Валерий Столыпин
Скучает. Любит

Тишь да гладь

Оставьте ваши возгласы и муки.

Любовь в одном мгновении, когда

Кричишь на кухне, вскидывая руки,

И вдруг, остыв, заплачешь от стыда.

Ни бабочек, ни пташек в животе –

Не тот масштаб, трагедии не те.

Дарья Ильгова

Григорий сидел за письменным столом в неудобной позе.

Долго сидел.

Сидел неподвижно, тупо наблюдая за мухой, совершающей некий магический ритуал на экране монитора. Не стесняясь посторонних глаз, эта животная любовно занималась гигиеной: облизывала лапки, после чего расправляла крылья и чистила, чистила, чистила.

– Зараза, – вслух произнёс мужчина, имея, однако в виду совсем не насекомое.

Ему тоже стоило бы произвести тщательную санитарную обработку после того, что пару часов назад натворил.

Жена, Верочка, вечером заступила на суточное дежурство в клинике, дети остались ночевать у её родителей. Можно было заняться чем угодно, благо интересных занятий накопилось множество.

Проводив на работу жену, Григорий налил в стакан тонкого стекла коньячку на два пальца, чтобы окунуться в атмосферу свободы, любовно разложил на столе инструменты. Недавно ему удалось приобрести на барахолке изумительные винтажные часы с крышкой в серебряном корпусе. Нужно заставить их ходить.

На самом интересном месте любимое занятие было прервано звонком в дверь.

– Какого лешего, я никого не жду!

На пороге стояла соседка сверху в халатике, больше похожем на пеньюар.

– Григорий Афанасьевич, голубчик, – невинно улыбаясь, обратилась дама, – Верочка дома?

– На смене.

– Какая жалость. Хотела поболтать с ней о нашем, о женском. Ваша супруга так тонко чувствует. Поговоришь с ней, и снова жить хочется.

– Ничем не могу помочь. Приходите завтра.

– Мне показалось или вы пили коньяк?

– Самую малость. Сосредоточиться помогает.

– Мне бы тоже не мешало привести мысли в порядок. Угостите?

– Я бы не хотел…

– Понимаю! Как я вас понимаю. Такая бесцеремонность. Я бы тоже насторожилась. Знаете, мне так лихо, хочется хоть с кем-нибудь поделиться, выплеснуть боль наружу. Да! У вас прекрасная семья. А Верочка, Верочка просто ангел. Поговорите со мной.

– Гм-м… ладно, мне не жалко коньяка, а уши относительно свободны.

– Обещаю не злоупотреблять. Представьте себя священником. Ой, а что это вы такое интересное делаете?

– Ради бога, не прикасайтесь. Это раритет. Неловкого дыхания достаточно, чтобы испортить механизм. Проходите на кухню. Как к вам обращаться?

– Катенька. Но давайте на “ты”.

– Катенькой я зову племянницу, которой пять лет.

– Тогда Екатерина Алекссевна, но так не люблю я. Пусть будет Катюша или Катя. Наливай полную, не стесняйся. Буду с тобой откровенна.

Женщина села вполоборота к хозяину, закинула ногу на ногу, оголив коленки, чем вызвала невольный отклик чего-то внутреннего, неподконтрольного сознанию.

– Странно, – подумал Григорий, – женщина как женщина, ничего особенного. Да, у неё довольно приятный, вкрадчивый голос, маленькие аккуратные ногти, высокая грудь, необычная причёска, тёплый взгляд, но в целом заурядная, невыразительная личность.

У гостьи при беглой оценке со стороны лицо было абсолютно неправильным: раскосые глаза, слишком тонкие скулы, малюсенький ротик, заметная ассиметрия черт, но когда она немного задержала на хозяине взгляд, облик дополнился чем-то магическим.

Запах! Да, он казался очень знакомым. Откуда-то издалека, возможно из детства, всплывали воспоминания.

Когда мама готовила бисквит… да, что-то связанное с ароматом сладкой выпечки с ванилью и чем-то ещё. Ожидание чуда, мамина улыбка, её волшебные руки, уютное тепло родного дома.

Это алкоголь. Он так возбуждающе действует на фантазию. Причём здесь мама, да и ей, этой женщине, здесь не место.

– Если можно, покороче, – попытался отогнать необычную впечатлительность Григорий.

– Вы куда-то торопитесь?

– Вовсе нет, но время. Его катастрофически не хватает.

– А я напротив, так растянула пространство, что не знаю как его сжать. Я же одна живу. Пять лет одиночества. Не представляете как это больно.

Из глаз гостьи выкатились трогательные слезинки.

– Умойтесь. Не надо вот этого. Вы такая красивая. Какое одиночество, когда от избыточного общения негде укрыться? Побыть одному – это благо.

– Кому как. Человеку для ощущения полноты жизни обязательно нужен другой человек. Который поймёт. К которому можно прислониться. А я, я разговариваю со стиральной машиной, с микроволновкой.

Екатерина говорила и смотрела так, что её хотелось пожалеть.

– Давайте ещё по стопочке, Катенька. Гоните от себя шальные мысли. Разве вам не о чем вспомнить? Жизнь полна впечатлений.

– Есть! Конечно, есть. Знаете, плоские черви, у которых ампутирована голова, отращивают новый мозг со всеми старыми воспоминаниями. А у меня голова на месте, а в ней такое – лучше не лезть, и не вспоминать!

– Съездите отдохнуть, заведите любовника.

– Пробовала – не помогает. А замуж никто не берёт.

– Почему?

– Вот и я говорю – почему? Почему в меня влюбляются малолетки, хотя мне комфортнее с ровесниками, с мужчинами слегка старше?

–К знакам судьбы нужно относиться внимательно. Случайности совсем не случайны. На старых пнях, между прочим, замечательно приживаются молодые опёнки.

– Оценила твой неоднозначный юмор. Неприемлемо. Я женщина серьёзная, с принципами. Моя беда в том, что не умею вовремя расставаться. Чувствую – что-то не так, но надеюсь, жду, а любовь успевает превратиться в ненависть. Ну, нет, нет у меня прекрасных воспоминаний! Был один положительный мужчина, задержался возле меня почти на два года. До сих пор выдавливаю его из себя, как не вовремя и не к месту вскочивший прыщик. Сначала пыталась ампутировать с отвращением и брезгливостью (застала с лучшей подругой в своей постели), потом выскребала с сожалением и скорбью, потому, что память воспаляла воображение.

– Клин клином вышибают. Хочешь сказать, что пять лет не было случая найти повод забыть предателя?

– Был. Да я, если честно, нашла человека, который может сделать меня счастливой. Мне нравится скучать по нему: самозабвенно, старательно, вдумчиво. Я люблю его. Вот уже три года люблю. И ничего не могу с собой поделать.

– Если он твоя судьба, твоя муза – почему до сих пор не с тобой?

– У него замечательная жена, двое милых детишек. А я, я для него пустое место, безмолвный звук, пустота, бездна.

– Ты меня совсем запутала. Влюбляться в бездну, по крайней мере, неразумно.

– Сердцу не прикажешь.

Диалог медленно перерос в полемику. Они пили и дискутировали, закусывали и спорили.

Катя пыталась чего-то непонятное озвучить, то и дело пускала слезу. Григорий успокаивал, сжимая в ладонях её нежные руки. Она роняла слезу ему на грудь.

Первый поцелуй был как бы случайностью, второй оказался желанным и вкусным.

То, что Катенька безответно любит столько времени именно его, выяснилось в постели.

Любовь – проявление сугубо выборочного восприятия. И даже если излишняя впечатлительность замешана на ошибочном суждении – кого это волнует в самом начале, когда кровь закипает от избытка желания?

– Ты меня любишь, – томно спросила Катенька, когда их синхронно накрыл оргазм.

– Простите, Екатерина Алексеевна, – очнулся Григорий, – бес попутал. Я женат. Вам лучше уйти.

– Прощаю. Я хотя бы попробовала. А если…

– Нет, никаких если!

– Ты любишь Верочку, это правильно. Я не претендую на высокие чувства. Сознайся, тебе понравилось.

– Да… то-есть, нет! Не имеет значения.

– Я согласна на роль любовницы. Позови – приду.

Григорий мылся едва ли не час, агрессивно тёр себя мочалкой, испытывая болезненное чувство вины. Потом прибирался, мыл посуду, придирчиво осмотрел и обнюхал каждый миллиметр постельного белья: Верочка брюнетка, Катя рыжеволосая.

Следы измены были тщательно затёрты, бельё выстирано и отутюжено. Но оно такое чистое, такое гладкое. Жена может заподозрить.

Пришлось долго мять простыни и пододеяльник.

Мысли, одна мрачнее другой, высверливали мозг. До самого утра мучила бессонница, тряслись в треморе руки и внутренности.

– Вся эта ерунда мне приснилась, – медитировал Григорий, – ничего не было. И вообще – я был пьян, ничего не помню. Совсем ничего. Вот ведь зараза эта Катька!

Пришлось звонить на работу, взять отгул. То, что это подозрительно вдвойне, Григорий подумал с опозданием.

Чтобы окончательно замести следы, мужчина приобрёл такую же, какая была, бутылку коньяка, присовокупил к покупке шикарный букет цветов, отбивные на кости, свежие овощи, зелень, потом ужаснулся своей глупости.

Голова шла кругом.

Надо было оправдывать не только измену, но и неожиданные траты, тем более наличие букета.

– Что это у нас за запахи, Жилин? Уж не изменил ли ты мне? Колись, негодник. Я чего-то пропустила, да? По какому поводу ярмарка тщеславия?

Григорий с ног до головы покрылся холодной испариной: откуда она может знать?

– Просто я давно… очень давно… не говорил тебе, что люблю.

– Не представляешь, как я устала.

– Замечательно. Глоточек коньяка, немного мяса с зеленью и спать.

При слове спать он стал малиновым, но Верочка не заметила – какое счастье, что у неё такой заботливый, такой чуткий и любящий муж.

– За нас, родная, – налил вторую стопку Григорий, чтобы алкоголь скорее затуманил мозг жены.

Всё было бы замечательно, кабы не банальное женское коварство: массажная расчёска в ванной хранила неопровержимое доказательство совершённого преступления – несколько рыжих волосинок.

Сегодня Верочка вымокала в ванной особенно долго. Женщине было о чём подумать.

Муж опасался её беспокоить. Поводов для сомнений в его целомудренности набралось предостаточно. Он сидел и молился, хотя был абсолютно не религиозен.

Метку, оставленную соперницей, Верочка заметила сходу. Сомнений в неверности мужа не было.

Голова шла кругом. Мысли словно бы опустили в горячее желе, которое медленно застывало. Нужно было что-то решать. Решать немедленно, сейчас, пока есть хоть призрачная возможность избежать крайностей.

Вода в ванне давно остыла. Верочка озябла, сдулась. Перед глазами пронеслась вся жизнь, начиная от первого поцелуя, кончая…

– А не дождётесь, – не было ничего. Не бы-ло! Я устала, к тому же сегодня полнолуние. Пусть нечисть там, на лысой горе беснуется. У нас тишь, гладь да божья благодать.

Верочка быстренько ополоснулась, приклеила на лицо дружелюбную улыбку и вышла: соблазнительная, томная.

– Не выпить ли нам ещё по стопочке, любимый? И в постель. Я так по тебе соскучилась!

Был момент, когда они встретились взглядами, в которых можно было прочесть столько всего.

Можно было.

Но Григорий действительно её любил. А Верочка к счастью оказалась умнее, чем те женщины, которые пошли на поводу у эмоций.

Тихое семейное счастье

Проснулась ночью.

Ты дышал так ровно.

В ногах дремала кошка,

В кухне – мышь…

Калачиком свернувшись спал малыш… 

Алина Семерякова 

– Какое странное состояние, – удивилась Верочка, – словно отделили от большого мира, огородили странной прозрачной стеной, сквозь которую можно обонять, видеть и слышать, но невозможно чувствовать присутствие чего-то жизненно необходимого, без чего невозможно быть счастливой. Странное гнетущее одиночество. С чего бы это!

Прижатый к холодному стеклу лоб приятно остужал невесёлые мысли, отогнать которые было лень. Повода для грусти, кроме промозглой, скупой на солнечный свет и тепло затяжной осени, не было. Так ведь такая погода случается каждый год.

Оттого, что наступает сезон дождей, темнеет небо и опадают листья, жизнь не прекращается. Замирает на время, засыпает, но оставляет обещание вернуться весной.

– Что со мной происходит! Дети, две маленькие копии меня, уже спят. Как же я их люблю: милую шалунью Лизоньку и Кирилла, несмотря на его возрастные проблемы. Ощущение одиночества, внутри счастливой семьи – это неправильно, нелогично. Что со мной не так?

Деревья раскачивало, круто гнуло до самой земли порывами ветра, порхали, временами проносились кометами отяжелевшие от влаги листья, почти последние, чудом закрепившиеся на безжизненных ветвях. Свет уличного фонаря мерцал, то удлиняя, то укорачивая зловещие сумеречные тени.

Звук ветра, рыскающего по пустынному заснувшему городу, унынием и безысходностью заползал прямиком в душу, выворачивал наизнанку смутно мелькающие мысли о чём-то щемящем, неприятном.

– Странно, очень странно! Отчего меня знобит, ведь отопление уже включили. Надо же – на небе звёзды, много звёзд. Порывы ветра и чистое небо. Удивительное несоответствие. Десять часов вечера. Включить телевизор, чтобы заполнить гнетущую пустоту? Нет, опять покажут какую-нибудь гадость, будут стрелять. Не то настроение. Лучше завернусь в плед, посижу в тишине. Успею выспаться. Ужин на столе, в доме порядок, дети спят. Так хорошо сжаться в комочек, подоткнуть под себя ноги, помечтать.

Очередным порывом ветра сорвало рекламный баннер у дороги, на котором изображена семья из четырёх человек и слоган “Семья бесценна, когда полноценна!”

– Хорошо, что ночью. Могло бы кого-то ранить. У меня ведь полноценная семья, да? Папа, мама, сын и дочь… папа выпить был не прочь. Что-то всякая дребедень в голову лезет. Глупые навязчивые слоганы везде и всюду. Крошка сын к отцу пришёл, и сказала кроха: вместе с папой хорошо, а без папы плохо! Как медленно тянется время. Сколько же сегодня деревьев поломает за ночь!

К подъезду подъехала скорая помощь. Двое в развевающихся белых халатах зашли в подъезд.

– Кому-то совсем лихо, куда хуже, чем мне. Говорят, осенью люди переоценивают ценности. Всё, что прежде казалось важным, неожиданно теряет смысл. Почему! Неужели оттого, что вспоминают про неизбежное разрушение всего и вся? Эти часы, ну чего они так громко тикают! Нужно купить электронные. Да-да… те будут мигать. Дело не в часах, во мне, в глупом, ни на чём не основанном унынии. Нужно собраться, подумать о чём-то хорошем. Например, о семейном отдыхе на море.

Размышления прервал резко прозвучавший звонок телефона.

– Как вы там, соскучились?

– Скверное настроение. Ты же знаешь, без тебя не могу лечь спать. Опять задерживаешься на работе, что-то срочное?

– Как всегда. Используют как тягловую лошадь. Шеф скандалит, требует срочно доработать проект, будто кроме меня некому. Ничего, в воскресенье обещаю день семейного отдыха. Аквапарк, кино, кафе… нам с тобой бонус – волшебная ночь любви.

– Только обещаешь. Потом позвонит Полина Георгиевна или генеральный… опять сорвёшься, полетишь спасать их долбанный бизнес, создавать материальные ценности непонятно для кого и зачем.

– Ну что ты, для нас, конечно для нас. Кстати, как у тебя с деньгами? Могу перевести на карточку. Не хочу, чтобы семья в чём-то нуждалась.

– Мы много не тратим. Лучше откладывай на отдых. Вспомнилось отчего-то море. Как чудесно провели время всей семьёй… тогда, три года назад. С погодой повезло как никогда, ты фонтанировал идеями, был таким романтичным, таким сильным… нежным.

– Не грусти, родная. Если хочешь, можем на недельку слетать в Турцию.

– С детьми!

– Конечно, нет. Детей отправим к твоим родителям. Ты и я в отеле, где всё включено. Море и секс, секс и море. Как тебе!

– Дети будут скучать. Ты так редко их видишь. А я… что я… ночи и здесь можно сделать волшебными.

– Ничего страшного с детьми не случится. Папе с мамой тоже нужно от них отдыхать. Как они, кстати?

– Спят. Кирилл тройку по русскому языку схлопотал, математика ему трудно даётся. Весь вечер занимались. Загоняла его совсем. Ничего, он справится. А Лиза… смех, да и только, где нахваталась: про любовь и беременных расспрашивала. Чем они в детском саду занимаются! Не отведёшь её завтра, хочу с утра в парикмахерскую сходить?

– Не могу обещать. Лучше не рассчитывай. В парк ходили?

– Да, погода днём была нормальная, сухая. Успели на аттракционах покататься… мороженое ели. Ты скоро?

– Не жди. Столько всего навалилось. Ложись, спи.

– Не могу без тебя. Если сморит – разбуди. Накормлю. Сегодня на ужин свиные отбивные. Такие сочные получились, как ты любишь. И целая кастрюля ароматного какао. Я жду.

– Не выдумывай. О здоровье подумай.

– А сам! Работаешь на износ. И не отговаривай – буду ждать. Целую, люблю!

– А как я тебя. До встречи.

Верочка положила телефон на тумбочку, нехотя повертелась перед зеркальным трюмо, нашла себя свежей, очаровательной, – если бы не тени под глазами… и затяжная меланхолия. Сделаю маникюр, причёску, пусть только попробует не заметить!

Ватным тампоном женщина стёрла скромный макияж, которым рассчитывала соблазнить мужа, расстегнула верхние пуговки прозрачного пеньюара, нежно провела пальцами по упругой груди, разбудив чувственные воспоминания; поднесла к носу раскрытое запястье, хранящее удивительно пикантный запах, напомнивший о последней волшебной ночи, – как неожиданно накрывает возраст. Тридцать пять лет, столько забот навалилось, а мечты так и не сбылись. Но ведь я всё ещё привлекательна! До отпуска нужно продержаться. Лёша отдохнёт и всё наладится.

Вера выпрямила спинку, потянулась, поправила причёску, улыбнулась прелестному отражению.

– Дашенька, ты с кем там по телефону кокетничала? Опять твой олень о любви пел? Уходи от него.

– Не могу, Лёшенька. Детям отец нужен.

– А я, мы реже стали встречаться, это неправильно; сладенькая, иди же скорей ко мне! У нас с тобой срочный проект, а времени в обрез. Не представляешь, как меня душит ощущение тихого семейного счастья.

– Не тебе одному жизнь не в радость, Мальцев. Ты к жене придёшь – к стенке отвернёшься, а мне Генку ублажать.

– Ты это… соври что-нибудь: голова там… или по-женски. Хватит уже болтать, я так соскучился!

А снилось им, что их никто не любит

Трепещущие пламенем тела,

Уставшие от длительных разлук,

Желающие ласки и тепла,

Касаний губ, прикосновений рук..

Сверкают в небе зарева зарниц,

И смерч несёт, захватывая ввысь.

Я у твоих колен простёрся ниц

И умоляю сердце – не взорвись!

Алексей Порошин

В дикой толчее Игорь спустился в Метро, с трудом втиснулся в вагон поезда. Сорок минут в духоте и давке – то ещё удовольствие, но деваться некуда – надо.

Он не любил эти поездки: тесноту, спёртый воздух с застоявшимся запахом, раздражённые и усталые лица вокруг; старался переключить внимание на что-то необычное, интересное. Если удавалось занять сидячее место, закрывал глаза и грезил в полудрёме.

Представлять себя в удивительной или причудливой ситуации, подстёгивающей вдохновлённое возможностью творить воображение, вошло в привычку. Путешествия в мире иллюзий давались Игорю легко. Видения были динамичными, объёмными, цветными, но не всегда следовали задуманному сценарию. Иногда игроки по непонятной причине выходили из-под контроля, выстраивая новую сюжетную линию, например, как сегодня: героиня новеллы намеренно грохнулась в обморок, напрочь уничтожив трогательный сюжет с приближающейся к финалу пикантной развязкой.

Игорь открыл глаза, осмотрелся, – ага, – подумал он, – начну сначала. В старых романах впечатлительные аристократки со знанием дела пользовались этим приёмом, чтобы подогреть интерес к своей персоне, даже тренировались входить в состояние транса с отключением сознания в нужный момент. Это было престижно, модно. И способствовала ускоренной эволюции желанных любовных приключений. Якобы произошедших невзначай.

Вот были времена, вот нравы! Бледнеет, например, напыщенная недотрога где-нибудь в укромном уголке тенистого парка или в безлюдном потайном коридоре фамильного замка на глазах у провожатого, на галантные комплименты которого отвечает намеренной холодностью (так принято в приличном обществе), и проваливается в полностью бессознательное состояние.

Безнадёжно влюблённый оглядывается по сторонам. Никого! Ловит опрометчиво отключившуюся принцессу за осиную талию и ну её ласкать-целовать, пока подружка без памяти.

Свидетелей-то нет. Лови момент!

Кто же откажется от чувственного наслаждения, если знает, что любые действия останутся вечной тайной! Сама виновата: надо быть осторожней.

Вот где понадобится сноровка и фантазия.

Когда юная привереда очнётся от кратковременного сна, страстными поцелуями покрыто и лицо, и шея, и грудь. Но ведь можно фантазировать дальше, если кавалер не робкого десятка. Юбок конечно много, держать бездыханное тело навесу тяжело. Но если есть цель, если очень хочется проникнуть в сокровенную тайну, если чопорная проказница не спешит приходить в себя, полностью покоряясь воле спасителя. Почему не заглянуть за границу дозволенного, не решиться на дерзость, разрешая себе вкусить толику восхитительно сладкого нектара запретного плода, трепетно прикасаться к нежнейшим артефактам девичьего целомудрия, не обследовать таинственную долину страсти. Ведь никто никогда ничего не узнает!

– Но ведь может получиться так, что ей не понравится, тогда как! Нет-нет, обязательно придётся по вкусу, иначе, зачем было ловчить, делать вид, что совсем ничего не чувствует: разве можно безмятежно спать, когда сердце выпрыгивает из груди, подгоняя движение крови, склоняя к проявлениям безумства?

Вон и лицо покраснело, и уши огнём горят, ресницы и губы дрожат, не в силах скрыть возбуждение.

Фантазии заиграли новыми красками. Так далеко в грёзах он никогда прежде не заходил.

На пересечении с кольцевой линией толпа схлынула, обнажив полупустые ряды сидений.

Замечательно, можно подремать сидя или просто расслабиться перед началом рабочего дня, который не сулил ничего хорошего: очередная перестановка в руководстве вызвала шквал напряжения в коллективе. В списке кандидатов на вылет он был в числе лидеров: слишком активно и ярко проявлял самостоятельность.

На очередной остановке в закрывающуюся дверь вагона влетела растрёпанная девчонка в клетчатых брюках, тёмной джинсовой куртке, надетой поверх коротенького топика, обнажившего упругий белокожий животик.

Торопыга сходу налетела на него, неловко подвернула ногу, громко ойкнула, не глядя, извинилась и упала на противоположное сиденье, увлечённо изучая возможное увечье.

Мысли о новой пассажирке неожиданно поглотили воображение. Он и она… наедине, – задержи дыхание, девочка, закрой глаза, спи-и-и, – гипнотизировал он нечаянный объект вожделения, который намеревался немедленно поместить в видение, даже стихи чьи-то вспомнил “ – Помогите ради бога, – умоляла Недотрога. – Чем помочь вам, успокойтесь…– Ну, пожалуйста, дотроньтесь…”

Обычные манипуляции с сознанием дали сбой. Девчонка не желала становиться персонажем романтической галлюцинации.

Юноша ждал, когда девочка посмотрит в его сторону: ладная фигурка, бледное с веснушками личико, пухленькие губки, тонюсенькие запястья. Коротышка, однако, стройная.

Тактильный контакт между ними во время падения был мимолётным, но довольно тесным. Жертва спешки была поймана в полёте за плечо и талию, аккурат в том месте, которое она не постеснялась оголить.

Прикосновение к нежной коже невольно запустило цепь интимных реакций и пикантных ассоциаций, которые впечатлительное воображение поспешило конвертировать в приятные воспоминания, а уже они послужили мощным динамическим импульсом для развития драматургии сюжета в волнительном романтическом ракурсе.

Игорь грезил наяву, легко представив как девушка (в сознании непроизвольно всплыло имя Эмилия) просыпается утром в широкой постели под атласным одеялом приятного персикового оттенка, обволакивающим совершенное тельце непередаваемым чувством оптимально возможного комфорта.

Юноша ощутил себя на месте этого одеяла, затаил дыхание от тесного соприкосновения, задрожал всем телом от избытка живительной энергии, которая из видения материализовалась в реальности сильнейшим возбуждением.

Вот она откидывает его край, опускает на пол малюсенькую ступню, затем вторую.

Приятного оттенка педикюр, кукольные пальчики, круглые коленки, к которым хочется прикоснуться губами.

Глаза Игоря широко открыты в поиске взгляда напротив.

Картинку происходящего там, в ином отражении, он скорее чувствовал и переживал, чем видел, но ощущение присутствия при пробуждении проказницы было вполне реалистичным.

Девочка, сидящая в вагоне, не торопилась предъявить заинтригованному зрителю подлинное обличье: в наклоне увлечённо массировала воспалённое вывихом запястье, сняв туфельку.

Если бы не крайняя юношеская стеснительность… он с удовольствием полечил бы эту маленькую стопу. Наверно она целиком уместилась бы в его ладони.

Причудливые фантазии, подогреваемые созерцанием юной грации, приятно щекотали нервишки, побуждая активнее развивать поступательное течение виртуальных событий.

Меж тем девушка из фантазии встала с разогретого нежным телом ложа, потянулась, чувственно выгнув спинку. Прозрачный пеньюар позволял рассмотреть соблазнительные подробности: малюсенькую, но высокую и тугую грудь, тонкую талию, плавно переходящую в соблазнительно округлые бёдра, развилку ног с тёмнеющим сквозь ткань треугольником, упругие ягодицы.

Эмилия из наваждения игриво покрутилась перед хорошо освещённым зеркалом, скинула под ноги ночную рубашку, ловко поправила волосы, что-то внимательно разглядела там, куда Игорь не решился смотреть, улыбнулась и бодро удалилась в ванную.

Лицо… юноша страстно желал немедленно обменяться с пассажиркой напротив взглядами, внимательно изучить особенности её мимики, чтобы составить полный портрет, но возбуждённые интимным видением мысли из голограммы понеслись вскачь, опережая реальную сюжетную линию на целую жизнь.

Игорь чувствовал мощный ток крови сверху вниз, испытал небывалый эмоциональный подъём и судорожные позывные соблазнительно сладостной лихорадки, которая побуждала к смелым соблазнительным действиям.

Ещё бы! Не так просто находиться рядом с объектом вожделения, видеть всё это великолепие… и довольствоваться пассивным созерцанием.

Напряжением воли Игорю пришлось укротить позывные соблазна.

Это было непросто. Морок и явь смешались в единое целое, получая от мозга противоречивые химические сигналы, властно диктующие желание поддаться первобытному азарту охотника, рождённого сражаться и побеждать.

Юноша растерянно посмотрел по сторонам. Пассажиры делали вид, что ничего не понимают, но Игорь знал, чувствовал, что они притворяются безучастными: притаившиеся зрители ждут от него активных действий, ожидают стать свидетелями пикантной развязки.

Девушка из пассажирского вагона выпрямилась с закрытыми глазами. Мимика ясно давала понять – ей всё ещё больно.

Полные яркие губки, аккуратный носик, маникюр, – ну же, Эмилия, открой личико, милая, покажи глазки – зеркало бессмертной души. Я ведь не просто так обратил на тебя внимание.

Девочка на мгновение пересеклась с Игорем взглядом и тут же опустила глаза в пол, словно робкая школьница, впервые поймавшая заинтересованный юношеский взгляд.

Несколько секунд спустя Эмилия украдкой посмотрела в его сторону и опять спряталась, раскрасив чувствительную кожу лица и шеи ярким пунцовым румянцем, сделав вид, что увлечённо копается в кармашке миниатюрного рюкзачка, но ничего из него не доставала.

Неловкое девичье смущение (впрочем, он и это мог выдумать), лишь раззадорило воображение юного романтика, придав фантазиям новые смыслы, вливая в чувствительное тело избыточную порцию интимной энергии.

Игорь вперил взгляд в кукольные ладони девушки, перевёл внимание на едва различимую грудь.

Концентрация гормонов в крови нарастала лавинообразно, иначе как объяснить сбивчивое дыхание, учащённые сердечные ритмы и настойчивую пульсацию в каждой клеточке тела?

Реальная пассажирка скромно сидела напротив, а девочка из воображения, не стесняясь, бесстыдно игралась с душем, эффектно демонстрируя гибкую подвижность и умение доставить себе секретное удовольствие. Ведь она девочка, а рядом никого нет.

Откуда ей знать, что он внимательно следит за развитием событий.

От осознания неловкости ситуации на мгновение Игорю становится стыдно, но любопытство оказывается сильнее давления совести.

Пока Эмилия тщательно вытиралась, Игорь стоял за её спиной, не шелохнувшись, страшась разоблачения.

Напряжение в мышцах катастрофически быстро росло. Ему казалось, что девочка из параллельной реальности чувствует его присутствие, ждёт и одновременно боится прикосновения.

Сделав иллюзорный шаг навстречу, Игорь остановил внимание на совершенной груди, похожей на лесные колокольчики. Как велико было желание дотронуться до этого великолепия, но, увы, нельзя. Виртуальное свидание навсегда останется личной тайной.

Девочка из реальности улыбнулась, жестами показала, что не хотела привлекать к себе внимание подобным образом. Игорь приложил руку к груди, – понимаю, мол.

Девушка показала на ногу, развела в стороны руки, давая понять, что не знает как двигаться дальше.

Юноша попросил жестом разрешение осмотреть ногу. Эмилия согласилась.

– Торопилась на пересдачу зачёта. Такая засада! Не представляешь, какого труда стоило уговорить преподавателя дать шанс реабилитироваться до начала занятий.

– Представляю, сам недавний студент. Можно пощупать? Сдаётся, у тебя лёгкий вывих. Попытаюсь вправить. Я умею. Раньше занимался гимнастикой. Травмы – неотъемлемая часть жизни атлета. Ну вот, косточки легко встали на место. Неприятно, больно, но не смертельно. Я Игорь. А ты… Эмилия… угадал?

– Нет, я Стелла. Хотя… бабушка рассказывала… мама хотела назвать Милой, но Людмилой или Эмилией, не уточнила. Монетку бросали. Провидение с мамой не согласилось. Я привыкла, хотя иногда представляю себя с другими именами.

– Ты больше на Эмилию похожа, мне так показалось, сам не знаю, почему.

– Имя – это набор букв, не более того. В современном мире он чаще случаен. На выбор имени влияет благозвучность звучания… нереализованный жизненный опыт родителей, и мода.

– Встань. Больно… идти сможешь?

– Надеюсь, что да. Очень надо.

– А я надеюсь… что мы с тобой ещё встретимся.

– В принципе, я не против. Кажется, сегодня мне понадобится провожатый. У тебя есть свободное время?

– Семь бед – один ответ! Моя участь как специалиста в данную минуту висит на волоске. Грядёт чистка рядов. Новый босс намерен ввести в кадровый состав преданных апостолов. Я для него – белая ворона. Нужна мне такая судьба? Другое дело ты…

– Поясни.

– Я в нечаянное стечение обстоятельств не верю. Случайность – закономерность высшего порядка. Следовательно…

– Вот ты какой… психолог. Хочешь познакомиться – так и скажи.

– Разрешаешь! Я ведь не знал, что так можно.

– Как!

– Без театральных эффектов, велеречивых речей, конфет и букетов. Без прогулок под Луной, запаха прохладной вечерней свежести, когда просто невозможно не обняться. Без чувственных впечатлений и романтических грёз, без признаний и обещаний.

– Ты серьёзно, Игорь! У меня создалось впечатление, что всё случившееся – некий хорошо отредактированный сценарий.

– И кто, по-твоему, драматург и продюсер? Неужели думаешь, что мироздание способно нас заметить?

– Да, возможно, наша встреча – замысел Творца. Почему нет! Ты так на меня смотрел, словно увидел привидение. А я… мне было так неловко… и так сладко. Мечтала встретить твой взгляд, услышать голос, прикоснуться. Я даже представила, только не смейся… как мы целуемся.

Игорь покраснел до кончиков волос, потупил взор, – можно, я промолчу, не буду говорить, что чувствовал, о чём грезил. Мне, право, стыдно вспоминать.

– И не надо. Сама обо всём догадалась, не маленькая. Ни за что не поверила бы, что так бывает. Мне казалось, что рассказы про внезапно возникшие чувства, про любовь с первого взгляда и вообще про любовь – наивные детские сказки.

– Как ты сказала… про любовь! Знаешь, Эмилия, мне откровенно нравится ход твоих мыслей. Это определённо стоит обсудить.

Взрослая жизнь

Последний кофе… и точка.

Сегодня он горше хины…

в него б коньяку чуточек,

а лучше – щепоть стрихнина.

Елена Зимовец

С некоторых пор в скромную, необыкновенно застенчивую Зойку вселилось нечто, о чём она смутно догадывалась, но даже себе не смела признаться. В её, несформированное ещё девичье сознание просочилось нечто невообразимое, о чём девушка помышлять не смела, а тело и вовсе сошло с ума.

Теперь ей захотелось такого, отчего хочется визжать. Страшно подумать, до чего Зойке становилось хорошо, когда она принимала бессовестные, вызывающе непристойные позы, когда дрожала, дотрагиваясь до того, о чём вообще стыдно говорить и думать, чувствуя до безобразия сладкое возбуждение.

От прикосновений и поглаживаний собственного тела, но с мыслями о нём, девушку бросало, попеременно, то в жар, то в холод. Голову заполнял густой вращающийся туман, предвкушением сладкого блаженства сводило живот и бёдра, в низ живота стремительно проникала горячая волна, разжигающая ненасытную чувственность.

Указательный пальчик (прикасаться к кнопочке вызова блаженства было ужасно стыдно), скользил по кромке трепещущей раковины, нащупывал заветную жемчужину и застывал, чувствуя, как из-под неё сочится густой сироп.

Дыхание, пульс, сознание – всё разом выходило из-под контроля, где-то в глубине рождалось ощущение чуда, которое росло, росло и вдруг рассыпалось яркими всполохами, заставляя стонать, выгибаться и вибрировать.

Потом в воздухе надолго зависала непонятная тишина, все до единой мысли высасывал вакуум. По телу разливалась невыносимо приятная лень, ужасно хотелось пить, съесть конфетку, ещё лучше целую плитку шоколада.

На этой мысли Зойку накрывала сонливость. Она закрывала глаза и включала непослушное отчего-то воображение, которое нехотя ткало почти бесформенный образ того, кто должен был присниться.

А сейчас девушка танцевала, выплёскивая наружу избыток энергии, помогая себе голосом, – ля-ля-ля, ляля-ляля-а-а-а, я влюби-и-и-и-и-лась, – с чувством, в переменной тональности, от драматически хохочущего утверждения, до лирически нежного признания себе, со слезой в голосе, используя при этом разные музыкальные размеры.

С нескрываемым наслаждением вокалировала перед зеркалом в полный рост нагая до непристойности Зойка, стройная восемнадцатилетняя хохотушка, внимательно разглядывая себя со всех сторон, – ляляляля, ха-ха, он мой, а прочее неважно!!!

Число восклицательных знаков в данной ситуации не имело значения: она была беззаботна, весела и бесконечно счастлива.

Девушка с нескрываемым восхищением смотрела на худющие, но стройные ножки, на малюсенькую, не больше недозрелых яблочек, тугую грудь, до которой невозможно было дотронуться, чтобы не ойкнуть – настолько было приятно осознавать себя не просто влюблённой девчонкой, а почти женщиной, настоящей женщиной, которую любят.

– Ой, мамочки, – сладко представляла Зоя как Лёнька с головой залезает под блузку. Выше, ещё выше. Здесь. О-о-ой, кажется опять!

О том, что происходило дальше, Зойка не поведала бы даже под пыткой. Это были ощущения на грани.

Даже рядом с Лёшей, самым первым в её жизни мужчиной, она ещё ни разу не была настолько счастливой и раскованной.

На самом деле ничего между ними такого пока не было. Воображаемая любовь, но такая страстная. Он ловко держал её за талию, шептал на ушко удивительные слова, щёкотно дул на лицо и шею, целовал.

Да, целовал, что в этом такого! Зойка готова была раствориться в нём, не то, что губы подставить.

Она была уверена – он любит её. Любит, любит, любит!

Откуда она это знает? Да не знает она, откуда… но знает!

Лёньке двадцать шесть, ей восемнадцать.

Буквально через два месяца после первого свидания Зойка с нескрываемым наслаждением отдалась.

Неважно, что конфетный сезон такой короткий, если по-настоящему любишь.

Лёнька был такой настоящий, такой необыкновенный, такой чуткий и ласковый!

Зойка задыхалась, когда повествовала подругам о нём – о мужчине её мечты.

Что было после, что вначале, о том она красноречиво молчала.

Это была их личная сокровенная тайна. Разве таким делятся!

Лёша приходил два раза в неделю, приносил цветы, сувениры и целовал, целовал.

Если бы вы знали, сколько чувства он вкладывал в поцелуи, как ловко раздвигал языком губы.

Зойка боялась папы, его реакции на взросление, потому они шли исполнять танец страсти на берег реки, в тайный затон, где был малюсенький рыбацкий домик.

Добирались на лодке, которую Лёша без спроса брал на берегу. Уже тогда у Зойки от наслаждения вперемежку со страхом дрожали ноги.

Зажигали костёр, пили чай, мечтали, а потом…

Как нежно, как страстно он делал это!

Похожее наслаждение она испытывала, доводя себя до экстаза самостоятельно, но это, когда мужчина в тебе, когда видишь его глаза, держишь его руки, а блаженство по всему телу разливается как бы само.

Первый раз было не так. Зойка рассердилась, обиделась. Всплакнула..

Лёша убедил попробовать ещё.

Ощущение полёта пришло не сразу, но появилось, и больше не покидало сознание.

Их безумно притягивало нечто сверхъестественное, магическое.

Часы разлуки тянулись бесконечно долго. Лёша не объяснял, почему встречи случаются редко, а Зоя стеснялась спросить.

Она вообще ничего про любимого, про его работу, его семью, не знала, хотя о себе рассказала всё-всё, даже то, что должна была хранить в тайне.

То, что творилось у неё в голове, что воспалённое воображение превращало в наваждение. В одержимость, невозможно описать словами: Зойка текла как ключевой источник – круглосуточно, стоило лишь вспомнить родное имя или представить нечто, связанное с ним.

Влюблённые всегда держались за руки, обнимались, когда оставались вдвоём. Это было так здорово, так естественно.

Однажды они что-то справляли у друзей, припозднились. Хорошо, что Зоя папу предупредила заранее, будто у Алёны заночует.

Настроение было приподнятое, компания весёлая, стол ломился под тяжестью вкусных блюд. Впервые с момента знакомства танцевали.

Контактный танец, это нечто особенное. Ты чувствуешь его, он тебя: каждое движение, как в сексе, но кругом люди, смотрят на тебя или нет – неизвестно. Возбуждение в каждом движении, в каждом взгляде. Желание заставляет заступать за формальные рамки поведения, предусмотренного воспитанием и этикой.

Вот Лёшины губы прокладывают невидимую дорожку от впадинки на шее к уху – самой чувствительной части открытого тела, вот уже в ухе его язык. Зоя затаила дыхание, чувствует – подступает то самое нечто, отчего способен отключиться мозг. В ответ протискивает острую коленку ему между ног.

Так и знала! Пора остановиться, но как, если дерзкая провокация уже известила мозг о том, что чудо уже в пути, что ещё немного и будет поздно.

Зоя закрыла глаза, поручив себя воле партнёра, и погрузилась в иллюзию.

Вот она снимает чулки, сбрасывает с себя платье, трусики. Лёша наблюдает, делает вид, что нагое тело – нечто обыденное. Ложится на кровать, дерзко раздвигает ноги, призывает его, манит движением руки. Вот она запрокидывает руки за голову, напрягает живот, наблюдает, как аппетитно топорщатся миниатюрные яблочки грудей…

Продолжать дальше немыслимо. Ещё секунда и по ногам потечёт.

– Нам пора, Лёша, нам пора! Я так больше не могу. Который час?

Время пролетело незаметно.

– Уже поздно, последний автобус ушёл часа полтора назад. У друга здесь дача, совсем рядом. Переспим, а утром домой.

Зойка была счастлива лишний раз побыть наедине.

Одежду в приступе безудержного влечения разбросали по всему этажу, творили такое!

Чувственное слияние без тормозов было похоже на сатанинский шабаш. Доведя друг друга до точки кипения любовники ничего не стеснялись.

Зое было совсем не стыдно, даже когда Лёнька языком проник в святая святых, дотронулся до заветной бусинки.

– Если ему хорошо, почему я должна смущаться, – решила она и затаила дыхание.

Что произойдёт через пару секунд – она знала.

Скользящее движение языка мгновенно вызвало чувственный шок. Зоя, сколько могла, затаила дыхание на полном вдохе, напружинилась, ожидая начала феерии, которая росла и раскрывалась изнутри, наливаясь соком как спелая ягода.

Конвульсии, начавшие сладко терзать взбудораженное восторженным экстазом тело, застали её врасплох. Из груди невольно вырвался крик, ознаменовавший нечто новое, поистине сказочное в любовных отношениях.

В этот волшебный миг, секунда в секунду, стыдно-то как, скрипнула дверь, зажёгся свет.

– Ой, извините, девушка, мне нужно было кое-что забрать. Простите, ради бога, я не хотела… муж меня не предупредил. Я сама виновата. Ещё раз простите, так неловко вышло!

Зойка забилась под одеяло, рыдала, – кто эта женщина, чего ей здесь нужно, чей муж!

– Я должен был признаться раньше, Зоенька, но не смог. Ты такая… я голову потерял. Это Регина. Жена.

– Чья жена!

– Неважно. Ведь я тебя на самом деле люблю. Хочешь, я с ней разведусь?

– А она?

– Она тоже… тоже меня любит. Так бывает, детка. Добро пожаловать во взрослую жизнь.

Влюбчивые мужчины

Солнца погасло сиянье,

Сумерки окна завесят…

Нам не познать расставанья –

Мы ведь и не были вместе.

Спит в небе ломтик лимона,

Льдом покрываются лужи…

А до тебя ведь никто мне

Не был настолько не нужен.

Валентина Беляева

В офисе миловидную, даже симпатичную, с большущими выразительными глазами даму в самом расцвете активного бальзаковского возраста, со спины выглядевую вдвое моложе, за глаза называли Люсифером.

Людмила Альбертовна знала об этом прозвище и нисколько не сердилась. Такая уж работа у неё – внутрикорпоративный аудит. Не имеет она права на службе расслабляться: входить в чьё-то затруднительное положение, проявлять сострадание. Сближаться и дружить с сотрудниками – тем более.

На самом деле она добродушная и отзывчивая женщина. За пределами служебных обязанностей. Да, ответственная, да – строгая и исполнительная, но совсем не злая.

Работу свою Людмила любит и ценит. Так вышло, что личная жизнь у неё не сложилась. От понятия совсем. Оттого и настороженная бдительность, похвальное служебное рвение, что больше не на что отвлекаться от тревожно гнетущего одиночества, избавиться от которого никак не получается.

Очень не хочется женщине чувствовать безысходность положения, отчуждение и обречённость. С точки зрения окружающих она “в шоколаде”, но дура редкостная, поскольку не умеет пользоваться положением и жить красиво.

– Мне бы такую зарплату и её возможности, – завистливо шепчет очередная любительница интриг и сплетен, – я бы себе такого сладенького мальчишечку отхватила – пальчики оближешь!

– Люсифер, одно слово, – вторит ей обиженная результатом проверки завистливая, но на удивление ленивая подружка.

Кто бы знал, что у Люси на душе. Она когда-то была безмерно счастлива, хотя жила в то замечательное время гораздо скромнее, чем эти несчастные болтушки.

Влюбилась она тогда в первый и единственный раз: словно нечаянно на киноэкран в романтическую до одури сладкую мелодраму попала.

Как Северьян любил её, как красиво ухаживал! Голова шла кругом. Как же было восхитительно, как трепетно и страстно – словами подобные ощущения, мимолётное прикосновение к возвышенному и прекрасному чувству не передать. Жизнь в те сладкие минуты казалась бесконечной ярко иллюстрированной сказкой.

Экранизация заколдованных сценических декораций и романтического спектакля в ароматных цветочно-медовых традициях продолжалась почти год. Спектакль, конечно, был любительский, с множеством неудачных дублей, бесценных находок и творческих поисков, но не это главное: любовь окрыляла, дарила немыслимые эмоциональные взлёты и прекрасное настроение даже когда появлялись профессиональные и бытовые проблемы.

А какая яркая, какая запоминающаяся была свадьба. Множество званых гостей, воздушное белоснежное платье, пышная фата, юные пажи, отрепетированный заранее танец любви, живая музыка, модный тамада, ослепительные фейерверки.

Но на этом всё: свет погас, не успев разгореться. Преждевременно опущенный занавес скрыл от гостей самое пикантное зрелище, но не смог погасить экстравагантную выходку жениха. Севка прямо на торжестве начал волочиться за подружкой Людмилы – обаятельной юной прелестницей, по совместительству свидетельницей – Машенькой Зуевой.

Всё бы ничего: коварное действие шампанского, возбуждающее напряжение момента, атмосфера безудержного веселья – обстановка праздника щекотала нервы, допускала толику легкомысленных вольностей, в том числе показной флирт и пикантные розыгрыши.

Машка действительна была великолепна, и соблазнительна беспредельно. Девушку в активном романтическом поиске сложно не заметить – она цветёт ярче экзотической клумбы.

Вот только невинное развлечение с элементами игривого веселья незаметно из шутливой карнавальной потехи превратился в азартное преследование, в безрассудно пошлое увлечение, которое даже не пытались скрывать или прятать.

Слишком уж нескромно вёл себя новоиспечённый муж по отношению к подруге невесты. А та вместо того, чтобы осадить шалуна, бессовестно ему подыгрывала.

Лучше бы Люся не заходила в ту злополучную подсобку. Фантазировать на тему адюльтера, что-то додумывать, не было необходимости: Севка азартно заканчивал мощными толчками шокирующий интимный процесс, а Мария с живописно раскинутыми в стороны ногами артистично, словно для неё было очень важно, чтобы зрители поверили в искренность экстаза, выразительно стонала.

Что было потом, Людмила не видела: не интересно стало, а главное – противно и больно. Хворала она долго. Очень долго.

Севка молчком забрал вещи из её квартиры, попутно прихватив кое-что лишнее, ему не принадлежащее, но к чему успел привыкнуть, и исчез.

В подобной ситуации принято звать подругу, напиваться до чёртиков, безостановочно реветь, проклиная на все лады коварную вертихвостку, окрутившую суженого, материть предателя мужа, выдумывать стратегический план беспощадной мести: например, отдаться первому встречному, театрально уйти из жизни, или наказать с особой жестокостью вероломную, слабую на передок подружку.

Пить Люся не умела, подруги теперь не было, встречать непонятно кого и зачем, тем более отдаваться ему и жестоко мстить непонятно за что (Севку никто не насиловал), не было даже малейшего желания.

Оставалось нареветься до икоты в гордом одиночестве, празднуя брезгливость к новоиспечённому мужу и бесконечно унижающую достоинство жалость к себе.

Потом уже, на четвёртом месяце беременности, случился выкидыш. Наверно на нервной почве. Вот когда стало невыносимо больно. Именно тогда Людмила Альбертовна и сделала первый шаг к тому, чтобы превратиться в жёсткого аудитора Люсифера.

Обманутая невеста, так и не познав радости пребывания в новом социальном статусе замужней женщины, не на шутку увлеклась профессиональной квалификацией и карьерным ростом, чтобы заглушить работой ноющее сознание. Оказалось, что каторжный труд тоже можно любить.

Но была и другая жизнь – вне стен фирмы. Справляться с тягостными воспоминаниями, с негативными эмоциями и гнетущими чувствами было мучительно трудно.

Людмила Альбертовна не могла победить желание быть просто счастливой женщиной, для чего необходимы подруги, а ещё лучше мужчина-друг, которому можно доверять, которому можно довериться.

Нерастраченная потребность в любви требовала немедленных действий, но любой претендент на искренние романтические чувства с некоторых пор виделся как угроза, как потенциальный предатель, а от подруг и вовсе невозможно ожидать порядочности.

Люсина личная жизнь протекала целиком и полностью в мечтах и грёзах.

Отказаться от любви и отношений оказалось проще, чем от игры возбуждённого фантазиями воображения.

Мозгу безразлично, с какими эмоциями иметь дело: выдуманные растревоженным сознанием грёзы он воспринимает не менее серьёзно, чем контактную любовь.

Люся шарахалась от каждого нового знакомства, но упорно ждала кого-то особенного, кому поверит, и надеялась встретить мужчину, не похожего на Севку: надёжного, любящего и непременно верного. В то, что такие субъекты существуют, хотелось верить.

Люся постоянно примеряла на встречных мужчин роль возлюбленного. Иногда увлекалась настолько, что мысленно совершала на претендента штыковую атаку, представляя в объёме и красках сцену за сценой, вплоть до полного духовного и физического слияния.

Людмиле даже изредка удавалось довести себя до оргазма. Правда, потом следовало опустошение и новый провал в ужас депрессивной паранойи.

Она пробовала ходить на консультации к психологу. Три раза. Помешали аналитические способности: никто из них не имел опыта жизни, не был способен войти в резонанс с её щекотливыми проблемами, тем более помочь скорректировать искажённое вероломным предательством поведение.

Вновь появившийся около неё мужчина был фигурист, высок, с гордостью нёс идеальную осанку и условно привлекательную внешность, со вкусом одевался, был атлетически сложен, ясно и чётко выражал мысли, обворожительно улыбался, поражал деликатными манерами и учтивым обхождением.

Увы, он оказался сотрудником холдинга, которого Людмила Альбертовна проверяла на лояльность корпорации. Этот факт перечёркивал шанс познакомиться с идеалом, с мужчиной мечты: табу на сближение с персоналом фирмы было прописано в должностном контракте.

Как назло у Эдуарда Тимофеевича был тёплый приветливый взгляд, приятно волнующий голос и завораживающие жесты.

Людмила с трудом справилась с соблазном отправить в разделяющее их пространство сигнал SOS. Придать лицу сухое официальное выражение было почти невозможно, но она справилась. Правда, у неё заметно дрожали руки и предательски сел голос. Зато проверяемый был безупречно мил и уверенно спокоен.

– Мы нигде раньше не встречались, Людмила Альбертовна, – спросил Эдуард так, что у Люси свело судорогой горло, и подкосились ноги.

– Не думаю. Точно, нет. Не отвлекайтесь, Эдуард Тимофеевич, у меня к вам много неудобных вопросов.

– Задавайте же. Вам никто не говорил, что вы изумительная, просто таки очаровательная женщина? Честное слово – я в восторге! Не хочу показаться навязчивым, но всё же, примите мою визитку. Буду с нетерпением и надеждой ждать звонка. Приятное общение никому ещё не вредило. Заскучать со мной не получится.

– Как вы смеете! Не в моих правилах знакомиться с сотрудниками. Я ведь могу посчитать ваши комплименты противодействием факту проверки.

– Я и не рассчитывал на дружбу с вами, просто попытался привлечь внимание. Вы правы, займёмся делом.

Ознакомившись с документами, сделав ксерокопии, задав массу вопросов и получив ответы, Людмила Альбертовна переместила служебные бумаги со стола в кейс и вышла, сожалея в уме, что вынуждена была пресечь попытку интересного мужчины установить контакт.

Эдуард Тимофеевич галантно проводил даму до дверей, загадочно заглянул ей в глаза, разочарованно вздохнул и поцеловал ручку. Затем изобразил жестом набор телефонного номера и приложил руку к груди в области сердца.

У Люси кружилась голова, пол плавно уходил из-под ног. Эмоции устроили в голове и в непослушных мышцах неприлично безумный хоровод.

– Как жаль! Кажется это именно то, чего я тщетно искала. Почему всегда так? Отчего жизнь жестока, непоследовательна, несправедлива!

Позже она закрутилась, выполняя привычные обязанности, и слегка успокоилась. Про Эдуарда Людмила вспомнила вечером. Облик мужчины не выходил из головы, будоражил воображение. Люся пыталась смотреть телевизор, читать. Тщетно. На экране и в текстах – везде маячил завораживающе узнаваемый облик Эдуарда. Это было невыносимо.

Что ещё хуже – он начал являться в сновидениях с недвусмысленными предложениями, с навязчивыми ухаживаниями, даже приставал.

Отказать ему во сне было немыслимо, невозможно. Да и зачем, если Эдик приятен во всех отношениях?

Мужчина из сна оказался настойчивым, сильным и удивительно нежным.

Так продолжалось до вечера пятницы, когда Людмила Альбертовна лихорадочно вытряхнула из кейса содержимое в поисках заветной визитки.

Истомившись до предела, с домашнего телефона женщина набрала номер из визитки. Когда пошли гудки, она испугалась, хотела было бросить трубку, но, увы и ах, ответили сразу. Это был без сомнения его голос.

– Неужели про меня ещё кто-то помнит? Слушаю, внимаю.

– Вас беспокоит Людмила Альбертовна.

– Удивлён, смущён… растроган! Спешу сообщить, что вы меня не беспокоите – радуете. Даже если звонок служебный. Извините, увлёкся мечтами. Слушаю внимательно. Что-то не так с проверкой?

– Ну, как бы, это… думаю нам необходимо встретиться, поговорить. Это не по работе. Скорее личное.

– Есть причина?

– Да, то есть, нет, не причина – повод. У меня скоро день рождения. Через месяц.

– Вот как! Поздравляю! В жизни раз бывает восемнадцать лет. С меня презент и букет.

– Можете приехать ко мне. Пожалуйста!

– Кхм-м… ровно через месяц?

– Сегодня, сейчас. Приедете?

– Неожиданно. Но приятно. Страсть как приятно. Значит, сегодня, я не ослышался?

– Да, сегодня, сейчас!

– Кхм-м… диктуйте адрес. И это… вы будете одна?

– Да, конечно одна. В семь тридцать успеете?

– Договорились, милая Людмила Альбертовна. Постараюсь вас не разочаровать. До скорой встречи.

Людмила поняла, что мужчина колеблется. Это рождало неосознанные тревожные предчувствия, сомнения, даже страх – правильно ли поступила? Вроде как напросилась. Что Эдуард может подумать! Включать задний ход было поздно.

К назначенному сроку она едва успела приготовить ужин и привести себя в относительный порядок.

На душе противно скребли и дурниной выли самые-самые дикие из всех известных на свете кошек, устроивших майский шабаш не где-нибудь – в сошедшем с ума сознании.

Люся чувствовала себя пропущенным через эмульгатор, потом мгновенно замороженным фаршем. Полтора часа, пока вымокала в горячей воде с отдушками, сушила и укладывала волосы, накладывала макияж и придирчиво примеряла перед зеркалом наряды, Людмила задавала себе один и тот же каверзный вопрос, – зачем!

Ответа не было. Точнее, ответов было слишком много, чтобы их систематизировать и попытаться разобраться.

Она стояла у окна в облегающем приталенном платье, подчёркивающем достоинства фигуры, лёгком и воздушном, почти невесомом, напряжённо всматриваясь из окна в прохожих.

Прошло пять минут от назначенного времени. Эдуарда не было.

– Вот и хорошо! Ишь, раскатала губы. “Не для тебя придёт весна, не для тебя Дон разольётся”. Поиграла в любовь и будет.

В это время раздался неожиданно громкий звонок в дверь.

– Извините, Людмила Альбертовна, пробки. Каюсь! Мне, право, так неудобно. Прекрасно выглядите. Чем же я заслужил ваше бесценное внимание?

– Не смущайте меня сходу, проходите. Мне. Право, так неловко.

– Вы ли это, Людмила Альбертовна? Не ожидал лицезреть вас в таком роскошном облике. Знаете, как вас кличут в стенах холдинга?

– В курсе. Это неважно. На самом деле я не такая. Сами увидите.

– Уже, уже вижу! Фея, Афродита. Очарован, польщён. Попытаюсь оправдать доверие. Честно говоря, не отказался бы от поцелуя.

– Ну-ну, не шалите. Мы совсем незнакомы.

– Так в чём дело. Сразу же и начнём… знакомиться.

– Не так скоро. Мне и без того неловко, а вы так агрессивно себя ведёте. Уж не ошиблась ли я, сделав опрометчиво бесстрашный шаг навстречу? Чувствую себя пичугой, попавшей в силок.

– Хорошо, сделаем паузу. Ваш ход. Простите, поторопился с выводами. Ваши глаза так откровенно сияли, что я подумал… впрочем, неважно, чего именно. Передаю инициативу вам. Надеюсь, не очень напугал. Мы ведь посидим, – Эдуард раскрыл объёмную сумку, в которой лежала водка, вино и деликатесы, – вот моя, так сказать, доля участия. И подарок лично для вас.

От капельки выпитого вина и по причине замечательного настроения Людмила порозовела, расслабилась. Всё было как нельзя лучше: никакой неловкости.

С Эдиком было настолько легко, словно они были знакомы целую вечность.

Незаметно за разговорами минула полночь. Мужчина непринуждённо, пространно и интересно рассказывал о себе, о друзьях, о работе, словно не думал покидать эту квартиру. Он не был пьян, не лез с приставаниями и намёками, не говорил банальностей.

– Я так рад, что ты мне позвонила. Давно так не отдыхал. Ты прелесть, – вдруг сказал Эдуард, поглаживая Люсину руку, по которой мгновенно пробежал чувствительный заряд давно забытой энергии, – как считаешь – мне не пора домой? Не хочу на первом свидании показаться нескромным.

Как непринуждённо он это сказал, вызвав сию же минуту безотчётное доверие.

Целовался Эдик до одури приятно. Объятия и вовсе погрузили в состояние эйфории.

Утром утомлённые любовники как настоящая семейная пара пили чай с пирожными, облизывали друг другу крем с губ, непринуждённо ворковали, смеялись, прерывая завтрак объятиями. Потом темпераментно, со вкусом опять кувыркались в кровати.

Около двенадцати дня Эдуард прижал к груди окончательно размякшую, поверившую в возможное счастье Людмилу, – к сожалению, мне пора, дорогая. Встреча с коллегой. Я обещал, извини. Это важно.

– Вечером ждать?

– Не люблю обещать зря. Как получится. У бога дней много.

Звонок телефона раздался, когда она разомлевшая, но довольная отмокала в ванне. Вылезать из зоны комфорта не хотелось, но трель была слишком настойчива.

– Добрый день, Людмила Альбертовна.

– Слушаю вас.

– Это правильно, слушайте. Мне есть что сказать. Я Марина, жена Эдика.

– Кто, кого!?

– Вы не ослышались, дорогуша. Не пугайтесь, я не имею претензий к вашим эротическим упражнениям. Развлекайтесь на здоровье, только ни на что серьёзное не рассчитывайте. Он мой.

– Это как! Ваш муж ночует у другой женщины, и вы так запросто об этом говорите? Я вам не верю.

– Дать ему трубку… откуда, как вы думаете, я знаю этот номер, как вас зовут? Если вы не в курсе – в мужском организме, сердце – не единственный орган, которому не прикажешь. Я, барышня, физиолог, поэтому говорю об этом спокойно.

– Почему он меня не предупредил?

– Господи, зачем? Вы же сами его пригласили. Разве не ясно, для чего одинокая женщина флиртует, с какой целью призывает в альков симпатичного мужчину? Считайте, что Эдик оказал вам услугу… а вы – ему. Он у меня романтичный, влюбчивый. Вы, милая, очень ему понравились.

– У меня ощущение, словно вывалялась в отходах чего-то зловонного. Не звоните мне больше. И ему скажите, что не хочу больше видеть.

– Как знаете. Но лучше подумайте. Эдик умеет дружить. А мне спокойнее, когда знаю, что у мужа порядочная любовница.

Людмила долго ходила туда-сюда по комнате как медведь в клетке, не в силах переварить то, что произошло, потом от души разревелась.

Она чувствовала себя маленькой девочкой, которую сначала обманули, а потом ни за что наказали и поставили в угол.

Вот как бывает

Белых туманов крепчают объятья,

Цвет изменяет листва тополей…

Как же мне хочется сшить тебе платье

Из паутинок мелькающих дней…

Александр Кунин

– Варюха – да это моя лучшая подруга, нет – единственная, с раннего детства, – откровенничал, находясь в приличной степени подпития Родион, – с детского сада, – девчонка она – что надо, цену себе знала. Зуб даю, что у неё, кроме мужа, никого не было. Одна любовь на всю жизнь. Я тебе такое расскажу… только никому, ни одной живой душе.

Не могу больше в себе держать. Поделюсь с тобой – может полегчает.

У нас с ней особые отношения были. Меня Варька подружкой считала, даже самые секретные девичьи секреты запросто доверяла.

Знать бы как жизнь сложится… дурак я дурак! Ладно, слушай дальше.

Супруг её, Витюха Кубасов – дальнобойщик. По натуре – реальный мужик. Настоящий, толковый, хваткий. С Варюхи пылинки сдувал, подарками заваливал.

Любовь у них была, не любовь – сказка!

Прожили они вместе четыре счастливейших года. Вот только… да, и это, поверьте, реальная проблема, детей у них не было. Ни одной беременности. Ни одной!

Варюха в отчаянии. Витька так переживал – словами не передать.

Я с ума сходил от душераздирающих воплей. Мне-то оба плакались.

Что только Варюха не делала: анализы сдавала, лечилась от бесплодия у статусных лекарей, по экстрасенсам и колдунам бегала, на целебные источники и распиаренные курорты ездила. Результата – ноль, зеро.

По всему выходило, что причина беды не в её здоровье, но сказать о том мужу она не решалась: сами понимаете – любовь.

Не боялась, нет, знала по опыту, что подобное предположение может  ущемить его уязвимую мужскую гордость. Он же мужик, реальный мужик, каких поискать.

Я-то всегда был рядом. Варька ко мне со всеми бедами шла. С детства у нас так.

Витька мечтал о наследнике. Без сына, впрочем, он и на дочку уже согласен был, не представлял себе будущего.

Варька тоже бесилась. В её семье быть пустой считалось неприличным.

Сколько раз уже ревела она у меня на плече. Ох, как нелегко терпеть женские слёзы.

И тут её идея фикс вдохновила. Сначала незрелая, вроде как история из жизни подруги подруги о том, как та ловко разрулила дозревшую до скандалов и обвинений семейную проблему с зачатием от бесплодного мужа, у которого чуть крышу на этой беде не снесло.

– Понимаешь – всё гениальное просто. Все довольны – все смеются. Каждый получил то, на чём зациклился. Ребёночек настоящий, живой. У него есть реальная мама, реальный папа. И счастливая семья. Чего молчишь?

Варька пихала мне в уши всю эту чушь, глядя прямо в зрачки, как удав на лягушку, реально гипнотизировала.

– Ну и, – говорю, – по мне – полное дерьмо. Баба своего мужа буквально кинула. Самой-то ей не противно было ложиться под жиголо… как дальше жить, когда счастье, призрачное, между прочим, перспектива которого туманна, построено на лжи? Рано или поздно подмена выплывет наружу.

– Вовсе нет. Она же не дура. Настоящего отца выбирали профессионалы. Учли всё: внешний вид, в том числе цвет волос, глаз, форма черепа, губы. Для того чтобы муж начал сомневаться, должны быть веские причины. А их не будет. Ещё возражения есть?

– Не понял… какие возражения? Меня в принципе бесит эта дикая история. И дамочка эта. Вдумайся, Варюха, это же форменная проституция. Наставила мужику рога и гордится. Какая гадость, эта ваша заливная рыба! Чего ты темнишь, говори прямо – чего задумала.

– Чего-чего, не догадываешься? Того самого. Мне… нам с Виктором, кровь из носа нужен ребёнок, лучше сын.

– С превеликим удовольствием буду посаженным отцом, или крёстным вашего сына. Имя придумали?

– Ну, ты тормоз, Родя! Не посаженным… реальным. Об этом будем знать только я и ты. Мы же друзья?

– Не до такой степени. Моё мнение по поводу чистоты отношений тебе известно. Интимные вопросы, тем более, настолько пикантные, можно сказать, сокровенные, имеют право решать только супруги. Семья и доверие – синонимы. Жить во лжи страшно. Выбрось из головы печальный опыт этой психопатки. Вот увидишь – семейные проблемы появятся, и довольно скоро.

– У меня уже… появились. И не просто проблемы – апокалипсис какой-то. Я устала… устала оправдываться, что-то доказывать, расстраиваться по поводу и без. Я извожу себя чувством вины. Эмоциональные качели заканчиваются неврастенией, биполярным расстройством. Лучше сразу в психушку, или пулю в лоб, чтобы долго не мучиться. На Витьку вообще больно смотреть. А выход – вот он, – ткнула в меня палец Варька.

– Изыди, сатана, – попытался я обратить в шутку театральное, как мне виделось, действо, – смерть провокаторам!

На самом деле мне вовсе не было смешно. Варькины глаза, которые никогда не лгут, говорили о том, что она не шутит, – у вас с мужем, и телосложение, и рост, даже голос похожий. Помоги… или я за себя не отвечаю. Отказ исключён. Посмеешь сказать нет – будешь хоронить мой хладный труп.

– Думать не моги. Ты же мне… сестра. Я… не-е-е, я – пас, закрывай эту гнилую тему. Могу с Витькой поговорю. Пусть теперь он к докторам идёт, так будет правильно.

– Ты же знаешь – он гордый. Хочешь, чтобы его кондратий хватил! Я не переживу. Если стесняешься… или противно, я тебе повязку на глаза сошью. Мой грех – моя ответственность. Я настроилась, готова биться за семейное счастье до последнего…

– Последнего чего… хочешь, чтобы Витёк, который любит тебя, который мне как верному другу семьи доверяет, чтобы он растерзал меня в клочья! А я… обо мне ты подумала?

Витька будет носить на руках моего, Варька, мо-е-го ребёнка, а мне придётся всю жизнь делать вид, что я для него никто, что я дядя из соседнего подъезда.

Да и ты… вы же оба девственниками были, сравнивать тебе нечем. Вдруг понравится… тогда как! Любовь – это тебе не шуточки.

А если я влюблюсь, к примеру… плюс общий сын. Я же на твоего муженька войной пойду. У меня тоже самолюбие, мужское достоинство, гордость. Тебе это надо!

– Тебе – нет… наверно. Мне надо. И не влюблюсь я в тебя. Никогда, И не надейся!

– Ах, вот оно как, поматросила и бросила! Тебе никогда не приходило в голову, что мальчик и девочка… что девочка и мальчик, мужчина… что на самом деле такая дружба природой не предусмотрена. Ка-те-го-ри-чески, вот!

– Как это понимать?

– Да как угодно. От перестановки мест слагаемых сумма не меняется.

– Ты с ума сошёл, Соболев! Я серьёзна как никогда прежде. Мне нужна твоя сперма. Не хочешь трахаться – не надо, сдай биоматериал и будь свободен. Дружба дороже глупых принципов.

– Вот именно. На меня тебе плевать, это понятно. Витьку пожалей. Узнает – вены себе вскроет. Или нас с тобой на запчасти разберёт.

Меня-то точно. Голову на кол, чтобы неповадно было чужих жён осеменять а стыковочный аппарат на чучело. И будет тебе, Варька, счастье.

Витька в тюряге, я в раю. Или в аду… без разницы. Ни мужа, ни друга… ни-че-го! Как тебе подобная перспектива?

Нет, подруженька, лучше я эту штуку по доброй воле сам отчекрыжу, или узлом завяжу.

– Типун тебе на язык, Родик! Откуда ему знать, если ты не проболтаешься? Я-то точно молчать буду.

Короче, выревела она эротическое рандеву.

Глаз я, естественно, завязывать не стал. Во все глазоньки смотрел. Врать не стану – наслаждался.

Оплодотворял я её целую неделю, такой уговор был.

Стыдно было, обидно за себя – жуть.

Мы потом долго с Варькой не встречались, глаза прятали, пока она с довольной миной не сообщила о беременности.

Не знаю, что чувствовала она, у меня мурашки по всему телу бегали,  холодным потом обливался, уехать хотел, куда глаза глядят – в пустоту и безмолвие.

Навсегда.

Витька на крыльях любви парил. Чего только не накупил для будущего отпрыска.

Наши с Варькой отношения не то, чтобы совсем прекратились, охладели. Разговаривали и встречались редко, по чистой случайности.

Привет – привет. Прощай – прощай.

Животик рос, подруга научилась относиться к этому факту отстранённо, словно я к человеческому зародышу в её чреве непричастен.

В положенный срок родила Варька замечательного мальчонку. Назвали Игорем.

Вот тогда и началось трагикомедия с элементами психологического триллера.

Дело в том, что они оба тёмные, я тоже не рыжий, а сын – словно гриб подосиновик, огненно красный.

Витька-то сам ничего, любому дитяти рад. Скандальное разоблачение маманя его затеяла. Мол, на четвёртом этаже, в двушке, Сёмка Плеханов живёт.

– Как пить дать, – орала на весь подъезд озадаченная странным обстоятельством шальная баба, – его рук дело. Сёмка в ейной поганой вагине побывал. У-у-, шлёндра беспутная. Гони её в шею из нашей жизни. Не нать нам такой невестки… и мальца прижитого на стороне не нать!

Понятно, что те руки она иначе называла, а Варьку за глаза шлюхой принародно кликала.

Слёз и горя было немерено.

Варькины родители к тому времени на родину дедов и отцов жить переехали, до пенсии им далеко было, а Витькины помогать поднимать мальца наотрез отказались.

Семейные отношения погрузились в мрак вражды и неприязни. О любви не вспоминали.

Варька едва руки на себя не наложила.

Стыдно сказать, но и я… короче, вбил себе в голову, что Игорёк и не от меня тоже.

Мужское самолюбие было уничтожено. Я рвал и метал.

– Как Варька посмела мне… мне, лучшему другу, фактически мужу, пусть даже не официальному, в душу плюнуть, изменить… и с кем, с Сёмкой Плехановым, с грибом трухлявым, практически алкашом. На него же без слёз не взглянешь.

Мне была до жути противна вся ситуация от начала до конца. Я сам себе был противен.

Интрига держала в напряжении всех, включая меня.

Полгода, если не больше, пока Витькина мать не настояла на генетической экспертизе, участники шоу выглядели стаей диких животных.

Ситуация накалялась, мы зверели.

Одно дело – подозревать, догадываться, совсем иное – знать точно. Витьке – что он не отец, что любовь, семья, доверие, всё это – иллюзия, фикция. Мне – что меня провели как слепого щенка дважды.

Думаете легко жить с мыслями о том, что любимая женщина, да-да, не подруга вовсе, а любимая, у нас и медовый месяц был настоящий, и мне наставила рога.

Как Кубасов ни сопротивлялся, а подчинился воле родительницы, пришлось. В их семье практиковался по сути самый настоящий матриархат.

Мне тоже было крайне любопытно, кто же на самом деле отец Игорька.

Варька утверждала, прямо-таки клялась, что сын однозначно мой, что мне, конкретно мне, никогда не изменяла, даже мысленно. Кубасов не в счёт

Ага! Так я и поверил после всего, что вылезло наружу, давило на мозг! У меня в роду ни одного рыжего не было. И это – неопровержимый факт.

Когда пришли результаты экспертизы, все, буквально все, даже безучастные зрители, были в шоке.

Отцом ребёнка оказался…

им оказался… Кубасов, собственной персоной. С результатом совпадения наследуемых признаков в девяносто семь процентов.

Вот те на – сюрприз так сюрприз!

Я ревел всю ночь, реально истекал слезьми, до головной боли и помутнения в мозгу.

– Почему не я, по-че-му-у-у-у!!! Я что – бесплоден. Неделю… с любовью в сердце, с огромным желанием, с отчаянной надеждой и невообразимым усердием добивался отцовства. Я… я, а не Витька, чёрт возьми, должен быть родителем Игоря!

Позже выяснилось, что в роду Витькиного отца было много рыжеволосых.

Но свекровь Варьку так и не простила. Как говорится, – часики-то нашлись, а осадочек остался.

Наша с Варькой дружба тоже помалу рассосалась.

Наверно не только она для меня, но и я для неё был немым укором.

Измена – она и в Африке измена, хоть как её обзови, любым фиговым листом прикрой. А Варька, как ни крути – изменила и мне, и Кубасову.

Как же мне было лихо, не передать словами. Любил я её, сильно любил, признаться себе в этом не боялся.

Вот ведь как в жизни случается.

А Игорёк-то всё одно на меня похож, хоть и рыжий.

Дураком я был. Мы ведь с Варькой с детства вместе, даже спали на одной кровати в обнимку, когда родители чего-нибудь отмечали или праздновали. Ведь мог я быть её мужем. Мог! Но не стал. В мозгу сидела прочная установка, даже не так – строгий запрет: с друзьями не спят.

Сам видишь, так я и не женился до сих пор. Однолюб.

– Так женись, какие проблемы? Ты ещё не старик. Оглянись – какие женщины вокруг, одна краше другой.

– Нет, брат, не судьба. Варьку люблю! И Игорёню. Я ведь понял – мы с Витькой вместе его делали. Иначе, откуда у него мужская сила взялась? Не было, не было, а как я там побывал – сразу объявилась. Дыма без огня не бывает. Это я, я чего-то там самое важное у Варюхи разбудил… или у него. У нас ведь, у настоящих мужиков, интуиция – о-го-го!

Всё однажды кончается, но…

Ночь пуста. Это норма. К чему ей казаться полной?

Небеса холодны, как и кровь, как вода в колодце.

В эту странную ночь Я хотел бы писать как Бродский,

О любви. Но на деле выходит сплошное порно.

Саша Бест

Чёрт бы побрал мою врождённую способность двигаться бесшумно.

Лучше бы я этого кино никогда не видел и не слышал. Хотя…

Что поделать, всё уже произошло: изменить видеоряд, остановить движение киноплёнки, закрыть глаза, отвернуться, уйти – не-воз-мож-но-о-о-о!!!

Чувственное изображение на картинке, чёрно-белый абрис безумной страсти на фоне стены, освещённой отражённым светом уличных фонарей, застыло где-то внутри меня: в мозгу, в глазах или где-то ещё вне телесной оболочки.

Объёмная голограмма впечаталась в сознание, словно отлитая в бронзе или высеченная в каменном монолите.

Это был миг… ослепительная вспышка между прошлым и будущим в звенящей темноте моей уютной комнаты… нашей с женой спальне, где мы прожили бесконечно долгие, благословенные и счастливые семь лет.

Честно говоря, я до сих пор не могу убедить себя, что это случилось на самом деле.

Дикая, нелепая случайность. Так хочется думать.

Все векторы судьбы странным образом сошлись в единственной точке, проекцию которой я только что с содроганием и леденящей тоской, сковывающей тело и разум, наблюдал на слабо мерцающем экране.

В электрической системе нашего офиса произошла какая-то странная авария, причину которой никак не могли обнаружить. Потом загорелся цокольный этаж. Понаехали пожарные, здание оцепили. Нас эвакуировали.

Начальство приняло решение отпустить всех по домам, поскольку на улице было темно, холодно и ветрено, а толпа на улице ограничивала аварийной команде свободу действий, а до завершения рабочего дня оставалось чуть больше двух часов.

Не скрою, я обрадовался. У жены как раз был плановый выходной. Мы так давно нигде не были вместе.

По дороге я совершенно случайно купил билеты на концерт Петра Налича, который анонсировали в ночном клубе по соседству с нашим домом.

Две девчушки уступили мне счастливый случай угодить жене: она так любит Петра и его замечательный музыкальный коллектив.

Сердце моё стучало в предвкушении триумфа до которого оставалось восемь пролётов лестницы (лифт почему-то не работал), входная дверь и малюсенький коридорчик.

Я тихо-тихо, как сапёр или разведчик, отворил замок, прошмыгнул в коридор, снял верхнюю одежду, стараясь не скрипеть ламинатом.

В квартире приятно вибрировал таинственный, мягкий полумрак, создающий для выполнения моей приятной миссии замечательный антураж и эмоционально насыщенную атмосферу.

Жена, по всей видимости, прилегла. Или мечтала о чём-то своём, девичьем. На то и выходной, чтобы насладиться тишиной и одиночеством. Сам давно мечтаю о целом дне, посвящённом беспрецедентной, абсолютной лени.

Тапочки я не стал одевать специально, мечтал разбудить любимую поцелуем или ласковым прикосновением.

Я различил в полной тишине едва слышимое шуршание, потом вздох или приглушённый стон.

Додумывать ничего не хотелось: до концерта оставалось не так много времени, если всерьёз рассуждать о том, чего стоит молодой женщине собраться на концерт экспромтом, без предупреждения.

Наслаждение моментом усилилось до размеров экстаза, когда я неожиданно почувствовал резкий, очень знакомый запах страстного поединка мужчины и женщины в постели.

Бред какой-то, странная материализация интимных фантазий.

Вечером, это приключение случится вечером, после концерта и… да, романтический ужин в кафе, а потом, на подъёме настроения в качестве благодарности.

Будет, конечно всё будет.

Понятно, что я тут же отмахнулся от глупой иллюзии, которой пытался увлечь меня изощрённый в интимных интригах мужской мозг, мечтающий скорее обнять любимую женщину.

Ещё один скользящий бесшумный шаг по поверхности полированного ламината…

На фоне тусклого света стены в нашей супружеской спальне красиво извивались две изящные тени. Чудесное видение.

Я едва успел затормозить, когда грациозный силуэт с мягкими девичьими округлостями, нависающий сверху, чувственно выгнулся и застонал.

Кино оказалось озвученным, причём голос был явно знакомый, тот самый голос, которым…

Неужели?! Да нет, глупости.

Я засмотрелся на стремительно раскачивающийся ритм волшебного танца теней.

Хрупкая фигура сверху хлопала летящими крыльями, вибрировала, грациозно и плавно откидывалась назад, застывала на мгновение, падала вниз.

Силуэты приподнимались, сливались, закручивались, порхали, растворялись в темноте и снова возникали на фоне мерцающего экрана, повторяясь на нём искорёженными пространством и перспективой двойниками теней.

Лишь изредка танцоры приобретали объём, когда их вытаскивал из темноты свет автомобильных фар.

Сладострастные звуки эмоционально дополняли потрясающий экспрессией и динамикой соблазнительный видеоряд, который крутили и крутили бесконечно долго.

Светлым каскадом рассыпались по плечам виртуозно скачущей прелестницы поблескивающие искрами волосы, струящиеся по угловатым плечам.

Я был потрясён, шокирован, раздавлен непристойно бесстыдной красотой кинофильма, на демонстрацию которого действующие лица и исполнители наверняка не рассчитывали.

Героиня ролика затряслась вдруг в экстазе, прерывисто задышала, закричала как раненная птица и затихла, позволив второй фигуре взять на себя ведущую роль.

Тени на время неподвижно застыли, переместив акцент на чмокающие звуковые эффекты, на жаркий чувственный шёпот, усиленный концентрированным ароматом похоти.

Мурашки толпой понеслись по моей превратившейся в очаг воспаления коже. Ничего более захватывающего, более интимного и чувственного я не видел ни на одном экране.

Где-то в глубине себя я пытался осознать нелепость и мерзость увиденного, но сложить воедино, поверить в реальность реализации страстного эротического сюжета с женой в главной роли было выше моих сил.

Тем временем любовники поменялись местами.

Крепко скроенный торс переместился вверх, принялся, громко дыша и хлюпая, раскачиваться с ускоряющейся амплитудой. Крошечные ножки летали в такт мощным движениям.

Я стоял в оцепенении, не в силах сдвинуться с места.

Весьма правильно и эффектно в данных обстоятельствах было бы прервать захватывающее эротическое представление продолжительными аплодисментами, переходящими в неистовые овации, потом вызов на бис, включение яркой иллюминации…

Мне хотелось посмотреть в глаза пламенным виртуозам, лично поздравить с успехом премьеры, но на это не было, ни сил, ни желания.

Оставалось дождаться ещё одной кульминации, которая судя по звукам была предельно близка.

Боже, какая нелепость какой дурной вкус, какое абсурдное восприятие действительности, в которой на моих глазах я же был превращён в украшенное ветвистыми рогами ничтожество: глядя на эту фантастическую пошлость, на публичную измену, у меня неожиданно случилась эрекция небывалой силы.

Кажется… кажется я кончил… кончил одновременно с актёришками.

Некоторое время, пока любовник накручивал на пальцы золотистые локоны жены, пока шептал ей на ушко слова признательности, пока громко перецеловывал что-то там у неё внизу, пока видеоряд транслировал лишь вздымающийся пузырь простыни или одеяла, я пытался прийти в себя, пытался принять хоть какое-то взвешенное решение, которого, увы, не было.

Туман в голове усиливался. Ещё мгновение и скорее всего я упал бы в обморок.

Я ощутил на губах солёный вкус: непрошенные, напрасные по своей сути слёзы. Стоит ли сожалеть о том, что стало вечностью, тем более не своей, чужой вечностью?

Всего один шаг между прошлым и будущим отделял меня от любви, которая упорхнула в некстати открытую форточку, только что, только что.

Я видел в динамике, как любимая женщина улетала в параллельную Вселенную, как яростно взмахивала элегантными руками-крыльями, такими маленькими, такими родными и нежными.

Подступило и заперло дыхание страстное желание закричать, затопать ногами, сорвать с негодяев обнажающие их преступную суть покровы, вызвериться, отхлестать по щекам, выбросить нагишом на лестничную площадку, чтобы неповадно было обманывать человека, который верил, верил, верил!

Верил, но ошибся.

У меня был выбор: устроить грандиозный скандал, став на мгновение победителем, или уйти незаметно, по-английски, отпустив ситуацию на волю, чтобы дать себе время обдумать каждую мелочь, каждый штрих предстоящего решения.

Мне было предельно больно, больно физически, словно что-то жизненно важное отчекрыжили от моей чувствительной плоти изуверским инквизиторским приспособлением, тщательно продуманным, чтобы причинять максимально возможные страдания.

За несколько мгновений, впрочем, я совсем не представлял порядок и размер реальной временной шкалы, потому, что она немыслимо растянулась, образовав нечто вроде подвижного вывернутого наизнанку тора, возвращая и возвращая события в точку кристаллизации событий, разрушивших до основания ощущение мира во мне и меня в этой агрессивной, склонной к разрушению иллюзии.

Перед глазами поплыли обрывки чьих-то фраз, чёрно-белые мерцающие кадры суетящихся теней, резкий свет. Потом начали проявляться уродливые испуганные лица, выглядывающие из помятых простыней.

Любовник бочком сполз с супружеского ложа, зажал некий сморщенный предмет, болтающийся между ног.

Эхом звучали странные фразы пытающейся обосновать случайность произошедшего спектакля жены. Тщедушный мужчинка прыгал на одной ноге, пытаясь вдеть ногу в непослушную штанину, распихивал по карманам трусы и носки, извинялся, давал нелепые обещания.

Жена хлопала ресницами и губами, словно пыталась поймать пузырьки воздуха, спрятала под подушку использованные не по назначению трусики, стыдливо закрывала ладонями торчащие вишнями соски, суетливо накручивала на торс простыню.

Глядя на это представление, спонтанно созрело решение: какого чёрта я должен страдать по такому позитивному в принципе поводу? Карты, пусть и случайно, вскрыты, секреты обнажены, выставлены на обозрение. Шулер утратил шанс показывать фокусы.

Меня тут же отпустило. В голове и теле появилась лёгкость.

Я рассмеялся, рассмеялся им в глаза, сказал, что чёрно-белое зрелище чувственного секса, особенно завершающий аккорд, было впечатляющим, что я даже предположить не мог, насколько у меня темпераментная, гибкая и чувственная спутница жизни – просто цирковая акробатка, гетера, танцующая фурия.

Посылаю бывшей жене воздушный поцелуй, разворачиваюсь и триумфально удаляюсь, оставляя парочку в полном замешательстве.

Жаль, что не догадался снять пикантную сцену на телефон: в голову не пришло.

Ну и ладно. Зато я под впечатлением.

Моя жизнь, мои правила. А они… пусть сами разбираются. Каждый остаётся при своём: им секс, мне свобода от обмана.

И всё же интересно – как давно любимая водила меня за нос?

Давай разведёмся

Милая, ты спишь, раскинув руки,

Погрузившись в омут сновиденья.

Боже мой, какое наслажденье,

И какие сладостные муки!

Алексей Порошин

– Ты меня любишь, – спросил Антон жену, пришедшую с работы на сорок минут позже обычного, что случалось последнее время чаще и чаще. Не то, чтобы он обиделся или расстроился, просто заметил неожиданно – что-то в их жизни изменилось, и задумался.

– Любила. Но это было давно. Теперь даже не знаю. Ты изменился, стал чужим, далёким. Заметил, что наша квартира стала какой-то заброшенной, пустой? Видел, дверца у шкафа отвалилась, кран течёт. Всё потихоньку разваливается. Жизнь тоже.

– Ищешь повод для скандала?

– Вовсе нет. Ты задал вопрос, я на него отвечаю. Скоро год как мы с тобой не гуляли, не мечтали, не разговаривали по душам.

– Тоже заметила? Скучно стало вдвоём, подруга. Я вот всё думаю, как вышло, что мы с тобой оказались семьёй, не напомнишь? С чего всё началось?

– Ты был самый лучший. Я таяла от твоего взгляда, с ума сходила от прикосновений, от необыкновенного запаха. Когда ты сказал “люблю”, меня трясло целые сутки. Пять минут без тебя были испытанием, несколько часов – пыткой. Первый поцелуй казался волшебной сказкой. Кажется… нет, точно – я была счастлива. А ещё… ещё ты умел делать для меня кое что особенное, но это потом, после свадьбы. Теперь, увы, разучился дарить праздничное настроение, стал равнодушным, ленивым.

– Я тоже тогда терял рассудок, боялся, что не полюбишь меня, позже, что когда-нибудь могу тебя потерять. Серые глаза, милые кудряшки, плавные линии силуэта. Ты казалась мне такой совершенной, такой восхитительной, такой изящной, волнующей, нежной.

– Теперь не кажусь?

– Не то, чтобы очень. Теперь мне есть, с чем сравнивать. Это был сон разума. Ты обыкновенная, как все.

– Следовательно, я в твоём сне – чудовище. Прикольно.

– Нет-нет, не так. Наверно я повзрослел, понял, что придумал тебя, сочинил безупречный образ. Так бывает. Наваждение, галлюцинация, морок. Разве у тебя не так?

– Меня всё, почти всё в нашей совместной жизни устраивает, кроме… впрочем, неважно, я готова подстраиваться, уступать, но ты тоже постарайся.

– Зачем? Давай разведёмся.

– Долго думал, любимый? Как ты себе это представляешь?

На лице Вероники отразилось раздражение, следом недоумение, обида, потом брезгливость и злость. Она беспомощно сжимала кулачки, часто-часто моргала, выкатила из глаз пару хрустальных слезинок, которые немедленно промокнула платочком.

– А давай, сколько можно играть в любовь с тенью! С чего начнём?

– С обнуления конечно. Снимаем с себя ответственность за отношения, быт и всё прочее. С этого момента мы – свободные люди. Предлагаю отметить. Приготовь что-нибудь вкусненькое, а я сбегаю за вином. Тебе какое взять?

– Мне Мартини и апельсиновый сок, но готовить не буду.

– Почему?

– Потому что у нас свободные отношения. И отмечать развод я буду не с тобой, а с Игорем.

– С каким это ещё Игорем?

– Стоп, Антон, остынь. Ты же обнулился. Мы теперь сожители, вынужденные до официального развода находиться в одной квартире, так? Хочу сообщить радостную весть другу, порадоваться вместе с ним.

– Вот значит как! Тогда и я тоже… это… к Людке пойду, к Миковой. Домой не жди.

– Тогда я Игоря сюда приглашу.

– С какой стати!

– Свобода, Антоха, мечта поэта. Сама хотела предложить, ты оказался смелее.

– Давно ты с ним? Кто он, любовник?

– Почему я должна перед тобой отчитываться? Друг, просто друг.

– Ты его любишь, то-есть… спишь с ним?

– О-ла-ла, это что – ревность? С какой стати ты меня допрашиваешь, господин Ноль? Впрочем, мне скрывать нечего, коли мы в разводе: просто мечтаю отдаться ему как можно скорее. Дружить с мужчиной – извращение. Хочу почувствовать его в себе целиком.

– Думаешь вывести меня из себя? Так вот знай – у меня две любовницы: Людка и Полина.

– С Миковой связывать судьбу не советую. На передок слаба. А Полина, какая она, я её знаю?

– На, смотри; вот видео, вот фото.

– Симпатичная… но стерва, –  сделала заключение жена, демонстративно переодеваясь в театральное платье, нанося немыслимой яркости макияж, –  по глазам вижу. А так ничего: простенько, но со вкусом. Ладно, поговорили и хватит. Я ушла.

Антон закурил, включил чайник.

Настроение было безнадёжно испорчено. Идти никуда не хотелось.

– Игорь, значит! Муж про измену узнаёт последним. Дрянь! Так и знал, так и знал!

Вернулась Вероника утром. Шагом манекенщицы продефилировала в спальню, скинула платье, нижнее бельё, набросила пеньюар и скрылась в ванной.

Антон был ошеломлён её бесстыдством: вызывающей наготой, дерзким поведением, нарочито циничной демонстрацией беспредельной свободы.

– Она что, охренела, – возмутился он, – какая наглость, какая вопиющая мерзость –  щеголять перед мужем в неглиже после того, как переспала с любовником.

– Ты злишься, Антоша, я слышу. Полинка не дала? Сочувствую. А я… я такая счастливая. Давно такого блаженства не испытывала. Здорово же ты придумал. Мне так понравилось разводиться. Я ведь раньше не знала, что такое оргазм. Теперь знаю. Дотрагиваюсь сейчас до того места, ты меня слушаешь, где совсем недавно, буквально только что, был праздник… я ведь тебе супружеский долг отдавала, а ему… ему отдавалась от всей души.

– Какое мне дело, сколько оргазмов ты насосала!

– Не завидуй, Антоха, не злись. Я ведь не психовала, когда ты у Людки ночевал.

– Откуда ты знаешь?

– Запах, мужчина. Запах чужой самки, похоти, блуда. И ещё кое-что, чего не потрудился скрыть. Так вот, о чём я говорила-то? Ах, да, про оргазм…

– Какая же ты дрянь, Вероника! Я на работу. Вечером поговорим.

– Интересно, о чём? Вечером меня не будет. Когда заявление подадим?

– Да хоть сегодня. Нас, бездетных, в два счёта разведут.

– Чудненько! Ты жениться планируешь?

– Ну, уж нет! Я думал, что хоть ты у меня порядочная… оказалось…

– У тебя я и была порядочная. Сам сказал – надоело, скучно, каждый сам по себе, свобода и всё такое. Я женщина послушная: попросил – исполнила. Что не так-то?

– Всё так. Привет Игорю!

На душе у Антона было тоскливо и пусто.

На работе он повздорил с напарником, психанул на начальника. За что бы ни взялся – всё валилось из рук.

В итоге Антон сказался больным, ушёл на два часа раньше, купил бутылку водки, которую вскоре отдал опухшим от жажды алкашам, выпрашивающим у прохожих пару рублей на пиво.

Бродил неприкаянно, не в силах собраться с мыслями, злился на себя, на Людмилу с Полиной, на обстоятельства, заставившие сделать жене непристойное предложение, на Веронику, с радостью его принявшую, на неведомого Игоря, от которого она тащилась.

– Оргазм, видите ли, у неё! А у Людки, интересно, был хоть раз этот самый оргазм? Пойду, спрошу.

В парикмахерской у любовницы никого не было. Людмила сидела с закрытыми глазами, слушала что-то через наушники.

Антон посмотрел на неё и обомлел, не понимая, как мог Веронику променять на эту невзрачную женщину.

– Людка, – неуверенно начал он, – забудь про меня. Извини!

– Ты же развестись хотел, замуж звал.

– Передумал.

– Ну и вали отсюда! Женишок драный. Толку-то от тебя: ни украсть, ни покараулить.

– Сказал же, извини! Люд, а ты это… у тебя оргазм был?

– Ну, ты Антоха и придурок!  Был, конечно, но не с тобой.

– Врёшь ведь!

– Вру, не вру – не твоё собачье дело! Хреновый ты любовник.

– А замуж чего хотела?

– Без мужика тяжко. Плохонький да свой. Ты за своей Вороной как за каменной стеной, не знаешь, что такое одиночество. На всём готовеньком живёшь. Ладно, вали, не трави душу. Ты это… если передумаешь – приходи.

– Уходи, приходи. Не нужен мне никто. Без баб обойдусь. От них одни неприятности. Вот и Полинке позвоню – пусть на меня не рассчитывает.

Антон купил газету объявлений, просмотрел предложения съёма квартир. Цены были ого-го, не укусишь.

– К Витьке пойду жить, – решил он, – даром холостякует. Вдвоём веселее. Сейчас Веронику вызову с работы, пойдём заявление подавать. Мужик я или нет! Оргазм её задери вместе с  хахалем. Молодуху себе найду. Пожалеет ещё.

Заявление в загсе приняли, но дали время подумать.

Ночевал Антон у Витьки, который поведал ему о свободе и индивидуальности, – короче, братан, у меня подруга и всё такое. Погостил, уважил я тебя, дальше сам.

Не так Антон представлял себе развод. Не так. Не было на сердце радости, не было предвкушения праздника: ничего не было, кроме пустоты и горечи.

Вероника не обращала на него никакого внимания, словно не было Антона вовсе.

Обидно было. Столько лет вместе прожили. Что он – доброго слова не заслужил?

После работы Антон спешил домой, готовил ужин в надежде поговорить, обсудить. Тщетно.

Вероника улыбалась, вела себя шаловливо, как девчонка: напевала что-то легкомысленное, кружилась, прыгала на одной ножке, накупила целую стопку эротического белья, демонстративно задирала подол, как бы нечаянно оголяла грудь… и исчезала в ночи.

Антон ревновал, мучился, – постеснялась бы при живом муже наряжаться в такую срамоту. Специально дразнит, зараза!

Развели их до обидного буднично, за документами сказали прийти через неделю.

– Присядем на дорожку, – предложила бывшая, – обсудим житьё-бытьё. Квартира моя, точнее родительская, тебе ничего в ней не обломится. Пока не найдёшь где жить гнать не буду. Упрекнуть мне тебя особенно не в чем, мне с тобой было хорошо. Любовь не бывает вечной, я ведь понимаю. Знаешь, вчера мне было особенно грустно. Провожать последние часы истекающего по непонятной причине брака – то ещё удовольствие. Всплакнула, наткнулась нечаянно на стихи Тушновой. Кстати, её тоже Вероника зовут. Послушай. “А знаешь, всё ещё будет! Южный ветер ещё подует, и весну ещё наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и ещё меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, всё ещё будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье –  что онo? Та же птица: упустишь – и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем встречу!” Жаль только – не про нас это. Очень жаль.

– Ты серьёзно, Вероника?

– Куда серьёзнее-то… ладно: долгие проводы – лишние слёзы.

– Игорь ждёт?

– Что, кто… какой Игорь? Ах, да! Шутила я, поддержала твою игру, развлекалась.

– Да ладно! А ночевала где?

– У Янки спала. От неё Борис ушёл, вместе счастье оплакивали. Счастье, говорил Есенин, есть ловкость ума и рук. Все неловкие души за несчастных всегда известны. Это ничего, что много мук приносят изломанные и лживые жесты. Нам с тобой обязательно повезёт.

– Вероника!

– Что?

– Выходи за меня замуж.

Жена – любовница

Бывало все: и счастье, и печали,

и разговоры длинные вдвоём.

Но мы о самом главном промолчали,

а может, и не думали о нём. 

Вероника Тушнова

На столе горят свечи, свет выключен. Тишина. Слышно как размеренно капает кран.

Марина, растрепанная, возбуждённая, в прозрачном пеньюаре сидит на кухне, пьёт четвёртый подряд бокал вина и плачет, сама не понимая отчего.

Влюбилась, как девчонка малолетка, в собственного мужа… бывшего.

Двадцать минут назад он от неё ушёл после прекрасного проведённого вечера.

Всё было по-настоящему, как в первый раз: гипнотизирующие музыкальные ритмы, настороженные поглаживания по руке, застенчивые переглядывания, молчаливый диалог сердец, поцелуй длиной в жизнь, а потом…

Такого накала страсти, такого неукротимого влечения не случалось даже в юности.

Соблазн был так ярок, желание настолько неудержимым, а слияние истовым и мощным, что Марина несколько раз подряд испытала наступление бурной кульминации, после чего теряла сознание, но требовала ещё и ещё.

Впервые она почувствовала вкус настоящего единства, впервые поняла, что жизнь без Сергея пуста и бессмысленна.

Экстаз в слиянии был неожиданно сладок. Почему же раньше было совсем не так!

Кажется, на Серёжкиной спине остались следы от её ногтей.

Марина всхлипнула, но рукой изобразила нечто жизнеутверждающее: мол, да-да, мы это сделали. Это был замечательный вечер, возможно, самый лучший за последние несколько лет.

Но даже после праздника плоти он ушёл к жене. Этот факт почти невозможно осознать, но дела обстоят именно так.

Сегодня утром бывший муж позвонил, сам напросился в гости. Марина начала с ним встречаться, соблюдая тайну свиданий для всех, даже для детей, около месяца назад, спустя немного более полугода после скандального развода.

Сергей сам подошёл, сам заговорил, вёл себя во время той встречи неуверенно, застенчиво. Вопреки желанию влепить негодяю пощёчину, Марина его выслушала.

Ещё более странным стало то, что сердце рвалось из груди наружу, а дышать стало невыносимо сложно.

Страстно захотелось вдруг прижаться к родной груди, разрыдаться, даже покаяться. Неважно в чём. Марину вдруг накрыло мучительное ощущение запоздалого смирения, искреннее желание вымолить прощение. Ведь она совсем не помнит, что именно стало истинной причиной развода, почему так непримиримо вела себя.

Ещё секунда и она не выдержит.

Показывать свою слабость совсем не хотелось. Повернуть события вспять невозможно: она собственными руками разрушила интимное равновесие, сама проявила агрессивную настойчивость. Теперь у Сергея другая семья.

Марина продышалась, стараясь делать это незаметно, изобразила, будто в глаз что-то попало, и ушла, пытаясь удаляться, насколько это возможно, красиво.

На самом деле было невыносимо сильное желание остаться, поговорить, выяснить. Может быть даже…

– Да, Сергей предатель, изменник. Три года водил меня за нос, три года жил одновременно с двумя женщинами. Каково мне было! Да всё я сделала правильно… всё! Он – похотливый кобель, скотина, животное, – возражала женщина сама себе с возмущением, но тело и что-то весьма влиятельное внутри не желало считаться с давней обидой, – но жил-то он со мной, возвращался всегда ко мне.

В памяти всплывали изумительные моменты знакомства.

Марина представила себе первый поцелуй, горячие от возбуждения Серёжкины руки у себя на груди. Голова закружилась, захотелось…

Ведь они по-настоящему любили друг друга.

На следующий день Сергей ждал её возле проходной с букетиком ландышей.

Марина изобразила на лице брезгливость, отвернулась и прошла мимо. Сергей догнал, встал на колени, обхватил за ноги, прижался к животу на глазах у всех.

Впрочем, в этой организации она работала всего месяц. Его, да и её, никто толком не знал.

Руки сами собой нырнули в его волосы, из глаз хлынули слёзы.

Сергей долго утешал, просил прощения, говорил, что любит только её. Там, в новой семье, ничего не складывается, – бес попутал: наваждение, морок. Вика как-то сразу забеременела. У меня не было выхода!

– Теперь появился?

– Прости, родная! Надо было расстаться, чтобы понять.

Сначала они долго беседовали в скверике, потом перешли в кафе.

Во время встречи бывшие супруги избегали разговоров о разводе, о предательстве. Сергей рассказывал что-то смешное.

Марина его не слышала. В голове хозяйничал оглушительный гул, перекрывающий речь.

Женщина никак не могла сосредоточиться: она любила и ненавидела одновременно. Расстаться сейчас, разорвать тоненькую связующую нить, было немыслимо. Гнетущее одиночество доедало живую ткань её ранимой души. Альтернативы Сергею она не видела: он был первым и единственным мужчиной. Других Марина не знала.

Иногда в воспалённом сознании всплывали злорадные нотки, – приполз, скотина, нагулялся! Понял, кто я и кто она.

Тут же её с головой накрывала волна странной нежности, до головокружения и дрожи в коленках хотелось близости в самой непристойной реализации, позволить осуществить которую Марина не могла – не тот характер.

Расстались за два дома до некогда их общей квартиры. Женщина не хотела, чтобы кто-то увидел их, распустил сплетни. На тонком уровне восприятия интимный контакт состоялся, но похож он был скорее на первое знакомство. Прикасаться к себе Марина не позволила.

Почти месяц чуть не ежедневно Сергей приходил на свидания. Всё это время не позволял себе даже малейших вольностей. О желании обнимать, целовать, разве что намекал.

И вот они встретились. Детей в этот день Марина отвела к родителям. Весь день она прихорашивалась: парикмахерская, маникюрный салон. Купила дорогое бельё, эротический пеньюар, тот самый, что сейчас был на ней, приобрела в магазине для взрослых возбуждающие духи со странным запахом.

Неприличные мысли с некоторых пор прочно обосновались в истерзанном откровенными фантазиями сознании, обжились и пустили корни.

Весь день она переживала, сомневалась, стоит ли возобновлять отношения, которые так нелепо и гадко канули в Лету меньше года назад, но чувствовала себя как перед самым первым в жизни свиданием, словно не жила с Сергеем двенадцать лет.

Сейчас Марина даже вспомнить не в силах, что происходило с момента его прихода до того времени, как Сергей начал посматривать на часы. Его нервозность, спешное бегство, ощущение, словно чего-то крадут, больно кольнуло.

Они даже за стол не садились, до того изголодались по близости. Слились практически сразу, как только дотронулись друг до друга.

Пришёл муж, или любовник теперь, в сумерках, чтобы не вызывать нездорового интереса у соседей. Сейчас немного за полночь, значит, вместе пробыли почти четыре часа, которые пролетели, как одна минута.

Сергей шептал на ушко нежные непристойности, от которых её бросало то в жар, то в холод, голову обносило вращающейся туманной дымкой, сладкими спазмами сводило мышцы живота и ног. Желание было одно – как можно скорее раствориться в объятиях, почувствовать в глубине себя живую мужскую силу.

– Хорошо ли мне было… ещё бы… ой, как же хорошо!

Марина дотронулась до возбуждённого соска и застонала от невыносимо приятного послевкусия, которое перебивала свербящая мысль, – раньше Сергей гулял… тайно, но всегда приходил ко мне. А теперь тайно встречается со мной и спешит к ней, к разлучнице, опасаясь разоблачения. Что происходит, что! Мы с ней поменялись ролями. Глупо-то как, неловко, обидно, словно не своё беру, но ведь это не так. Ну и пусть, пусть прочувствует, каково это – когда муж спит с и тобой, и с любовницей. Интересно, кого он любит больше! Во всяком случае, прежде он так не никогда не возбуждался.

Марина плакала и стонала, стонала и плакала. Ей было хорошо и плохо одновременно. Женщина сама себя не могла понять.

Прошлое вернуть невозможно, оно уже никогда не сможет повториться. Тогда что с ней происходит, что. почему она чувствует себя словно рождённой заново?

– Неужели я действительно влюбилась, как теперь с этим жить! Встречаться тайком, скрывать чувства… или попытаться вернуть Сергея обратно? А что, если взять и отплатить разлучнице той же монетой: прийти и сообщить, – мы с твоим мужем любовники, что ты это скажешь?

В момент наивысшего возбуждения Марина интуитивно почувствовала, что упустила нечто важное. Но что именно?

– Что… что? Что, господи, мы же не предохранялись!

Как с этим жить!

С высот палящего соблазна

спадая в сон и пустоту,

по эту сторону оргазма

душа иная, чем по ту.

И.Губерман

Минул год с того дня, как в моей груди поселились светлячки.

Как же мы были счастливы всё это удивительное время.

Неужели я произнёс местоимение мы? Не может быть!

Тогда я был наверху блаженства и не скрывал этого факта. Это было время открытий и познания: себя, как мужчины и Вари как женщины.

Что касается  восприятия событий и наших удивительных отношений, могу говорить лишь за себя. В свою прелестную головку жена меня так и не пустила.

Тогда мне это было неведомо, да и ни к чему: сами понимаете – когда человек неожиданно получает в миллион раз больше, чем мог бы осуществить в самых смелых романтических грёзах, восторженный мозг не способен различать унылые и безрадостные оттенки бытия.

Жизнь вдруг стала насыщенной, яркой, наполнилась до отказа эстетическими и чувственными наслаждениями. Поверить в реальность происходящего было сложно. То и дело приходилось задавать себе вопрос – не сплю ли я!

Путешествие в мир любви настолько увлекательное, азартное приключение, что время на часах начинает вести себя нелогично: то замирает, боясь потревожить светляков души, то проскакивает сходу через сутки или двое, вымарывая из памяти происходящее в головокружительном азарте чувственного экстаза.

Вы когда-нибудь гладили мраморной белизны, изрезанный видимыми невооружённым глазом кровеносными сосудами набухающий желанной беременностью животик, прислоняли к нему ухо, чтобы услышать биение сразу двух любимых сердец? Если да, то должны меня понять.

Наши отношения начались внезапно, можно сказать по недоразумению, с маленького конфликта, который неожиданным образом трансформировался в искреннюю теплоту и почти мгновенно перерос в любовь.

Или в страсть.

Довольно сложно разграничить эти понятия, когда тебя месяцами не покидает ощущение красочного праздника. Процессы эти взаимосвязаны, поскольку природа у них по сути одна. Оценку этим очаровательным состояниям я сумел дать лишь спустя годы. Попадая в энергетическое поле полубессознательного состояния романтической влюблённости, способность мыслить логически потрясённый эйфорией сказочного морока мозг выключает за ненадобностью.

Я парил над землёй, не касаясь поверхности, где происходят будничные события.

Когда предмет, который целиком поглощает интимное внимание влюблённого, находится в предельной близости, практически нет возможности обстоятельно его рассмотреть, потому, что для интимного диалога используется иная логика, не соприкасающаяся с объективным восприятием действительности. Ты видишь лишь то, чем возбуждённая увлекательной интригой фантазия наделяет объект пристального внимания.

Понятно, что без зрения обойтись невозможно, но предмет обожания в эти мгновения превращается в сгусток настолько мощных позитивных энергий, что видишь совсем не то, что происходит на самом деле.

Гипноз это или интоксикация – мне неведомо. Возбуждение непрерывно снабжает воображение избытком магических излучений, бесперебойно обеспечивающих эйфорию, окутывающую сознание и тело густым облаком восхитительного наслаждения и чувственного блаженства.

Истина и реальность для влюблённого не имеют практического значения. Мозг пылкого романтика любое незначительное событие легко превращает в оглушительный фейерверк. Он изобретательно, со вкусом раскрашивает обыденность в цвета и запахи лета в период цветения и спелости, чувствует то, чего не происходит на самом деле.

Наслаждение от соприкосновения с Варенькой и её удивительной Вселенной было настолько объёмным, чарующим и невероятным, что долгое время никто иной не попадал в зону моего восприятия.

Весь обозримый мир состоял из нас двоих; прочее казалось размытым фоном, состоящим из абстрактных мазков и бесформенных пятен.

Тогда я не знал, что такое оргазм, но трепетное блаженство от переизбытка чувственных волнений испытывал непрерывно.

Мир для двоих: этого достаточно, чтобы полностью погружаться в водоворот восхитительного наслаждения от самого факта существования рядом с объектом неодолимого влечения.

Я видел лишь огромные, пронзительные, неимоверно глубокие, просто бездонные глаза цвета знойного лета, обрамлённые обворожительной густоты ресницами. В них плескались зелёные волны разнообразных оттенков.

Варя была очаровательна, мила, настолько, что выразить восторг словами не представлялось возможным.

Любовь способна мимикрировать как хамелеон, смешивая в единую голограмму реальный образ с мечтами и фантазиями, подстраиваться под сиюминутные желания и изменчивое настроение.

Необыкновенные волосы своей девочки я мог расчёсывать часами. Они струились и потрескивали. Варенька блаженно зажмуривала глаза, я млел от прикосновений.

Невозможно было оторвать взгляд от обворожительного лица, посылающего сигналы симпатии и желания, от нежной шеи, от маленьких, почти прозрачных ушей.

Её розовато-белая кожа, фактурой и нежностью напоминала тельце новорождённого: до неё можно было дотронуться лишь губами, чтобы не поранить ненароком.

Варенька своим присутствием будоражила возвышенные чувства, одновременно пробуждая примитивные инстинкты похотливого самца.

Природа значительно сильнее нас: она способна заставить человека помимо воли следовать по пути предназначения, даже если это не входит в твои планы.

Колокольчики Варенькиной упругой груди призывно звенели у меня в мозгу: динь-динь-динь, постоянно напоминая о желании интимного единения, и где-то глубоко внутри расцветали мороком неопознанных эмоций.

Я мысленно примерял – поместятся ли в ладонь эти упругие бутоны, которые будоражили воображение, снабжая его немыслимо красочными галлюцинациями, заставляли поклоняться девушке как божеству.

Варенька была легка, невесома, полупрозрачна как видение, как мираж, который переносит умирающего от жажды путника в мир желаемого изобилия живительной жидкости. Я видел, как пульсирует кровь в её сосудах, создававших сказочной красоты рисунок под тонкой кожей.

Голова кружилась от созерцания обворожительных изгибов тела, от живого прикосновения к этому соблазнительному рельефу. Происходящее во сне и наяву казалась сказочным приключением, от которого захватывало дух.

Многозначительные детали дарили избыточную пищу воображению, способному проникнуть в суть и причину бытия, прикрытую лишь тонкими покровами искусственной драпировки.

Сочетание интимных тайн и неоспоримых достоинств действовало на мозг безотказно, заставляло помимо воли принимать охотничью стойку, беспрекословно выполнять химические приказы взбудораженного непрерывным потоком ошеломляющих открытий мозга, заставляющие идти в наступление: срывать деликатные покровы одежд, припадать к источнику вдохновения и пить, пить, пить эликсир жизни из благодатных источников.

Увы, утолить жажду было невозможно. Вожделение и желания  в процессе удовлетворения лишь увеличивались в объёме и интенсивности, наслаивались одно на другое, превращая в наркомана, требующего новую, многократно усиленную дозу любви.

Невозможно было даже минуту обойтись без всего этого великолепия, тем более что оно подарено судьбой именно мне.

Аппетит на волшебные ласки рос день ото дня. Лишь гурман способен пригубив восторгаться едва различимыми оттенками ощущений, дожидаться от изысканного блюда  божественного послевкусия. Все прочие, присаживаясь за ломящийся от роскошных угощений стол, не в состоянии насытиться.

Я – не исключение.

Каюсь, не ел, жрал, черпая пикантные деликатесы полной ложкой.

И чавкал от наслаждения.

Я ликовал, впадая в эйфорию, бессовестно забывая о благоразумии, сдержанности и скромности, когда с пытливостью увлечённого лавиной открытий исследователя изучал каждый миллиметр роскошного дара, дополняя сосредоточенное созерцание интимных тайн возлюбленной нежными прикосновениями и трепетными поцелуями, даже в таких недоступных сокровищницах её благостного тела, название которых неудобно произносить вслух.

Пальцы и губы невесомо порхали по загадочному интимному ландшафту, стараясь запомнить каждую неровность, впитать оттенки запредельно насыщенных возбуждающим волнением запахов, нюансы божественных вкусов, отведать эти изысканные блюда, насладиться бесценными дарами на всю оставшуюся жизнь.

Чего уж говорить о моментах, когда мне было позволено входить в святилище с тесными гротами, прикасаться к тайнам девичьего мироздания изнутри.

В такие моменты я полностью забывал о собственном существовании.

Конечно, я был благодарен за оказанное доверие, но воспользовался им слишком неосторожно.

Откуда мне, девственнику, было знать о тайне зачатия?

Незаметно в великолепии непрекращающегося блаженства пролетел ещё год.

У нас родилась замечательная дочка в доме моих родителей за полторы тысячи километров от посёлка, где мы работали и жили. Для того, чтобы так поступить, были объективные причины, связанные с примитивным характером медицинского обслуживания в регионе и недостатком собственного родительского опыта.

Позднее, не успев в полной мере насладиться магическим очарованием материнства, Варенька ловко разыграла комбинацию, в основе которой была неизбывная  тоска по любимому мужу. В результате грудной ребёнок, внезапно к тому же заболевший коклюшем, вынужденно остался там, с бабушкой и дедушкой, а мы продолжили жить в холодном северном посёлке.

Жену, как ни странно, расставание с малюткой нисколько не расстроило. Я, как объясняла Варя – самый главный, возможно единственный источник её радости.

Меня утешало то, что она рядом. Что может быть прекраснее любви?

Очаровательная молодая супруга, её божественные черты, роскошное тело и умение дарить миллионы оттенков интимного наслаждения, наполняли жизнь радостью.

Расстраивала лишь временная разлука с ребёнком, который стал неотделимой частью нашего существования. Жить вдали от милого первенца я не хотел и не мог, о чём постоянно напоминал жене, которая с лёгкостью необыкновенной гасила мои неуёмные стремления нежностью.

Я всё ещё пребывал в толще густого эфирного облака чувственной эйфории, которая была навеяна страстью, заполнена возвышенным отношением к самому близкому человеку, сказочно наивными представлениями об обыденной жизни и сакральном предназначении семейного очага.

Скверный, капризный, чрезмерно агрессивный характер проступал в моей милой чаровнице постепенно: она робко училась управлять семейными процессами.

И мной, как законной собственностью.

Девочку мою интересовали только те стороны бытия, которые облегчали и украшали её личную жизнь.

Варя отгородилась от семьи непроницаемой стеной эгоизма, лишь изредка открывала ворота неприступной крепости, чтобы изобразив видимость чувств получить некий необходимый на данный момент бонус.

Её устраивала жизнь без обязанностей и обязательств.

Замечательная в недавнем времени, единственная и любимая женщина неожиданно для меня заразилась уверенностью в привилегированной исключительности: ведь она единолично владела и управляла тем призовым фондом, в котором отчаянно нуждается каждый половозрелый мужчина, и вольна распоряжаться этим даром как заблагорассудится.

Власть женского начала на влюблённого в неё партнёра беспредельна, если вы понимаете, о чём я говорю. Молодой здоровый организм ежедневно требует для нормальной жизнедеятельности порцию интимных ласк, приправленных искренней нежностью, исключительной добротой и беспредельным доверием.

Варенька путём простеньких манипуляций научилась конвертировать сокровенные интимные чувства в осязаемые материальные блага.

Сначала это было смешно и необычно. Мы дурачились, но желания её, тем не менее, исполнялись в озвученном нежным голосом объёме.

Мне было крайне приятно исполнять Варенькины прихоти. Я испытывал истинное наслаждение, видя её воодушевление и неподдельную радость от того, что она получала небольшие сюрпризы, о которых мечтала.

Шло время, которое странным образом разрушило радужные иллюзии. На самом деле меня грамотно использовали: покупали, имели, прикрываясь искренними чувствами.

А сегодня иду с работы домой и неожиданно ловлю себя на нелепой мысли – мне очень хочется, чтобы Варя уже спала, потому что именно сейчас остро нуждаюсь в поддержке друга, единомышленника, но никак не любовницы.

Слишком широко я открыл для супруги внутренний мир: доверился мечте, притворившейся любимой женщиной, впустил в него невзначай кого-то чужеродного, озабоченного исключительно личным благополучием, желанием процветать за чужой счёт.

Откуда вынырнула эта странная цепочка рассуждений, ведь я иду домой к любимой девочке?

Ещё и ещё раз прокручиваю эти нелогичные, нелепые мысли. Выходит, я живу с человеком, которого подсознательно остерегаюсь, которому по множеству необъяснимых причин не доверяю.

А как же любовь, состояние, в котором нет, и не может быть сомнений!

Пытаюсь забыть запорхнувшие нечаянно в возбуждённую голову рассуждения, но тревожные мысли вертятся, не дают покоя до тех пор, пока не зашёл в свой подъезд.

Варя на своём боевом посту в любимом кресле, единственном в нашей квартире.

В него никто не смеет садиться, это её личное пространство.

Жена на секунду отрывает от книги взгляд: отсутствующий, безразличный, и вновь углубляется в интересное чтиво.

Спустя минуту или две, не отрываясь от своего занятия, говорит, – самое интересное место. Дочитаю и подойду. Приготовь чего-нибудь поесть, я ужасно проголодалась, еле дождалась, когда придёшь.

Не правда ли странно, ведь с работы вернулся я.

Варя апеллирует тем, что я готовлю вкуснее, ввергая меня в состояние эйфории доверчивой улыбкой и обворожительным взглядом..

Резонно: железная, непробиваемая логика. Честно говоря, это немного льстит, но такое повторяется каждый день, что невольно порождает неприятные ощущения.

Меня здесь не ждали?

На скорую руку, без настроения, готовлю ужин, рассеянно кормлю жену. Отчего-то остро хочется побыть одному, подумать, но у неё свои планы.

Дальше реализуется театральное действо. Это ритуал, традиция, которую никому не позволено нарушать. Представление выверено в мелочах, многократно по-се-кунд-но отрепетировано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.