Наташа Корсак
Ветер снимает шляпу
Повесть фэнтези

* * *

© Издательство «Четыре», 2021

© Издательство «Четыре», 2021

I

Он потерялся. Такое случается с юными ветрами во время ранней Зимы.

В ту пору Ей вздумалось явиться в середине октября. А к Хэллоуину вся Англия уже обрядилась в трёхметровые полосатые шарфы и клетчатые твидовые пальто на лисьем меху. Рыжие тыквы-фонарики, наследницы старика Джека, брезгливо фыркали, когда Зима касалась их своими тощими скрипучими пальцами в надежде соскрести с атласных боков лакомую восковую корочку.

А впрочем, фыркали все: старые фермеры, цветочники, почтальоны, торговцы овощами, пронырливые поварята, уличные артисты, продрогшие влюблённые, бродячие собаки и коты. Никто не ждал Зиму. Ни раньше. Ни в срок.

Никто, кроме детей. Те с нетерпением взирали на небо и гадали, когда же лютая гостья пошлёт им хоть одну снежинку. Затем ещё одну и ещё. Столько, чтобы из них можно было слепить множество снежных шаров, снеговика, похожего на полицейского – мистера Хантера, или неприступный замок, каким заправляла сама Снежная королева.

Но Зима не спешила радовать мальчишек и девчонок. Совсем наоборот: узнав, что их отцы и матери, бабушки и дедушки, не очень-то ей рады, она призвала на помощь отряд потомственных ветров. Со всех концов света. Из каждого уголка Земли. Чтобы вместе с ними ещё хлеще запугать фермеров, цветочников, почтальонов… Дальше вы знаете.

А Он не хотел прислуживать Северной Зиме. Он не был с ней знаком лично. Там, где Он родился, зима была южной – мягкой и воспитанной. Она носила бархатные перчатки и тесно дружила с весной и осенью. И Ему никогда раньше не приходилось морозить людей, пугать их ночным воем. Всё, что Он умел, – это бережно перелистывать страницы их толстых книг, щекотать девичьи ресницы и разносить по утренним улочкам ароматы пробуждающихся трав и цветов…

Но Северная Зима приказала явиться всем ветрам! Любой отказ Она приняла бы за преступление века.

– Ох, это какое-то стихийное бедствие! – воскликнула Джоди Глоу, врываясь в лавку «Амбрэллас тайм». – Зима окончательно свихнулась! И не думает отступать!

– Куда же ей отступить? Сегодня только первое декабря, – проскрежетала миссис Лайтрейн, хозяйка лавки. Простуда не покидала её уж семь дней, и престарелая англичанка старалась тратить поменьше сил на разговоры. – Тебе нужно быть терпеливой. Нам всем нужно быть терпеливыми. В конце концов и зима пройдёт! Так всегда было и будет! Наступит весна, и всем на свете снова понадобятся наши зонты! Это ли не счастье? – заключила она.

– Знаете, миссис Лайтрейн, пожалуй, вы правы. Но вот ветер, гадкий ветер! Мне кажется, будто он нарочно преследует меня в любое время года. А я больше всего на свете терпеть не могу ветер! – пытаясь собрать растрёпанные волосы в дамский пучок, ответила Джоди. – Ах, миссис Лайтрейн! Я принесла вам горячее какао! – опомнилась она.

– Благодарю! О, какой аромат, Джоди… – устремив свой нос к сладким струйкам пряного дымка, восхитилась миссис. – Джоди, раз уж ты здесь, отправляйся-ка за прилавок. Сегодня немного работы. И завтра тоже. Все грустят по домам. А ведь скоро Рождество… – Она зажмурилась от солнечных лучей, как кошка, и будто невзначай спросила: – Когда ближайший поезд до Лондона?

– Вы хотите уехать?

– Хочу. Хочу провести рождественские деньки со старой подругой! Ох, она приглашает пожить у неё до конца декабря. Стоит ли отказывать?

– Ой, что вы! Миссис Лайтрейн, я справлюсь! А вот Лондон наверняка будет рад вашему приезду!

– О да. Пренепременно будет счастлив. Я привезу ему, Лондону, несколько отличных зонтов! – рассмеялась миссис Лайтрейн. – Один подарю дорогой Грейси, другой миссис Кеннеди, а тот, что с красной ручкой, – мисс Уотсон. Третий, пожалуй, заслужила миссис Треверс… Нет-нет! Я не собираюсь грабить собственную лавку! Но Джоди, согласись, наши зонты должны жить! Им не место на пылящихся полках.

– На наших полках ни пылинки, – обиженно сказала Джоди, но на всякий случай провела по одной указательным пальцем.

– Ах, милая! Не время для обид. Какао просто восхитительно! – мягко улыбнулась миссис. – Итак, я оставляю тебя на целый месяц. И надеюсь, что ты будешь с такой же любовью относиться к нашим зонтам, как и старая миссис Лайтрейн. То есть я! Присмотри и себе один. И пусть он защитит тебя от всякого ветра. Считай, что это мой подарок на Рождество!

– Миссис Лайтрейн, ми-ми-миссис Лайтрейн, благодарю вас! – оживилась юная мисс Глоу. И набросилась на хозяйку с жаркими объятьями и поцелуями.

– Ох, ох! Детка, задушишь старушку! – закашлялась миссис Лайтрейн, – А ведь я ещё хочу сплясать Sir Rogerde Coverley[1] на твоей свадьбе! Да с каким-нибудь глазастым ирландцем.

– Но я не собираюсь замуж! Все сегодняшние мужчины, и особенно эти ваши ирландцы, ветреные! От них жутко пахнет базиличной водой и сигарами! – заявила Джоди.

– Что верно, то верно! А вот ныне покойный мистер Лайтрейн всегда благоухал… радостью! И он лучше всех танцевал Sir Rogerde Coverley! А что ещё нужно, когда тебе восемнадцать и вся жизнь сладкий вихрь?! – мечтательно промурлыкала миссис Лайтрейн, но тут же добавила: – Подбери самый лучший зонт! Только не вздумай прятаться за ним от любви, детка. Если ей захочется, она переломает ему все спицы. И тогда я буду весьма огорчена.

Джоди кокетливо хмыкнула. Добавила горстку вишнёвых маршмеллоу в своё какао, и со словами: «А я уже давно его выбрала» бросилась в подсобку за деревянной стремянкой.

Дело в том, что зонт, так полюбившийся Джоди, висел высоко-высоко, чуть ли не под самым потолком. Он был в полстержня выше своих собратьев. Его спицы завораживающе переливались, словно тонкие сосульки при свете луны. А его купол из голубого перламутра снисходительно поглядывал на чёрные и серые макушки своих соседей по лавке. Безусловно, в «Амбрэллас тайм» обитали зонты и других известных оттенков: парочка тёмно-синих, парочка тёмно-зелёных, и даже парочка тёмно-претёмно-бордовых экземпляров.

И всё-таки почтенные господа предпочитали более традиционные солидные зонты чёрного или серого цвета. Таких в лавке водилось с десяток, а в сезон – и того больше! Миссис и ныне покойный мистер Лайтрейн мастерили их собственноручно. Когда-то им помогал и их сын – Фрэнсис Лайтрейн. Но году в тысяча девятьсот каком-то он без вести пропал. Затем не стало и самого мистера Генри Лайтрейна. И овдовевшей хозяйке пришлось создавать зонты в одиночку. Вскоре зоркие глаза, как и ловкие руки, перестали её слушаться. И любимая работа превратилась в затейливое испытание. Но миссис не могла забросить дело всей своей жизни. Она продолжала трудиться, хотя бы и в память о покойном муже.

Итак, для своих зонтов миссис Лайтрейн выбирала самую лучшую фурнитуру (где-то в провинции Поющих Дождеводов). Месяцами ждала её. Летела на почту и возвращалась оттуда с огромными картонными коробками, где аккуратно почивали новенькие спицы, ручки, пружины, бегунки и прочие нужности для поддержания окружностей. Ткань для зонтичных куполов миссис Лайтрейн выделывала сама. Как? – Она об этом никому никогда не говорила. И все думали, что каждый зонт бережно обтянут дорогим эпонжем, испортить который может лишь самый бессовестный торнадо. Мастерица и не думала разубеждать в этом своих покупателей.

Лишь один-единственный зонт в лавке не принадлежал всецело престарелой миссис. Тот, что выдумал её сын Фрэнсис. Выдумал, да и пропал…

– Джоди! Милая! Куда же ты? – спохватилась миссис Лайтрейн, – Ох, неужели ей вздумалось достать самого Мистера Дестени?..

Так с почтением миссис Лайтрейн называла изобретение сына. Тот самый перламутровый зонт. Она никогда не говорила ни Джоди, ни кому другому, кто его запридумал. И почему зонт не продаётся ни за шиллинги, ни за доллары, ни за драхмы. Ни за любые другие деньги.

Но однажды Джоди услышала, как в одном телефонном разговоре с кем-то не слишком понятливым миссис Лайтрейн произнесла:

– Мистер Дестени не продаётся. Что ты себе возомнил? Нет, я не старая сумасшедшая! Послушай-ка: не продаётся, и точка, – она сделала короткую паузу, глубокие вдох и выдох и с жаром бросила: – Прощайте, сэр! И больше не вздумайте подсылать своих дружков в мою лавку! Тьфу на вас, вам всем здесь не рады. А Мистер Дестени сам вправе выбирать себе хозяина!

Когда Джоди спросила, кто такой назойливый хочет заполучить самый красивый зонт в лавке, миссис Лайтрейн побледнела, лихорадочно перекрестилась, а затем попросила принести ей побольше какао с корицей. Так их разговор и закончился.

Сменились сезоны. Но Джоди запомнила, как в тот ноябрьский вечер миссис Лайтрейн строго распорядилась, чтобы лучшие изобретатели Англии прислали ей ловушки и другие противостихийные аппараты, которые смогли бы не только определить силу и направление ветра, но и прогнать его в случае особых завихрений.

Так на черепичной крыше «Амбрэллас тайм» появились ветроловы и флюгеры, с виду – точь-в-точь мельницы гномов. Медные машины-воронки, кричащие будто сломанные сирены, закрепили на кривой трубе. Те на лету хватали ветер, пережёвывали и выплёвывали от лавки подальше, до неузнаваемости изменив его направление (во всяком случае, так было написано в инструкции). На двери и окна лавки изобретатели повесили невидимые сети кулис. С приближением ветра они становились красными и мигали. И если бы вы взглянули на эти сети сквозь увеличительное стекло, то наверняка бы заметили в каждом сплетении алую собачью пасть, из которой вылетал такой прескверный лай, что ни одному ветру и не снилось.

Из-за всей этой странной истории с изобретениями жители городка тут же прозвали миссис Лайтрейн умалишённой. А кое-кто даже перестал с ней здороваться. Другие пугали её лавкой непослушных детей. Люди думали, что «всеми этими вертушками» престарелая хозяйка изгоняет привидений. Вот только их в лавке отродясь не было!

И лишь одна-единственная Джоди Глоу, однажды заглянувшая в «Амбрэллас тайм» в поисках зонта для своего батюшки, поняла – лучшего места для временной работы и размышлений о будущем ей не найти.

В лавке, как и в нескольких метрах от неё, никогда не дул ветер! Чтоб вы понимали: Джоди не кокетничала, она и правда его терпеть не могла.

– Джоди! Милая, вернись! – вновь позвала миссис Лайтрейн.

Но вместо ответа услышала торжественный звон серебряных колоколов Церкви За серым ильмом. Наверняка звонил сам отец Годфри Олдмен. А это значило, что он уже украсил свою обитель рождественским можжевеловым венком и зажег на нём первую, лиловостатную свечу.

И только миссис Лайтрейн торжественно перекрестилась, как вдруг дверь лавки неловко распахнулась и внутрь без приглашения влетел… ветер! Самый что ни на есть настоящий, только такой лёгкий и кроткий.

Миссис Лайтрейн сразу же поняла: или бедняга потерялся, или сошёл с ума.

– Эй, кто бы ты ни был! Убирайся вон! – прохрипела она. – Как ты прошёл сквозь ловушки?

И пока Он (да, это был именно Он) укрылся под грудой тёплых старых вещей, которые миссис Лайтрейн приготовила для нищих и обездоленных, та схватилась за первый попавшийся под руку зонт, раскрыла его и зазвенела спицами.

– Не прогоняйте меня, – прошептал Он, – я скоро и сам уйду!

– Откуда мне знать, что ты не притащишь за собой сотню других?! – нахмурилась хозяйка.

– О, вы понимаете по-ветренодождевому? – радостно воскликнул Он. – Я и не думал услышать ответ! – и Он резво выскочил из-под вязаных шарфов и свитеров, перевернув всю стопку сверху вниз. – Может быть, вы мне и поможете? Я… я так рад!

– А зря! – хмыкнула миссис Лайтрейн прищурила правый глаз и замахнулась зонтом прямо… куда? Она и сама не знала, куда целиться. Ведь Он, кроткий ветер, был абсолютно невидимым… Но она всё-таки шлёпнула зонтом по воздуху. Тот обиженно взвизгнул.

А Он, ветер, снова затаился под старыми вещами.

– Больно. И обидно, – разочарованно отметил гость.

– Вылезай оттуда, – пробурчала миссис, – и катись куда подальше. А-то девочку мне ещё напугаешь!

– Я и рад бы «куда подальше», но там, за дверями, – они! Большие ветры. Я не хочу к ним, – ответил Он.

– С чего бы это? – ехидно спросила миссис.

– Устал пугать людей. Устал морозить! Да и не умею я. Хочу домой.

– Ути-пути, – усмехнулась миссис Лайтрейн. – Ложь! Всё, что говорят ветры, – сплошная ложь. Убирайся! И передай тем, что «побольше»: миссис Лайтрейн ещё достаточно молода, чтобы наподдавать вам всем своим острым зонтом! Пуф-паф и ути-пути! – рассвирепела она и ловко запустила наконечник зонта в гущу старых свитеров.

И без того напуганный ветер никак не ожидал укола серебряным наконечником. Он сжался до мышиного вздоха и чуть было не распался на триллион бриллиантовых снежинок. Но внезапно почувствовал нечто необычное. Это был гнев в его сердце. Тот, что в два счёта превращает любой комнатный сквозняк в грозный ураган.

Подбросив свитера и ворсистые брюки (вместе с перепуганной молью) в воздух, Он издал страшный вопль, будто подстреленная птица, и принялся биться о стеклянные витрины и срывать с петель осенние зонты. Он и сам не заметил, как прихватил с собой пару старых мужских перчаток, твидовое пальто в зелёную полоску и тёплый серый котелок. Весь этот джентльменский набор теперь метался за ним из угла в угол и никак не мог самостоятельно опуститься на землю.

А миссис Лайтрейн продолжала гонять Его своим острым зонтом и всё приговаривала:

– Вон, вон отсюда! Ах, негодяй! Стащил мои вещи! Брось всё немедленно!

В этот самый миг вернулась Джоди. Со скрипучей стремянкой в руках. Увидев разгневанную миссис Лайтрейн и вещи, летающие в воздухе словно по приказу волшебной палочки, она замерла.

– Брысь, брысь, брысь! – кричала хозяйка лавки незваному гостю.

– Миссис, миссис Лайтрейн… – пролепетала Джоди. – С кем это вы там говорите?

Но старая миссис как оглохла.

И тут летающие вещи ещё яростнее рванули ввысь.

Ветер оказался под самым потолком, скудно освещённом раскачивающейся антикварной люстрой. Тут-то Он и наткнулся на Мистера Дестени. Зонт беззвучно раскрылся, и его купол замерцал серебром больших и маленьких небесных созвездий.

Зоркий Стрелец тут же направил против ветра свои крылатые стрелы. Лев, облизнувшись, взревел. Дева нахмурилась на поражение, Малая и Большая Медведицы оголили железные клыки, а Скорпион от хвоста до клешней налился ядовитым пунцовым соком.

Всё вокруг зонта наполнилось небесно-синей материей: потолок, стены, пол, витрины и окна «Амбрэллас тайм». Всё вокруг мерцало и светилось, будто в лавке торговали вовсе не зонтами, а вспышками северного сияния.

Джоди зажмурилась. Миссис Лайтрейн, скрестив на груди ладони, затаила дыхание. А Он, чуть не ослепнув от волшебного света, перепугался, мигом отпрянул от зонта и, пристыженный, бросился прочь.

– Верни шляпу! – потребовала миссис Лайтрейн.

Но беглец этого уже не слышал. Не успел он вернуть хозяйке и подхваченные им вещи… Вот так и летел: пальто шиворот-навыворот, перчатки – одна на стороне запада, другая у изголовья востока, и серый котелок вверх тормашками.

Ещё чуть южнее – и, возможно, Он свернул бы на верную дорогу. И она привела бы Его домой. Но в тот день Его поджидали буйные ветры. Окружили свирепым холодом и завыли печальнее стаи голодных волков.

– Бежать, значит, вздумал?! – задиристо пропел розовопёрый Сирокко, рождённый в жарких африканских пустынях.

– В той лавке мы бы его никогда не достали, – прошипел сизобородый Борей, сын бурного северного ветра. – Старуха расставила мощнейшие ловушки. Прошлой зимой я уже пробовал пробиться сквозь них, чтобы испытать судьбу, но пожалел об этом! Они пережевали меня похлеще коровы, что с утра до ночи мусолит свою жвачку.

– Гадость какая! – воскликнул порывистый Фён, который обожал дуть с гор в долину. – Дурак ты, брат, судьбу испытывать! Я б не полетел!

– Ты трус, Фён! – огрызнулся Борей. – А вот этот красавчик, глядите-ка, вылетел от старухи живым-невредимым!

– Как так вышло? – вздёрнул свои кудрявые рыжие брови песчаный Самум, шквалистый ветер Аравии.

– Да потому что Он ещё и не ветер вовсе! А непонятно кто! Он даже не левконотос[2] и не бриз[3]! Тьфу, позор! Ёж сильнее чихает, чем Он дует! – фыркнул Борей.

– Замолчите все! – остановил галдёж властитель полярных широт, белоглазый великан Близзард. – Да… Он, быть может, ещё сам не решил, каким ветром стать. Слишком молод. Слишком красив. И так нерешителен. Какой сезон ты дуешь, парень? – спросил он у юного ветра.

– Всё прошлое лето, – склонив голову, ответил Он.

– Лето… – задумчиво хмыкнул Близзард. – А я начинал с ноября. Давно это было. Люди тогда покрывали плечи львиными шкурами… а пещерные костры горели ярче любого огня в камине. Как зовут тебя, парень? – и древний буран прищурился.

– Я не знаю, – признался ветер. – Никто прежде меня об этом не спрашивал. Я что-то между бризом и зефиром, только легче, что ли…

– Вот потому ты так просто и преодолел все ловушки, – рассмеялся Близзард. – Ты сам не знаешь, что ты за ветер! А откуда им тогда знать?..

– Близзард! – прорычал Самум. – Давай развеем Его над землёй! Чего ты с ним церемонишься?!

– А мне кажется, Он должен узнать своё имя! – огрызнулся в ответ Близзард. – Порой из лёгкого летнего ветра может вырасти порядочный смерч, ураган, торнадо! Стоит лишь понять, во имя чего ты готов расти, парень. Или во имя кого!.. Есть у тебя своё привидение? – внезапно спросил Близзард.

– Кто? – растерялся ветер.

– Кто-кто! Привидение! – цыкнул фиолетовым языком Сирокко. – Друг то есть. У каждого нормального ветра есть своё привидение. И наоборот.

– О да! Вместе с привидением можно натворить много разных дел! – забавно закивал головой Фён. – А ещё привидения знают всякие интересности про людей. Потому что сами когда-то были людьми.

– Моё привидение наверняка сейчас скучает без меня, – нахмурился Борей. – Я сказал ему, что буду в замке Цепеша к началу декабря! И вот где я?.. А ведь мы хотели устроить туристам из Чикаго весёлый приём! Ох, навылись бы!

– Привидения нужны нам, чтобы вместе пугать людей? – переспросил Близзарда юный ветер.

– Не совсем… – прохрипел тот. – Людей пугать не обязательно. Они и так вечно чего-то боятся! Привидения – неприкаянные души, что скитаются по свету в поисках ответов, которые не получили при жизни, когда они ещё были людьми или животными. А когда эти ответы находят, их души успокаиваются, превращаются в сладкий пар и навсегда покидают землю…

– При чем здесь ветер? – не понимал Он.

– С ветром веселее, – спокойно ответил Близзард. – Порой привидения без ветра не могут даже пошевелить рукой или ногой! Ветер открывает перед ними двери и окна, смягчает стены. Ветер оживляет их голоса и мысли. А если благодаря ветру привидение освобождается от вопросов, мучающих его до ломки хвоста, то такой ветер вправе называться «вольным». Он может сам выбирать, где и с какой силой будет дуть. Хоть на самом Нептуне! А может и вовсе раствориться в воздухе, оставив «вольную песнь» взамен своего дыхания.

– А вы… вольный? – робко спросил Он Близзарда.

– Нет. Мои привидения, а их у меня уже три сотни, не собираются на покой! Бесстыжие. Им просто хорошо и весело. Есть среди них и бывшие артисты, и военачальники, алхимики и даже убийцы! Я их всех люблю, – признался Близзард.

– А мне что делать? – с недоумением прошептал Он.

– Дуть, как все нормальные ветры… – процедил Борей.

– Зима устала. Да, сегодня лишь первое декабря. Но злыдня уже задумалась о покое, – протянул Близзард. – Если хочешь жить достойно, найди себе прехорошенькое привидение. Может, оно и научит тебя уму-разуму. А там, глядишь, ты и поймёшь – во имя чего или кого тебе дуть. Я вижу, ты ветер. Крошечный, но не мелкий. Как только найдёшь себя, назови своё имя. Так, чтобы мы все его услышали.

Не успел Близзард договорить, как колокола Церкви За серым ильмом вновь запели свою предрождественскую песнь. Ветры вздрогнули. В небо чёрными брызгами ворвались громадные птицы. Это были вóроны – стражи церкви и верные друзья святого отца Годфри Олдмена.

Птицы спланировали над церковью. И, опустившись на коренастую башню, давай переминаться с ноги на ногу. В такт поющим колоколам.

– Красиво звонят эти колокола, – заметил Близзард.

– Красиво, – заворожённо повторил ветер. – Я хотел бы взглянуть на них поближе. Но эти птицы… они кажутся мне неприветливыми.

– Какой же он трус! – присвистнул Сирокко.

– Вороны не птицы. Они почти что люди, только крылатые, – усмехнулся Близзард, – Запомни, парень: там, где вороны, всегда найдётся и привидение.

– Красиво звонят, – вновь произнёс Он. – Так, может, я полечу?

– А кто ж тебя держит-то, ветер? Только шляпу сними! – расхохотался Близзард.

Да так сильно, что случайно сломал старому серому ильму парочку верхних ветвей. Дерево заскрипело и, разозлившись, проткнуло землю корнями. Земля вздулась, и Близзард виновато зажмурился.

А Он, поклонившись буйным ветрам, взмыл к самым облакам.

Но ни шляпа, ни пальто, ни перчатки не спешили покидать его. Они будто приклеились на самый лучший в мире клей. Вот так и приземлился Он на башню с колоколами – в шляпе и скомканном пальто. Правда, никому до него и дела не было.

Кроме зоркого осторожного Кейси. Он-то и одарил ветер своим кар-карским презрением.

– Кар-ра-кур, здрас-с-сте! Мистер Летающая шляпа? – проговорил бурый ворон (а размером он был с сытого британского кота!).

– Здравствуйте. Я не шляпа. Я ветер. А вы ворон, я знаю, – учтиво улыбнулся нежданный гость.

– Знаешь так знаешь. Помолчи. Видишь, мы пританцовываем? – заважничал Кейси.

– Ага, – кивнул ветер. – А зачем?

– Скоро Рождество! И зима, кажется, больше не злится на людей, – ответил ворон. – Только ты не пританцовывай, а то всех нас тут расшвыряешь!

– Я спокойный, – сказал ветер. – А отчего эти колокола так красиво звонят?

– Ты глупый, – отрезал ворон. – Видишь человека? Это наш брат – отец Олдмен. Он почти ворон, только без крыльев… и ест поменьше. Так вот, когда он звонит в колокола, серебро рождает поистине ангельскую музыку!

– Почему? – ветер присмотрелся к святому отцу.

– Потому, что он и счастлив, и страдает в одно время!

– Как это возможно? – не понимал ветер.

– Ты глупый. Это я уже говорил? – прокаркал ворон. – Он счастлив, потому что скоро Рождество и сегодня он зажёг в честь этого первую лиловостатную свечу! А страдает он из-за своего бесстыжего братца.

Тут ворон хотел вновь подпрыгнуть, как вдруг кто-то схватил его за хвост и выдернул оттуда длиннющее перо.

– Ай! Негодяй! – вскрикнул Кейси.

– Что с тобой, ворон? – спросил ветер.

– Это всё Вард! Кар-кар-варррд! Живо покажись, и я тебя клюну! – разозлился ворон и давай вертеться вправо-влево, щёлкая клювом по холодному воздуху.

– Но здесь никого нет, – сжался ветер.

– Вот именно что есть! – заявил ворон.

– Эй, Кейси, что там у тебя? – внезапно обратился к ворону отец Олдмен. – Снова Вард?

Кейси обиженно кивнул. И повернувшись к святому отцу хвостом, продемонстрировал отсутствие своего самого прекрасного длинного, блестящего пёрышка.

Всполошились и другие вороны. Все они знали, что с Вардом лучше не связываться. Особенно, если тот решил набрать себе новых перьев, чтобы писать ими гаденькие записки отцу Олдмену.

– Вард! Где ты, Вард? – воскликнул святой отец. – Перестать безобразничать! Скоро великое Рождество! Ты можешь быть чуточку добрее и смиреннее?

– Не хочу! Не буду! – вдруг раздалось из ниоткуда.

И ветер увидел, как кто-то схватил Годфри Олдмена за грудки и закружил его в быстром танце (что-то вроде польки). Святой отец вырвался и принялся читать молитву, да с большим усердием оживлять голоса колоколов.

Внезапно над башней раздалось:

– Прекрати звонить, Годфри!

– Покажись, Вард! Покажись! – потребовал святой отец.

– Эй, а ты что здесь делаешь? – вдруг услышал ветер шелестящий шёпот. И увидел пред собой не то дым, не то фиолетовый туманец.

– Я ищу привидение! – неожиданно для самого себя выпалил ветер.

– Я – привидение! – кивнул туман и прошептал: – А ты что, ветер? С виду не похож. Мелкий какой-то…

– Нормальный я ветер, – пробурчал Он.

– Тогда запусти меня в церковь. Мне нужно попасть в расщелину моего витража. Там мой дом. Гадкий Годфри выкурил меня из церкви. Теперь живу на башне. Мне здесь худо. Я не переношу звона колоколов!

– Может быть, тебе проще покинуть это место? – спросил ветер, – Отправиться куда-нибудь. Скажем, на юг?

– Зачем на юг? Здесь, на этом месте, мой дом! Я сам его построил. К тому же у меня здесь назначена встреча… – возмутился фиолетовый дымок. – А этот хам-грубиян Годфри выкурил меня и… goodbye my love, goodbye! А я буду жить здесь и пугать этого хама, пока он не сойдёт с ума!

– Получается, ты мстишь ему?

– Получается, так! А тебе-то что, ветер-недоветер? Не хочешь дружить – не надо. Я себе другого подыщу…

– Ладно. Подыщи. Как тебя там зовут, Вард? Всего хорошего, Вард! – сказал ветер и уже хотел покинуть башню, как вдруг услышал:

– Не улетай! Я взволнован… Ты первый ветер, что говорит со мной. И раз уж ты здесь, давай подружимся? Вот я – Вард! Вард Олдмен. Младший брат того святоши.

– А совсем не похож… – протянул ветер.

– Ну да! Он пока не такой фиолетовый. Но всё это дело времени. Чуть позже, если захочешь, я проявлюсь. Однако сначала нам нужно проникнуть внутрь. А тебя как зовут?

– Э-э-э… Просто ветер.

– Просто ветер… Забавно. Значит, будешь Уильямом!

– Почему это Уильямом? Как-то булькающе и длинновато…

– Значит, просто Уилл. Все приличные люди в Англии были Уильямами: Шекспир, Блейк, Тиндейл, Кекстон, Уоллес[4]… Один я – Вард-неудачник.

– Уилл так Уилл! – кивнул ветер и пожал Варду его холодную и колючую, будто кактус, руку. – Отныне друзья!

II

Витраж, о котором говорил призрачный Вард, завораживал. Он занимал всю западную стену церкви, от пола до самого взвода. В его стёклах, как в отражении горного ручья, утопали лучи имбирного солнца. И витраж удерживал их в своих объятьях до первой поступи заката.

– Что здесь изображено? – спросил ветер, касаясь гладких, на ощупь леденцовых стёкол.

– Это Адам, первый джентльмен на земле. И Ева, первая леди, – ответил Вард, – А тот, что вьётся у их ног и ухмыляется, – это Змей. Искуситель. Он предложил Еве отведать запретное яблоко. Вот оно! Видишь?

– Вижу… Я никогда не пробовал яблок, – признался ветер.

– А вот они, джентльмен и первая леди, попробовали, – хмыкнул Вард.

– А что было дальше?

– А дальше… Бог прогнал их из рая, – улыбнулся фиолетовым ртом Вард и добавил: – Ты что, никогда не слышал эту историю?

– Никогда. А что такое «рай»?

– О-о-о! Сам не знаю, я там не был. Зануда Годфри, вот тот в этом разбирается! Ад, рай, яблоки, грехи всякие, змеи… Это по его части. Хочешь поговорить с ним?

– Нет. Спасибо. Он выглядел сурово, – сказал ветер. – Одно я понял: яблоки у малознакомых змей лучше не брать. А то откуда-нибудь да прогонят!

– Ха-ха-ха! – не смог сдержать смеха Вард. – Пусть так!

– А Ева красивая… – прошептал ветер.

– Ещё бы! – браво воскликнул Вард. – Я её по образу нашей матушки сделал, а Адама по образу отца. Вот оба и красавцы!

– Что значит «я сделал»? – спросил ветер.

– Этот витраж, как и эти стены, окна, статуи с ангельскими ликами… Всё в этой церкви сделал я, Вард Олдмен. Ох, дружок, если ты думал, что тебе досталось самое бездарное в мире привидение, то ты ошибался!

– Я так не думал… Но Кейси… ворон… он…

– Кейси когда-нибудь докаркается, – хмыкнул Вард и тут же торжественно произнёс: – Оглядись вокруг, тебе здесь нравится?

– Здесь красиво до бесконечности! – оглядывая лики святых, голубокаменные стены, кротких ангелов, удерживающих лампады, ответил ветер.

– Ах! – гордо воскликнул Вард и распушил облачный хвост.

Вся его дымность налилась радостью. Вард со свистом закрутился-завертелся так, что воздух церкви запестрил серебристой пыльцой. Смешавшись с палитрой церковных огней, Вард превратился в облако с руками и ногами, но облако так же феерично вспыхнуло, и Вард нырнул в свой витраж.

Оттуда он вышел терпко-фиалковым мистером Олдменом-младшим. В белой рубахе с закатанными до локтей рукавами, в серых штанах с жёлтыми подтяжками и подвёрнутыми наружу брючинами, в одном дырявом носке.

Лицо у мистера Варда было весьма запоминающимся.

В профиль он походил на римского императора, анфас на шкодливого гнома. Его глаза – выразительные, правый с прищуром, как у Чеширского кота, – сияли огранённой бирюзой. Губы не переставали улыбаться. Нити пепельных волос сплетались на затылке в манерный хвост, стянутый… вторым носком! Его-то и не доставало правой ноге Варда. Фиолетовые щёки привидения поросли мелкой щетиной. На ней же навсегда отпечатались три капли не то краски, не то сусального золота.

– Вот он я! Художник, скульптор, архитектор и просто хороший парень! – объявил Вард и обезоруживающе улыбнулся. Все зубы у призрака были на месте и блестели ничуть не хуже знаменитых жемчугов тиары Георга IV. – Впечатляю, не так ли?

– Потрясающе выглядишь, друг! – согласился ветер. – Мне бы так…

– Не скажи… Или хочешь, как я, умереть за любимым делом в самом расцвете сил? Не советую, Уилл. Жизнь – отличная штука. Пусть и короткая. И странная. Но обмену и возврату не подлежит!

– Я говорю о твоём виртуозном превращении… Мне бы так, – смутился ветер.

– Я же обещал тебе – проявиться! Впечатляю, не так ли? – повторился Вард.

– Угу, – кивнул Уилл. – А что мы с тобой теперь будем делать?

– О-о-о! Всё, что захочешь. Пока Годфри меня не поймал, мы можем делать всё что угодно!

– Я бы хотел оглядеть всю церковь… Каждый уголок. Я никогда не видел такой волшебной красоты. Вот, к примеру, те лица… они как живые. Кто они?..

– О! Это иконы! Лики разных святых, знаешь ли! – ответил Вард. – Я покажу церковь с превеликим удовольствием. А потом расскажешь мне, откуда ты взялся. Договорились?

– Мне и сказать-то нечего, – сжался Уилл. – Лучше ты. Объясни: почему ты так не любишь своего брата и почему ворон Кейси докаркается?

– Хорошо, Уилл!

– И ещё… – вдруг попросил ветер. – Мы ведь ещё вернёмся сюда, чтобы я мог взглянуть на эту Еву?

– Ха-ха-ха! – чуть не подавился смехом Вард. – Разумеется, вернёмся! Я дремлю во-о-он в той витражной расщелине.

– В надкусанном яблоке?

– Ну да! Годфри никогда к нему не прикоснётся. Боится этого яблочка, как будто оно настоящее. Вот дурашка! – хихикнул призрак. – Если хочешь, можешь тоже спать в витраже. Хотя… у тебя есть превосходная шляпа… Можешь затаиться под ней.

– Она не моя, – признался ветер, – как и все эти вещи!

– Где-то я их видел… вернее, на ком-то. Погоди, – и Вард прищурил сначала левый, затем правый глаз. Подёрнул носом, точно высококлассная крыса, и сказал: – Там, на шляпе, вышиты какие-то буквы: G. L. with love[5]. G. L.? G. L.? В нашем городе был только один G. L.! Генри Лайтрейн. Ну да, эта шляпа принадлежала ему. Ныне покойному мистеру Лайтрейну, мужу старушки Энжи, Анжелины Лайтрейн. Она что, тебе её подарила?

– Это не очень приятная история… – вздохнул ветер. – Я выглядел нелепо.

– Отлично! – обрадовался Вард. – Вот и расскажешь!

Обожаю нелепости.

И они полетели. Вдоль старых каменных стен, украшенных ветками можжевельника. Мимо вечно бодрствующих икон. На секунду Варду и Уиллу показалось, что сам святой Эндрю смотрит на них со своей иконы с лёгкой укоризной. А вот святому Патрику, напротив, до их полёта и дела нет.

Драконоборец святой Георг миролюбиво помахал друзьям рукою и вновь вернулся к своему змею. Тот хоть и стал ручным за века дрессировки, а всё равно нет-нет да рвался на волю. Вот и приструнил его Георг: «Спрячь клыки, гостя напугаешь».

Но приветливее всех выглядел Святой Николай. Призрак и ветер пролетали мимо него в том миг, когда Уилл закончил свою историю о «взбесившейся леди и зонтике». Святой Николай улыбнулся путникам сквозь рыжий огонь алтарной свечи, всем своим расположением напоминая о приближении Рождества.

– Мне показалось, что этот дядюшка нам рад, – сказал Уилл Варду. – Он даже улыбается… Или это огонёк свечи чудит?..

– Дядюшка… Это Святой Николай, – заметил Вард. – Покровитель путников, а ещё – лучший друг всей детворы и взрослых, особенно верящих в чудеса… Проще говоря, он тот самый Санта-Клаус, отец Рождества! Дети пишут ему письма задолго до праздника. Просят его о чём-нибудь. А Санта-Клаус – ну или Святой Николай – письма эти читает! И если дети вели себя хорошо, слушались отца и мать, то он непременно исполнит их желания. Если верить, конечно. Во как!

– Никогда о нём не слышал. Он наверняка очень добрый, раз исполняет желания детей! Вард, ты тоже писал ему письма?

– Писал, – вздохнул призрак.

– И что, Святой Николай, или как его там… Клаус! Он всё исполнил?..

– Вроде того… Давно это было. Полетели дальше!

– Полетели. Расскажи, что вы там не поделили с Годфри.

– Её звали Грейси Льюис, – начал Вард и, усевшись на дубовую скамью с резными розами, добавил с усмешкой: – Здесь, на этой скамье, мы должны были встретиться. Но в тот день она не пришла. Грейси Льюис… Моя дорогая Грейси.

* * *

Вард Олдмен, без шуток, был отличным парнем. Дружелюбным и, как бездомный кот, любопытным и ловким. Он с упоением наблюдал за этим миром, изучая великолепие цветов и нотную грамоту городских ароматов. Вард многое зарисовывал, ещё больше запоминал. Он частенько воссоздавал из солёного теста, украденного с домашней кухни, или из привередливой глины образы случайных прохожих, а то и все свои настроения.

Вард скакал на четвереньках, чтобы лучше понимать лягушек. Выл на луну, как и полагается любому воспитанному волку. А однажды он ел из собачьей миски. Чем сильно напугал старого дога Джека: тот долго обнюхивал своего хозяина, бодал его и укоризненно фыркал, но так и не понял, зачем же юный Вард дочиста вылизал деревянную посудину.

– Нужно класть на одну горсть больше, – заметил тогда мальчишка. – А то так и с голоду помереть можно. Правда, Джек?

Пёс на всякий случай кивнул. Но когда Вард вдруг притащил ему другую миску, доверху наполненную супом из телячьих потрохов, Джек не удержался от уморительного щенячьего визга.

Годфри был старше Варда лет на десять. Он выглядел спокойнее, рассудительнее. И если его что-то и волновало, об этом никто ничего не знал. Годфри частенько ругал младшего брата за «громкий голос» и «чрезмерное любопытство», за то, что Вард, бывало, дрался с другими мальчишками или убегал с церковной службы, чтобы просидеть полдня на берегу реки и нарисовать какую-нибудь малознакомую рыбёшку.

– Ты должен больше молиться, – говорил Годфри, – и читать правильные книги. Я подарю тебе свою Библию. На Рождество. Хочешь?

– Я прочёл её от корки до корки, – признался Вард. – Но мало что понял. Подари-ка мне лучше подзорную трубу! Кеплеровскую[6] или что поновее! Я хочу получше разглядеть, как улыбаются птицы, когда улетают в тёплые страны…

– Как улыбаются птицы? – переспросил Годфри, – Ох, Вард… Улыбка, как и смех, не говорит о высоком уме. Погляди лучше на ворон. Вон, собрались у молодого ильма! Статные и строгие. Они никуда не улетают. Им и здесь хорошо…

– Этих-то ты кормишь! – воскликнул Вард. – А кто накормит белых лебедей?

– Ох, Вард! Ты не должен забивать свою голову такими мыслями… – отмахнулся от брата Годфри и пошёл прочь.

– Про подзорную трубу не забудь! А то я попрошу её у Санты! – крикнул Вард, весело присвистнул и давай вместе с Джеком гонять ворон…

На Рождество Вард и правда получил блестящую подзорную трубу с боками цвета кофе с молоком. На красной праздничной ленте было написано курсивом: «Варду Олдмену от Санты. Смотри и увидишь».

А вот Годфри в то Рождество обзавёлся новой полкой для книг и тёплыми вязаными носками.

Так и жили братья – по-разному. Вард часто подшучивал над Годфри, а тот бранил Варда, но всерьёз Олдмены никогда не ссорились. Порой Годфри помогал младшему с уроками. А Вард иллюстрировал «скучные» книги брата. Ему казалось, что внутри слишком много безликих букв и многоточий. Картинки бы исправили это недоразумение.

Когда Вард вырос в большого художника-скульптора, о нём заговорил весь город. Годфри к тому времени стал священником, обзавёлся библиотекой и первыми морщинами мудрости. Родители гордились обоими братьями.

Но тут за отцом и матерью Олдменами пришла тихая старость. Она наведывалась и раньше, только её не пускали на порог. Однако… вот кукушка на часах пропела полночь, и старость сама распахнула дверь в сонный дом.

Перед смертью старики завещали сыновьям дом за разросшимся ильмом, три мешка серебра, привезённого старшим Олдменом из дальних стран, и семейный портрет, где Вард почему-то стоял на цыпочках.

Портрет тот повесили в мастерской Варда. Она располагалась в укромном месте – в подвале родительского дома. И художник мог днями, ночами, неделями не покидать её. Там он фантазировал! Частенько сдабривая свои фантазии каким-нибудь крепким зельем, вроде орехового эля и виски. Да, был у Варда, так сказать, грешок. И ни Годфри, ни кто другой не мог объяснить художнику, что подвальное пьянство – дело неблагородное. Выходить-то на свет всё равно придётся…

Но Вард уже не был тем ростком белоснежного клевера. Он не тянулся к солнцу.

После смерти отца и матушки Вард горевал. И укрывшись от чужих глаз в своём подземелье, пил. Хотя выглядел при этом трезвее трезвого. И продолжал работать. Такая жизнь – во славе, но в питие – вполне нравилась Олдмену-младшему. А он, в свою очередь, очень нравился хорошеньким девушкам, богатым старушкам, дворовым собакам… и даже самому королю, для которого однажды вылепил изящную скульптуру какой-то римской танцовщицы.

Ну а что же Годфри?.. Годфри мечтал построить на месте их старого дома церковь. В память о родителях. Украсить её голосистыми колоколами из серебра и служить ей до скончания своих дней.

Однажды вечером Годфри застал Варда трезвым. И робко попросил о помощи.

– Знаю, ты очень занят, но… Я бы хотел построить церковь.

– Для тебя, брат, я не пожалею времени, – ободряюще ответил Вард.

И с присущим ему любопытством принялся за работу.

Он даже отложил ежегодную осеннюю выставку. Извинился перед престарелыми сёстрами-близняшками Реббитс, которым пообещал портреты с десятком отличий. И попросил миссис Редхер Рыжие кудри больше не беспокоить его своими любовными стихами. Художник чувствовал: его ждёт работа над чем-то поистине монументальным.

И ничто на свете не должно было ему помешать.

Так Вард занялся чертежами. За сутки выдумал план новой церкви и скрупулёзно зарисовал все детали – от сюжетных витражей до мозаичных елейников.

Годфри был поражен! И молил брата продолжать.

Дальше Вард вылепил из китайской глины скульптуры ликующих ангелов. И собственноручно написал несколько икон.

А затем… Вард устал! И вновь вспомнил о своём ореховом эле. Тот поджидал его в потайном шкафу мастерской.

И вот работа остановилась, заглохла, словно гоночная машина на пустыре. А буксира и в километре не сыскать. Годфри страдал. Он снова бранил брата. Стыдил, призывал одуматься. Но Вард уверял, что ему крайне необходим лёгкий отпуск в компании понимающего друга. Так художник отзывался об эле.

Вот только элю было глубоко наплевать на планы Варда, и он решил растянуть их встречу, как и строительство церкви, на десяток хмельных сезонов…

Вард и Годфри не разговаривали. Город наполнился слухами о проклятом местечке за ильмом. Говорили, что там, на кирпичах отца Годфри, время остановилось. Сам же Годфри твёрдо решил отказаться от услуг брата и бросился на поиски нового творца своей церкви.

Но вдруг, как по будильнику, Вард очнулся. И пообещал больше никогда не пить спиртного. Случилось это после его персональной выставки, в честь его же дня рождения.

Взглянуть на лучшие работы Олдмена-младшего съехались гости и с севера, и с юга Англии. От особ королевских кровей до студентов и школяров. Но не блеск разномастных гостей в тот вечер смутил художника, не помпезные речи. Не из-за них он чуть было не выронил свой винный бокал и не обрызгал белое платье миссис Бланшет.

Всё из-за неё! Из-за Грейси Льюис, хрупкой студентки, стриженной под мальчишку, с большими глазами цвета утреннего янтаря. Он увидел её случайно – когда вдруг, затосковав, решил рассмотреть поближе захмелевших гостей. В такие мгновения многие из них становились самими собой. А Варду нравилось срывать с людей маски.

И вот он достал свою верную подзорную трубу, с которой так сдружился с детства. И пробежавшись глазами по репортерам, жующим втихаря эклеры, глупышкам-кокеткам и критикам, что ждали подходящего момента, дабы высказать Варду своё почтение, увидел её улыбку.

Грейси пришла на выставку со своей старшей подругой, замужней чудачкой Анжелиной Лайтрейн. Заметив Варда с подзорной трубой, Грейси ему подмигнула. И без тени смущения крикнула:

– Ищете жертву искусства? А знаете, мистер Олдмен, я тоже рисую! Не хотите взглянуть?

Вард растерялся, немедленно спрятал подзорную трубу в карман. И отвернулся, будто пёс, стащивший с обеденного стола кусок телятины.

Но тут кто-то похлопал его по спине лёгкой ладонью, и пропел:

– Мистер Олдмен, ку-ку! Меня зовут Грейси Льюис.

Я тоже рисую. Посмóтрите?

– Э-э-э… – Вард обернулся.

Вместо пузырьков шампанского в глазах Грейси резвились солнечные зайчики. Она улыбалась. И Вард мягко заметил:

– Милочка, вообще-то здесь моя выставка. Все смотрят на мои работы.

– Да, весьма тоскливо… – отметила Грейси. – Ваши работы прекрасны сами по себе. В особенности «Небеса» и «Ангелы-птицы»! Но вот выставка и все эти «самые лучшие люди» – всё это весьма тоскливо. Так, что вы даже потихоньку решили напиться. Теперь веселее?..

– А вам не кажется, что вы многое себя позволяете? – хмыкнул Вард.

– А вам не кажется, что вы слишком хмурый? Как толпа ворон у недостроенной церкви, – улыбнулась Грейси. Она была вдвое младше Варда и не стеснялась своих мыслей. – Энджи сказала, что вы почти волшебник! А вы даже не хотите взглянуть на мои рисунки. А ведь вы могли бы дать им жизнь! Неужели вам интереснее топтаться среди всех этих зануд и пить вот эту горькую дрянь?

– Вы слишком молоды, мисс… Как там?.. Льюис. У меня перед этими людьми есть некоторые обязательства.

– А мне казалось, что у художника только одно обязательство… – тут голос Грейси дрогнул.

– Какое же? – приблизился к ней Вард.

– Видеть то, что другим не дано. Вот вы когда-нибудь видели улыбки птиц, улетающих в дальние страны? Н-и-к-о-г-д-а, – обиженно прошептала Грейси. – А вот я видела. И без всякой подзорной трубы! – бросила она и, толкнув Варда одним лишь взглядом, выбежала на улицу.

– Грейси! – громче всех правил приличия крикнул Вард. – Грейси, постойте!

И он вылетел за ней, надеясь, что девушка не пропала или не превратилась в жабу, как это делали все сказочные принцессы.

– Грейси Льюис! – звал он.

А она бежала по жёлтой траве и хрустящим рыжим листьям до тех пор, пока дорогу ей не преградила бойкая стая белых лебедей. Птицы раскинули перед Грейси свои мягкие крылья. И затрепетали, приказывая остановиться.

– Прочь! Прочь! – воскликнула девушка, но тут же замерла, оказавшись во власти лёгкого ветра и купающегося в нём лебединого пуха, и прошептала: – Почему я должна слушаться?

– Да потому что они тебе улыбаются, – запыхавшись, промолвил Вард, упав на землю, и расхохотался. – Ребята, ох, не зря же я вас кормил! Дикие вы мои, любимые! Теперь летите в тёплые страны! Летите, мои вечно бездомные…

И лебеди собрались в дорогу. Но прежде самый крупный из них, по прозвищу Барон, разыскал в своих перьях крошечное пятнистое пёрышко и с поклоном вручил его Грейси.

– Похоже на подарок! – присвистнул Вард. И, отряхнувшись, подошёл к девушке. – Я с удовольствием взгляну на твои рисунки.

– Может, они не так и хороши, – прошептала Грейси. – Может, у вас и правда много другой работы. И без моих рисунков…

– Работы и правда достаточно. А хочешь помочь? – спросил Вард.

– Я?.. А что нужно делать? – полюбопытствовала Грейси.

– Мне нужно завершить работу над одной… церковью. Над семейной церковью, так сказать. Я обещал брату, но вот… немного замешкался.

– Замешкались?.. А по мне, так всему своё время. Я приехала сюда из Лондона всего на один день. Из-за вас. Просто моя подруга сказала, что ваша выставка – «нечто невероятное». И начинающему художнику нельзя её пропустить. Если хотите, я задержусь. Что мне нужно делать? – улыбнулась мисс Льюис.

– Возможно, рисовать! Знаете, Грейси… Мне кажется, что с этого дня снова всё возможно.

В тот же вечер Вард пригласил девушку в мастерскую. А она принесла ему папку со своими рисунками. Художник был восхищён. Никогда раньше он не видел, чтобы кто-то так чудесно писал свет: солнечный и лунный, огонёк свечи и пламя костра, блеск звёзд и улыбку младенца. И он попросил девушку помочь ему с работой над главным витражом, где собирался увековечить Адама и Еву. Грейси согласилась.

А утром она отправила в Лондон письмо:

«Мои родные матушка и отец! Я задержусь. Мне выпала великая честь помочь одному хорошему художнику стать ещё лучше. Матушка, я рисую свет! Много света. И с каждым днём он становится всё чище.

Отец! Не брани. Но я бесконечно влюблена. И кажется, это та самая любовь. С первого взгляда. И на всю жизнь! Думаю, ты не станешь проклинать меня, узнав, что я счастлива. Позволь мне такой и остаться.

Дорогие мои! Мы с Вардом решили обвенчаться. В одной чудесной церкви. Правда, она ещё не достроена. Но мы с моим возлюбленным работаем и над этим.

Обнимаю вас. Ваш воробушек Грейси».

Так пролетел год.

И вот на закате багряной осени в городке родилась прекрасная церковь. «Церковь За лиловым ильмом» (да, так она и звалась!). Довольный работой Вард попросил у одинокого ильма, чтобы тот заслонил её стены от буйных ветров, – как заботливый отец заслоняет свою юную дочь от всякого зла.

– По весне дари ей свои лиловые цветы. Пусть распускаются они на твоих ветвях с первыми лучами апреля, – велел Олдмен-младший.

Вард любил этот лиловый ильм. Когда-то он сам посадил его в плодородную землю. Обыкновенно по весне Вард выпрашивал у ильма несколько душистых цветов, чтобы сплести из них свежий венок. И носил его на своей голове до тех пор, пока в неё, в голову, не приходила какая-нибудь сверхинтересная мысль.

Теперь же он надеялся сплести венок и для Грейси, волосы которой уже отросли до самых плеч. А сама она из воробушка превратилась в изящного юного лебедя…

Только их весна так и не наступила.

…– Вард! Ты чего замолчал? – нахмурился Уилл. И похолодил дыханием и без того ледяное плечо призрака. – Расскажи мне о вашем венчании! Уверен, это очень красивая история! Такая же красивая, как всё, что я от тебя услышал.

– Не было венчания. Она не пришла, – с горечью ответил Вард и растворился, чтобы незаметно всхлипнуть.

– Вард! Вард! Проявись, – попросил Уилл. – Я слышу, ты плачешь!

– Не плачу я вовсе, – соврал Вард. – Знаешь, если бы она пришла, я… Я бы вот так обнял её! Вот так! – И Вард попытался обнять ветер, но тот выскользнул из его объятий. – Эх! – обронил призрак. – Знаешь, Уилл, в ту осень церковь была готова принимать прихожан. Годфри обезумел от радости. Он вообще вёл себя как-то странно. А нам оставалось выложить главный витраж. Всего ничего – вручить Еве яблочко! Но тут и Грейси как подменили. Она стала реже приходить в мастерскую. А вскоре и вовсе пропала. Только записку оставила:

«Вард, мне очень жаль. Но я не должна тебе мешать! Мне придётся уехать на какое-то время. Возможно, навсегда. Адрес не оставляю. Целую тебя.

Навеки твоя Грейси».

– Так и написала – «навеки твоя Грейси»? – переспросил ветер.

– «Навеки…» – повторил Вард и продолжил: – Я искал её. Повсюду. Отправился к Энжи Лайтрейн, чтобы та дала мне адрес Грейси. Но Энжи рассердилась и сказала, будто её подруга исчезла из-за… Годфри, который был бесконечно в неё влюблён! Ты только представь себе! Адрес мне Энжи не дала: она и сама его не знала. Вернее, она знала, где живут родители Грейси, но в их доме моей птички не было! А я писал. Сначала долго и безответно. Но спустя время, к весне, мне всё-таки пришла весточка. Это был почерк Грейси:

«Милый мой Вард. Я много путешествовала и думала о нас. Пожалуй, я не должна была вот так покидать тебя! Как ты там? Как наша церковь? Готов ли главный витраж? Надеюсь, ты не забросил работу?

Я вернусь, если ты того хочешь. Если простишь мне мои скитания и сомнения. Знай, всё это я делала ради тебя. Твой брат Годфри сказал, будто я мешаю тебе заниматься великим делом. Будто твои работы отныне ни на что не годятся, в них нет божественного света, лишь несовершенные цвета моих красок. Что ты в два раза быстрее бы окончил работу над витражом, если бы не я.

Теперь ты закончил? Могу ли я вернуться? Ждёшь ли, Вард? Если всё „да“, тогда я приеду в ближайшую пятницу. В церковь. И пусть местом нашей встречи станет та чудесная дубовая скамья с молчаливыми розами.

Люблю тебя, Грейси».

– Выходит, Годфри обманул Грейси? Ведь он намеренно прогнал её, – хмыкнул Уилл.

– Он не просто обманул Грейси, он разлучил нас, – закашлялся Вард. – В ту «ближайшую пятницу» я решил привести себя в порядок. Чего греха таить! С тех пор, как Грейси бросила меня, я снова вернулся к своему верному элю. Он-то меня никогда не подводил. Я изрядно покрылся щетиной, зарос, в общем, словно ёж. А мои глаза превратились в два мутных болотца. И всё, над чем я тогда работал, так это портрет Грейси. Я пытался нарисовать её. По памяти.

Так вот, и в ту пятницу я рисовал. А к витражу не приближался из вредности. К тому же после письма Грейси мне захотелось выяснить с братцем отношения. И всё это закончилось… дракой! Я напал на него, а он давай прятаться за моими же ангелами. Но один раз я всё-таки ему врезал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Sir Rogerde Coverley – весёлый английский танец, известный ещё со времён Средневековья. Пользовался популярностью на балах XVIII–XIX вв.

Вернуться

2

Левконотос – сухой и тёплый ветер, иначе называемый «белым»; обычно он приносит за собой жаркую погоду.

Вернуться

3

Бриз – обычно лёгкий ветер, который дует на морских побережьях или на берегах крупных водоёмов.

Вернуться

4

В данном случае Вард Олдмен имеет в виду драматурга Уильяма Шекспира, английского поэта и художника ХIХ века Уильяма Блейка, учёного, переводчика Библии Уильяма Тиндейла, первопечатника Уильяма Кекстона и военачальника, регента Шотландии Уильяма Уоллеса.

Вернуться

5

G. L. with love (англ.) – «Г. Л. с любовью».

Вернуться

6

Телескоп Иоганна Кеплера отличался от обычного сверхновой собирающей линзой в окуляре, что позволяло увеличить его поле зрения.

Вернуться