. Рабыня оставалась покорной, но абсолютно нечувствительной, не реагировала даже на боль. Это приводило Мердока в ярость. Он терзал и трепал ее тело, стараясь при этом ничего не сломать. Потом придумал – капать ей на шею расплавленным воском, в котором еще трепетали язычки пламени. Вскоре в этом месте, скрытом под волосами, образовалась рана, которая не успевала заживать, сочилась и по спине Бенун стекала тоненькая струйка сукровицы, засыхая на расшитой льняной рубахе , подарок Мерча, коричневой коркой.

– Почему ты не кричишь? – бесился Мерч, впиваясь взглядом в лицо Бенун, в очередной раз «освежил» рану, накапал в нее раскаленного воска. Хоть бы что, не лицо, а красивая, безжизненная маска, похожая на те, что украшали стены его каюты. Живыми оставались только глаза. Но и они были непреодолимой границей, за которой власть капитана над ней кончалась. Иногда ему казалось, что из небесной бездны этих невероятных глаз на него смотрело существо, еще более опасное и жестокое, чем он.

В такие моменты Мерч отталкивал от себя Бенун и уходил из каюты. На самом деле, сбегал в панике – непреодолимый страх сковывал его члены, лишая мужской силы. Они ни на что не был способен, как мужчина, только истязать в ожидании стонов и слез. Знал, что станет легче. Но ни разу так и не дождался ни того, ни другого.

– Чертова ведьма!

Мердок снизошел о того, чтобы обратиться за помощью к рабу-лекарю. Тот его осмотрел и сказал, что с ним все в порядке – никаких болезней, от которых наступало половое бессилие, у него нет.

Мерч на радостях накормил раба тем, что было на его столе – жирной индейкой, которых содержали специально для него. Раб сначала сдерживался, брал по маленьким кусочкам. Мерч смотрел на это с недоумением, не понимая, что раб сдерживался, зная, что обильная еда его убьет. Тогда он налил ему рома и приказал выпить до дна. Раб не посмел перечить и подчинился. Захмелел. Через некоторое время он уже сам накинулся на еду, но пировал недолго – его скрутило, он согнулся и застонал от невыносимой боли. Раба хотели утащить, но Мерч приказал оставить его и все это время с интересом наблюдал потому, что видел такое впервые.

– Если притворяешься, то это очень глупо. Жрал бы, раз дают!

Раб, который спас стольких на корабле, смотрел на него с тоской и стонал. Потом умер. Мердок несколько раз потыкал его носком сапога, а когда убедился, что тот не дышит, выругался потому, что огорчился, а потом обрадовался:

– Теперь никто не узнает, зачем я тебя звал. Пусть думают, что капитан Мердок проявил сострадание и накормил несчастного раба. Бог свидетель – я его пальцем не тронул!

История с рабом ненадолго отвлекла Мерча. Он выждал пару дней и снова позвал Бенун. Но все повторилось. Теперь он уже точно знал, что его необычное состояние связано с ней и лекарь ошибся. Мердок осознавал свою одпржимость и все равно не мог заставить себя отказаться от этой рабыни. С трудом мог выдержать сутки, чтобы не видеть ее и снова требовал:

– Приведите! – уже не говорил кого, все и так знали. Мердок чувствовал, что сам становится рабом, а это уже опаснее, чем мужское бессилие.

Капитан с трудом удерживался от приказа – наказать рабыню плетьми. Бенун бы высекли на верхней палубе, подвесив за ногу, как это сделали с другой девушкой, которую Мердок, раздосадованный после очередной «неудачи» с Бенун, потребовал к себе.

Девушку, которую ему привели, была слишком молода. Она испугалась дикого натиска и невольно оттолкнула капитана. Он упал, ударился затылком, расшибся до крови. Поднялся, усмехнулся и навалился на девчонку всей своей тушей… То, что он получил, не шло ни в какое сравнение с тем, что он жаждал получить от Бенун.

В тот день он отыгрался на своей жертве за все – за полученную ссадину и за ледяную безучастность Бенун. Несчастную привязали за ногу и подвесили на палубе. Мердок постоял некоторое время, наблюдая за тем, как жертва пыталась соединить ноги.

Смысл наказания в том и состоял, чтобы лишить ее этой возможности и выставить сокровенное напоказ. Экзекуция затянулась – девушка оказалась достаточно сильной и временами ей удавалось обхватить ногой веревку и удерживать ноги вместе. Капитан делал знак и надсмотрщик замахивался хлыстом. Нескольких ударов хватало, чтобы нога срывалась и жертва снова повисала на одной ноге. После очередного раза Мердок зевнул и ушел к себе в каюту, пил, потом заснул. Когда пришел в себя и вспомнил о девчонке, быстрым шагом вышел на палубу и увидел, что опоздал – девушка едва дышала и нога торчала в сторону под неестественныс углом.

Девушку отвязали и потащили к борту. Бенун через приоткрытую дверь видела, что она улыбалась, будто ждала, когда же наконец ее "отпустят", бросят в воду. На этом мучения кончались. Море будет колыбелью, а покой и сон станут вечными. Тогда Бенун открыла для себя истину – ее шанс уцелеть не столько во внешности, как убеждал «голос», сколько в умении скрывать свои мысли, чувства и терпеть.

– «Это и есть главная добродетель раба», – решила она.

Бенун научилась собой управлять – отключать сознание и «уходить» на глубину, где она была недосягаема для безжалостного мира, в котором надо было как-то жить. Временами ей казалось, что она уже умерла и то, что ее окружает и есть ад, настоящий. Обращаясь к «голосу», спрашивала:

– Мои мучения научили меня выживать. Жизнь, как ад или это одно и тоже? А где же рай? Или для таких, как я, он не предназначен? Зачем я появилась на свет? Неужели ради того, чтобы познать эту истину и быть рабой и игрушкой для белых?»

«Голос» отвечал:

– Ад и рай – это то, что мы чувствуем, когда живем. Сейчас ты страдаешь и называешь свою жизнь адом. Но это лишь часть пути в твоем познании мира. Путь и мир бесконечны. Отнесись к тому, что происходит, как к чему-то временному, необязательному. Так случилось, что тебе попался камень. Ты же не будешь сердиться на камень, если споткнешься об него? Так и здесь. Тебе больно, я знаю. Но все скоро кончится. Сейчас главное выжить.

– Хочешь сказать, что двери рая для меня еще могут открыться? Что я там буду делать, если умею только это – выживать в аду!

– Наберись терпения, Бенун и запомни – главный порок раба – смирение со своей участью. Терпение, умение ждать и сострадание – добродетели сильного. Научись быть такой и будь готова встретить свою радость, не оттолкни ее своим неверием.

Глава 4.

Бенун научилась понимать незнакомый язык. Сначала запоминала отдельные слова, как обозначение предметов, потом стал открываться смысл предложений. К тому же Бенун оказалась хорошим физиономистом – могла по лицу предугадать, что человек скажет или сделает. Она уже не чувствовала себя безучастной, прислушивалась к тому, о чем говорил капитан со своими помощниками, пыталась хоть немного заглянуть в свое будущее. Мердок отметил ее внимание, но не похвалил за сообразительность, а посмеялся:

– Понимающая человеческую речь обезьяна стоит дороже. Поняла, что я сказал? То-то же.

Из переговоров команды и по суете на палубах корабля, Бенун поняла, что конец путешествия близок.

За несколько дней до того, как с «Эбби» увидели берег, начались приготовления. Капитан Мердок приказал позвать Фреденсборга.

– Дружище, – начал он, изображая дружелюбие, – мы с тобой не всегда ладили, но я не такой зверь, как ты думаешь – твоя рабыня цела, можешь убедиться. Позовите эту ведьму!

– Ведьму? – виконт удивлялся всему, что слышал и в дружелюбие капитана не верил. Однако, удостовериться, что с Бенун ничего такого, от чего ее нельзя было вылечить, не случилось, было его горячим желанием.

Девушку привели. Она была в рубахе, которая показалась Фреденсборгу подозрительно чистой. В каюте запахло духами. Он не знал, что накануне рубашку по приказу Мерча стащили с Бенун, выстирали и надушили.

– Видишь, благоухает, как младенец. Я заботился о ней.

– Даже так? – виконт приблизился к девушке и заглянул ей в лицо, – Как вы себя чувствуете, мисс? Она понимает что-нибудь?

– Да. Это я ее научил, имейте ввиду. Это чтобы вы не думали, что я тут над ней измывался. Спросите ее о чем хотите.

Виконт повторил свой вопрос. Бенун посмотрела на него, не зная, стоит ли отвечать.

– Рабыня не хочет с вами говорить, виконт. Вы ей не нравитесь, – Мерч захохотал.

– Меня зовут Бенун, – голос прозвучал столь неожиданно, что виконт и капитан вытаращили глаза. Оба были поражены чистотой и мелодичностью его звучания, в помещении каюты он казался совершенно инородным и оттого еще более волнующим.

– Сирена.., – невольно прошептал капитан, благословляя небеса за то, что рабыня не додумалась ему спеть. Он бы выполнил любой ее приказ, лишь услышать этот голос снова! Легендам о сиренах, которые рассказывали моряки, капитан Мердок верил, как наивное дитя в добрую фею, а африканские рабы – в своих духов.

– Уверен, она и поет недурно, жаль, что я узнал об этом так поздно, – виконт представил, насколько взлетела бы цена за рабыню, которая обладала таким голосом.

– Надеюсь, теперь у вас нет ко мне претензий, дорогой виконт? – Мердок, пользуясь произведенным впечатлением, торопился уладить разногласия с виконтом, которые могли выйти боком, если ему вздумается на него пожаловаться Суарезу. – Приглашаю вас вечером к себе в каюту на капитанский ужин. Если хотите, можем позвать и рабыню, как она сказал – ее зовут Бенун?

– Не знаю, – виконт разгадал намерения капитана и хотел поторговаться. – Будет ли у меня время.

– Как это? – капитан не сдавался и был готов выслушать любое условие – виконта он тоже видел насквозь.

– Разве что вы сообщите команде, что они должны мне помочь – привести товар в надлежащий вид. Из тех, кто остался, надо отобрать группу самых лучших. Затем проведем предварительную оценку, чтобы понять, на что можем рассчитывать. Только после этого я приму ваше приглашение.

Мердок Мерч знал, что виконт «поганец» еще тот, но чтобы он был настолько коварен, не ожидал.

Хитрый Фреденсборг требовал себе доступ к «сундуку» с товаром, а значит и контроль над предполагаемыми доходами. Мерч тоже собирался отобрать самых лучших, но не для того, чтобы принарядить, а в последний момент ссадить их с «Эбби», попросту говоря, украсть, как делал не раз, увеличивая таким образом свою прибыль. В толпе сотен рабов, которые оставались на корабле к моменту прибытия в порт что-либо понять было трудно. Невольников высаживали в спешке, чтобы перекупщики не смогли толком рассмотреть, кого им привезли. Цена оговаривалась заранее. Потом пусть сами думают, как избавиться от «подпорченных» трудностями путешествия. С учетом дизентерии, многим из них хоть паклей затыкай задний проход, чтоб не смердели.

– "Придется принять его условия, иначе можно забыть о каперском свидетельстве – Суарез в случае плохой рекомендации, связываться со мной не рискнет. Без его рекомендации лицензии не получить".

– Вы каналья, виконт! Я согласен. Эй, вы, тащите бочки с пальмовым маслом!

Мерч не стал откладывать и приказал начать приготовления немедленно. «Эбби» напоминала потревоженный улей. Рабов пересчитывали по несколько раз, делили на группы. От края борта к трюмам выстроили живую цепь, по которой передавали в одну сторону ведра с забортной водой, в обратную те же ведра, но с нечистотами, которые выгребали из-под рабов. Вонь стояла невыносимая. Виконт засунул себе в нос кусочки пакли, смоченной в эфирном масле. Мердок презрительно усмехался.

Матросы разложили куски ветоши возле бочек с маслом, острые ножи и гребни.

– Все готово, капитан!

– Хорошо. Выводите!

Рабов начали поднимать по двое, по трое, срывали с них грязные тряпки, которые, как вороны со сломанными крыльями, летели за борт и окатывали их водой. Рабам совали в руки куски ветоши и показывали, что надо делать, сопровождая наставления пинками и тумаками:

– Три-три! Вот так! Сильнее! Задницу три!

Рабы делали, что им приказывали. Они были рады тому, что могли дышать свежим воздухом и медлили, выполняя манипуляции кое-как и еле-еле., не реагируя на удары хлыстом.

За время путешествия их выгоняли группами из трюмов и заставляли плясать. К этой мере стали прибегать после того, как выяснилось, что от неподвижности у большинства рабов развивался паралич и омертвение конечностей. Танцами эту проблему удалось решить. Но возникла другая – «танцоры», надышавшись свежим воздухом, не хотели возвращаться и поднимали бунт. В большинстве случаев с мятежниками удавалось справиться – зачинщиков убивали, остальных загоняли в трюмы и уже не выпускали до момента прибытия корабля к месту назначения.

Бывали случаи, что рабам удавалось перебить команду или подчинить ее себе. Такой корабль никогда не возвращался назад к берегам Африки – смысла не было, их бы снова поймали. Если среди бунтовщиков находился толковый малый, корабль поднимал пиратский флаг и пополнял флотилию морских разбойников, которые сбивались в стаи, основывая на островах Карибского моря целые пиратские поселения со своими законами, рынками, в том числе и рабовладельческим.

Подручные капитана осмотрели трюм и вытащили на палубу тех, кто был слаб. Умерших выбрасывали за борт регулярно, чтобы не возникло эпидемии. За этим следили строго. Когда началась выгрузка остальных рабов из трюма, никого из тех, кого вывели накануне, на палубе не оказалось. Зато обратили внимание на море, которое буквально кипело от акул – «жертвоприношение» состоялось.

В один из таких дней Мердок снова приказал привести Бенун. Фреденсборг хотел было вскипеть от негодования, но капитан примирительно махнул ему рукой – зову не за этим.

– Ну что, милая, пора нам с тобой попрощаться.

Капитан Мердок Мерч пытался быть ласковым, хотел потрепать рабыню по щеке, но девушка резко отпрянула от него.

– Вот как? Может мне оставить тебя? Я хорошо заработал на этой партии, могу себе кое-что позволить. Так как? Будешь со мной поласковей и разойдемся миром или оставлю тебя еще на недельку? Может быть смогу тебя перевоспитать, кто знает, я буду стараться. Знай, строптивые рабыни – сущее зло, выброшенные деньги. Имей ввиду, будешь так себя вести, до плантаций не доживешь – тебя забьют гораздо раньше, но прежде превратят в кусок мяса. Я таких невыдержанных ребят знаю, могу похлопотать, купят тебя за полцены.

Бенун не поняла и половины из сказанного, но уловила смысл и на уловки не поддалась – она слышала, что за нее обещана хорошая цена и покупатель спросит с этого «животного», если с ней что-нибудь случится. Потому сейчас могла себе позволить хоть немного достоинства, которое это волосатое, вонючее чудовище уничтожало в ней методично за то время, пока корабль плыл от берегов Африки к этим берегам.

– Сдохнешь, мерзкая тварь, – проговорила она.

Эти слова Бенун выучила одними из первых, а вот смысл открылся позднее. Не удивительно, если бы не «Бенун», она бы подумала, что это ее второе имя на манер белых. Произнеся их, она выразила всю свою ненависть и ликование – пусть и раба, но больше не в его власти потому, что это хуже во сто крат. Так ей казалось. О том, что будущее могло оказаться страшнее, Бенун старалась не думать.

Неожиданно для себя она поняла, что сказанное прозвучало, как обещание. Странным образом она почувствовала это. Лицо капитана потемнело. Но он не накинулся на нее, а посмотрел с изумлением. И совсем уже невероятно – в его глазах заметался, как маленький затравленный зверек, страх!

– Убирайся вон, – прорычал капитан Мерч и добавил, видя, как Бенун не сказав больше ни слова, направилась к выходу с гордо поднятой головой. – Ведьма! Знал же, что надо тебя скормить акулам, так нет же, захотелось…! Старая, дырявая, морская калоша, не заметил, как сам застрял на этом проклятом рифе. Не соскочить. Правильно Суарез сделал, что отказался от нее. Дик Трейси тот еще мерзавец, отомстит и за меня.

Бенун слышала, как Мердок вдруг захохотал в своей каюте, откуда она только что вышла. Правда открылась ей позже.

Судьбоносные перемены для Бенун произошли неожиданно и потому, что барон Суарез ни с того ни с сего анулировал свой устный договор о "покупке" рабыни. Ходили слухи, что за ним следили конкуренты, хотели уличить его в незаконных операциях с контрабандой. На самом деле против такого подарка выступил тот, кому он предназначался, сын Томас, счел заботу отца оскорбительной. От Бенун отказались.

Тут же нашелся другой покупатель. Им оказался управляющий с плантаций всем известного Дика Трейси, отъявленного негодяя и самодура, у которого рабы умирали, как мухи. Как всегда, они закупили самую большую партию. Бенун "ушла" по хорошей цене, почти такой же, какую обещал Суарез. Поскольку аванс уже был внесен, получилось то на то. Мердок был доволен, а еще больше тем, что "теперь то ведьма свое получит сполна".

Злой дух Абику, прикрываясь личиной судьбы, завязывал очередной узелок на нити жизни Бенун, играя ею в отместку за то, что девчонка имела таких могущественных покровителей, как абоса, младшие богини Создателя. У Бенун их было несколько и с некоторыми она состояла когда-то в кровном родстве. Абику мог уничтожить ее сразу. Но тогда пришлось бы отвечать перед высшими духами, которые и так были недовольны его жестокостью и коварством по отношению к людям. Он поступил так, как всегда – растянул свою месть во времени, рыская среди нитей жизни в поисках тех, что могли бы ему пригодиться.

Дику Трейси, сыну богатого плантатора Генри Трейси, при этом была отведена едвали не главная роль.

Глава 5.

Бенун вместе с другими рабами отвезли на плантации, которыми владела семья Трейси. Управляющему плантаций, Тому Уилкинсу, который отвечал за пополнение новыми рабами, не терпелось увидеть "товар". От имени Трейси он уже внес оставшуюся часть платы за особый заказ – добыть чернокожую рабыню со светлыми глазами. Уилкинс слышал о таких, но никогда прежде не видел. Перспектива продать необычную рабиню в один из набирающих популярность салунов с «приветливыми дамами» и получить хорошую цену, вселяла надежду, что он сможет оказать хозяину серьезную услугу.

Плантации Трейси в последнее время несли убытки из-за эпидемии лихорадки, которая превращала рабов в бесполезный балласт на время их лечения. Дополнительные расходы на лекаря не требовались – рабы справлялись с этой и другими болезнями, сами – среди них были знахари. К их услугам, правда тайком, прибегали даже обитатели Большого дома, так между собой называли особняк, в котором жила семья Трейси. О том, какие именно комнаты бесплатные «черные лекари» посещали, они не рассказывали – в назидание болтливым на особом столбе в поселке рабов еще болтались остатки языка одного из таких врачевателей.

Несмотря на чудодействие трав и снадобий, подозрительных на вид и отвратительно пахнущих, вернуть в рабочее состояние удавалось не всех.

Трейси приходил в ярость, когда Уилкинс в очередной раз напоминал о необходимости закупить новых рабов. Особенно остро этот вопрос вставал в период уборки урожая. О рабах следовало позаботиться загодя – не каждый корабль благополучно добирался до Нового Света. Иной раз в порт назначения прибывало работорговое судно, на котором не оказывалось ни одного раба, лишь несколько человек из команды, да и те на последнем издыхании. Страховка на такие случаи стоила дорого.

Уилкинс изыскивал любую возможность доказать, что справляется со своими обязанностями. Трейси уже намекнул, что возможно, стоит не новых рабов закупать, а сменить управляющего.

Помимо светлоглазой рабыни для борделя, ранее он уже предложил способ, не новый, но уже весьма популярный. Суть его в том, что вместо рабов, на работу приглашались добровольцы из Ирландии.

Свободолюбивый народ не хотел мириться с английским владычеством, на предложение откликались и перебилась за океан целые семьи, чтобы начать новую жизнь в Новой Англии, где все по-новому. Была развернута специальная рекламная компания. Ирландцам предлагали заключить контракты на работы на несколько лет. Отработав обязательный срок, они становились поселенцами со всем перспективами, в том числе и разбогатеть. Это обстоятельство делало предложение особенно привлекательным. Однако добровольцы не могли закрыть всех потребностей растущей экономики Нового Света, а рабы дешевле не становились.

«На помощь» пришли все те же контрабандисты. Они занимались похищениями или обманом заманивали людей на суда, обещая заключить контракт на месте. Стоило судну выйти в открытое море, бедолагам объясняли их положение и предлагали заключить по сути уже кабальный контракт. Афера была незаконной. "Фиговым листом" служил принцип добровольности, формально, так – никого не принуждали. Не хочешь? «Выход в море» открыт и плыви к родным берегам сам.

Надо сказать, что незадолго до того, как "Эбби" отчалила от берегов Африки, на плантациях Трейси обосновалась как раз такая семья ирланцев по фамилии Эмшли, которых сначала обманули, заманив на корабль, а после "любезно" согласились пристроить к Трейси, пообещав бессовестно малую сумму за сезонную работу. Молодой ирландец по имени Юджин заподозрил неладное и попытался отговорить родителей:

– Да они же нас грабят! Найдем другое место. Я молодой, у меня хватит сил заработать нам на еду и кров.

Взглянув на сына, его мать заплакала, отец, не сказав ни слова, вышел из развалюхе, которую им отвели под жилье. Вскоре Юджин услышал, как застучал его молоток. Это и был ответ – они останутся здесь и будут работать столько, сколько потребуется, чтобы хоть немного встать на ноги – посредники обобрали их до чиста.

***

Увидев Бенун, Том Уилкинс воскликнул:

– Отлично, то, что надо! Хозяин будет мной очень доволен!

Девушка подумала, что речь идет о том самом «заказчике», про которого Мердок говорил с виконтом на корабле. Она знала, что это очень знатный и богатый человек. В душе жила надежда, что в его семье зверств твориться не будет. Бенун понятия не имела, что ее уже успели перепродать.

Так судьба заботливо плела свою паутину, связывая между собой нити жизни Бенун, Дика Трейси, Суареза и всех, кто ей был нужен для осуществления ее замысла.

На лице управляющего, который так бурно реагировал на Бенун отразилось беспокойство.

– Э, ты можешь раздеться?

Бенун реагировала без эмоций – все хотят осмотреть «товар». Одним движением она скинула с себя бесформенную рубаху, в которую ее «обрядили» перед тем, как усадили в повозку со словами:

– Местным дамам не нравится, когда дикари демонстрируют свои прелести и смущают добропорядочных мужей своим дикарским бесстыдством. Привыкай к одежде даже если у тебя будет только эту грязная рубаха.

– О.., – только и смог произнести Уилкинс, взглянув на Бенун. По его виду было понятно, что есть что-то еще, что его беспокоило.

Во время дружеской попойки с такими же, как он, управляющими других плантаций, которые съезжались в порт в день прибытия "Эбби", он напился и рассказал о своем плане разбогатель за счет необычной черной красотки.

– Хочешь сказать, что за счет одной бабы ты сможешь поправить дела?

Над Уилкинсом смеялись, но он этого так и не понял. Треснув кулаком по столу, хвастливо заявил:

– Мой план хорош и он сработает, я все продумал, – и постучал себе по голове.

Такое поведение собутыльникам показалось вызывающим и они решили над ним подшутить.

– Глупец, зря выбросил деньги. Разве ты не знал, что у светлоглазых чернокожих «там» ничего нет? Что ты с ней думаешь делать? За такие деньжищи мог бы купить десяток! Будет у Дика Трейси самая дорогая «веяльщица» (от латинского ventilator «веяльщик», прим. авт). Смотри, как бы хозяин за такую «рачительность» из тебя самого не сделал вентилятор.

Вспоминая об этом, Том Уилкинс покрывался холодным потом.

– Ты, – он обратился к девушке, тыкая ей в плечо своим хлыстом. – Раздвинь ноги.

Бенун замерла – неужели же все начнется прямо здесь? Но, вспомнив о предупреждении Мердока, она покорно исполнила приказание этого жалкого на вид, невысокого, щуплого, но облеченного властью человека.

– Наклонись! – Бенун исполнила и этот приказ. Она не видела, что творилось за ее спиной и удивилась, услышав:

– Чертовы брехуны! Все на месте. Ты красотка. За тебя отвалят кучу денег и я помогу хозяину восполнить убытки! Он меня отблагодарит.

Бенун почувствовала, как ее хлопнули ладонью по обнаженному телу, небольно, но оскорбительно, как скотину. Сжав зубы, она поблагодарила духов за то, что этот мужчина, похоже, не заинтересовался ею.

– Накинь на себя это, не стой, бесстыжая, в чем мать родила, успеется, – Уилкинс хихикнул и направился к выходу, оставив Бенун посреди барака с грубой холстиной в руках.

Она не спешила надевать на себя эту грязную тряпку и торопливо облачилась в нее, когда услышала, что в барак кто-то входит. Бенун рассмотрела силуэт женщины в широкой юбке с чепцом на голове и была рада уже тому, что это не тот самый человек, который заставил ее раздеться, вдруг передумал.

– Подойди! – женщина жестом показала, чтобы Бенун приблизилась к ней.

Бенун сделала несколько шагов. Свет со двора осветил ее. Женщина воскликнула:

– А, так это ты, понятно теперь, о ком все говорят. Ты и правда, чудная.

Бенун хотела было поздороваться, но не решилась – пусть думают, что она ничего не понимает, может так удастся что-нибудь разузнать полезное для себя.

С ней изъяснялись короткими фразами, из которых Бенун заключила, что ее ждет не работа на плантациях, на которую она надеялась и считала для себя благом.

– Никуда не уходи, стой здесь, – женщина ткнула пальцем в Бенун, потом показала в земляной пол. Бенун кивнула в знак того, что поняла. – Жди.

Худшее из того, что могло быть, уже случилось, решила Бенун, она рабыня. То, что было на корабле, не может происходить здесь – рабов покупали для работы, а она сильная и выносливая. Слово "бордель" ей ни о чем не говорило.

Глава 6.

За Бенун пришел мальчик, махнул ей рукой и без слов повел за собой. Она хотела с ним поговорить и произнесла несколько слов на своем наречии. Он на нее посмотрел, но не ответил и так же молча повел к большому красивому дому, утопавшему в зелени и гроздьях душистой азалии.

Цветы были повсюду. Бенун обратила внимание на неухоженный вид растений, будто за ними не ухаживали. Лианы азалии были слишком загущены. Повсюду виднелись сухие ветки. Под окнами лежал толстый слой опавшей листвы, похоже, листья не сгребали с прошлого года, а может и больше. Так мог выглядеть дом, в котором не было хозяйки или она утратила интерес к своему все еще прекрасному саду.

Мальчик завел ее в дом, повернулся и, не глядя на Бенун, убежал по своим делам, если они у него были. Бенун так и не смогла составить представление о том, кто он и на каких правах тут жил. Если ему давали поручения, которые он выполнял, возможно, он из прислуги. Но почему не девочка? Разве мальчику не сподручнее было бы находиться вместе со всеми на плантациях, где требовалась физическая сила. Он еще мал, но поднять корзину с хлопком или управитьтся с вязанкой тростника наверняка бы смог.

Бенун осмотрелась, заметила посреди комнаты стул, но присесть так и не успела. Её окликнули:

– Явилась, наша красотка!

Это была ее знакомая. Бенун чувствовала неловкость. Голос женщины звучал приветливо, но ее взгляд был холодным и оценивающим.

– Я Лусия. Твоя имя я уже знаю. Вот и познакомились. А теперь полезай сюда, – и показала на жестяную ванну, которая находилась за тростниковой ширмой. Бенун ее заметила не сразу.

Впервые за многие месяцы она смыла с себя грязь, которая покрывала тело коркой пыли и пота.

На "Эбби" ее периодически окатывали забортной водой. Это освежало ненадолго, потом кожа зудела от соли. Бенун могла себе позволить протереть лицо, шею и грудь той водой, которую выдавали для питья. С учетом ее положения, ей полагалась двойная норма, что было очень кстати.

Волосы за время морского путешествия, свалялись, их невозможно было расчесать. Лусия посмотрела на нее и не спрашивая, коротко их обрезала, обкромсав со всех сторон. На голове Бенун образовалось черное облако .

– У тебя вши! – воскликнула Лусия без удивления. Ей уже не раз приходилось приводить рабынь в надлежащий «товарный» вид и волосы были наиболее частой проблемой. Она недоумевала:

– И зачем вам такие роскошные гривы? Только насекомых плодить. Какая мерзость. Я бы вас всех обривала налысо.

Бенун не поняла, что сказала Лусия и та показала жестом, что чешет себе голову. Бенун смущенно улыбнулась и пожала плечами – понятно, что она могла сделать, насекомые были не только у нее, весь корабль кишел ими. – Ничего, милочка, я тебя от них избавлю.

Голову Бенун намазали какой-то сильно пахнущей мазью, перемешанной с красной глиной. Все это вскоре превратилось в твердый колпак, который потом пришлось отмачивать и по кускам отбивать. Кожа на голове горела огнём. Бенун уже думала, что оставшиеся волосы отпадут вместе с глиной и с теми насекомыми, которые досаждали ей все это время. Ей было все равно, что будет с ее волосами. Мужчины вцеплялись в них своими потными руками, чтобы откинуть ей голову и рассмотреть получше ее глаза. Волосы были такой же проблемой, а не украшением, которым она могла бы гордиться, как своими глазами, фигурой, голосом.

Бенун снова вымыли. Лусия окинула ее взглядом: – А ты красотка. Фигурка, как статуэтка, только темненькая. Мужики будут с ума по тебе сходить. Наши бледные дамочки, как тухлые рыбы, им уже надоели. Сейчас много заказов на черных. Но такой красотки, как ты, я еще не встречала. Кто же ты такая?

Бенун уловила доброжелательность в голосе и ответила на своем родном языке вперемешку с несколькими новыми словами, которые успела выучить. Это выдавало ее тайну, но она решила, что могла бы поладить с Лусией, кто знает, сколько ей тут жить. – Спасибо. Вы добрая. Меня работать на плантация? – Бенун показала на хлопковые поля, которые расстилались до горизонта. Лусия замахала руками, она тоже обрадовалась, что общение с девушкой будет не таким органиченным: – Что ты! О плантациях забудь. У тебя другая работа, более нежная, – Лусия подмигнула Бенун. – Будешь ублажать мужчин. И рожать. Ты уже рожала? – женщина показал руками, как качает младенца.

Бенун задумалась, она сожалела, что доверившись этой женщине. С какой стати она спрашивала ее таком? Впрочем, исключить вероятность своей беременности было нельзя, при том, что Бенун искренне сомневалась – сможет ли родить.

После тех издевательств, которые пришлось терпеть на корабле, у нее каждый раз с новолунием кровило дольше обычного и боли раздирали низ живота так, что она теряла временами сознание, пока не получала пинок или ей на голову не выливали ведро воды, чтобы привести в чувство.

В родной деревне бабушка, которая владела многими тайнами природы, ее бы вылечила. Здесь отношение к рабам такое – чем меньше проблем, тем лучше. Беременность рабыни считалась благом и оправданием затрат на ее содержание. Невозможность забеременеть для Бенун означала использование ее исключительно в качестве объекта для удовольствий. Эти нюансы вероятного ближайшего будущего постепенно раскрывались перед ней, повергая в отчаяние.

***

Практику «скрещивания» рабов с целью получения потомства, на плантациях к тому времени, как появилась там Бенун, еще широко не обсуждали, но слухи о том, что государство такое нововведение собирается плантаторам предложить, ходили.

Надо же было как-то узаконить то, что и так уже практиковалось без всякого на то разрешения. Государство зависело от рабов, а работорговля начинала приносить убытки.

Беременная рабыня ценилась, как стельная корова или коза. Впрочем, для Бенун прочилось иное будущее и беременность в ней было делом десятым, рассчитывать на лечение, во всяком случае, по этой части, явно не следовало.

***

Бенун посмотрела на женщину, которая изображала из себя заботливую няньку, и в ответ на ее вопрос – были ли у нее беременности, ответила:

– Когда меня похитили, я мужчин не знала. Потом…

– Можешь не продолжать, – перебира ее Лусия. – Что не рожала, очень хорошо. Удивительно, как такую красотку не «обрюхатила» дикая матросня. С тобой хорошо обращались? Если есть жалобы, скажи, у меня есть связи. Мне жаль тебя, девочка, но наказать или отомстить твоему мучителю, а такой был не один, насколько могу судить по твоим отметинам на коже, я ж не слепая, у меня возможности нет. Бог с них спросит. Он со всех спросит… Вижу, ты половины не понимаешь. Может оно и к лучшему – мне за такие слова не поздоровится. Но ты же никому не расскажешь? Иди, горемычная, иди, на все воля божья и твоя тоже, хоть ты и безбожница, – Лусия вздохнула и подтолкнула Бенун, показывая, куда ей надо идти.

***

Наконец Бенун оставили в покое. Ей принесли немного еды – рисовую лепешку и странный, но приятный на вкус напиток, он освежал и бодрил.

То, что она узнала, пообщавшись с Лусией, тревожило. Она старалась не торопиться с выводами и раньше времени не бояться неизбежного. Бенун хотела одного – смирить свое сердце, которое горело огнем и готово было вырваться из груди при одной мысли о том, что ей предстоит. Она помнила угрозы капитана, который обещал ей за непокорность наказание, которое полагалось непокорным рабыням, то есть ей. Бенун старалась принять судьбу такой, как она есть.

«Голос» поддерживал ее, помогая избавиться от ненужных иллюзий и надежд на освобождение. Бенун протестовала:

– «Если все так, то зачем мне такая жизнь?»

– Всякая жизнь – дар, но теперь ты знаешь, что дары бывают разными, одни – в радость, другие – в наказание.

– За что же наказали меня?!

«Голос» после недолгой паузы отвечал:

– Это не наказание. Это – путь.

– Какой? Зачем? – негодовала Бенун.

– Наберись терпения и все узнаешь. А пока смотри и запоминай. Тебе предстоят испытания еще более тяжелые, чем те, что были.

– Что? – Бенун разорвала бы этот «голос» на части, если бы смогла добраться до него, найти источник. – Еще более тяжкие? Да я лучше убью себя прямо здесь!

– Твоей право. Убей себя. Тогда ты не узнаешь, что такое любовь и никогда не станешь счастливой.

В ответ Бенун откинула назад голову и завыла, долго и протяжно, как дикий зверь.

Этот полный тоски вой услышали повсюду. К господскому дому начал сбегаться народ. Поднялась невообразимая суета и паника. Двери дома хлопали, топот ног раздавался во всех комнатах и на всех лестницах одновременно. Но никакого зверя, кроме хозяйского мопса, который забился от страха под кресло, так и не нашли. В комнату Бенун заглянули несколько раз. Она с невозмутимым видом смотрела на гостей и качала головой – нет, я никого не видела и кто выл, не знаю, ищите…

После этого случая Бенун старалась быть осторожнее с эмоциями, которые рвались из нее, пробуждая нечто, что жило в ней, но все еще дремало в ожидании своего часа.

Ей особо не докучали. Несколько раз к ней заглядывал тот мальчишка. Она больше не пыталась с ним заговорить потому, что знала – его зовут Том и у него нет языка. Он если и понимал ее, ответить не мог. Об этом ей рассказала Лусия, которая пользовалась его услугами в качестве посыльного.

Еще Бенун понимала, что это затишье временное и всякий раз с замиранием сердца прислушивалась к звукам, которые доносились снаружи комнаты, в которой ее поселили. Это была пристройка к Большому дому. Вход в ее каморку был обустроен таким образом, что выйти не замеченной из дома было невозможно – все просматривалось. Это была ее клетка.

Пользуясь редкой возможностью, Бенун тем не менее изредка покидала "клетку" по разрешению Лусии, которая говорила:

– Или походи, разомни ноги, они тебе еще пригодятся. Далеко не уходи. Здесь для тебя самое безопасное место. Местные мужчины не станут с тобой церемониться, если поймают. Защитить тебя будет некому. Еще накажут за то, что сбежала. Поняла? Ну тогда иди и помни, о чем я тебя предупредила. Не подводи меня.

Бенун старалась не покидать территории, которая прилегала к дому в виде небольшого поселка. Домики стояли скученно и в то же время в том, как они располагались, был свой порядок – одни стояли к Большому дому ближе, другие дальше. Те, кто в них жил, отличались по статусу – чем ближе к усадьбе, тем выше положение. В таких домах на окнах Бену увидела занавески. Чем дальше, тем признаков достатка становилось меньше. В самом конце располагались настоящие лачуги. А еще дальше была деревня рабов. Туда Бенун не ходила, хотя ей не терпелось найти кого-нибудь, с кем бы она могла поговорить на родном языке.

Бенун боялась, что забудет то, что ее связывало с ее прошлым. Язык предков был крепкой цепью, но и она могла не устоять перед временем.

Чем больше Бенун узнавала про жизнь на плантациях Трейси, тем больше проникалась мыслью, что это худшее место на земле.

Начать с того, что поводом для жестокости здесь могло стать что угодно. Рабов наказывали за неповиновение или недостаточно хорошую работу – избивали до полусмерти, так, что кожа на спине становилась похожа на сплошной рубец, который не успевал заживать, как новые удары превращали его в месиво. После нескольких экзекуций раб либо не выдерживал, либо умирал от «черной смерти», которая убивала его тело постепенно, съедая один участок кожи за другим.

Бенун вспоминала, как бабушка рассказывала, что «черную смерть» можно остановить, если человеку отсечь ту часть тела, в которой она поселилась. Но делать это надо быстро, пока кровь не разнесла невидимого убийцу по всему организму. Местные знахари, похоже, тоже владели этой тайной, но спасать заболевших рабов не спешили – видели в его смерти большее благо, чем возможность продлить мучения. Хотя ампутации на плантациях все же проводили. Бенун вскоре узнала, в каких случаях к ним прибегали.

Увидев еще одного мальчика лет восьми с культей вместо руки, она спросила у Лусии, что с ним случилось. Бенун подумала, что его пытались спасти от «черной смерти», возможно он уколол себе палец, когда собирал хлопок.

– Что случилось? То же, что и с другими, у кого нет руки – наказали за глупость! Стащил кусок лепешки у надсмотрщика, а спрятать не успел. Нет, чтобы бросить на землю и сказать, что он ни при чем, схватил и давай грызть, вот умора! А есть еще один, – Лусия сделала неопределенный жест, махнув в сторону деревни рабов. – …проучили за то, что опрокинул в грязь полную корзину чистейшего хлопка, недотепа. Все равно вернулся на работу, но собирает хлопка в сто раз меньше других и ест, соответственно. Долго не протянет. Да и кому он без руки нужен? Это дармовой раб, за него не платили – сам народился. Не надо их жалеть, твое сердце не выдержит. Тебе надо о себе думать.

Лусия недовольно поджала губы и добавила:

– Завтра увидишь кое-что похлеще. Для племянников устраивают праздник, приезжают специально, чтобы поиграть в свою любимую забаву. Без наших рабов никак. Вот и едут в такую даль.

Так Бенун узнала о еще более ужасном и бесчеловечном обычае, который практиковался у местных плантаторов. Игра, которую устраивали для детей, называлась "Долбани ослика". Но дети между собой ее называли иначе – "Долбани негра». Перед Бенун снова разверзся ад.

Отвратительную суть игры старались не афишировать – находились белые, которых эта игра шокировала, они требовали ее запретить, чтобы не позорить себя перед Всевышним и не опускаться ниже дикарей, которые снимают друг у друга скальпы.

На плантациях шептались, что как правило, накануне детского праздника, который устраивали для Трейси-младшего, детей рабов отбирали и куда-то уводили, потом находили мертвыми со следами избиений. Объясняли, что это «маленькие, дерзкие и безмозглые рабы», которых наказали за побег. Но в бараках точно знали, что побега не было – их убили для забавы, во время игр, которые устраивали на плантациях, как правило, в дни рождения господских детей.

В доме, где жила Бенун, ко времени ее появления детей не было, сын хозяина плантаций уже вырос. Но на соседних плантациях такое практиковалось повсеместно. К Дику Трейси приезжали специально, полагаясь на его личный опыт. Хозяину за такую возможность хорошо платили. Лусия рассказала, что это, как и многое другое, было придумкой управляющего Уилкинса.

Суть игры заключалась в том, чтобы расколотить что-то, в чем взрослые нарочно прятали сладости, которые дети должны были добыть, разбив глиняного ослика или горшок. Кому-то пришло в голову усовершенствовать забаву и вместо глиняного горшка использовать головы детей рабов. Они не слишком ценились потому, что часто болели и до взрослого состояния могли не дожить, что добру пропадать.

– Хозяин со временем переключился на другие "забавы", – Лусия скользнула по Бенун своим цепким взглядом, но уточнять не стала и продолжила: – Уилкинс тот еще стервец, такое придумает, что сомневаешься, женщина ли его родила. Но в качестве мужа мне бы такой не помешал, глядишь, своим умом бы со мной поделился, а то так и буду отмывать таких цыпочек, как ты. Впрочем, зачем мне такой, щуплый, перхоть, фу. Я была в свое время красоткой, не такой как ты, но хозяину нравилась. Жаль, что это время ушло. Но хозяин добрый, не выгнал. Спасибо ему, хороший человек!

– Хороший человек отдавал детей рабов для этой игры..?

– Это бизнес! Рабы много едят, мрут, да еще сбегают. Следи за словами, пока не накликала на свою головунеприятности. Лучше и дальше делай вид, что ничего не понимаешь. И молчи. Дольше проживешь. Ничего особенного в этом празднике нет! Подумаешь! – и рассказала Бенун про один такой день рождения, которому стала свидетелм потому, что по распоряжению Уилкинса сопровождала маленьких рабов.

– Это был особый случай – день рождения сразу у двоих маленьких господ. Когда пропали сразу двое, все поняли – в чем причина. Прислуга рассказывала, что хозяева заказали непременно девочек, они плаксивые и детям это нравится. А еще не хотели испортить детям праздник, как это случилось у соседей – мальчишка попался стойкий, уже от головы ничего не осталось, а он не проронил ни звука, ни слезинки. Дети, как с цепи сорвались, накинулись на него, еле успокоили. Лекаря вызывали, лечили от нервного срыва. Тот еще «горшочек со сладостями» вышел. Весь праздник «испортил», упокой господь его душу, отмучался…

Бенун от ярости чуть не задохнулась и впервые ощутила, что в глубине ее сознания что-то сдвинулось и зажило своей жизнью. Это нечто питалось ее энергией, не лишая Бенун сил, а напротив, делая ее другой. Бенун "кормила" это существо своей ненавистью, беспомощностью и жаждой мести.

Глава 7.

Представить нечто подобное там, откуда Бенун родом, было невозможно. Ее племя, хоть и враждовало с соседями, конкурируя за источники воды, к детям относилось бережно, видя в них будущее. Детей могли выкрасть, чтобы воспитать, как своих. Но чтобы убить, да еще помучить перед этим напотеху другим детям – немыслимо.

Детских праздников, как таковых, в ее деревне не было, как и конфет – с этими «достижениями» цивилизации белых Бенун познакомилась только на плантациях. Зато, когда устраивались общие праздники у нее в деревне или у дружественных соседей, дети веселились вместе со взрослыми: соревновались в меткости и ловкости, подражая лучшим в племени, намечая свою роль на будущее в зависимости от способностей и старания.

Бенун была совсем маленькой, но уже добилась заметных успехов в метании ножей. Однако, самым важным ее достижением считалось умение «заговаривать» раны. Этому она научилась у бабушки, которая ее воспитывала с тех пор, как Бенун осталась сиротой.

Воспоминание о матери кольнуло в сердце…

Однажды она поймала на себе взгляд внимательных, узких и черных, как ночь глаз Мангу. Бенун смутилась.

– «Почему он смотрит на меня? Потому, что я самая красивая? Или потому, что самая меткая?"

Мангу ей тоже нравился, но не потому, что он самый красивый, были и получше. Когда он смотрел на нее, Бенун чувствовала себя особенной.

– "Как бы узнать, что именно Мангу увидел во мне такого, что даже бабушка заметила? Если ему нравится моя меткость, то стоит мне промахнуться и он меня разлюбит. Никто не может всегда быть лучшим, чтобы его любили! Все силы будут уходить только на это. Такая борьба мне ни к чему".

В рассудительности Бенун тоже была особенность ее натуры, которую с удовлетвтрением отмечала бабушка и гордилась, повторяя про себя:

– "Голос крови. Наша! Будущая абоса"

– Кто такие абоса, бабушка? – спрашивала Бенун. Бабушка важно поджимала губы и хранила молчание. Бенун понимала, что абоса это тайна и не приставала.

За меткость Бенун прозвали «Летящим когтем» , что мало подходило для девочки, но сын вождя, Мангу, который был немногим старше Бенун, смотрел на нее с восхищением. Бабушка все замечала и шутила: – Собирается быть вождем, а уже готов повиноваться тебе, как твой пленник. Бенун строго смотрела на ее, а сама подумала: – "Стать женой вождя – это честь. Но я не хочу быть лучше Мангу! И не хочу, чтобы он выбрал меня только потому, что я самая остроглазая!"

Бенун решила испытать Мангу и начала нарочно проигрывать в спорах на то, кто сделает больше всех метких бросков. Над Бенун уже посмеивались, что она «окосела на один глаз потому, что слишком много смотрела кое на кого». Так и есть – она украдкой поглядывала на Мангу, хотела понять, стал ли его взгляд менее ласковым и отмечала – Мангу все тот же и от того, как он на нее смотрит, у нее сладко замирало сердце, хотелось петь и делать глупости. Промазав в очередной раз, она весело рассмеялась. Такая реакция на неудачу удивила всех, кроме бабушки – она видела Бенун насквозь.

– Хватит морочить всем голову. Пора тебе сказать Мангу, что ты все это затеяла ради него.

– Вот еще! Не всегда же мне быть первой.

– Ты можешь обмануть кого угодно. Даже себя. Но тебе никогда не обмануть меня. Не забывай, кем были наши предки по материнской линии – абоса – те еще плутовки – могли притвориться кем угодно и даже перевоплотиться.

– Бабушка! – Бенун сразу стала серьезной и взмолилась. – Расскажи мне про это! Ты обещала, что когда-нибудь и я смогу стать такой, как они. Но сначала мне надо стать такой, как ты, а это невозможно, если ты и дальше будешь от меня скрывать, – Бенун говорила с грустью в голосе потому, что искренне считала, что никогда не сможет стать кем-то другим, кроме той, кем родилась. Если бабушка будет хранить тайну, то когда-нибудь она унесет ее с собой в могилу, когда вернется к предкам, о которых рассказывала. Неужели надо ждать, когда Бенун присоединится к ним? Ей хотелось испытать могущество, на котрое намекала бабушка, при жизни.

Однажды она обнаружила на пороге своей хижины золотую змейку и растерялась. Так часто бывает, когда ждешь и желаешь чего-то очень, очень , долго, долго.

Это был особый подарок, означавший, что ей предстоит стать женой Мангу. Если она согласится. Бенун поняла, что она стояла на пороге следующего этапа своей жизни, возможно, самого важного, поскольку предстояло соединиться с мужской сущностью и обрести абсолютную целостность. Она должна была ответить, как только мужчины вернутся с охоты, на которую обычно уходили на несколько дней. Мангу как обычно ушел с ними.

Но сын вождя и его змейка остались в прошлом, о котором Бенун теперь старалась не думать. Сначала в мыслях о прошлом она искала убежища, чтобы отдохнуть там. Потом поняла, что после этого на душе становилось совсем плохо и ей снова хотелось покинуть этот мир, лишь бы освободиться от ожидания ненавистного клейма раба, которого пока не было на ее теле. Но это был лишь вопрос времени.

***

В тот день Бенун позвали в другую половину дома, предварительно велев как следует вымыться. В комнате, куда ее бесцеремонно втолкнули, на стульях и на кровати была разложена одежда.

Несмотря на обстановку, Бенун не удержалась, подошла поближе и даже потрогала – ткань была прохладной и гладкой, как масло. Она с любопытством покрутила перед лицом нечто белоснежное с кружевами, похожее на штаны. Но кому придет в голову в таком выйти на улицу – все прозрачное! Лучше уж так, как у них в деревне – легкая юбка до щиколоток, выше талии ничего – кожа дышит, телу легко. Если зной слишком изнуряющий, накинуть на голову и плечи полу юбки, предварительно размотав её. Обычно эту часть одежды, которая считалась основной, наматывали вокруг бедер и скрепляли на талии костяной булавкой. Ходить в таком виде здесь Бенун и никому из невольников не приходило в голову.

Невольники догадывались, что «белые» не просто так заставляли их надевать на себя эти жалкие лохмотья, они боялись, что их мужья и сыновья будут уделять красивым, молодым рабыням слишком много внимания, а их забудут.

В таких, похожих на цветы, платьях, Бенун рабынь не видела ни разу. Это была привилегия "белых". Она уже сделал кое какие наблюдения, например – чем женщина имела выше положение благодаря своему мужу или семье, тем платье было богаче и наряднее. И вот эта красота перед ней. Но зачем? Если бы не цепи, она бы попробовала примерить одно из них. Но Бенун отвергла и эту мысль потому, что понятия не имела, как все это надевать.

– Думаю, тебе подойдет это, – сказала Лусия, поднимая с кресла нежно-голубое платье с белоснежными и розовым оборками и кружевами.

Бенун показала на руки и помотала головой.

– Это мы мигом, – и цепи с грохотом упали под ноги.

Заметив смущенный и растерянный вид девушки, женщина всплеснула руками:

– Дикарочка! Ты же не знаешь, что с этим делать! Как же я не догадалась! Видимо тебя привезли совсем уже из далеких краев, если ты такая…, – Лусия не могла подобрать нужное слово. Потом ее осенило. – … невоспитанная, я же и говорю – дикарка!

– «Дикарка, все же не тварь».

Бенун позволила Лусии себе помочь. Морока еще та, обе мучались около часа, не меньше.

Платье оказалось велико в талии, пришлось ушивать прямо на ней. Когда все было закончено, Бенун пошатывало от усталости, хотелось присесть, но в таком платье ей показалось это невыполнимой задачей. Мелькнула мысль о более интимных потребностях от которых Бенун стало совсем нехорошо. Теперь она чувствовала себя в еще большем плену, чем когда на ней были только цепи.

Лусия всплеснула руками и ахнула.

– Посмотри на себя в зеркало. Узнаешь, кто это? – засмеялась она, довольная выбором платья, которое преобразило Бенун. – Ты похожа на принцессу. У вас же есть принцессы? Ты случайно не дочка вождя какого-нибудь вашего, дикого и ужасного? – Лусия засмеялась своей шутке, а Бенун посмотрела на нее и подумала, что среди ее народа такого глупого поведения не стоило ожидать даже от маленьких и неразумных детей.

Глава 8.

Немыслимым для Бенун было не только бестактные замечания Лусии, которая наверняка не хотела ее обидеть и говорила то, что думает. Нападение на деревню и ее пленение казались дурным сном, который не хотел заканчиваться и продолжался наяву.

Может быть духи на нее разгневались потому, что она была слишком любопытной, выспрашивая у бабушки их секреты? Бенун подозревала, что бабушка не хотела с ней делиться своим знанием потому, что духи запретили ей это делать. Если ее рабство – это наказание, то почему духи оборвали жизнь бабушки? Она ничего или почти ничего не рассказала.

Бенун все чаще ловила себя на мысли, что осуждает духов, которые не защитили ни ее, ни бабушку, ни их племя. Как они могли допустить, чтобы деревня осталась один на один с «охотниками за рабами»?

В горле снова образовался комок, вслед за которым водная стихия внутри Бенун была готова пролиться слезами. Когда пришла беда, в племени оставалось совсем немного мужчин, которые могли оказать сопротивление. Обычно их хватало, чтобы дать отпор, но в этот раз «охотников» было слишком много. За оружие взялись женщины, старики и дети. Но силы были не равны. К тому же на этот раз у бандитов были ружья, которыми их снабдили «белые» заказчики, знавшие о непокорной деревне, откуда до этого не удавалось увести ни одного пленника.

«Стоя на коленях с опущенной головой», Бенун прислушивалась к себе. Однажды замеченное нечто, которое еще никак себя не проявило, продолжало зреть, как волшебный плод того самого знания, которым владела ее бабушка.

– Слушай меня, красотка, кое-что расскажу. Пригодится, – Лусии торопилась подготовить девушку, как можно скорее к тому, что ей предстояло. Голос Лусии вернул Бенун в настоящее, «наказание духов» продолжилось. Когда и чем все это закончится, Бенун не знала и ждала особого знака, с надеждой прислушивалась ко всему необычному, что видела, слышала или ощущала в себе. Благодаря этому ожиданию она жила.

Хозяин держал Лусию при себе не за прошлые заслуги. Возиться с новенькими рабынями – работа, которую она должна была сделать хорошо, если не хотела оказаться среди нищего сброда, чьи тела, обглоданные койотами, находили в прерии.

Бенун кивнула на всякий случай, пытаясь представить, как именно хозяин будет заботиться о своих рабах и что такое «раз-два». Правильно ли она все поняла – хозяин хочет быть отцом детей рабынь? Все эти дети, которые возятся в пыли с животами раздутыми от голода, наверняка родились здесь. Если он отец, то почему так жесток к своим детям? Или маленький раб не может считаться его сыном – он просто раб? Если речь о ней, значит ли это, что ей тоже предстоит стать матерью раба? Бенун внимательно слушала, старалась уловить суть, чтобы самой подготовиться к тому, что ее ждет. – Сейчас рабов покупают меньше. Дорого. По пути мрут, как мухи. Хозяин несет убытки. Он же рискует своими деньгами, так как вносит за вас залог! Наше правительство – благослови Господь всех, кто там сидит и присматривает за нами – выпустило полезную книжецу. Знаешь, что это? Ты ж неграмотная, зачем оно тебе в твоей дикарской жизни. В той книжеце мудрость наших старейших. Так понятно? Наш «вождь» говорит нам, что и как надо делать. Так вот, там написано, что хозяин может позаботиться и обеспечить себя рабами сам. Догадываешься как? Ох, ты глупая! Что хлопаешь своими ясными, как вода в ручье, глазами? Ему их понаделают такие как ты! Раз-два, раз-два приятного дельца, девять месяцев и новый раб готов! Поняла?

Про плети Бенун уже знала. А вот про особенности ее здоровья рассказал кто-то из своих. Среди рабов всегда находились те, кто всегда был готов выслужиться. Рожать рабов Бенун не хотела, раз так, то ей лучше умереть. Она успокаивала себя мыслью, что до борделя живой ее не довезут. Что бы «голос» не нашептывал, Бенун вернулась к идее о том, что ей придется себя убить. Бенун ощутила приближение чего-то неотвратимого и гадкого. Образ Мердока Мерча возник перед глазами, как отвратительный призрак, который снова тянул к ней свои лапы. – Хозяин приказал отобрать самых красивых. Принарядить. Кого-то оставит. Остальных продадут. В бордель. Тебя, думаю, продадут. Надежда на то, что ты родишь здорового крепыша, на который проработает в цепях не один год, слишком мала. Я за тебя не поручусь. Не обижайся, но мне моя жизнь дороже. У тебя кровит. По своему опыту знаю, что дети будут хилыми. А нашим «голодным» мужичкам, падким на таких необычных красоток, сгодишься. Еще и деньжат принесешь своему хозяину. Будешь смирной, послушной, обижать не будут. А то плети.

День, которого она ждала со страхом, настал. Когда Бенун вместе с другими новыми рабами выставили для знакомства с хозяином, она молилась, чтобы он на них посмотрел, обозвал обезьянами, бездельниками и прогнал прочь, на плантации, работать

– Эй, ты! – Бенун не сразу поняла, что это относилось к ней.

Дик Трейси, расставив ноги, постукивал себя по голени хлыстом, ткнул им в сторону Бенун. Она замешкалась. Лусия, которая знала нрав хозяина, не хотела, чтобы ее подопечная познакомилась с этим «атрибутом власти» так скоро, окликнула ее. Все это время она стояла в стороне, ревниво осматривала рабынь, оценивая свою работу и не удивилась, что хозяин заметил именно эту девушку.

– Придумаю ей другое, эээ.., пусть будет Жозефиной! Отведите ее ко мне.– «Вот уж «повезло», так «повезло»…», – подумала она и снова окликнула Бенун по имени, заметив с досадой, что девушка пытается спрятаться, забиться в угол. – Бенун? Ее зовут Бенун? – переспросил Дик Трейси, всматриваясь в лицо чернокожей рабыни, которая стояла перед ним в небесно-голубом платье и была очень хороша собой. – Да, господин, ее имя Бенун.

– Троих пока хватит, а там посмотрим, насколько меня самого хватит, – он похлопал себя по причинному месту, которое уже выпирало и недвусмысленно качнул туда-сюда бедрами. – Пошли все вон отсюда! Все, и эти черномазые обезьяны тоже. Бездельники! Ленивцы! И ты, старая моль, осмелела или отупела? Не говори лишнего и не смей перечить мне! Помни, кто я, а кто ты. Пошла вон. Уилкинсона, этого жалкого прыща, ко мне!Дик Трейси повернулся, чтобы уйти к себе. Судя по улыбке, он был доволен тем, что ему показали и не хотел тянуть с тем, чтобы познакомиться с «Жозефиной» поближе. – Господин…, – проговорили Лусия, пытаясь привлечь внимание хозяина и напомнить о том, что управляющий Уилкинсон собирался девушку перепродать и таким образом пополнить хозяйскую казну, опустевшую после последней эпидемии. Продажа чернокожей красотки, по ее мнению, была выгодна всем. «Неужели ему мало тех, что есть?» Однако вслух Лусия собиралась сказать совсем другое. Ее вмешательство рассердило хозяина сверх меры, впредь нужно быть осторожнее. Лусия не решалась продолжить, собиралась с мыслями, подбирая слова. – Что тебе? Говори, – Трейси начал притоптывать на месте от нетерпения. – Господин, простите меня, старую, глупую и неразумную, но я уже осмотрела эту девушку и думаю, что она вам не подойдет… Плантатор вскинул брови, с изумлением посмотрел на женщину, больше ни о чем не спрашивал, молча ждал продолжения, чтобы было самым плохим признаком и предвестником скорого приступа ярости. Постукивания хлыста стали ритмичнее и сильнее. Лусия покосилась на хлыст и пролепетала. – …она не годится для родов. – Да? У нее там этого нет? – сказал Трейси и засмеялся своей скабрезной шутке. – Все при ней, господин. Но она кровит. – Они все кровят. Оставляю её себе. И этих двоих, – плантатор указал на одну девушку лет 12, совсем еще ребенок и на другую, примерно такого же возраста, что и Бенун.

Глава 9.

Итак, будущее Бенун начало понемногу проясняться. Скорее всего, она не будет гнуть спину на плантациях – ее будут использовать в качестве «производительницы рабов» или для борделя. Других вариантов, казалось, и не предполагалось.

В свободной Америке нашли способ снизить издержки рабовладения за счет высокой смертности невольников при транспортировке: плантаторы помимо принудительного спаривания рабов, подключились к процессу воспроизводства сами. Нововведение было одобрено властями. Плантаторы немедленно приступили к реализации предложенного плана. Спрос на рабов начал понемногу снижаться. Но о том, чтобы невольничий рынок прекратил свое существование не могло быть и речи. Иначе Бенун здесь бы не оказалась.

Бенун снова оказалась в своей комнате-клетке и даже была рада этому – не могла дождаться, когда ей помогут снять с себя всю эту нелепость. Она и не представляла, что ей перед этим придется пережить едва ли не самые ужасные минуты после того, что она испытала на корабле в каюте капитала Мерча.

Она так и не успела переодеться в свое привычное, за ней пришли.

***

Пальцы Бенун судорожно сжимались, предвкушая, как она берется за рукоять и ждет подходящего момента, который, судя по наглой ухмылке Дика Трейси, неумолимо приближался. Он видел волнение девушки и получал удовольствие от ее растерянности, страха и ненависти к нему – Дик отлично понимал, что творится в душе девушки, у него уже был опыт общения с такими строптивыми рабынями из вновьприбывших. Этот независимый взгляд, достоинство, с каким она держалась, несмотря ни на что, заводило его сверх меры. Плоть уже рвалась наружу и он предвкушал, как будет втаптывать в грязь, превращая в ничто гордость этой невероятной чернокожей красавицы. Через пол часа она уже стояла посреди спальни хозяина и не знала куда деть свои руки, перебирала оборки платья, касалась шеи, потом снова что-то искала в кружевах и не находила.

– «Если бы у меня был мой нож!»

Садистские наклонности в себе Дик Трейси заметил с тех пор, как понял, что ему нравится наказывать рабов. Еще лучше если ему доводилось видеть, как они умирают.

Дик не мог отвести восхищенного и сладострастного взгляда от Бенун, которую назвал Жозефиной в честь одной проститутки, обучившей его всяким забористым штучкам и шалостям. Теперь он будет делиться своим опытом и научит эту обсидиановую королеву всему, что знал сам. Трейси ловил себя на мысли, что он даже немного оробел в присутствии этой невольницы. Чтобы избавиться от этого наваждения, которое унижало и пугало, решил прибегнуть к испытанному способу – жестокости.

Изначально он вовсе не собирался убивать своюновую "игрушку", «Жозефину». Уилкинсон все уши прожужжал, что одна эта рабыня стоит двух десятков рабов, а то и больше. Трейси разрывался между желанием подзаработать на ней и оставить девушку себе. Его тянуло к ней неведомой силой, которая брала свои истоки из ада, не иначе.

– «Продать всегда успею, – успокоил себя Трейси. – Сначала надо поучить и стереть с ее прекрасного лица эту гордость. Иначе я не Дик Трейси, а дерьмо койота».

«Учение» в понимании Дика Трейси включало в себя два обязательных мероприятия. Первое – его ложе. Второе – «исправительный» столб, к которому привязывали таких же, с характером, рабов, как «эта смазливая обезьяна». Первую часть он оставлял за собой. Вторую перепоручал своим помощникам.

У большинства плантаторов для этого имелись подручные, набираемые из числа все тех же рабов, которые таким образом надеялись попасть в число приближенных. Лучше бить самому, чем их. На такую работу соглашались не все. Были случаи, когда приходилось подыскивать исполнителя неделю. За это время привязанный к столбу раб умирал от обезвоживания и солнечных ожогов. Трейси в таких случаях сокрушался, что «каналья, сбежал, не получив сполна».

Дик Трейси угадывал нужного раба сразу – в глазах такого было что-то особенное, мрачное и липкое, как у него самого, когда он рассматривал себя в зеркале, пытаясь понять, почему в обществе его все сторонятся, как прокаженного.

Рабы не имели права на сострадание. Они стояли во время пыток "провинившихся" с подчеркнуто тупыми выражениями лиц – знали, что за ними следят и вычисляют потенциальных бунтовщиков.

Рабы становились рабами не сразу. На это требовалось время, мучения и боль.Некоторые со временем сами охотно хватались за палку и с остервенением накидывались на соплеменников, вымещая на них свою собственную боль. В "палачи" годились далеко не все. Требовался талант особого рода – знать особенности физиологии человека вообще и своих соплеменников в частности. Болевой порог, как и понятие красоты, существенно отличался и сакральными считались другие, чем у белых, части тела.

Например, для привезенных из Африки рабов или местных индейцев было важно не то, как из убьют, а то, как их похоронят. К физическим страданиям и те и другие относились почти равнодушно. Но похоронить не по правилам, без нужного ритуала, значило обречь душу на скитания. Этого на плантациях боялись больше всего, и плантаторы часто оставляли тела замученных не захороненными вовсе.

Словом, в Новом Свете, созданном и обустроенном белыми, рабы-палачи были незаменимыми помощниками. Плантаторы их ценили, и, если перепродавали, то в редких случаях и за хорошие деньги. Выявить или "взрастить" своего палача считалось делом первостепенной важности, не меньше, чем собрать хороший урожай.

Другие рабы их сторонились, но ненависти к ним не испытывали. В прошлом о многих можно было сказать, что они хорошие люди, во всяком случае, не хуже других. Рабство выдавливало из каждого не только достоинство и самоуважение – память о своем прошлом, о заветах предков становились ненужной, непозволительной роскошью. Воля белого человека, если у него в руках плеть или ружье, становилась единственным законом, обязательным к исполнению. Взывать к состраданию было бесполезно, рабы не знали, что это такое – забыли.

Бенун стоила больших, очень больших денег, которых всегда недоставало. В другой раз Трейси поступился бы своими дурными наклонностями и поручил бы Уилкинсону «избавить его от никчемной рабыни». Сейчас предвкушал, как накажет рабыню сам.

Ее стоимость в настоящем и в будущем, если продаст, пробуждала в нем демона. Будь его воля, он бы запер ее в своей спальне и сжег вместе с домом, слушая вопли отчаяния, когда она будет гореть там заживо. По сути это уже была вполне определенная форма безумия, но в его кругу и в его стране такое отношение к рабам считалось нормой. К тому же сжигать свой дом Дик Трейси не собирался – хватит с нее и столба.

Никогда раньше на плантациях никого не сжигали, наказание «Жозефины» должно было стать первым. Демон сводил его с ума, распаляя в нем вожделение, закрепляя в сознании Трейси мысль – отдать Бенун на растерзание ее соплеменникам.

– Чувствую, что ты меня порадуешь, – произнес он с улыбкой, от которой Бенун сжалась, а сердце забилось, как у пойманной в силки птицы, обреченной, как и она, на смерть или рабство в клетке, тоже – человеческом изобретении.

Глава 10.

Прежде чем мы узнаем, как Дик Трейси укрощал свою новую рабыню, уместно заглянуть в его прошлое.

Основы натуры, как известно, закладываются именно тогда и Дик не был исключением, несмотря на то, что его матерью была весьма достойна особа, о которой на плантациях после ее смерти вспоминали добрым словом. При этом все удивлялись, как такая чудесная женщина могла породить сущего демона? Оказывается, могла. Для этого надо было стать заложницей роковых решений, которые ложатся тенью на судьбы еще не родившихся детей.

Дик с самого рождения нес на себе отметину, которая надежно ограждала его от попыток посеять в его неокрепшей душе что-то доброе и светлое. Обстоятельства сложились так, что мужчина, которого все считали его отцом, Генри Трейси, был одержим ненавистью к своей судьбе.

Ребенка своей жены, Элизабет, он также считал виновным в своих бедах, потому старался изо всех сил, чтобы вырастить из него исчадие ада. Элизабет, которая на тот момент сама пребывала в расстроенных чувствах, не могла оказать достойного сопротивления. сопротивления. Главой семьи, как водится в подобных патриархальных семьях, была не она, а ее супруг. Все вопросыпо поводу отвратительного воспитания Дика следовало адресовать ему.

Генри Трейси-старший был плантатором и сострадание к рабам в его среде считалось слабостью и неумением вести дела. Хочешь-не хочешь, а научишься жить по законам общества, которое диктовало свои правила – как надо присматривать за рабами и воспитывать своих отпрысков. Тем более, что Трейси выбился в люди при весьма интересных обстоятельствах, которые во многом стали причиной разыгравшейся драмы спустя десятилетия.

Генри Трейси разбогател не сразу – помогла жестокость по отношению к рабам, которой он научился сам у других таких же плантаторов и преуспел, когда почувствовал, что входит во вкус и вид страданий жертвы доставлял ему удовольствие.

Элизабет Трейси, его жена, подобного отношения к рабам не одобряла и старалась первое время сдерживать мужа, а сына – ограждать от жестоких зрелищ, особенно, когда несчастных наказывали. – Хочешь, чтобы твой сын вырос тряпкой? Может быть сама хочешь поработать в поле вместе с рабами, чтобы облегчить их мучения? Их лень – это наше разорение! Кстати, дорогая, твоя доброта им непонятна, уверяю тебя, случись что, они бы тебя не пожалели. Ты для них кто? Жена плантатора и мать наследника, который, я надеюсь, будет управлять плантациями еще более твердой рукой, чем его отец. Это было бы правильно. А ты хочешь все испортить. – Не говори так со мной! Я твоя жена, а не раба! Мне кажется, ты иногда путаешь эти понятия. Я не требую от тебя любви, это бессмысленно в нашей ситуации и невозможно при тех обстоятельствах, которые нас с тобой свели вместе. Прошу не забывать об этом. Как и о том, что эти люди, которых ты называешь рабами, они тут не по своей воле. Большинство из них родилось свободными, как мы с тобой. – Не стоит напоминать о том, что во мне живет во мраке моей души с легкой руки твоего отца. Это первое, дорогая Элизабет. Насчет рабов – тут все просто. Они тут и не по моей воле. Их отловили и доставили сюда. Я их только купил. Советую не забывать, что не будь их, у нас ничего бы из этого не было! – муж раздраженно ткнул рукой в сторону обширных плантаций хлопка. – И этого тоже! – он дернул за кружевной рукав нарядного платья Элизабет. Он специально сказал про платье потому, что Элизабет всегда была склонна носить скромную, неброскую одежду. Генри заставлял жену наряжаться и выписывал модные туалеты из Европы сам. Нежная ткань не выдержала напора эмоция и оборвалась, повиснув на бледной и тонкой руке женщины.

– Или ты хочешь ходить в тряпье, как те, у кого нет рабов, нет такого «плохого мужа»? Ты разучилась ценить главное в жизни – то, что мы сидим на ветке выше остальных. Пусть не на самой высокой, но мне и этого достаточно, чтобы чувствовать себя состоявшимся и счастливым. Если бы не ты!

Элизабет опустила голову. В словах мужа было много правды, но справедливости в них не было ни капли. Она не возражала, когда он высказал идею начать все с начала за океаном на новых землях, где о них никто ничего не будет знать, кроме того, что они сами о себе расскажут. Это было рискованное предприятие, но она согласилась, надеясь, что сможет за океаном укрыться от прошлого.

Трудности и даже лишения, особенно в первое время, заглушили воспоминания. Возможно, муж прав, что отчитывает ее сейчас. Если бы не его предприимчивость, ее платья и правда были бы намного скромнее, если не сказать хуже – она бы ходила в обносках, подобно тем дамам, чьи мужья оказались не столь везучими, а еще и мягкотелыми, чего не скажешь о Трейси. Его жестокосердие – залог ее благополучия, которым она совершенно не дорожила и это оскорбляло Генри больше всего. Она понимала, что отдаляется от мужа вседальше, но правда, которая стояла между ними, мучила Луизу не меньше, чем страдания рабов, которые она переносила тяжело, не умея помочь, оградить.

Полученного от родителей приданного хватило на первое время. К тому же Генри сделал неудачное вложение. Окупились только акции одной хлопковой компании, которая была мало кому известна, но оказалась невероятно прибыльной. Вложить деньги туда – была ее идея. Растерянный и придавленный неудачами муж ее послушался и дела пошли в гору, а когда начали завозить все больше новых рабов, их барыши взлетели еще выше. Больше к жене за советами муж не обращался. Ее дело – их сын, Дик.

Мальчик быстро понял, что последнее слово в их семье всегда за отцом, а забота отца о его матери выражалась, как правило, в покупке красивой одежды. И все потому, что отцу нравилось, когда на них показывали и говорили, что они красивая пара. В Лондоне, откуда они приехали, вскоре после свадьбы, чета Трейси предпочитала лишний раз в обществе не появляться, чтобы не стать предметом обсуждения тех, кто был в курсе того, что с ними случилось. Сплетни просачивались, несмотря на строгий запрет прислуге – держать языки за зубами.

Владение рабами изменило Генри Трейси, ожесточило. Так считала его жена. Но он-то сам знал, что в нем жила темная сила, которая разъедала душу, требуя выхода обиды и унижения, которым его подвергли во многом по вине жены. То, что вина Элизабет была ее бедой, Генри уже не волновало. О том, что его женитьба позволила ему войти в круг тех, кого он считал хозяевами жизни, со временем также утратило свою силу, как и повод быть с женой поласковее.

Генри не сразу решился на телесные наказания рабов, но увидев, уже не мог остановиться. Он вдруг ощутил в себе странное и приятное чувство, похожее на оргазм после владения Элизабет в моменты, когда ему удавалось настоять на ее супружеском долге. Близость больше напоминала насилие и Генри невольно связал воедино негативные ощущения, которое испытывал, видя брезгливую покорность жены и бессильный гнев скованных цепями рабов.

Сначала его это испугало, уж больно необычные ощущения. Потом все повторилось и он уже стал искать повод, чтобы придраться и найти новую жертву. Генри осознавал, что растит в себе демона и не гордился этим, а просто сдался на милость, признав его победителем. В поражении он видел своего рода месть «благородной святоше» Элизабет, которая и в грязи не забудет про свою «голубую кровь» и знатное происхождение.

Генри не афишировал своих наклонностей, считая, что его демоны – это его личное дело. Начинающий плантатор наблюдал за экзекуциями, стоя за занавеской в своем доме у окна, откуда было видно, что происходило у столба для наказаний.

– Что там? – спросил однажды Дик, теребя отца за штанину, в надежде, что его возьмут на руки и покажут, кто кричит.

– Ничего. Иди к матери, – Генри даже испугался, что сын поймет, что он тут делает, хотел отослать его, но потом передумал. Рано или поздно, ему придется продолжить начатое. Чем раньше он познакомится с этой стороной жизни на плантациях и привыкнет, тем лучше.

Он подозвал сына к себе. Дик приблизился, все еще обиженный, что отец отмахнулся от него. Потом они стояли вместе до тех пор, пока Генри с ужасом не заметил, что сын держится ручкой за штанишки.

– Что ты делаешь, негодный мальчишка! Убери немедленно руки и никогда так больше не делай!

Маленький Дик смутился и повиновался, спрятав руки за спину.

– «Боже, неужели он в меня? А в кого же еще? Отлично. Раз ребенок, ангел безгрешный, испытывает то же, значит и я не исчадие ада», – внутренний монолог стал определенной вехой в судьбе семьи Генри Трейси. В созданной им атмосфере рос не обычный ребенок, а то самое исчадие ада, которое сначала разъело душу отца и теперь взялось за ребенка, изгоняя из него ангела раз и навсегда, не дав ни одного примера сострадания и любви или хотя бы заботы о ближнем.

С тех пор миновало много лет. Но Дик вспомнил об этом именно сейчас, когда смотрел на несчастную, перепуганную рабыню. Он вырос и стал богатым плантатором, но на всю жизнь запомнил свои ощущения, которые испытал в тот самый, первый раз, стоя с отцом у окна. Сердце Дика Трейси забилось сильнее, губы задрожали и рука сама потянулась вниз.

Глава 11.

Воспоминания погрузили Дика Трейси в транс, он не осознавал, что делал. Бенун, которая в тот момент была, как натянутая струна, наблюдала за ним, готовясь принять неизбежное. Движение руки хозяина не ускользнуло от ее внимания. Бенун поняла, что близится то, чего она всегда с ужасом ждала и посмотрела своему мучителю в глаза. Ей стало холодно, бил озноб от мысли, что сейчас произойдет – все это она прочитала в глазах мужчины, который стоял перед ней. – Все понимаешь, так даже лучше, – произнес Дик, облизнув пересохшие губы, – не придется уговаривать. Подойди! Бенун не шелохнулась. – Оглохла? Я сказал – подойди. Ну, же, входи в свою роль, Жозефина и мы позабавимся. Ты же не хочешь, чтобы я приказал тебя высечь? Это ничего не изменит. После этого будет все тоже самое, только еще больнее, это я тебе обещаю. Ноги Бенун подкосились и она упала на колени. Эта униженное положение пробудило в ней гордость и придало сил. Девушка попыталась встать, но запуталась в платье. – Хорошо, я сам подойду к тебе, раз ты так хочешь, – Дик, не сводя с нее глаз, в которых была только похоть, медленно встал и подошел.

Перед лицом Бенун медленно высвободил то, что уже доставляло ему неудобство, находясь в стесненном состоянии и срывающимся от захлестнувших эмоций и предвкушения, голосом приказал: – Ну, черномазая обезьяна, ты знаешь, что делать…

В этот момент случилось неизбежное: то ли от долгого ожидания, то ли от переизбытка желания, тело среагировало должным образом и «плотина прорвалась».

Бенун ощутила на лице «горячее тепло» и волна жгучего отвращения захлестнула ее сознание. Ее стошнило на ковер прямо под ноги Дику Трейси.

Она почти ничего не ела и ковер не пострадал, при том, что Дик «испортил» его намного больше и не только его – девушка в оцепенении смотрела на пятна, которые изуродовали ее красивое платье. Она ощутила омерзение и стыд. Мысль, что скажет по этому поводу Лусия, была неуместной, но Бенун зацепилась за нее, чтобы не дать ярости овладеть собой и не накинуться на этого отвратительного человека прямо сейчас и вцепиться ему в горло.

Она стояла на коленях, не поднимая глаз и ждала, что будет дальше, готовая ко всему. Если бы она сделала это, то увидела бы лицо сатаны. Внешне напоминающее человека, существо, смотрело на нее сверху вниз, скривив губы в оскале, который мог испугать любого.

***

Она не помнила, как ее выволокли в коридор, сорвали с нее платье и потащили на улицу.

Бенун швырнули на землю, затем связали ей руки и ноги так, что столб, возле которого она лежала, торчал по середине. Освободиться из такого положения было невозможно, как и поменять положение. Разложенные специально острые камни больно впивались в тело, причиняли боль при малейшем движении. Бенун была совершенно раздета, но не чувствовала ничего, ни жары, пока солнце не исчезло за горизонтом, ни холод, превративший ее в застывшую мумию.

Она не чувствовала себя живой и ее мало заботило, доживет ли она до утра, главное, что ее наконец оставили в покое. Однако через пару часов тело Бенун уже «кричало и молило» о пощаде. Судьба Бенун была решена.

Бесконечные судороги причиняли дикую боль. Она пыталась изменить положение, но веревки впивались в кожу, натирали ее до крови и через некоторое время на этих местах уже были кровоточащие раны, куда набивались полчища мух.

Она продержалась еще несколько часов и наступил спасительный обморок. Но и там, в глубине боль не оставляла ее. Мучительная жажда оживила воспоминания о родном доме. Потом пришла жажда…

***

Она стояла на берегу небольшого рукотворного пруда с кристально чистой водой, которая поступала из подземных источников, наполняя его даже в самый знойный период.

Этот пруд был подарком ее бабушки родному племени. Она уговорила совет старейших, что такой водоем племени не помешает.

– Тебе реки мало? – спрашивали они с недоумением.

– Река – хорошо. Но она, если вы помните, мелеет каждый год. Воды племени не хватает. К тому же у наших соседей воды нет совсем, они страдают еще больше в своих горах. Вам не надоело ссориться с ними каждый год из-за каждого глотка?

– На все воля духов!

– Разве? А что, если духи позаботились не о нас, а о животных и эта вода для них? А мы захватили этот источник жизни только потому, что готовы убивать за воду тогда, как они в засуху не прольют и капли крови у водопоя?

Аргумент показался убедительным, хотя и необычным. Но и бабушка Бенун была на особом положении благодаря своим способностям и, еще больше, своим знаменитым на всю Африку предкам по женской линии – колдуньям, которые были на короткой ноге со всеми духами, великий и всемогущий клан абоса, многоликих и единых в облике Матери Теней.

Тревожить Мать Теней из-за плохой погоды было глупо и опасно, никто не рисковал, обходя дом бабушки Бенун стороной.

Старейшины подумали над ее предложением и согласились.

– Хорошо. Говори, где надо копать. Надеюсь, потом нам не придется наполнять это озеро своими слезами за то, что послушались тебя – ни воды не найдем, и подземных духов разгневаем тем, что полезли к ним.

– С духами я договорюсь, – успокоила их бабушка, понимая, что старейшины всю ответственность хотят переложить на нее на случай неудачи, чтобы не стать посмешищем.

В итоге все закончилось хорошо. Бабушка распорядилась, где надо копать и на какую глубину, чтобы добраться до родников и не разрушить их протоки, которые каждый по отдельности был слабеньким, но все вместе быстро заполнили земляную чашу до краев. Так племя обзавелось собственным непересыхаемым озером, а авторитет старейшин укрепился еще больше.

***

– Плесни водой на лицо, жива ли она… А то может уже отмучалась, – женский голос, который показался знакомым ("Лусия..?") звучал приглушенно, но для Бенун он стал нитью, за которую она ухватилась, чтобы не сгинуть в бездне, которая ее манила обещанием утолить жажду и обрести покой. Она боролась с собой. Ей не хотелось возвращаться, она уже приготовилась умереть здесь и сейчас, в этом месте из ее грез, конечно ненастоящих, но все это так напоминало дом, потерянный навсегда. Но неведомая сила мешала ей сделать последний рывок воли к свободе, тащила назад.

Рукотворный оазис, который давал жизнь, сейчас медленно убивал сознание Бенун невозможностью дотянуться и сделать хотя бы глоток. Блуждая в своих мучительных грезах о несбыточном, она не чувствовала, как чьи-то руки стали ее развязывать, ослабив для начала узлы на ее запястьях и лодыжках. Шепот, который доносился издалека, казался ей шелестом прибрежного тростника.

Бенун увидела себя со стороны. От ее красоты не осталось следа. Тело напоминало один сплошной волдырь, который прорвался и сочился сукровицей, превращая землю, на которой она лежала, в темное, липкое месиво.

– Сама виновата, – слова ворвались в сознание Бенун, как злой ветер, напомнив ей о том, кто она по сравнению со стихией, которую он собой представлял.

– «В чем моя вина?»

Вопрос остался без ответа потому, что она ни слова не произнесла вслух. Потрескавшиеся губы шевелились беззвучно.

Видя, что глаза Бенун открыты, Лусия стала развязывать веревки быстрее и тарахтела без умолку, адресуя половину Бенун, остальное своему помощнику, чернокожему мальчику, который был у нее на посылках.

Именно он понял, что Бенун умирает и предупредил свою хозяйку на случай, если она захочет ее спасти. Лусия так и не решилась побеспокоить Дика Трейси, чтобы спросить – как быть с рабыней – двери его спальни распахнулись, больно ударив ее по лбу. Лусия откатилась назад и осталась сидеть, глядя на него снизу вверх круглыми от испуга глазами.

– Шпионишь?

Лусия помотала головой и показала пальцем в сторону, где находился столб для наказаний.

– Сдохла? – спросил Трейси, сдвинув брови.

– Еще нет, но скоро. Я за ней наблюдала, она уже час не шевелится и даже не стонет.

Трейси скривился при воспоминаниях о том, как закончилась его с этой рабыней встреча и решил, что стоит попробовать еще.

– Отвяжи. Потом посмотрим, что с ней делать.

– Хозяин добрый. Приказал тебя отвязать и привести к нему. Да не трясись ты! Пойдешь к нему снова, но не сейчас, а когда сможешь. Полюбуйся на себя, ты же почти покойница. Удивляюсь, что он в тебе нашел, почему потащил к себе, а не отправил в бордель. Там тебя хотя бы не били, разве что, совсем немного, поучили бы клиенты. Чем ты обидела хозяина, что он так тебя наказал? Хотя лучше мне этого не знать. Хозяину не понравится, если его секреты будут обсуждать между собой прислуга.

Мне хорошо платят, чтобы я занималась такими, как ты. Не советую больше его сердить или получишь в дар украшение на шею. «Четыре когтя», видела небось? С ними не сбежишь, может только работать. Или поставят, как кобылу перед ним и кнут не потребуется. Хочешь такое украшение себе? Получишь, если будешь обижать нашего хозяина. Соображай. Выбор у тебя невелик. И времени – три дня. Столько хозяин отмерил на твое «воскрешение», иначе не скажешь – ты ж едва живая, опоздай я на пол часика и все, твоя душа отлетела к твоим духам. Дай ей воды! Смирись, смирись, говорю тебе. От тебя ничего особенного не требуется, кроме того, что в тебе заложено природой. Он тебя купил, значит ты принадлежишь ему! Как можно с этим спорить? А вот если ему понравится, он подарит тебе бусы, как у меня, – и она показала Бенун красные бусины на нитке, которые показались ей кровавым ошейником.

Лусия была далеко не глупой прислугой, да и собственный опыт общения с Диком не прошел даром – сразу поняла, что будет еще одна попытка уломать рабыню и сделать все, как надо. Следы на платье сказали больше, чем кто-либо.

– «Лучше умереть, чем дать на себя надеть такое…» Бенун слушала и снова половину не понимала, но что такое «четыре когтя» знала – видела не раз. Еще думала, почему они надеты как правило на красивых молодых девушек и женщин? Теперь понятно – так укрощали непокорных. Их не убивали – это расточительство – либо продавали, либо приручали таким способом, если хозяину девушка особенно нравилась *** Бенун положили на тележку с соломой и повезли к дому, где жила Лусия. Там ее опустили на пол, застеленный чистой соломой, сверху – циновка из тростника. Предварительно все тело обернули чистой тканью, смоченной чем-то ароматным.

Приятная прохлада убаюкивала. Ей не хотелось ни о чем думать. Только наслаждаться покоем. Ее напоили и поставили кувшин с водой рядом с циновкой, на которой она лежала – только протяни руку. Бенун прикоснулась к покатому боку кувшина. Она хотела ухватить его за ручку, но не смогла – рука прошла сквозь глину, как сквозь пустоту. – «Как это?» – мелькнула мысль, удивившая Бенун своей обыденностью, будто так и должно быть. – Бенун, дочка, мы тебя потеряли. Но мы тебя помним, – Бенун узнала голос своей бабушки, которая ее вырастила и потому называла дочкой. – Бабушка? Ты здесь? Тебя убил тот человек. Он потом забрал меня. – Нет, не убил. Какие глупости, разве меня можно убить, – бабушкин голос, совсем еще молодой, зазвенел легким смехом. – Я живая, искала тебя все это время. И сейчас ищу. Бенун, я не вижу, где ты, мне трудно до тебя дотянуться, но я что-нибудь придумаю. Не понимаю, что это за место? – Это далеко, бабушка. Мы плыли много дней и ночей. Два раза столько, сколько пальцев на руках и ногах, помнишь, как ты меня учила считать? – Это много и это все объясняет. Кто с тобой рядом, Бенун? Это хорошие люди? Или они обижают тебя? Бенун молчала, не зная, что сказать. Признаться в том, что она рабыня? – Бенун, почему ты не отвечаешь? Девушка подняла голову, чтобы посмотреть в ту сторону, откуда доносился голос ее бабушки. Покрывало соскользнуло, обнажив ее тело со следами ожогов, оставленных солнцем.

– Бенун! Что это? Бенун! Что они с тобой сделали? Духи, будьте вы прокляты, что позволили этим людям надеть на одну из нас цепи раба! Я еще поквитаюсь с вами, продажные бездельники! Вы нанесли абоса оскорбление, за которое ответите. Я знаю, кто за вами стоит – этот ненасытный кровопиец Абику. Передайте своему хозяину, что мы с ним еще встретимся.

Глава 12

В душе Бенун творилось невообразимое. Она будто только сейчас сама осознала, что ее сделали рабыней. Все, что происходило с ней, казалось сном больше, чем сознание соглашалось с тем, что это и есть реальность. Никто из ее близких не знал о ее судьбе, унижениях и бессилии, что были особенно стыдными. Не она ли с самого детства считала себя серьезным бойцом потому, что могла дать отпор любому мальчишке и даже мужчине.

На деле же получилось, что она выросла, вошла в полную силу и ничего не смогла противопоставить вожделению мужчин, видевших в ней, как оказалось, легкую добычу. Единственная защитница, которая могла за нее постоять, оказалась недостаточно сильна и поплатилась жизнью.

Вывод преждевременный, но по факту – именно так.

Мужчины, которые могли бы справиться с «охотниками» за рабами, увидели лишь последствия своего отсутствия. Все, что им оставалось, это оплакивать погибших и скорбеть о судьбе тех, кого пленили.

Бенун представила лицо своего жениха, Мангу, вспомнила безжизненное лицо бабушки и ее застывшие глаза, которые спокойно и строго смотрели в небеса и залилась горькими, жгучими слезами.

Она рыдала и все, что накопилось и спрессовалось в вязкий, липкий комок в ее душе, размякло и выплескивалось со слезами, которых, оказывается, было так много, что она могла затопить все вокруг. Она не помнила за всю свою жизнь, чтобы хоть однажды слезинка пролилась из ее глаз. Бенун познавала истину, что только так изнывающая от непомерного груза душа могла помочь себе, не дать страданиям и боли себя раздавить.

Ей стало легче. Природа отозвалась на ее слезы, оставляя на будущее откровение – отныне так будет всегда – ее печали и радости будут отзываться эхом, которым можно управлять.

– «Вот и хорошо, вот и пусть превращусь в океан, пусть все погибнут! Смерть освободит несчастных, а злых и жестоких – накажет. Я больше не могу все это терпеть, во мне нет таких сил! Боги ошиблись, когда принимали решение, чтобы я родилась. Почему они такие злые, почему не могли просто убить меня одним взмахом кинжала, или не дали мне утонуть? Всякий раз спасали меня в последний момент, не давая расстаться с жизнью. За что они так со мной?

– Бенун…

– Да, бабушка, да! Бенун, которую ты знала, больше нет! Есть рабыня, у которой есть цена и хозяин с плетью. То, что ты видишь на моих руках, следы от цепей. Прощай. Не знаю, можешь ли ты общаться с другими живыми или только со мной. Если можешь, скажи тем, кто обо мне помнит и надеется увидеть, что я не вернусь.

– Бенун…

Голос пытался ее остановить, но Бенун не слушала, слова лились, как и слезы, чтобы навсегда разлучить ее с прошлым.

Она не видела, как на краю ее сознания, которое граничило с внешним миром, появился человек, посмотрел на нее с жалостью, уважением и робостью и сказал:

– Принесите мне воды и чистые простыни. Дам ей одно свое зелье. Может и выкарабкается. У каждого своя судьба и у рабов тоже. Ты правду сказала – она необычная.

– А я про что! Недаром хозяин так к ней прикипел, не отправил, как других, назад на плантацию и продать не продает… Если я ее вытащу, мы вытащим, – поправилась Лусия, напоровшись на насмешливый взгляд местного знахаря, к услугам которого вынуждена была прибегнуть, чтобы спасти умирающую девушку. – Мы спасем ее с того света, он меня щедро одарит, я это чувствую. Половина твоя. Старайся. Или она и правда помрет. Хозяин за свою вину отомстит, не поскупится. Зверем уже стал. Меня то не тронет, но с других шкуры спустит и с тебя потому как скажу, что это ты ее врачевал.

Бенун ничего этого не слышала, ее связь с бабушкой понемногу ослабевала, голос становился все тише.

– Очень прошу тебя, найди возможность вернуть Мангу его змейку. Укажи ему место, где надо искать. Я спрятала ее под порогом хижины, приведи его к ней, пусть найдет. Это будет ему знак. По закону, змейку он может получить из рук невесты или взять сам и тогда он снова свободен. Я отпускаю его… Мужская рука с узловатыми пальцами несколько раз прикоснулась ко лбу Бенун. У нее начинался жар. Она металась в бреду и с кем-то разговаривала, но слов уже было не разобрать. – …Ты говорила, что хозяину она нужна через три дня? Глупая. Скажи хозяину, что рабыня не придет. Она умирает. -Я не могу сказать ему это. Он меня накажет.

– Было бы хорошо, – прошептал еле слышно знахарь, которого звали Макимба, и уже более громко повторил последнее слово. – Хорошо.

Бенун это расслышала. Человек говорил на знакомом ей языке.

– Хвала духам. Молодец. Ты все правильно сделала. Обычного человека это зелье уже бы сожгло изнутри. Ты другая. Ты, должно быть, одна из будущих абосу. Но лучше об этом никому больше не знать, достаточно меня.

После этих слов, мужчина перешел на язык «белых» и Бенун сразу перестала его понимать. Бенун лежала безучастно, но ее тело отреагировало на присутствие того, кто ее УЗНАЛ. Ее сознание все еще путешествовало, осваивая новый для себя способ бегства от ненавистной реальности, но вместе с тем эмоции снова рвались из нее, на этот раз, как демоны. – Бенун! – бабушка звала ее сквозь ураган, который внезапно поднялся и закружил Бенун в вихре так быстро, что она начала задыхаться. – Бабушка, – крикнула она в ответ, боясь, что ее уже не услышат. Ей ответили, голос звучал издалека, он шептал: – Ты ни в чем не виновата. Раб тот, кто других делает рабами. Быть рабом своих рабов – самое страшное падение, откуда нет возврата. Вот нить. Иди назад по этой нити, ты ее будешь видеть каждый раз, когда вспомнишь обо мне. А змейку… Про «змейку» Бенун уже не дослушала – ее выдернули из ее полубредового сна, влив в горло сквозь разжатые ножом зубы обжигающее горькое зелье. Внутри все взорвалось. Бенун не смогла удержать в себе зелье, измученное тело исторгло его на чистые простыни, которыми было обмотано ее тело.

– Если бы этот яд в ней остался, он бы ее убил, а так даст ей силы. Теперь пусть отдыхает. Не тревожьте ее и давайте много воды, поменяйте простыни, но уже не смачивайте их ничем. Давайте много воды, она должна пить, ее тело само очистится и найдет в себе нужные запасы, чтобы напитать себя.

– Не кормить? Ты задумал уморить ее голодом? – возмутилась Лусия.

– Ее тело само себя исцелит, – повторил Макимба, прикрыв глаза, чтобы не выдать себя – эта женщина его раздражала. Чтобы отвлечь себя от желания незаметно подсыпать ей тот же яд, что и Бенун, он продолжил. – Сдается мне, хочешь посоветовать хозяину пригласить врача из города. Можешь. Но предупреждаю – не стоит. Эти белые олухи ничего в этом не понимают. Суют свои пилюли во все дыры, а толку. Из того, что я вижу сейчас, скажу одно – она будет жить. Если только ты или кто-то не приложит к этому руку и не доконает ее.

Лусия смотрела на Бенун и не увидела в ней никаких признаков жизни, все то же сероватое лицо, сухие потрескавшиеся губы, которые что-то беззвучно шептали. Она уже сомневалась, правильно ли поступила, обратившись к этому знахарю.

– «Вредный мужик! Если бы не его репутация искусного лекаря, сроду бы не общалась с таким грубияном».

Правда была в том, что Лусия прибегла к его услугам потому, что увидела – конец Бенун близок. Она несколько раз прикладывала к губам девушки зеркало и оно оставалось незамутненным, хотя дыхание должно было оставить след.

Час назад она под покровом ночи пробралась к дому Макимба и постучалась в дверь.

Чернокожий раб жил на плантациях много лет, но был на особом положении благодаря своим способностям к варчеванию. Денег за помощь с рабов и белых бедняков, которые тоже обращались к нему, не брал, разве что самую малость. За это несмотря на цвет кожи, его прозвали Белым знахарем. То, что он нещадно обирал богатых, на его репутацию никак не влияло.

Знахарь открыл, но увидев Лусию, потянул дверь на себя. Она поставила ногу, не давая двери закрыться.

– Что надо? Все знают, что я в дом белых не хожу, пусть лечатся сами у своих лекарей.

– Я здесь по другому поводу, – загадочно проговорила Лусия, рыская взглядом по сторонам – не видит ли ее кто в этот поздний час у дома человека, который не ладил с ее хозяином.

– Говори, раз пришла, – знахарь заинтересовался, не предполагая, что могла придумать эта отвратительная прислужница своего еще более отвратительного хозяина, которого раньше обслуживала, как гулящая девка.

– Про голубоглазую рабыню знаешь?

Макимба насторожился. Еще бы не знать, слух о ней разнесся быстро. Он тоже хотел взглянуть на нее хоть одним глазком, но не спешил, оставляя это для более естественной встречи с той, о ком и подумать не мог. Аквамариновыми глазами, об этом знали все знахари, как правило обладали черные колдуньи, чья сила и умение намного превосходили его собственную. То, что она рабыня, нисколько не умаляло ее происхождения. Если такой человек оказался на его пути, то духи непременно придумают, как его с ней свести, если на то будет их воля. А если нет, то и желать нечего – у неё свой путь, у него – свой.

– Ей нужна моя помощь? – спросил он и увидел, что ночная гостья кивнула.

– Она сама меня позвала?

– Нет, конечно! Она еле дышит!

Услышав это, знахарь вздрогнул и приказал:

– Жди.

А сам исчез в полумраке своего темного жилища, которое привык не освещать ничем, кроме пламени очага. Он появился через минуту, прижимая к себе набор снадобий, которые приготовил сам, не предполагая, что они понадобятся так скоро и не кому-то, а одной из тех, кого зовут кланом Матери Теней, абоса, младшие божества.

– Стой, – Лусия коснулась его рукава. – Сколько ты запросишь с меня?

Знахарь усмехнулся и назвал цену, от которой у Лусии подкосились ноги.

– Многовато, – проворчала она.

Знахать молча стоял и ждал, наблюдая с наслаждением за мучениями этой неприятной ему женщины.

– Знахарю не пристало быть таким жадным.

– Для таких как ты, всегда есть своя цена. Ты же не за рабыню печешься, а за себя, вижу твои мысли, пройдоха.

Лусия не стала спорить потому, что по ее мнению, дело того стоило. Хозяин места себе не находил с тех пор, как эта рабыня заболела неизвестно чем после того, как побывала у него в спальне. Она помнила, что белье девушки осталось чистым.

Цена за услугу ее расстроила, но, взвесив, махнула рукой и согласилась. Жадный «зеленый карлик» в душе был недоволен уменьшением будущей прибыли, а когда знахарь потом неожиданно да еще с презрением откажется от денег, будет сидеть надутый, понимая, что его щелкнули по носу.

Найдя способ спасти Бенун, пусть и не бескорысти, давно забыто чувство – самоуважение. О том, что такое вообще существует, Лусия не вспоминала лет сорок, на плантациях это ни к чему. Но она понятия не имела, что у Дика Трейси насчет девушки созрел новый план. Ни одно существо на свете не могло предположить большего зла, чем то, которое он замышлял, решив, что второй раз так не опозорится. Бенун, как он считал, его оскорбила. Он не хотел ее как женщину и ее смерть казалась ему слишком легким наказанием за унижение, которое он испытал. Для того, что он задумал, она нужна была ему живой. – Никогда больше не прикоснусь к этой черномазой. Но свое я все равно получу! – он захохотал, вспомнив, как он и его отец в очередной раз вместе стояли у окна за занавеской и смотрели на рабыню, которую наказывали по его просьбе за то, что она посмеялась над его несформировавшимся «достоинством» – молодая женщина была распята на бревне, к которому подходили и через некоторое время отходили мужчины-рабы, стоявшие вереницей с опущенными головами.

Женщина сначала кричала, теперь она молчала, и ее голова бессильно моталась из стороны в сторону. Утомившись этим зрелищем, отец сказал: – Может достаточно? Твое наказание чересчур жестокое. – Нет, папа. Она должна умереть именно так. Ты же обещал, что я сам назначу ей наказание за оскорбление, которое она мне нанесла! -крикнул он и еще мальчишечий голос сорвался на визг. Отец посмотрел на него и произнес слова, которые врезались Дику на всю жизнь, как откровение о нем: – Я думал, что я – зверь, но ты, мой сын, страшнее. Ты – порождение ада. – Не выдумывай, папа, – отмахнулся мальчик, не отводя глаз от того, что происходило перед домом. – Я ТВОЙ сын и только твой. Лицо Трейси-старшего потемнело и он отвернулся, чтобы не видеть Дика, вернее, того существа, в которое он превратился незаметно и как-то вдруг. Пришла в голову мысли, что это нечто в нем было от рождения и он, Трейси-старший, лишь приложил руку к тому, чтобы эта темная сила пробудилась.

– Видит Бог, я не хотел этого, когда соглашался стать его провидение, – прошептал он загадочные слова и поспешил прочь из комнаты. Трейси-старший не увидел, как сын посмотрел ему вслед и усмехнулся, брезгливо и надменно, совсем как взрослый, хоят все еще был ребенком, но тольтко на вид.

Глава 13.

Лусия уже смирилась, что ей придется раскошелиться, видела, что знахарь Макимба дело знает.

– «Если рабыню кто и поднимет на ноги, то только он», – думала она и это было истинной правдой, истоков которой она не знала и знать не могла, поскольку не относилась к тем, кого на плантациях шепотом называли «посвященные».

– «Неужели все надежды прахом? Вот упрямый чёрт! Колдун! Подпалить бы тебе твою тощую задницу, сразу бы сговорчивее стал!».

– Ты просишь о невозможном. Она сейчас недосягаема для нас, тебе этого твоими мозгами белого человека не понять.

Лусия кипела, но надо отдать ей должное, сумела сдержаться – она сама отдала в руки знахарю все козыри и стала заложницей его решений. Придется терпеть:

– Что ты мелешь! Вот же она! Лежит не шевелится. Может она притворяется?

Знахарь бросил на женщину тяжелый взгляд:

–Ты толстая и глупая белая женщина. Заболеешь, за мной не присылай. Не приду.

– Ба! Уголек обиделся! Ты мне не груби, а то хозяину пожалуюсь.

– А что ты ему скажешь? Что хотела выслужиться и обманула, что она встанет и будет прыгать перед ним? И-и… ума у тебя нет. Еще и трусливая, как койёт, лаешь, а укусить при свете дня побоишься. Твой хозяин зверь, знаешь это лучше меня. Надо было сказать ему правду – только время может исцелить эту рабыню. Какое надо зелье я ей уже дал. А ты просишь от меня чуда. Я не колдун, а знахарь. Иди к колдуну, он таких, как ты любит. Рабов купили и продали. А ты сама продалась. Все имеет свою цену. Но тут заплатить надо чьей-то душой. Своя мне еще пригодится. А твоя и так никому не нужна. Только колдун может найти подходящую жертву. На сделку с демоном я не пойду. А ты как хочешь. Где его искать, знаешь. И не посылай за мной больше. Или наведу на тебя порчу.

–Болтун! Ты же не колдун! Сам сказал.

– Змею тебе подброшу в твои юбки, пока будешь орать и вытряхивать ее оттуда, она тебя за зад твой и тяпнет, – знахарь повернулся к выходу. Присутствие этой несносной женщины возле этой рабыни в его представлении было неуместным и оскорбительными.

Он не знал, что ее привело сюда и почему она согласилась с таким своим положением, позволила над собой измываться презренным негодяям, хотя могла все изменить силой одной своей мысли.

– «Я недостаточно важен для духов, чтобы они посвящали меня в свои планы. А уж про таких, как ОНА и говорить нечего – я тень на ее пути».

Знахарю хотелось остаться возле Бенун. Будь его воля, он бы так и сделал, чтобы служить этому существу, чье имя не смел произнести даже вы мыслях. Его поведение могло вызвать подозрения и привлечь ненужное внимание к той, кто сохранял тайну своего естества такой ценой. Знахарь обернулся и по особым признакам на лице девушки понял, что она общается с духами на границе жизни и небытия, и еще не решила, надо ли ей возвращаться. Его снадобье дало ее организму силы на дорогу в мир живых. Но решение все равно оставалось за ней.

– Ладно, я знаю, что тебе нужно, – прошипела Лусия, думая, что настала минута, когда торг неизбежен, но можно попробовать уменьшить потери. – Накину сверху, только скажи, сколько ты хочешь, да смотри, не наглей, я скромная женщина, помни об этом.

– Мне не нужны твои деньги, женщина, – ответил ей знахарь.

Его слова стали для нее хлыстом, которым ее отходили не хуже, чем доставалось рабам у столба наказаний.

– Набиваешь цену..?

– Мне тебя сейчас отравить, холуйское бледнолицее отродье или заткнешься и поможешь мне спасти эту несчастную? Мне ничего не нужно от ТЕБЯ. Лучше отрежу себе руку, чем возьму у такой, как ты, хоть что-то. Духи отвернутся от меня.

– Подумаешь, какой гордый, – проговорила Лусия, осев на стоявшую рядом скамейку, как сгнившая враз дыня. Бессмысленное моргание глазами говорило о крайней степени озадаченности от нежданного счастья.

Макимба в то же время не мог отвести зачарованного взгляда от девушки, чья жизнь, как раненная птица, все еще трепетала в его натруженной от бесконечного перетирания трав, руке.

– Оставалась бы ты там, где сейчас…– думал он, не смея даже представить, что ее ждет, когда снадобье подействует и девушка встанет на ноги.

Душа Бенун и не думала пока возвращаться. Она унеслась так далеко, что никакие звуки из реальности больше ее не тревожили. Возле ее ног раскинулся океан. Она сидела на краю обрыва и смотрела, как чайки стрелой падают в воду и взмывают высь с серебристой рыбкой, добычей. – Чайка, ты, как моя судьба, нырнула и схватила меня, не спросив. Ты не злая, я понимаю, просто ты захотела утолить голод. Не потому, что я плохая… Чайка сделала круг над волной, нырнула снова и пропала, а когда вынырнула, у птицы было лицо бабушки Бенун. Девушка засмотрелась на необычную чайку и вздрогнула, услышав возле себя голос: – Доченька, ты не ушла? Тебе пора, здесь нельзя оставаться слишком долго, душа забудет дорогу, потеряется. Этот мир только кажется дружелюбным. Он не твой и ничей. Мы может тут только встречаться, как сейчас. Тебе давно уже пора. Бенун не знала, что ответить. Она и сама не понимала, что тут делает, как сюда попала и что это за место, где у птиц человеческие лица. Чайка с лицом бабушки с беспокойством посматривала по сторонам, опасаясь чьего-то появления и уговаривала: – Этот мир на границе с царством мертвых, потому тут все такое необычное. У тебя в руках нить, которую я тебе дала, помнишь? Так вот ты меня и нашла. Почему ты не уходишь? Бенун призналась: – Не хочу. Там меня не ждет ничего хорошего, бабушка, там много плохих людей. Мне незачем туда возвращаться. Останусь тут. -Нет! Упрямая! Твое время не пришло. Если попробуешь остаться здесь или будешь думать об этом месте слишком много, когда вернешься в мир живых, нить, что у тебя в руках, превратится в удавку, которая совьется на твоей шее змеей и ты умрешь! Но сюда ты не попадешь. За тобой придут беркиты. Помнишь, я тебе про них рассказывала, когда ты была маленькой? Они уведут тебя в плохой мир. И он будет еще хуже, чем мир живых, откуда ты хочешь сбежать. Ты должна мне поверить! И послушаться. Время для самостоятельных решений еще не пришло. Бенун слушала и слезы бежали по ее темным, горячим щекам.

– Не надо плакать. Возвращайся. Свою судьбу надо принимать и договариваться с ней, а не идти против нее.

Глава 14

Покинув дом Лусии, Макимба отправился в прерии. Отойдя на значительное расстояние, разложил под звездным небом костер, бросил в него щепотку специального зелья и воззвал к духам. Те откликнулись, столпились вокруг него такой плотной толпой, что звезд не стало видно. Знахарь не ожидал, что их явится так много и с опаской посматривал на костер, который от недостатка кислорода мог вот-вот затухнуть. Если это случится, духи его растерзают и тогда девушке, которая по непонятной ему причине сама обрекла себя на мучения, уже никто и ничто не поможет.

Он не мог этого допустить потому, что уже был связан обещанием, которое дал Матери Теней. Странным образом событие стерлось из его памяти и сейчас вернулось с ураганом, который разметал наведенный морок и явил ему факт, о котором до последнего момента даже не подозревал.

Знахарь от неожиданности упал на колени, обхватил себя руками, сжавшись в комок. В далеком детстве таким сомнительным образом он спасался от того, чего не мог предотвратить. В таком положении его подхватили «охотники», предварительно отвесив пинок и забросили в седло, увозя из родной деревни далеко и как оказалось, навсегда.

Впервые за долгое время, увидев девушку, которую ему пришлось врачевать, он испытал чувство, близкое тому, что обычно бывает, когда неожиданно получаешь весточку из дома или чудом оказываешься в далеком прошлом, еще беззаботном и безопасном. Несмотря на жалкое состояние рабыни, он ощутил ее силу, прикоснувшись к ней, открыл для себя то, что был предупрежден о ее появлении. В воображении немедленно возник облик Матери Теней, великой богини, которая помыкала всеми духами, не скрывая своего презрения к ним. А те, в свою очередь, пресмыкались перед ней, как послушные собачонки, заглядывала в глаза в надежде получить задание, выполнить его и ждать поощрения – повышения в статусе. Но это духи. Каким образом он, простой знахарь, попался под руку такому существу?

Закрыв свое сердце от окружающего мира, Макимба испытал истинное наслаждение от одной мысли, что им не побрезговали. Оправдать такое доверие – значило много больше, чем привычка выполнять данные обещания. Он надежно защитил себя с этой стороны тем, что ни с кем не сближался и обещаний уж точно никому не давал, клятв, тем более.

Мать Теней явилась к нему однажды и без предисловий обратилась с просьбой, только спросила перед этим:

– Знаешь меня?

Знахарь, потеряв дар речи, кивнул, еще бы не знать. Гостья продолжила:

– Придет время, ты должен будешь спасти одну из нас.

Знахарь, несмотря на потрясение и уважение, наученный горьким опытом, знал, что любые договоры чреваты осложнениями в будущем и попытался уклониться от «почетной миссии»:

– Ваша сила велика. Не думаю, что я вам пригожусь, ничтожный раб, живущий милостью умирающих и калек.

Мать Теней надвинулась на него, и знахарь ощутил угрозу и похолодел, когда «понял», что опасаться следует не ему.

Его маленькая Маника – единственное существо на земле, которое он любил беззаветно и мог ради нее, не колеблясь, отрезать себе руку, если это потребуется. Он вскочил. Мать Теней воздела руку, затянутую в тугую черную перчатку, скрывавшую тело, приказывая молчать.

– Обещаю позаботиться о ней. Я знаю, что Маника не твоя дочь, но дорога тебе не меньше, чем мне та, о ком прошу. Открою тайну будущего, которое не должно тебя удивлять потому, что ты – раб и знаешь обычаи своего белого хозяина. НЕ знаю, на что ты рассчитывал и долго ли смог еще прятать ее от него, но знай – Манику ждет та же участь, что и всех молоденьких рабынь на плантациях Трейси.

Услышав про это, Макимба уже не раздумывал, стоит ли связывать себя обещанием и поклялся, что спасет любого, кто ему скажет, что он из клана черных жриц Матери Теней.

Темная мантия, скрывавшая фигуру, заколыхалась, послышался мелодичный звон, отдаленно напоминавший девичий смех.

– Она ничего не скажет. Ты узнаешь ее сам.

Видение исчезло, растворилось, превратившись в легкий туман, который немедленно разметал налетевший неизвестно откуда ветер. Макимба стоял ошеломленный, а через секунду уже не мог вспомнить, что заставило его почтительно склонить голову, перед кем? Вокруг никого, он был один. Потому и решил, что ему все привиделось. Волнение улеглось. Он снова занялся своими привычными делами, уверенный что сможет и дальше прятать от глаз жадного до юных девушек Дика Трейси Манику, отраду своего закованного в панцирь сердца.

Однако прошлое напомнило о себе. Пророчество начало сбываться.

Знахарь вспомнил все до мелочей и его снова охватил страх, не за себя, за Манику. Он вовсе не был уверен в своих силах и по привычке обратился к тем, с кем контакты были налажены – к младшим духам. Их услугами он пользовался часто, но с такой просьбой обращался впервые.

– Мы знаем, зачем ты нас призвал. Тебе стоило отказаться. Клан, который связал тебя клятвой, слишком силен. Спасти девушку можно одним способом – выкрасть ее. Это сложно. Без нашей помощи тебе не обойтись. Мы знаем, кто тебе поможет. Но и мы не простаки. Обещай, что и ты замолвишь за нас слово перед Матерью Теней, когда придет час.

Макимба не стал уточнять, зачем духам это нужно и тем более не был уверен, что она прислушается к его мнению, но решительно кивнул головой в знак того, что условие сотрудничества принимает. Раз согласились выслушать его, да еще просят о таком, значит знают больше, чем он. План похищения был невероятно прост.

– А вы уверены, что…

Он не договорил. Духи обступили его и сдавили так, что в глазах потемнело. Понятно, они не потерпят теперь ни отказа, ни сомнений, у них свой интерес.

***

У Дика Трейси, как известно, имелась целая свора собственных обученных и натасканных «охотников», для которых выследить и затравить беглеца – сущее наслаждение, не считая щедрой награды хозяина. Среди них был один, который отличался от остальных, но умело скрывал это, повинуясь естественному страху – узнают – убьют. Его имя Найджел.

Он появился на плантациях Трейси не по своей воле – так сложилась его судьба, которая привела его в эти края, как оказалось, с далеко идущими планами. В его жизни происходило немало такого, за что он заслужил прозвище «Найджел-счастливчик». Начать хотя бы с того, что корабль, на который он пробрался тайком, не имея денег, чтобы заплатить, шел не в соседний порт, а пересек океан и выгрузил его вместе с остальными искателями счастья на берегах Нового Света. Его едва не продали в рабство, но за него замолвил слово один из мормонов, чей обоз отправлялся с грузом и срочно нужны были помощники. Оценив безвыходное положение растерянного и напуганного парня, он сказал, что знает его, для виду потрепал по плечу, приговаривая:

– Мы едва не уехали без тебя, Найджел!

Томас, как звали парня на самом деле, стал Найджелом, что можно отнести к нелепому, но спасительному стечению обстоятельств, а смену имени считать мизерной платой за спасение.

С мормонами, как оказалось, ему тоже было не по пути – так решила судьба. На обоз напали. Воинственное племя индейцев мстило за свою сожженную деревню. Мормоны были ни при чем. Разгневанные индейцы, не имея другой возможности, отомстить за погибших соплеменников, отыгрались на мирных переселенцах. Найджелу чудом удалось спастись. Он первым заметил пыльное облако за холмами и тонкий слух уловил клич, от которого у него душа ушла в пятки.

– «Индейцы!»

Он, как и другие, был наслышан об их жестокости и, не желая расставаться со скальпом, потихоньку выскользнул из повозки и спрятался в колючих кустах. Найджел все видел: как налетели полуголые всадники, чья кожа показалась ему красной в лучах заходящего солнца, и начали методично убивать всех, кого видели. Обоз разграбили. Всю добычу свалили в одну повозку. Туда же забросили парочку женщин, которых пощадили. И скрылись, оставив после себя сгоревшие остовы, трупы людей и лошадей.

Дождавшись темноты, Найджел выбрался из укрытия и пошел куда глаза глядят. Вскоре радость, что он спасся, сменилась паникой и страхом: вместо дневного зноя пришел холод, повсюду сверкали глаза диких животных, слышалось завывание и рык. Его котомка была пуста. Он так торопился убежать подальше, что не подумал о том, чтобы поискать среди пожарища какой-нибудь еды. Поразмыслив, Найджел решил вернуться. Но, пока он соображал, успел отойти достаточно далеко и не смог сориентироваться. К утру понял, что заблудился и места, где остался обоз, ему не найти. Успокаивало одно – там уже вовсю пировали дикие звери и его появление стало бы лишь дополнением к тем «блюдам», что уже были в избытке. Хищников собралось так много, что никто даже не дрался – всем хватало.

Эту жуткую картину некоторое время с холма наблюдали всадники, которые справедливо рассудили, что в живых там точно никого нет, развернули лошадей и скрылись. К счастью, в том направлении, куда пошел Найджел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.