Игорь Мерцалов
Грядущие боги. Книга 1: Спасённая ведьма

Я не люблю, когда наполовину…

В.Высоцкий. Я не люблю.

То, что наполовину, всегда губит целое.

Ф.Ницше. Так говорил Заратустра. Об отступниках.

Пролог

Солнце поливало жаром тростниковые крыши Кидрона. Хвилла поглядела в окно. Покрытые известью белые стены хижин слепили – можно было щуриться и не смотреть в глаза сидевшим перед ней людям.

– Это будет мальчик, – сказала она. – Крепкий малыш.

Телем обнял свою жену и погладил её чуть округлившийся живот.

– Хвала душам предков! – воскликнул он. – Спасибо, Хвилла. Чем отблагодарить тебя за гадание?

– Ничего не нужно. Почини мне осенью крышу – и довольно будет.

– Зачем же осени ждать? Завтра и починю! – пообещал Телем.

– Нет! – возразила Хвилла немного резче, чем собиралась. – Не завтра. Потом приходи, через день.

– А что будет завтра? – спросила жена Телема.

– Завтра, – сказал Хвилла, возвращая на лицо улыбку, – счастливый муж будет весь день всячески тебя ублажать и носить на руках.

– Почему же только завтра? – засмеялся Телем.

Он глядел на жену, и лицо его озарялось нежным светом любви. Хвилла не испытывала угрызений совести. Она уже решила про себя, что, когда её позовут к старому Чагиру, тоже солжёт, скажет, что болезнь отступает.

– Всё хочу спросить тебя, Хвилла, – сказал Телем. – Не видела ты в будущем Хорсу? Вернётся он когда-нибудь в Кидрон?

– Скучаешь по брату? – понимающе кивнула провидица.

– Карнайя скучает. Сестрёнка всегда любила его, он ведь такой – сильный… А мне скучать некогда. И то сказать: не уйди он в солдаты, был бы сейчас просто плохим крестьянином. Конечно, он правильно сделал, что ушёл. А всё же хорошо бы ему посмотреть, чего можно добиться, если есть терпение работать руками!

– Скажи уж проще: хочешь похвастать перед братом, – заметила его жена.

– А если и хочу – что с того? Спасибо пращурам, есть чем похвастать! Так что же, Хвилла, оставит он когда-нибудь армию?

– Он давно уже оставил, – помедлив, сказала Хвилла. – Ещё после Первого Тиртского похода – ушёл, поселился в Мигенской долине, в глуши. Живёт охотой.

Лицо Телема вытянулось.

– Так это уже сколько лет… Значит, он-то по нам не скучает. Почему ты никогда не говорила?

– Я не люблю говорить то, что может опечалить людей, – честно призналась Хвилла.

Эту честность она могла себе позволить.

Телем грустил недолго. Покрепче обнял жену – и хорошее настроение к нему вернулось.

– Правильно делаешь, Хвилла. Печали в жизни и так хватает, а мы сегодня будем радоваться!

– Не только сегодня, – напомнила ему жена. – Завтра тоже. Слышал, что сказала пророчица: завтра будешь меня ублажать.

– Клянусь душами предков, не только завтра!

Хвилла улыбалась, глядя на них, и наблюдала духовным оком, как из-под сияющего лица Телема проступает бледная маска боли и ярости. По ушам резанул крик, который раздастся послезавтра: «Как ты могла не предвидеть этого, ведьма? Ты виновата!» Так будет кричать Телем – и вытягивать обрубок правой руки, забыв, что ниже локтя ничего не осталось, и никто не видит, как он пытается указать на старуху пальцем.

Да, через два дня, стоя на пепелище, он будет требовать её смерти. Но те, кому предстоит выжить, только прогонят её. Не до казни им будет. Сам Телем умрёт на пятый день от заражения крови.

Хвилла почти месяц проживёт в брошенной хижине за несколько вёрст от Кидрона. Мальчик по имени Талис будет носить ей еду, и он же укажет дорогу к ней Хорсе, когда тот, услышав о разорении Кидрона, придёт из Миген.

Хорса тоже спросит, почему она никого не предупредила о набеге, и услышит в ответ, что те сорок человек, что напали на Кидрон, были не случайной шайкой.

Сет-Ликея – тихий и бедный край. На севере Пар-Ликея врезается в горы и служит единственным путём через них в Гипарею. Там надо всем царят гордые Ликены. Южнее правит богатый Тирт – узел, связывающий торговые пути Колхидора. Дорога между Тиртом и Ликенами хорошо охраняется, там набивают мошну держатели постоялых дворов. А вокруг рассыпаны без счёта разноплеменные поселения вроде Кидрона: богатая земля, бедный народ. Перекупщики, посмеиваясь между собой, за бесценок скупают у местных жителей ячмень и козье мясо, а те не спорят, не торгуются. Как будто не замечают своей бедности.

Их презирали, но пожалуй, именно бедность долгое время была их щитом. Когда гипареи, перевалив через горы, захватили Ликены, это вызвало панику вдоль торгового тракта, но никого в округе не отвлекло от повседневных забот.

Всё изменилось, когда гипареи, укрепившись в Ликенах, обратили взоры к лежащим на юге странам Колхидора и двинулись на Тирт.

В промежутке между двумя Тиртскими походами Сет-Ликея была охвачена хаосом. Сначала фуражиры и разведчики обеих армий, потом дезертиры и разбойники заполонили её. Единственным законом осталось право сильного. Наконец некий человек по имени Теммианор сумел подчинить хозяйничающие повсюду шайки и установил подобие порядка.

Когда гипареи всё же захватили Тирт, они утвердили свою власть и в Сет-Ликее, однако Теммианор сумел сохранить положение, перейдя на службу захватчикам. Он взял на себя обязанность блюсти закон в приграничных областях и собирать налоги, а заодно всячески препятствовать колхидорцам, если те задумают напасть на гипареев.

Победители охотно приняли помощь. Им хватало забот с Тиртом – городом-государством, в котором гипарейская власть повсюду встречала глухое сопротивление.

Теммианор довольствовался мизерными налогами, заодно совершая набеги на селения, признававшие власть колхидорцев, и время от времени тайком выпуская своих молодцов «погулять» и в ликейских землях. Одну из таких «прогулок» возглавил любимец Теммианора, молодой разбойник по имени Лигис.

От сорока человек Кидрон, будучи предупреждён, мог отбиться. Но если бы Лигис потерпел неудачу, и тем более был убит, Теммианор обрушил бы на непокорное селение всю свою мощь, и тогда в живых не осталось бы никого…

– Мы пойдём. Спасибо тебе, Хвилла, за всё! – попрощались с ней счастливые супруги. – Пусть души предков дадут тебе крепкого здоровья!

«Пусть души предков простят меня, если это возможно», – думала Хвилла.

Она смотрела им вслед через окно, щурясь от слепящей белизны Кидрона, которая скоро померкнет в дыму пожаров.

Увидеть будущее уже значит изменить его. Хвилла солгала про малыша: выживи тот, его ждала бы не очень счастливая жизнь горбуна. Хвилла солгала, чтобы Телем напоследок порадовался жизни. Но только теперь, когда пророчество уже произнесено, она различила его последствия, и ей стало не по себе.

Телем, опечаленный вестью о том, что сын его родится хилым и больным, не стал бы сражаться. Телем же, ещё острее ощутивший радость жизни, встанет насмерть. Он убьёт двух налётчиков. Его сопротивление воодушевит ещё нескольких мужчин. И налётчики придут в ярость.

Несколько слов лжи, произнесённых с благими намерениями, обрекут на смерть несколько десятков людей, которые в противном случае могли бы выжить, хотя и ценой унижения.

На глазах Хвиллы выступили слёзы.

Все знают легенду о пророчице, которую боги обрекли на страдания, лишив дара речи. Наивная сказка! Обязанность говорить – вот сущее проклятие провидца. Хвилла от всей души завидовала героине легенды.

– И никакого выхода не было? – спросит её Хорса через месяц.

– Я слишком хорошо знаю будущее, – ответит она. – Ничего нельзя было изменить.

И Хорса протянет ей руку.

– Идём со мной, – скажет он.

С ним будет Хирин – дальний родственник Хорсы, охромевший после налёта. Единственный, кто не обвинит Хвиллу вслух. Ещё будет Талис, храбрый мальчик, единственный, кто и про себя не обвинит её.

Хвилла улыбнулась сквозь слёзы, заранее испытывая к нему благодарность за те слова, которые он скажет.

– Зачем ты это делаешь? – спросит она, когда Талис в очередной раз принесёт ей еду. – Если в посёлке узнают, тебя побьют.

– Всё равно! Ты столько хорошего сделала кидронцам, и если один раз ошиблась – что же, тебя сразу и прогонять? Это неправильно!

Светлая душа… Ему суждено рыдать над обожжёнными телами родителей, которых толкнут в огонь, но он всё равно не обозлится.

Ещё с Хорсой будет Карнайя, его младшая сестра. Сломленная, двигающаяся медленно, как во сне, с пустыми глазами. Сколько мерзавцев её изнасилуют? Но хотя бы за неё Хвилла не будет чувствовать себя виноватой. Будут кидронцы сопротивляться или нет, всех женщин ждёт одна судьба.

Наверное, Хорса это поймёт.

– Идём со мной, – скажет он. – Я теперь живу в Мигенской долине. Там хорошо, тихо – на день пути вокруг ни одного человека. Только пообещай никогда ничего не предсказывать.

Нужно будет собрать все силы и отказаться. Зачем ей в Мигены? Она ведь уже знает всё, что там произойдёт. Однако Хвилла догадывалась, что решимости не хватит.

– Обещай не спрашивать о будущем, – потребует она.

– Обещаю! – скажет Хорса.

И Хвилла пойдёт за ним.

Там, где нельзя больше любить, там нужно пройти мимо!

Ницше. Так говорил Заратустра. О прохождении мимо.

Поединок под Южной стеной

Алайя умирала в страшных муках. Острые камни секли её тело, рвали плоть под лохмотьями, в которые превратилась одежда. Сперва она бежала – но её оттеснили к стене, огромной холодной стене, сложенной из шершавых гранитных плит, взяли в полукольцо и принялись неспешно забивать.

Алайя сжалась в комок, закрывая связанными руками лицо. Смерти не избежать – но хоть лицо её, молодое и чистое, пусть останется нетронутым! Только лицо…

Левую грудь пронзила дикая боль. Алайя взвыла, вскинула голову – и тут же скулу как огнём обожгло. Послышался хруст – то ли кость треснула, то ли лопнула кожа. Плечо, живот, бедро… Она потеряла счёт ударам, потеряла счёт мгновениям. Жгучая боль сыпалась отовсюду.

Вдруг Алайя увидела сквозь пульсирующий багряный туман, что между нею и толпой появилась чья-то фигура. Рёв толпы раздробился на отдельные голоса, неразборчивые и глухо стучавшие в ушах. Мучительно сглатывая тягучую слюну, Алайя заметила, что смертельный град прекратился, и осознала: этот человек, кем бы он ни был, остановил страшную казнь.

Она долго не могла расслышать, о чём он говорит, а может, ей только казалось, что долго: время растворилось в круговороте страдания. Каждый удар сердца и каждый вдох отдавались вспышками боли по всему телу.

Зачем он вмешался? Сколько ещё будет длиться мука? И… кто он?

Широкая спина под меховой безрукавкой, сильные жилистые руки с плетёным браслетом на левой кисти, кожаные штаны и мягкие постолы; у ног лежит мешок. Вернее всего, охотник, а может, бродяга из бывших военных…

Ну что же ему надо? Пусть бы всё скорее закончилось.

Шум в ушах утих, и Алайя стала слышать.

– Ведьма должна умереть!

***

Хорса поймал летящий ему в лицо обломок гранита и небрежно швырнул себе под ноги. Его поза казалась расслабленной, лицо равнодушным, и, быть может, только поэтому в него не бросили второго камня, а за ним ещё и ещё.

– Кто назвал её ведьмой? – спросил Хорса, обводя взглядом толпу и стараясь заглянуть в глаза каждому.

Толпа… Не больше двадцати человек, из них только две женщины и ни одного ребёнка, а уж те, известное дело, казней не пропускают. И зевак вроде бы нет – на настоящую же казнь собираются сотни.

– Ведьма она! Все это знают! – крикнул пожилой мужчина в тунике из грубой ткани.

– Верно! – поддержали его. – Эта шлюха погубила Клита и сделала много зла Ликенам!

– Кто осудил её? – громко спросил Хорса, перекрывая голоса. – Среди вас нет жрецов, значит, никто не благословил казнь. Не было суда, не было приговора, – заключил Хорса. – То, что вы делаете – не казнь, а убийство. С вами даже стражника нет…

– Есть! – раздался голос, и из-за спин вышли двое в доспехах. У старшего шлем был с гребнем, у второго – круглый. – Я – копьеносец Эриной, а это мой помощник Карис. Мы городские стражи Ликен, и у нас есть право разбирать любые дела.

– Но не выносить приговоры, – возразил Хорса. – Так-то вы храните покой Ликен – позволяя убивать женщину без суда?

– Не нужен нам царский суд! – рявкнул рослый детина, бросивший последний камень – тот самый, что поймал Хорса. – Это наше дело, народное.

– Тебе-то что, чужеземец? – донеслось из толпы.

Хорса не разглядел, кто это крикнул.

– Я не хочу, чтобы ваши предки стыдились вас в царстве теней, – ответил он.

– Она убила Клита, моего сына, – выступив вперёд, сказал пожилой ремесленник. – И я отправлю к праотцам любого шелудивого пса, который попробует удержать мою руку.

– То есть пойдёшь против закона? – спросил Хорса, кивнув на стражников. – Месть запрещена, этим доблестным стражам следовало бы арестовать тебя за такие слова.

С пожилым ликеянином говорить бесполезно, но Хорса уже видел, что горячие головы начали остывать. Для тёмного дела здесь слишком много людей. Слухи возникнут непременно, и достаточно одному назвать имена…

О том же, видимо, подумал и Эриной. Шагнув вперёд, он положил руку на плечо клитова отца. Тот руку сбросил, но перебивать, когда стражник заговорил, не решился.

– Спокойно, почтенный Энкилон, – сказал копьеносец. – Этот человек – добрый гражданин, пекущийся о законе. Он только забыл, что властью царя Эттерина городской страже дано право не только разбирать любые дела и споры, но и проводить судебные поединки, не прибегая к помощи жрецов. Так что, если кто-то из вас, почтенные граждане, готов выступить с обвинением, мы можем доказать его правоту прямо сейчас. Например, ты, Белайха, – обернулся он к детине. – Клит был твоим другом, ты точно знаешь, что Алайя ведьма. Готов ли ты отстаивать своё обвинение в священном кругу?

Белайха смерил Хорсу взглядом. Охотник был крепок, и всё же заметно уступал ему и в росте, и в ширине плеч. Белайха был кожемякой, и, как все люди его профессии, обладал немалой силой. Во время праздников он выступал борцом от своей улицы и неизменно уносил с состязаний главные призы.

– Я готов, – сказал он.

– А ты, незнакомец? – спросил Эриной у Хорсы. – Готов прозакладывать жизнь за свои слова?

Хорса помедлил с ответом. Он тоже рассмотрел Белайху, а потом так же внимательно – копьеносца и его помощника. Усмехнулся.

– Вообще-то, я не говорил о том, виновна она или нет – только о том, что её пытаются убить без суда. Но пусть будет так – я от своих слов не отступаюсь. Да, готов. Я, Хорса, сын Рекши, заявляю, что эта женщина – Алайей ты назвал её, верно? – заявляю, что Алайя невиновна. И готов отстаивать её невиновность ценой жизни в священном кругу.

Эриной не подал виду, но согласие охотника удивило его. Он был уверен, что мимохожий человек испугается, и тогда можно было бы спокойно объявить, что обвинение справедливо.

Что ж, бой так бой. Навряд ли пришельцу удастся сладить с этаким быком. Копьеносец выжидающе посмотрел на Белайху. Тот молчал, и стражник поторопил его:

– Ну, давай же.

– Чего?

– Ты должен произнести формулу.

– Чего?

Эриной сдержал вздох.

– Повторяй: «Я, Белайха, сын – назови имя отца – заявляю, что Алайя виновна в злокозненном чародействе и смерти моего друга Клита, сына Энкилона, и готов отстаивать своё обвинение ценой жизни в священном кругу, да сбудется воля Солнца Благословенного».

Кожемяка послушно повторил за стражником и спросил:

– Как драться? Кулаками, или чем?

Святая простота!

– Кулаками, – терпеливо пояснил Эриной. – Горожанам запрещено применять оружие.

– Драться, значит. По правилам, или по-всякому?

– По-всякому, – ответил Эриной и поудобнее перехватил копьё. – Сейчас вам обоим надлежит вознести молитвы своим богам. Потом я укажу, где встать, и заключу вас в круг. Как только закончу чертить – бой начинается, и никто не смеет вмешаться в него. Проиграет тот, кто погибнет или заступит за черту, по своей воле или принуждаемый силой противника. Как только я объявлю, что бой окончен, нужно остановиться. Всё ясно? – спросил он, глядя на Хорсу, хотя вопрос адресовался в первую очередь Белайхе.

Охотник только кивнул и отошёл на несколько шагов в сторону. Там он бросил на землю заплечный мешок, на него положил безрукавку, а сверху – нож. На груди у него висел на шнуре кожаный мешочек – амулет, или букилла, как он называется у ардов. Зажав его в руке, Хорса стал молиться, чуть шевеля губами.

Молитва его была проста: «Великие предки, Хранители, и вы, души праотцев, блаженные в царстве теней, не дайте совершиться несправедливости».

Эриной между тем кивнул Карису:

– Идём. Встань здесь, – велел он, наметив ровную площадку и откинув ногой крупный камень, так и не дождавшийся, чтобы полететь в голову ведьме.

Отсчитав от помощника двенадцать шагов, он опустил копьё наконечником к земле и оглянулся на Белайху. Тот, понукаемый согражданами, взялся-таки молиться – правда, рук он к небу не поднял, как положено, а сложил на груди, как делали солнцепоклонники из коренных ликеян. Эриной решил не обращать внимания на ошибку. Жрецы тоже прощают мелкие оплошности, с чего же он-то будет горло драть за чистоту обряда?

Однако среди собравшихся нашёлся ревнитель – Ксенобий, худой юноша в тунике из дорогой ткани, с красивым шитьём. Эриной знал его – это был сын видного статифора¹. Ради чего он участвовал в казни, копьеносец так и не разобрался, но прогнать юнца всё равно не было возможности.

Ксенобий, чистокровный и родовитый гипарей, конечно, не стал обращаться к кожемяке. Он только бросил несколько слов своему слуге, а уже тот крикнул Белайхе:

– Как ты молишься, бестолочь? Руки нужно поднимать к небу!

Подойдя чуть ближе, Эриной расслышал, как Ксенобий делится со слугой своими соображениями:

– Одно суеверие пытается защитить другое!

– Это просто смешно, господин, – кивнул слуга.

Копьеносец посмотрел на ведьму. Проклятая девка была вся в крови, глаза безумные, и видно, что дышится ей с трудом.

«Стерва, почему ты не успела подохнуть?» – подумал он.

Всадник Гифрат, предводитель городской стражи, когда Эриной заговорил с ним о ведьме, только рукой махнул: «Мне не нужны лишние проблемы с местными, а об их колдовстве я и слышать не желаю. Пускай жрецы Солнца Благословенного разбираются, если захотят».

Однако жрецы тоже не захотели. «Суеверия черни не наносят большого вреда государству, а иной раз бывают даже полезны, если, конечно, уметь пользоваться ими в своих интересах. Процесс над ведьмой может обернуться ненужными волнениями», – ответил на вопрос Эриноя Держатель Небесных Ключей.

Не так давно Эриной пообещал Алайе: «Долго ты в этом городе не проживёшь». Однако, надо признать, кабы не самоубийство Клита, исполнить угрозу так быстро не удалось бы…

В полном соответствии с заветом Держателя, Эриной воспользовался местными суевериями в своих интересах. Расспрашивая убитого горем Энкилона, все вопросы, намёки – всё сводил к Алайе. Кстати, и стараться-то особенно не пришлось: соседи и сами охотно указывали на девку как на ведьму.

А ведь попробуй отдать её под суд – местные общины наверняка бы заступились за стерву. Просто, чтобы досадить гипарейским чиновникам.

Он вспомнил, как качалось в петле тело молодого парня. Жалкая всё же порода эти ликеяне…

Даже любопытно: чем она сумела всех против себя настроить? Говорят, она многих лечила. Для этого и ведьмой быть не нужно. Если так рассуждать, по эту сторону гор каждый второй за колдуна сойти может. Чего у местных не отнять, так это знания всяких трав. И то, говорят, дальше, в глубинах Колхидора, ещё не такое можно увидеть…

Но об этом Эриной думал уже неохотно. Хаживал он на юг – сопливым мальчишкой, без году неделя произведённым в водители малого копья, у которого в подчинении ходит всего лишь семеро воинов. То был первый поход на Тирт, окончившийся бесславным разгромом – то есть мудрым отступлением, как принято говорить. Дожди размыли дороги, всё правильно. При чём тут магия, если дожди ниспосылает Солнце Благословенное? Только слишком много было смутных разговоров, особенно в лохосе, в котором он состоял, где чуть не половина воинов была набрана из местных бездельников…

– Я готов, – оторвал Эриноя от размышлений голос охотника.

– Встань сюда. А ты, Белайха, напротив него. Теперь ждите.

Острие копья заскрежетало по земле, оставляя глубокую борозду. Идя по кругу, Эриной подвёл черту к Карису, послушно стоявшему на своём месте, и начал описывать второе полукружие. Горожане затихли – и копьеносец вдруг осознал, насколько полная тишина воцарилась вокруг. Ни дуновения ветра, ни птичьего крика, ни шороха одежд. Только скрежет стали по каменистой земле.

Стражник сделал ещё несколько шагов – и круг замкнулся.

***

Хорса стоял, позволяя телу расслабиться. Перед боем нужно сбросить лишнее напряжение, иначе движения будут нервными и неверными.

Белайха стискивал кулаки и поигрывал мускулами, выразительно глядя на противника, но Хорса не показывал, что замечает его. Однако, как только круг замкнулся и горожанин сделал первый шаг, охотник молнией метнулся навстречу, поднырнул под кулак и ударил неприятеля в солнечное сплетение.

Тот хэкнул, выпуская воздух из лёгких, однако второй удар, по челюсти, не только не свалил – даже не пошатнул его. Хорса отступил, пропуская мощный взмах, от которого, казалось, загудел воздух. На следующем ударе он перехватил ручищу Белайхи и бросил его борцовским приёмом, который не раз приносил ему победу.

Кожемяка рухнул совсем рядом с чертой, но не коснулся её. Вскочил с рыком и бросился в атаку, молотя пудовыми кулаками. Хорса не стал замыкаться в обороне, отступил всего на шаг, и, улучив момент, подался вперёд, впечатывая кулак в нос противника. Послышался хруст, брызнула кровь. На миг Белайха ослеп, и Хорса обрушил на него град ударов.

Однако горожанин оказался даже крепче, чем можно было подумать, глядя на его глыбоподобную фигуру. Он устоял и, вместо того, чтобы отступить, упал на Хорсу, обхватил его чуть пониже ребёр и, подняв в воздух, принялся сдавливать. Чувствуя, что спина вот-вот не выдержит, охотник изо всех сил хлопнул противника ладонями по ушам. Белайха взревел и выпустил его, но тут же ударил снова – и удачно.

Голова Хорсы мотнулась, мозг как будто отскочил от одной стенки черепа к другой. Перед глазами всё поплыло, и только чутьё подсказало ему вовремя пригнуться и броситься вперёд – он врезался в ноги Белайхи, и они оба упали.

Молчавшие доселе горожане закричали. Хорса подскочил, глянул себе под ноги – нет, он не коснулся черты. А вот соперник его опять чуть было не вылетел из круга – но всё же остался в нём.

Если он ещё раз попадёт мне в голову, это будет конец, понял Хорса. Не дожидаясь, когда кожемяка подойдёт на расстояние удара, он прыгнул, выбросив вперёд ноги. Пятки ударили в живот и грудь Белайхи, гигант, не ожидавший ничего подобного, рухнул – но, что ты будешь делать, опять в пределах круга! – всего пол-ладони не хватило до черты.

В следующей сшибке Хорса едва не попался на прямой в челюсть. Белайха напирал – так вепрь, насаженный на копьё, жмёт охотника, покуда собственными усилиями не насадит сердце на острый наконечник. Поединок не проходил для него даром: движения его замедлялись и всё более теряли точность, но мощи в них не убывало. Дожидаться, пока соперник ослабнет, Хорса не собирался и пошёл на хитрость.

Под вопли зрителей он отступил к самому краю круга – и здесь опять воспользовался борцовским приёмом, поймав руку Белайхи и потянув, чтобы бросить его через бедро. Однако что-то пошло не так, рывок не получился. Противники сплелись подле черты.

В голове Хорсы промелькнула мысль: а что, если я неправ? Что, если девушка – действительно ведьма, и я вышел драться за неправое дело? Не может быть случайностью, что Белайха уже столько раз чудом избежал поражения!

Однако думать надо было раньше, а теперь – взялся за дело, так делай его до конца. По ухваткам Белайхи, по тому, как он попытался перехватить руку охотника, стало ясно, что горожанин тоже неплохой борец. Но, как видно, он слишком привык полагаться на кулачный удар. Грамотную стойку он не принял, и потому не сумел одним рывком выбросить охотника за черту.

Воспользовавшись этим, Хорса ужом скользнул вниз по блестевшему от пота торсу соперника и подцепил его за ногу. Белайха взревел, понимая, что сейчас должно произойти. И снова он понадеялся на свои неотразимые кулаки – не увидев другого выхода, выпустил Хорсу из захвата, размахнулся…

Но, конечно, ударить уже не успел. Мощный рывок оторвал его от земли. Тумбообразные ноги мелькнули в воздухе, и кожемяка рухнул, подняв облако пыли, аж в двух шагах за чертой.

Снова воцарилась тишина, только на сей раз её подчеркнул не скрежет копья, а судорожный вздох поверженного гиганта. Не глядя на ошарашенных горожан, Хорса молча вышел из круга. Подойдя к своим вещам, он взял нож, подошёл к Алайе, перерезал верёвки на запястьях и спросил у Эриноя:

– Кажется, всё уже закончилось – почему люди не расходятся?

Белайха, приподнявшись на локте, но не спеша вставать, глядел на него с нескрываемой ненавистью. То же чувство читалось на лице Энкилона и, как ни странно, Эриноя.

– Смотрим, чтобы ведьма не вздумала вернуться в город, – холодно ответил стражник.

– Ты только что видел, как свершилась воля богов. Девушка невиновна. Неужели в Ликенах так мало чтут богов?

– Здесь ненавидят ведьму, – ответил вместо копьеносца плотник Энкилон.

Разговаривать больше было не о чем. Однако Хорса не спешил уходить – слушал неуверенные шаги за спиной, угадывал по взглядам горожан, как медленно удаляется Алайя. Наконец, решив, что девушка отошла достаточно далеко, подобрал свои вещи и зашагал ей вслед.

***

Она брела вдоль городской стены, потом, словно испугавшись её, отшатнулась и свернула на плавно опускающуюся равнину. Кажется, она не видела, куда шла.

Поначалу Хорса не делал попытки догнать её и часто оборачивался. Он не сомневался, что горожане не прочь догнать девушку, но их всё не было.

Должно быть, задумались, оспаривать ли решение высших сил. Среди ликеян, населяющих город, большая часть придерживается старых верований, но к Благословенному Солнцу гипареев все относятся с почтением.

Уверившись, что погоня, по крайней мере, запаздывает, Хорса прибавил шаг и поравнялся с девушкой.

– Тебя зовут Алайя, так?

Она поглядела на него невидящими глазами. Он повторил вопрос.

– Да, – чуть слышно прошептала девушка.

– Тебе есть, куда идти?

Она отрицательно качнула головой.

– Тогда следуй за мной.

Хорса прекрасно знал окрестности города и сразу увёл девушку в ближайшую балку, чтобы скрыться из вида. Дно у балки было каменистое, и он, не обращая внимания на слабый протест, поднял Алайю на руки.

По дну балки бежал ручей. Хорса донёс девушку до воды и усадил на камень. От него не укрылось выражение брезгливости на её лице.

– Что со мной не так? – спросил он.

– Ничего особенного, – хрипло ответила она, наклоняясь к воде. – Просто ты человек.

– Странное дело, но и ты мне тоже кажешься человеком!

– Куда же от этого денешься?

Её губы дрогнули в подобии улыбки, которую тут же прогнала вспышка боли.

– Что плохого в том, чтобы быть человеком? – пожал плечами Хорса.

Она уже зачерпнула воды в ладонь, но он расслышал её слова:

– Хуже этого нет ничего.

Хорса дал ей время умыться и сказал:

– Нужно идти.

Алайя отвернулась. Теряя терпение, Хорса спросил жёстче:

– Ты хочешь остаться здесь?

– Почему нет?

– Хотя бы потому, что это значит умереть.

– А тебе не всё равно?

– Что за вопрос? По-твоему, я вмешался забавы ради?

Она посмотрела ему в лицо. Один глаз её почти закрылся из-за огромного синяка, но другой горел каким-то адским огнём.

– А ты сам можешь сказать, почему вмешался?

– Потому что так было нужно.

На лице её читалось недоверие. Хорса вздохнул. Должно быть, разум девушки помутился от пережитого…

Он хотел сказать что-нибудь успокаивающее, но тут его охватило неприятное чувство, что за ним следят. Не делая резких движений, он полуобернулся – и заметил краем глаза движение на краю балки.

– Скажи мне: ты хочешь снова попасть в руки тех, кто бил тебя камнями?

В её взоре мелькнул испуг.

– Думаю, нет. Но это случится, если ты не пойдёшь со мной. Боюсь, горожане не слишком уважают волю богов. Не знаю, что ты обо мне думаешь, но я хочу помочь. Садись ко мне на спину.

***

Эриной был мрачен. Проклятая ведьма и так-то не шла из головы, а теперь добавились мысли о том, как он будет выглядеть в глазах начальства, если сегодняшняя история станет известна.

А она станет известна: слишком много народу участвовало в несостоявшейся расправе.

Само по себе это не беда. Если бы всё закончилось благополучно, никто бы и не пикнул. Совместно пролитая кровь надёжно залепляет рты…

Летта, жена, как всегда, тонко чувствовала настроение Эриноя, но, не к чести её будь сказано, попыталась развеять его: в мыльне была несносно навязчива со своими ласками, потом во время ужина надумала позвать музыкантов и рабынь, разучивших новый танец.

Рабыни старались на славу, их томные движения без труда могли разжечь кровь, однако Эриной вовсе не хотел отвлекаться от своих дум.

– Достаточно, – сказал он, остановив танец, и обратился к жене: – Должно быть, у тебя остались ещё дела на женской половине. Не хочу тебя задерживать.

– Конечно, мой господин, – недрогнувшим голосом ответила Летта.

Махнув рукой музыкантам и рабыням, чтобы скрылись с глаз, она удалилась с прямой спиной.

Эриной догадывался, что обидел её. Успел даже подумать, что сейчас достаточно сказать, будто он занят, похвалить за заботу – и обида исчезнет. Однако ему вдруг представилась на месте Летты Алайя. Мысль эта была нелепой, невозможной, и всё же властно захватила воображение, заставив забыть обо всём.

Жена ушла, а к Эриною приблизился Кипос и замер в поклоне.

– Кажется, ты говорил, что всё в порядке?

– С твоего позволения, господин, есть две вещи, о которых я не стал упоминать при всех.

Кипоса купил отец Эриноя – давно, ещё на севере, до вторжения в Ликею. Отметив цепкий ум раба, даровал ему волю и сделал домоправителем. Кипос стал преданным слугой. Он последовал за отцом на юг, наравне с солдатами терпел тяготы горного пути, зашивал раны, полученные господином на Гемандском перевале. В завоёванных Ликенах быстро обустроил дом.

Теперь он одряхлел, но хозяйственной хватки не потерял, и сыну старого хозяина служил столь же преданно. Именно ему Эриной был в немалой степени обязан своим благополучием. Все копьеносцы состоят на казённом довольствии, однако оно невелико, и в мирное время сыны покорителей Ликеи чаще всего быстро проматывали наследство отцов и перебирались жить в казармы, где проводили время в мечтах о новой войне. В достатке живут лишь те, кто сумел грамотно вложить деньги в землю или в торговлю. Эриною это помог сделать Кипос.

Ещё он был отличным домоправителем, умевшим вышколить слуг, и просто умным человеком, к чьему мнению стоило прислушаться.

– Говори, – сказал Эриной.

– В городе судачат о какой-то истории, случившейся под Южной стеной, и в связи с ней поминают твоё имя.

Эриной поморщился.

– Не сомневаюсь. Что ещё?

– С твоего позволения… Как бы ты ни был занят, мой господин, ты давно не разговаривал с сыном. Это совет пожившего человека, который видел, как твой отец воспитывал тебя.

– Ты прав, дружище, – согласился Эриной. – Пришли его ко мне.

Кипос удалился. Эриной упёрся локтём в изголовье ложа и замер, глядя на трепещущие огоньки масляных ламп. А потом зажмурился.

Пляска огоньков вызывала в нём тревожное чувство и почему-то напоминала об Алайе. Было в ней что-то от этих язычков пламени. Внешне она как будто всегда спокойна, даже может показаться хладнокровной, но присмотришься – и можно подумать, что вместо сердца у неё такой же светильник…

– Здравствуй, отец.

Эриной быстро открыл глаза. Перед ним, как солдат перед лохаргом, навытяжку, стоял красивый двенадцатилетний мальчик с длинными кудрями.

– Здравствуй, Анхилой. Хорошо ли ты вёл себя? Послушны ли твои сёстры?

– Я старался, отец.

– А девочки?

– Думаю, да. Они всё время на женской половине пропадают… Наверное, было бы слышно, кабы напроказили.

– Полагаю, ты прав, и всё-таки позволь напомнить, что мужчина должен знать всё, что происходит в доме. Когда я отсутствую по долгу службы, мне хотелось бы знать, что оставляю хозяйство в надёжных руках.

– Но ведь всем заведует Кипос, отец!

– Верно. Однако не Кипосу я надеюсь оставить этот дом в наследство. Впрочем, поговорим о другом. Чему ты сегодня научился?

– Я прибежал вторым! – оживился мальчик. – Я и первым бы прибежал, честное слово, но запнулся на повороте, и Анке меня обошёл. Я ему сказал, а он засмеялся, и тогда я…

– Юноша, ты не понял вопроса. Я хочу знать не то, как ты бегал, а то, чему научился.

Анхилой опустил глаза.

– Учитель толковал поэму о Триномийской войне…

– Это, опять-таки, не является ответом на поставленный вопрос. Не сомневаюсь, что учитель что-то рассказывал – и хочу знать, что ты из рассказанного запомнил. Я жду ответа, юноша.

– Чему можно научиться, слушая про поэта? – спросил мальчик, глядя исподлобья, но взгляда уже не опуская. – То ли дело, когда про Арифила и Парнайскую кампанию – там всё важно: и про снабжение войск, и про связь между отрядами. А триномийские легенды… Учитель сам сказал, что ничего не было. Ни похищения царицы Ольны, ни поединка Алехия с Меносом…

Эриной хотел спросить: возможно ли, чтобы один юнец, который «не понимает», был прав, а тысячи гипареев, которые видят в великой поэме великий смысл, неправы. Однако усталость и напряжение из-за событий дня дали себя знать.

– Юноша, ты сперва дорасти, потом нос задирай. Твоё дело – учиться и слушать, что тебе говорят.

– А я слушаю! – упрямо заявил Анхилой. – Только не понимаю, чему можно научиться, слушая враньё. Учитель сказал: «Из-за женщин войны не ведутся»! Зачем это учить, если всё по неправде?

– Довольно! Ты меня рассердил. Налей мне вина и уходи, о наказании я подумаю позже.

У мальчишки на скулах играли желваки, и руки его дрожали, когда он наливал вино из расписного кувшина, однако на стол не упала ни одна капля. Эриной потёр ноющие виски, глядя ему вслед. Поговорил с сыном! Мало забот, ещё слушать детские глупости…

В другое время он нашёл бы, что сказать. В конце концов, когда-то и сам он задавался такими же вопросами. Но ему, наверное, повезло с учителем. Эриною вспомнился сад с подстриженными деревьями, круг скамеек, мальчишеские лица и бархатный, на удивление сильный для старика голос:

– Не бойтесь вымысла и не путайте его с ложью. Ложь – это всего лишь инструмент себялюбия, люди лгут, желая получить какую-нибудь выгоду. С вымыслом всё труднее, ведь он так многообразен. Если хотите знать, весь мир есть вымысел.

Учитель выдержал паузу, с улыбкой наблюдая за удивлением на лицах мальчишек.

– Вы помните сказку про страшного Кап-Капа?

– Да, конечно, – ответили несколько человек, и среди них Эриной. К нему учитель и обратился со странной просьбой:

– Расскажи её сейчас. Не смущайся. Сказки – отнюдь не только забава для маленьких детей, в них скрыто много мудрости. Давай же, Эриной, смелее, у тебя прекрасный голос, я уверен, в твоём исполнении история про страшного Кап-Капа будет звучать великолепно.

Эриной, которому было тогда столько же, сколько сейчас его сыну, откашлялся и начал:

– Ехали однажды три крестьянина на телеге. Они возвращались с ярмарки в родную деревню. Один из них был очень беден, но никогда не унывал. Другой всего боялся, потому что был очень суеверен. Третий же отличался нравом мрачным, потому что в молодости подвергся пыткам из-за подозрения в помощи мятежникам…

На лицах товарищей Эриной заметил насмешливые улыбки, но учитель выглядел довольным, и, пересилив смущение, он продолжал:

– В пути их застал сильный дождь. По счастью, крестьяне заметили рядом хижину и спрятались в ней, а телегу с лошадью поставили под навесом. Крестьяне развели огонь в очаге, не зная, что им грозит страшная опасность: от самой ярмарки за ними по пятам шёл разбойник, который решил убить всех троих и забрать у них деньги и лошадь. Дрожа от холода, разбойник прятался под стеной, ожидая, когда крестьяне разомлеют около огня. А под другой стеной спрятался лютый волк, решая, зарезать ли лошадь, или загрызть людей.

Первый крестьянин выглянул за дверь и сказал: «Эге, дождь-то надолго зарядил. – И, подняв глаза к потолку, прибавил с улыбкой: – А хижина хлипкая. Того гляди, Кап-Кап придёт». «Кто-то?» – вздрогнул второй, суеверный крестьянин. «Как-Кап, говорю! – повторил первый. – А хуже этого, брат, не придумаешь. Нет ничего хуже, как если Кап-Кап придёт». Он говорил, по своему обыкновению, шутливо, имея в виду капли дождя, которые могут просочиться сквозь худую крышу, как это не раз бывало в его нищем доме. А третий крестьянин, услышав слово «кап-кап», вздрогнул, ибо вспомнил, как его пытали каплями воды. «Боги видят, ты сам не знаешь, насколько ты прав, – проворчал он первому. – Хуже Кап-Капа, действительно, ничего не придумаешь». «Ах, как страшно! – запричитал второй крестьянин, который решил, что Кап-Кап – это имя какого-то злого духа. – Спасите нас боги от ужасного Кап-Капа!»

Волк, слушая разговоры крестьян, подумал: «Никогда я не слышал про Кап-Капа. Видно, очень опасный это зверь, коли уж люди его боятся больше, чем, скажем, волков».

И разбойник испугался: «Должно быть, новый разбойник объявился, лютый да жуткий. Кровь, поди, по капле выпускает, вот и прозвали его Кап-Капом. Не хотелось бы перейти ему дорогу. Сведу-ка я у этих олухов лошадь да уберусь подобру-поздорову, покуда Кап-Кап не пришёл».

Однако в темноте разбойник перепутал и вскочил не на лошадь, а на волка. Серый ошалел от ужаса, решив, что его схватил страшный зверь Кап-Кап, и помчался что было сил. Разбойник пытался направить его на дорогу, а волк всё бежал и бежал, покуда не унёс своего седока в самую глухую чащобу. Что с ними стало потом, никто не знает, а крестьяне спокойно переждали дождь и поехали в родную деревню, даже не догадываясь, какой опасности избежали благодаря счастливому случаю.

Наверное, Эриной и вправду хорошо рассказывал: под конец уже никто не смеялся над ним, но все от души смеялись над сказкой.

– В чём же обещанная мудрость? – заговорил учитель. – Эта простая сказка ясно показывает: мы все живём в мире вымысла. Никто никого не собирался обманывать, но каждый простое слово «кап-кап» понял в меру своего разумения. Так и все мы – смотрим вокруг себя и видим вещи не такими, каковы они на самом деле, а такими, какими мы либо привыкли, либо очень желаем их видеть. Истинная сущность вещей доступна, должно быть, только богам, удел же смертного – вымысел. Заметьте: вымысел – но не обман.

– Вы хотите сказать, учитель, что поэт сам верил в то, что пишет?

– Отнюдь. Будучи смертным, поэт, конечно, не мог утверждать, что в совершенстве знает истинную природу вещей, однако как поэт он хорошо знал природу вымысла. Да, гипарейского войска под стенами Триномии быть не могло. Ибо в то время не было ещё великой Гипареи, наших предков пригнали под Триномию как рабов – такова историческая правда. Однако поэт жил в эпоху, когда первые цари Гипареи сплотили народ и вели его от победы к победе. Гордые современники не стали бы слушать о веках унижения. И поэт изменил историю в году слушателям. Был ли это обман? Нет, ведь современники отлично знали историю. Поэт пел о том, о чём они хотели слышать: о славе, которой не было, но которая могла быть, о славе, которая рождалась в их дни, и о славе, которая ждала гипареев в грядущем…

Эриной улыбнулся. Да, ему повезло с учителем. Этого мудрого, всегда спокойного и слегка насмешливого старца было интересно слушать, и до сих пор его речи живы в памяти.

Наверное, Эриной мог бы пересказать слово в слово всё, что говорил учитель. И о том, что, конечно, войны не ведутся из-за женщин, и о том, что исход осады решается поединком только в песнях…

Но почему это должен делать отец, если нарочно существуют учителя?

В голове опять возникла Алайя. Эриной представил её на месте легендарной похищенной царицы и спросил себя: будь ты царём, развязал бы из-за неё войну? Из-за этой наглой чернавки? Ладоням стало больно, и Эриной, опустив глаза, обнаружил, что сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Да, войны из-за женщин не ведутся. Вот только бывает так, что за женщиной стоит нечто большее…

Она не отвергла Эриноя. Алайя его унизила.

– Жаль мне твоей жены, стражник. Говорят, она тебя любит, и не только потому, что ей деваться некуда.

Он лежал в постели, ещё не остыв после удивительно долгой страсти, а она уже одевалась.

– Что тебе за дело до моей жены? – проворчал Эриной.

– Ты мне отвратителен. Не хочу быть одной из твоих шлюх, с которыми ты обходишься хуже, чем с рабами. Оно и понятно: рабов ты покупаешь за большую цену и навсегда, а шлюху – по дешёвке и на полчаса, или на сколько там тебя хватает.

– Ах ты, дрянь! Забыла, с кем разговариваешь? Я могу арестовать тебя и позволить стражникам делать с тобой всё, что захочется!

– Не сомневаюсь, голубчик, – рассмеялась она. – Странное дело, слыхала я, будто у гипареев водится делать работу чужими руками, но чтобы получать удовольствие чужими органами? Ты меня удивил.

Он разъярился и рванулся, чтобы побить её, но тело, расслабленное после любовных игр, слушалось плохо. Эриной запутался в простынях и вдруг обнаружил, что Алайя успела найти в его сваленной в кучу одежде нож.

– Ты разве не слышал, что я ведьма? Не боишься потерять мужскую силу?

– Я гипарей, и выдумки черни про колдовство меня не страшат. Давай, попробуй убить меня, стерва. Каждая твоя косточка узнает, что такое мужская сила.

Конечно, Алайя не стала нападать, а попятилась к двери.

– Неглупо, – одобрил Эриной. – Но знай: долго ты в этом городе не проживёшь.

– И не собираюсь, голубчик. Этот город и так уже опостылел мне. В нём не может быть того, кто мне нужен.

У порога она бросила нож, вонзив его в пол, и скрылась за дверью.

Это ещё не было бы унижением, говорил себе Эриной. Сумасшедшая девка отказалась от милости копьеносца – что долго думать о дуре?

Однако потом случилось что-то странное. Он спал с женой, и всё было у них как обычно, то есть, прямо сказать, вяловато… однако среди ночи он вдруг проснулся от дикого возбуждения, сразу же разрядившегося. Жена глядела на него с удивлением, и он осознал, что выкрикивал имя Алайи не только во сне. Он чувствовал себя, как юнец, застигнутый за постыдным занятием.

Летта, разумеется, ничего не сказала. Попробовала бы рот открыть! Но в самом Эриное что-то надломилось. Никогда в жизни он не чувствовал себя так жалко.

Чувство это лишь усилилось впоследствии. Эриной и вправду мог сделать то, что пообещал Алайе, и ей бы мало не показалось, но беспричинный арест грозил неприятностями по службе. Слишком много внимания уделяет царь соблюдению буквы закона. Или, если говорить прямо, слишком старательно заигрывает с ликейской чернью. Бывало, даже бродяг приходилось отпускать, стоило кому-нибудь из горожан, даже самому ничтожному, за них поручиться!

Нет, решить дело с Алайей следовало обходным путём. Обвинение в колдовстве было бы самым надёжным вариантом, однако ни Гифрат, ни Держатель Небесных Ключей не пожелали поддержать копьеносца. О, эти сильные мира сего! – они всегда забывают, на чьих плечах зиждется их благополучие, кто стоит стеной между ними бурным морем черни!

Эриной был взбешён.

Он уже готов был рискнуть и сделать всё своими руками, когда ему помог счастливый случай в лице Клита – как говорили, слабоумного дурачка. Жалкая жизнь его получила достойное завершение, дав Эриною рычаг, которым он перевернул весь городской квартал.

Он догадывался, правда, что если бы обвинение в колдовстве исходило от него, или от любого другого из гипареев, горожане не преминули бы сунуть палку в колесо и, пожалуй, действительно вступились бы за ведьму. Но в данном случае обвинение исходило от них!

Возникла, правда, другая сложность. Теперь любая попытка довести дело до суда воспринялась бы как вмешательство гипарейской власти. К какой бы страшной казни ни проговорили Алайю, народ останется недоволен. А народное недовольство в своём квартале Эриною было совсем не нужно.

Не нужно было ему в своём квартале и самосуда. Пришлось копьеносцу обернуться искусным оратором, чтобы горожане сами сообразили расправиться с ведьмой вне городских стен, да ещё в тот день, когда на воротах стояли надёжные стражники из копья Эриноя.

Дальше всё шло само собой – и шло прекрасно, пока не появился проклятый охотник…

Почувствовав боль, Эриной опустил глаза и увидел, что ногти его впились в ладони – так сильно он сжал кулаки.

Он перевёл взгляд на чёрный квадрат окна.

Алайя всё ещё жива. Она теперь с ним с чудаком, где-то там, в тиши гор.

Она где-то там…

***

К вечеру они прошли не больше сорока стадиев². Алайя была слаба, ей часто требовался отдых, да и дорогу Хорса выбрал нелёгкую – зато на ней можно было не опасаться погони.

Он развёл костёр в укромной лощине, сварил чечевичную похлёбку. Алайя без особой охоты съела свою порцию и молча приняла протянутое ей одеяло.

Глядела, как и весь день, в сторону.

Её равнодушие, наконец, задело Хорсу.

– Послушай, женщина, я не жду особенно бурной благодарности за то, что спас тебя от смерти, но и неприязни не понимаю. Не хочешь сказать, в чём дело?

– Не думай, что я не благодарна… просто у меня нет сил благодарить.

– Я уже сказал: дело в другом. Объясни, что со мной не так.

– Ни один камень не попал мне в нос. Всё тело ломит, но нюх по-прежнему хорош. И я почувствовала, чем от тебя пахло.

– Чем же?

– Благовониями. Теми, которые воскуряют в храмах… и теми, которыми пользуются продажные женщины. Ты был в святилище, а потом у шлюхи. Человек помолился, потом поразвлекался… Сложно понять, что на уме у такого человека. Но ведь я не спрашиваю…

– И напрасно, потому что всё просто. Я был в святилище, но не нашёл там ответов на свои вопросы. Это меня расстроило, и я пошёл искать развлечений. Шлюху в Ликенах найти намного проще, чем веру. Как видишь, никаких загадок.

– Да, это не загадка, а разгадка. Я так и думала: ты сам не знал толком, что делаешь, когда вмешивался в расправу. Не правдолюбие тебя толкнуло защитить меня, а скверное настроение.

– Может, и так. С правдой я, пожалуй, не всегда в ладах. Но в конечном счете, я совершил правильный поступок, разве нет? Души предков наставили меня на благое дело.

– Ты в этом уверен?

– Что за вопрос? Моя жизнь была залогом того, что ты не ведьма.

Она пожала плечами.

– Не хотелось бы тебя расстраивать, но я и в самом деле ведьма.

– Этого не может быть! – воскликнул Хорса.

– Думай как знаешь.

– Наверное, ты не творила чёрного колдовства? Да, видимо, так. Души предков не дали бы мне победы в неправом деле.

Алайя кивнула. Было непонятно, подтверждает она предположение Хорсы, или просто не хочет разговаривать, и он решил, что она просто ещё не пришла в себя после того, как поглядела в лицо смерти.

– Спи. Набирайся сил. Нам предстоит ещё долгий путь.

Он лёг поближе к огню и закрыл глаза, но сон не шёл. Тихонько принюхавшись, он действительно ощутил исходящий от одежды слабый запах. Алайя не ошиблась – но, проклятье, какое ей дело?

Храмовая площадь лежала за Внутренней стеной. Ходить туда не возбранялось никому, но из простых охотников, вроде Хорсы, мало кто любил появляться в кварталах знатных горожан, где богачи и даже их рабы глядели свысока, а стражники – с неизменной подозрительностью.

Обычно Хорса выбирался в Ликены раз в три-четыре месяца, одалживая осла у соседа Терши, чтобы отвезти заготовленные шкуры, кабанье мясо и поделочную кость.

На этот раз он отправился в город не в урочное время, неся на спине всего одну скатку шкур.

В первый день, навестив скупщика, он всё же побродил по лавкам, купил немного крупы и соли, отрез ткани. Но на утро второго дня отправился за Внутреннюю стену.

Всебожественный храм был своего рода городом в городе. Стена, именуемая Храмовой, по высоте и толщине могла соперничать с Дворцовой. В центре возвышалось над прочими постройками святилище Солнца Благословенного, от него лучами расходились дорожки, присыпанные жёлтым песком и обсаженные кипарисами, они вели к святилищам других вер. Пройти к ним можно было, только миновав главный храм – роскошное круглое здание, обнесённое колоннами, украшенное богатой росписью. Над покатой крышей его сиял золотой диск, вознесённый на шпиле.

Хорса поклонился диску и свернул направо. Дорожка привела его к приземистому срубу, лишённому всяких украшений. Святилища ардов не бывают роскошными.

Вдоль дальней стены стояли семь деревянных кумиров – изображения Пращуров-Хранителей, почитаемых всеми ардами. В середине высился каменный алтарь.

В святилище было пусто и тихо, в узкие окна вливался приглушённый кронами деревьев свет.

Хорса поклонился алтарю и кумирам.

– Да будут благословенны имена предков, – прошептал он, становясь на колени и прикасаясь к висящей на груди букилле. – Отец мой Рекша, праотец Сараша, и вы, славные пращуры, и вы, Хранители, благословите меня, недостойного Хорсу. Молю, дайте знак! Пусть я не достоин ответа – но хотя бы знак, что можно что-то исправить! Почему всё в жизни идёт не так? Мне не нужно было уходить из Кидрона, верно? Какой из меня солдат… Мне нужно было жить как все и погибнуть вместе с другими, тогда бы ничего не случилось… Но что же делать теперь?

Слева раздался шорох одежд. Хорса резко обернулся и увидел священнослужителя. Он встал и поклонился, и только тут заметил, что на груди у жреца висит не букилла, а золотой диск.

– Не смущайся, – сказал тот. – Служитель храма предков заболел, вот я и присматриваю здесь. Твоя молитва меня тронула. Если хочешь, я выслушаю тебя.

– Ты человек иной веры.

– Солнце равно светит всем, независимо от веры, и нам предписано заботиться обо всех. Знаешь ли, чаще всего люди ищут в храме не богов, а мудрых наставников. И это правильно. Зачем докучать богам, если можно найти добрый совет?

– Не знаю, какой совет помог бы мне, – вздохнул Хорса. – Исправить уже ничего нельзя. Я хочу только знать, простят ли меня души предков, или я навсегда отвержен… Как может на это ответить служитель иной веры?

– Извини, но мне показалось, ты жаждешь услышать кое-что другое. Что именно тебя гнетёт?

У жреца Солнца было приятное, располагающее лицо и живые глаза. Хорса, помедлив, ответил:

– Грехи.

– Ты совершил зло? Можно ли его ещё исправить?

– В том-то и дело, что нельзя.

– Тогда ты не должен терзать себя.

– Не могу же я сам простить себе собственные грехи! – удивился Хорса.

– Почему нет? – мягко спросил жрец – Плохо совершать злое дело, плохо не исправить содеянное, если это возможно. Но хуже всего – вечно корить себя. Так поступают люди, которым просто нравится чувствовать себя виноватыми.

– Как же мне чувствовать себя, если я действительно совершил непоправимое зло?

– Вот почему трудно разговаривать с иноверцами – у каждого из вас своё представление о добре и зле. Что-то разрешено, что-то запрещено… Суть истины ускользает ото всех. Лишь мудрость Солнца учит: нет света без тьмы, нет добра без зла. Грехи – неотъемлемая часть каждого человека, без них мы не были бы сами собой. Однажды некий великий жрец – его имя, боюсь, ничего тебе не скажет – рассматривал солнце через закопчённые стёкла. И знаешь ли, что он обнаружил? На солнце есть пятна! Чёрные пятна на ослепительном солнечном диске! Само благословенное светило несёт на себе частицы тьмы! И это правильно и мудро, ибо всякое зло может обернуться добром, стоит лишь посмотреть на него с другой стороны… Какие именно грехи ты совершил?

– Я бросил Кидрон, своё родное селение, и ушёл в солдаты. И не вернулся, когда покинул армию. Хотел жить один.

– Что же в этом плохого? – улыбнулся жрец. – Все мы ищем для себя лучшей доли.

– Два года назад Кидрон был разорён. Почти все погибли.

– Разве ты один мог что-нибудь изменить? Тебе не терзаться нужно, а благодарить судьбу за то, что отвела от тебя смерть. И благодарить себя – за то, что решился порвать с той жизнью, которая тебя не устраивала. Все мы должны слушать голос своего естества…

– Естества? – воскликнул Хорса.

Кажется, для жреца было неожиданностью гневное возмущение в его голосе. Охотник вздохнул и сказал:

– Ещё мне довелось напасть на безоружных. Мне показалось, что они совершали гнусное деяние…

– А в действительности они его не совершали?

– Это я не знаю до сих пор, – признал Хорса.

– Тем более нет причин терзать себя, – ласково проговорил служитель Солнца. – Мы не в ответе за то, чего не знаем. Что ещё ты считаешь своими грехами?

Хорса с горькой усмешкой покачал головой и сказал:

– Довольно, жрец. Я мог бы назвать тебе свой самый отвратительный поступок, но не хочу услышать, будто в нём не было ничего страшного или позорного. Прощай.

– Жаль, – вздохнул тот. – Ведь не от меня ты отворачиваешься, а от самого себя.

– Я был бы рад, если бы мне это удалось.

Каждый раз, бывая в городе, он проводил ночь или две с женщинами. Собираясь в храм, он отказался от этой привычки, но теперь, миновав Внутреннюю стену и спустившись к Рыночной площади, взял первую же, которая предложила себя.

У неё было усталое лицо с каким-то затёртым выражением; груди и бёдра одрябли. Чувствовалось, что зарабатывать на жизнь таким образом ей осталось года два от силы.

– Что ты знаешь о грехе? – спросил он её.

– Всё, голубчик, – заученно улыбнулась она, прижимаясь к нему.

– Я не об этом. Что такое грех вообще?

– Вся моя жизнь.

– И что ты с этим делаешь?

– Ничего, как и все.

– А про пятна на солнце ты слышала?

Этот вопрос почему-то очень рассмешил женщину.

– Голубчик, позволь красотке Ильхе развлечь тебя. Ильха знает, что делает, когда промышляет по утрам. Один час – и ты на весь день избавлен от дурных мыслей! Идём же, голубчик…

***

Дом Хорсы отделяли от Ликен пять дней пути, но с Алайей они могли превратиться в неделю. Девушка выздоравливала на глазах и тяготы дороги выносила с изумительной стойкостью, и всё же она не могла потягаться с бывалым охотником. Горные тропы нелегки, а Хорса шёл напрямик, срезая изгибы дороги и обходя человеческое жильё. Слежки он больше не замечал, но рисковать не хотел.

Вечером третьего дня они поднялись на Мигенский хребет – отросток одного из могучих отрогов великого Ордона, увенчанного сверкающей короной вечных льдов. Этот хребет отделял Пар-Ликею, северную часть обширной и плодородной Ликейской долины, от долины Мигенской, более суровой, лесистой и дикой.

С высоты хребта крепкостенные Ликены казались брошкой, скреплявшей лоскутный плащ Пар-Ликеи, окроплённой озерцами и рощами, расчерченной квадратами полей и виноградников. Выше зияла горловина Ликейских Врат – единственного прохода через Гипарейские горы, которыми великий Ордон разделил Колхидор и северные земли.

На юге терялась в дымке Сет-Ликея, преддверие необъятного Колхидора. А на западе темнела Мигенская долина, охваченная полукольцом неприступных скал Западного кряжа.

– Нам туда? – спросила Алайя. – Угрюмое место. Много дичи и мало людей… В самый раз для тебя, правда?

– Правда. Надеюсь, и тебе понравится.

– А если не понравится?

– Дам тебе еду, одежду и провожу до южного выхода из Миген.

Она промолчала, и Хорса двинулся дальше, подыскивая место для ночлега. Вскоре на глаза ему попалась пещера, укрытая от ветра выступом скалы.

– Остановимся здесь.

Из ветвей мёртвого дерева он сложил костёр. Предоставив заботу об ужине Алайе, Хорса обошёл окрестности. Собрал ещё сухих ветвей, но воды не отыскал. Придётся пока обойтись запасом из баклаги.

Взобравшись на скалу, Хорса разглядел чуть севернее дорогу, которой пользовался обычно вместе с Тершей. Дорога была, конечно, пуста, но он провёл некоторое время, наблюдая за ней. К собственному удивлению, он обнаружил, что по-прежнему ожидает погони.

Происходящее плохо укладывалось у него в голове. Перед схваткой с Белайхой Хорса молился, прося души предков не дать совершиться несправедливости. Для него это значило невиновность Алайи, но она сама назвала себя ведьмой. Можно пытаться убедить себя в том, что она не творила зла, но что в таком случае пробудило столь глубокую ненависть горожан?

Какой-то парень повесился из-за неё – это объясняет чувства отца и друга, но что двигало остальными? Что побудило не только простых ликенцев, но и гипарея-копьеносца страстно желать смерти Алайи?

Да, горожан иной раз трудно понять, особенно когда они собираются в толпу. Толпа способна сделать такое, чего никогда не сделал бы каждый отдельный человек.

И всё же – что, если Алайя виновна, если она творила чары, несущие зло? Как могли тогда души предков даровать Хорсе победу?

Если случившееся – знак, то знак неясный, и ему не удавалось его истолковать. Загадка мучила несказанно, рождая чувство, близкое к панике, какую испытывает солдат в строю, когда на него надвигается тьма врагов.

Хорса заставил себя успокоиться. Какой бы сложной ни казалась проблема, суть её проста: либо он отвержен, либо нет. И пока воля предков неясна, он, как бы ни было тяжело, должен жить, не расставаясь с надеждой, стремясь к добру и избегая зла.

Он так и не посоветовался со жрецом своей веры – быть может, дело в этом? В Ликены теперь лучше не показываться – что ж, есть ещё время сходить в Мигарту. Этот городок не столь терпим к народным верованиям, однако вокруг него теснятся несколько ардских посёлков, в них есть старинные храмы. Мудрый наставник поможет ему разобраться, истолкует волю пращуров…

Из пещеры уже тянуло вкусным запахом. Хорса стал спускаться со скалы. Размышления помогли, но, к сожалению, не слишком. Он так запутался в жизни, что мечтал лишь о ясном ответе. Пусть бы пращуры даже сказали: ты пропащий человек, мы отвергает тебя, – он и то бы испытал облегчение.

Так ему, во всяком случае, казалось.

Семя ненависти

Апилохен принадлежал к той немногочисленной и по-своему счастливой породе бродяг, которые крепко приживаются в каком-то месте и в глазах окружающих становятся чем-то вроде местной достопримечательности. У него не было ни дома, ни родных; друзьями он называл едва не половину Ликен, но по большому счёту, друзей у него тоже не было. Он появлялся ниоткуда и исчезал в никуда, чтобы спустя несколько дней вновь объявиться в какой-нибудь харчевне, зачастую с неплохими деньгами, а порою без гроша за душой.

Нигде и никем не любимый, он всюду умел найти приют. Видывали его и в притонах наихудшего пошиба, и в порядочных заведениях – как в этот вечер, когда он забрёл в харчевню, в которой отдыхали после смены стражи порядка…

Кости простучали по столу, и Карис глухо выругался. Сидевший напротив него пухлый Перин добродушно рассмеялся, придвигая к себе кучку медяков:

– Ну, дружище, когда-нибудь удача должна улыбнуться и коренному ликеянину. Не всё же гипареям как сыр в масле кататься.

– Чума тебя забери, ликеянин! Мало того, что нам задержали жалование, так ещё ты со своей удачей норовишь обобрать честного стражника!

– Зато сегодня ты можешь выпить за мой счёт! – предложил Перин и, подозвав трактирщика, велел принести две бутыли вина, заплатив из выигрыша.

Карис проводил взглядом деньги и сказал:

– Сыграем ещё? У меня осталось полдрахмы.

– Вот и пусть остаются. Никогда не ставь на кон последнее, что имеешь.

– Вольно тебе говорить, когда угощаешь меня на мои же деньги! Давай кости, чувствую, мне должно повезти.

На самом деле ничего он не чувствовал, кроме глухого раздражения. Полдрахмы в мгновение ока перешли к Перину. Карис выпил вина.

– Везёт тебе сегодня. Собери ещё игроков – разбогатеешь.

– Удача переменчива, полагаться на неё нельзя, – рассудительно ответил Перин. – Да и не хочу я внезапного богатства. Я человек простой, мастеровой, по мне – лишь бы работа была. Ну, а если уж милицию сделают городской стражей…

– Чушь! – рассердился Карис. – Не бывать такому никогда! Вашу милицию вообще разогнать надо. Народные силы правопорядка, как же! Только и делаете, что ворьё укрываете.

– Просто не даём вам хватать всех без разбора.

– Поосторожнее со словами, в них нетрудно услышать неуважение к городской страже.

– Только не говори, что собрался вернуть проигранное, содрав с меня штраф.

– А если и так?

– Тогда неуважение в моих словах станет намного явственней.

– Значит, одним штрафом не отделаешься.

– Брось, Карис, не позволяй хмелю говорить вместо себя. Мы с тобой не первый год знакомы, и ты отлично знаешь, что без помощи милиции городская стража и одного дня не удержала бы порядка в городе.

– Истинная правда! – раздался рядом весёлый, но чуть надтреснутый голос, и на скамью подле Перина подсел худощавый человек с длинным носом и близко посаженными суетливыми глазками.

– Ты кто такой? – нахмурился Карис.

Перин поморщился и отодвинулся от нежданного соседа.

– Что у тебя на уме, Апилохен?

– Как что? Поддержать милицию – что ещё может быть на уме у честного горожанина?

– Про честных я знаю, потому и спрашиваю: а что на уме у тебя?

– Много чего, почтенный Перин. Кое-чем я даже готов поделиться…

– Кто этот тип? – строго спросил Карис. – Кажется, я его где-то видел.

– Конечно, видел, господин стражник, коли по сторонам смотрел. Нынче, под Южной стеной…

– А, не напоминай! – вмиг помрачнел Карис и схватился за бутыль. – Чтоб она сдохла, стерва эта ведьмовская.

– Сколько знаю, как раз подыхать она не собирается, – развёл руками Апилохен. – Тот охотник о ней позаботился…

– И ему чтоб пусто было, сдохни он сам и вся его родня! Выискался же, проклятый…

– Не такое это простое дело – устроить, чтобы Хорса сдох.

– Сдохнет, пускай только попадётся мне на глаза! – пообещал Карис.

– Шёл бы ты, Апихолен, – уже настойчивей сказал Перин.

Но тут Карис сообразил, что именно он услышал.

– Постой, постой, ты так сказал, будто что-то знаешь про этого Хорсу?

– Не то, чтоб я его знал, как, скажем, старину Перина, – потирая руки своими неприятно мелкими движениями, сказал Апилохен. – Но встречал, было дело. А что же, господин Эриной, копьеносец, и вправду Кидронца не признал?

Перин отвернулся, пряча досаду на лице.

– По-твоему, у господина лохарга³ нет других забот, как местных бродяг запоминать? – фыркнул Карис.

– Да ведь господин Эриной был в первом Тиртском походе, так?

– Ну да. А Хорса тут при чём?

– Хорса Кидронец, – вздохнул Перин, жестом остановив открывшего рот Апилохена, – тоже ходил на Тирт. Отличился в боях, но повышения не получил, потому что не поладил с командиром.

– Ты разве там был? – удивился Карис.

– В Первом. Хвала Светилу, что не охромел насовсем, но долго потом ногу лечил. Ну, и оставил службу, занялся отцовским ремеслом…

– Плевать на твоё ремесло, ты про Хорсу рассказывай.

– Своими глазами я его только издали видал. Но как только мне рассказали про поединок под Южной стеной, сразу подумал: он это.

– «Рассказали», – поморщился Карис. – В этом городе что, и поговорить больше не о чем? Ладно, давай лучше про Хорсу. Говоришь, признал его?

– Ну, во-первых, имя, во-вторых, он же Солнцу не молился, только предкам? Мало кто так делает, и Хорса как раз из этих немногих. В-третьих, я слышал, что после войны он стал промышлять охотой где-то в наших краях. И вообще… Вот так, мимоходом, вызваться на суд богов, защищая незнакомую девушку, – это на него похоже.

– И, главное, я его в лицо признал, – вставил Апилохен. – Потому как видел Хорсу в те годы не только издали, но и вблизи.

– Что, и ты в Тиртском участвовал? – удивился Карис.

– Участвовал, участвовал, – сказал Перин. – В обозе…

– Ладно, без разницы, – отмахнулся Карис. – Значит, Хорса из Кидрона… Где его искать?

– А надо ли искать? – спросил Перин. – Ведь он не нарушил закон и не сделал ничего плохого…

– Предоставь судить об этом мне, – строго сказал Карис. – Много милиция понимает в гипарейских законах!

– Однажды Кидронец напал на безоружных, – тихо сказал Апилохен.

– На берегу Кинда? – прищурился Перин. – Там у вас было много оружия.

– Но ни одного человека в броне! И не говори о том, чем мы занимались. – Апилохен ссутулился, голос его задребезжал глухо, черты лица заострились, и он стал удивительно похож на озлившуюся крысу. – Всякий волен языком трепать, но этих говорунов там не было. Не было и тебя, Перин-краснодеревщик. Своими глазами ты ничего не видел, вот и не мели с чужих слов.

– А я по своему разумению говорю. Хорсу не судили за тот случай.

– Дело замяли, вот и всё, – огрызнулся Апилохен.

– Кто замял? – разгорячился Перин. – Командир, который Хорсу терпеть не мог? Кто из гипареев стал бы защищать иноверца? Нет уж, раз не было суда над ним, значит, Хорса невиновен.

– И всё-таки он напал на безоружных!

– А ну тихо! – прервал спор Карис, хлопнув по столу. – Мне важно одно: где найти Хорсу?

На самом деле ему стало уже интересно, что там произошло на берегу Кинда. Название было знакомо, как и всякому в Ликенах, ибо там гипареи одержали последнюю свою победу в Первом Тиртском походе – последнюю и самую трудную. Но с этим местом, кажется, была связана ещё какая-то история, только Карис не мог вспомнить, какая.

Сам он воевал только во Втором, победоносном походе. Повезло. В армию Карис без особой охоты записался – просто нужно было уйти из родных мест, оставив за спиной жизненные неприятности…

– Где искать Хорсу – сложный вопрос, – промолвил Апилохен. – Ликея страна немаленькая. Но за вознаграждение – можно попробовать… Ты не сомневайся, господин стражник, никто ещё не жалел, что заплатил старику Апилохену.

– Зачем тебе это нужно, Карис? – спросил Перин.

– Олух! Про поединок слышал, а про то, что Хорса – подручный этой ведьмы и победил силой колдовства, мимо ушей пропустил? – на ходу придумал Карис. – Идём со мной, – бросил он Апилохену и поднялся с места.

Апилохен засеменил за стражником.

Перин выпил вина и закрыл глаза. На Кинде он был в первых рядах, а Хорса – в одной из последних колонн. Гипарейское войско растянулось из-за раскисших дорог, и тиртяне грамотно воспользовались положением, сосредоточив удар на авангарде.

До сих пор жутко вспоминать эту бойню. Гипарейские лохосы вмиг потеряли связь друг с другом и дрались в окружении, ничего не зная даже о ближайших соседях. Перин хорошо запомнил возникшее ощущение, будто его отряд – последний; потом он узнал, что каждый боец испытывал то же самое.

Только арьергард успел сплотиться – это и спасло гипареев. На ходу перестроившись в боевой порядок, он врезался в уже смешавшихся тиртян, разрубая кольцо окружения. Сумасшедшая радость, охватившая Перина, когда он понял, что ещё не всё потеряно, тоже навсегда запечатлелась в памяти.

Какое-то время весы удачи колебались, ни одна сторона не могла взять верх. Но гипареи с каждым лохосом, вызволенным из окружения, укреплялись, тогда как тиртяне неуклонно слабели. И они стали отступать – неохотно, вцепляясь в каждую кочку, чтобы дать отпор. До последнего казалось, что они совершенно уверены в себе, что вот-вот соберутся с силами и вырвут у северян уже было одержанную победу. Но, конечно, этого не случилось.

Целых десять стадиев титряне отступали по берегу с боями, и только потом побежали. У гипареев не оставалось сил, чтобы преследовать их, но один из стратегов этого не понял, бросил отряды в погоню. Тиртские конники, прикрывавшие отступление, тотчас набросились на них. Пришлось остальным, преодолевая усталость, идти на выручку – это затянуло сражение и обошлось северянам в лишние сотни жизней.

А позади между тем лежали в грязи мёртвые и раненые – широкой полосой растянулись они на все десять стадиев вдоль хмурого Кинда. Обозы, отставшие от основного войска и смешавшиеся при первых сообщениях о сражении, только-только подтянулись к полю боя. Обозники начали подбирать раненых. И мародёрствовать.

Да, Перин этого своими глазами не видел. Он снова оказался впереди и в те минуты едва переставлял ноги, одной силой воли удерживая тяжёлый щит и с тоской думая, не придётся ли именно теперь получить смертельный удар, когда победа уже практически одержана. Но наслушался потом вдоволь…

Обозники нередко промышляли тем, что успевали подобрать брошенное оружие до того, как похоронная команда соберёт тела; не брезговали и срезать тайком кошельки у мёртвых. В этот раз, говорили, Хорса увидел, как кто-то из них добил раненого. Кидронец, не долго думая, метнул в него копьё, а потом взялся за меч и принялся рубить остальных.

По слухам, он успел уложить то ли троих, то ли четверых. Потом соратники остановили его.

Перин покачал головой и налил себе вина.

– Безоружные, – пробормотал он. – Окажись я рядом с Хорсой, вас полегло бы больше…

– Здорово живёшь, старина! – подсел к нему гончар, милиционер из соседнего квартала. – Вижу, ты сегодня играешь. Погремим костями?

– Погремим, – согласился Перин.

– По медяку?

– По медяку…

***

– У тебя проблемы в имении? – переспросил всадник Гифрат, поправляя тогу на плече. Взгляд его бродил по аккуратно подстриженным кустарникам роскошного сада. – Проблемы в имении, из-за которых ты хочешь взять отпуск?

– Именно так, господин, – сдержанно кивнул Эриной.

– Проблемы в имении, надо же… Некоторые копьеносцы живут, делая вид, будто они всадники.

Гифрат посмотрел ему в лицо, и Эриною стоило труда сохранить невозмутимое выражение. Если бы он не дорожил своим местом, старый пройдоха с прозрачно-голубыми глазами услышал бы в ответ, что некоторые всадники живут, делая вид, будто они цари.

По гипарейским законам копьеносцы жили за счёт казны, тогда как всадники должны были не только служить, но и сами платили за своё положение. Сословие всадников было опорой власти – это люди, которым хватало средств, чтобы приобрести полное вооружение и содержать боевого коня, а также обеспечить трёх пехотинцев для регулярного войска.

Те, которые могли оплатить боевую колесницу и содержать необходимую прислугу (воина, возницу, конюхов, плотника, кузнеца) искали случая показать доблесть на поле брани, ибо тогда они могли быть произведены в колесничие и войти в число высшей знати.

Впрочем, в мирные годы правила ценза менялись. Всадником мог стать копьеносец, который заплатит три тысячи драхм и отслужит год на границе, обучая воинскому ремеслу полное копьё ополчения. На звание же колесничего мог претендовать любой всадник, готовый внести в казну сумму, достаточную для сбора и обучения лохоса ополченцев.

Одного взгляда на дом и сад Гифрата хватало, чтобы понять: он уже близок к воплощению мечты.

– Итак, у тебя проблемы в имениях. Что ж, виноград не родится, или рабы мрут?

– Я не хотел бы утомлять такого занятого человека банальными хозяйственными хлопотами.

– Скажи, до тебя доходили слухи, что заботу о порядке в городе собираются передать местным властям?

– Да, – ответил несколько сбитый с толку Эриной.

– Как ты к ним относишься?

– Этого никогда не произойдёт. Ликеяне глупы, они собственный нос не найдут без зеркала. Только гипареи способны блюсти порядок и закон в этой стране.

– Золотые слова! – иронично зааплодировал Гифрат. – Именно так всё и обстоит. Святой долг гипареев – блюсти порядок. Честно служить, а не разъезжать по имениям.

– Однако в городе сейчас спокойно, и я не вижу причин, по которым честный стражник не мог бы заняться личными делами…

– Спокойно, говоришь ты, копьеносец Эриной? У меня другие сведения. Вот, скажем, вчера под Южной стеной произошло некое событие… Ты знаешь о нём?

– Конечно, господин всадник, прекрасно знаю, поскольку сам занимался этим случаем. И готов поручиться: если он волнует тебя, значит, твои сведения неверны. Могу представить полный доклад…

– Не нужно, – усмехнулся Гифрат. – Лучше поговорим о твоём имении. Значит, виноград не уродился? Должно быть, лоза подмёрзла? Испортился вкус?

– Совершенно верно.

– Ай, как досадно. Значит, придётся продавать задёшево. Сколько виноградного сока дают твои земли? Должно быть, не меньше тридцати бочек?

Эриной молча кивнул, отметив про себя, что, кажется, Гифрат назвал точное число отнюдь не наугад.

– Ах, какая досада! Ну, может, я смогу тебе помочь. Вот что: продай-ка ты сок в мою винокурню. У меня ведь делают вина не только для благородных гипареев, но и гонят пойло для нищеты. Качество лозы тут неважно. По крайней мере, ты получишь тридцать драхм за бочку, а не просто выльешь сок в землю.

Эриной почувствовал, что закипает.

– Благодарю за щедрое предложение, – промолвил он. – Но, думаю, и сам смогу найти применение урожаю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Статифор – в странах Колхидора: чиновник, назначаемый царём (в отличие от выборных должностных лиц в структурах самоуправления).

Вернуться

2

Стадий, стадия – мера расстояния, обычно оцениваемая в 600 шагов. В Колхидоре стадий равен 194 метрам.

Вернуться

3

Лохарг – командир лохоса (отряда).

Вернуться