Анна Овчинникова
Друг и лейтенант Робина Гуда

Нет! Прошли те времена,

Их покрыла седина,

И завален прежний след

Листопадом многих лет,

И среди морозной тьмы

Злые ножницы зимы -

Резкий Норд и жгучий Вест -

Долго щелкали окрест.

Путь неблизок от легенды

До концессий и аренды.

Верный рог не пропоет,

Тетива не пропоет.

Над холмами, над травой

Клич не слышен боевой.

…Летом, в сумраке лесном,

Странствуй ночью или днем,

Под сиянием полярным

Или месяцем янтарным,

Но не выйдут с двух сторон

Робин и Малютка Джон.

…Миновала та пора,

Нет веселья у костра,

Нет могучего стрелка

У лесного камелька.

Все прошло, как легкий дым!

Если б Робин встал живым

Из-под тихого холма,

Если б Мариан сама

Пробудилась вдруг от сна,

Зарыдала бы она,

Робин проклял бы, суров,

Гибель всех своих дубов

В кораблях на дне морей.

Странно было б слышать ей,

Что отведать можно меда

Только с крупного дохода.

Пусть не встать былой траве –

Слава старой тетиве!

Слава громовым рогам!

Слава девственным лесам!

Слава зоркому стрелку,

Слава стрелам на боку

И тому, кто испокон

Прозван был Малютка Джон!

«Робин Гуд», Джон Китс (Перевод Игн.Ивановского)

1

Глава первая. Никогда не разговаривайте с экстрасенсами!

Сколько нужно времени, чтобы выучить английский язык?

Любой иностранный язык нужно учить всю жизнь.

Как учить английский?

Вопрос очень сложный, и ответить на него коротко и однозначно практически невозможно.

Л.Кутузов, «Практическая грамматика английского языка».

– Я занимаюсь снятием порчи, сглаза и проклятий, молодой человек, – член Европейской ассоциации профессиональных парапсихологов протерла тряпкой какую-то штуковину, похожую на елочный шар, и переложила на столе несколько карт таро. По-моему, композиция от этого лучше не стала, но я ведь не специалист. – Еще я занимаюсь приворотом, заговором нужной вам особы на сексуальное обольщение…

– Мне не нужно никого заговаривать!

Боюсь, это вырвалось у меня чересчур резко, потому что член ЕАПП испуганно заморгала. При такой сложной работенке этой особе следовало бы иметь нервы покрепче. Наверняка ее целыми днями осаждали сексуально озабоченные неудачники и осатаневшие от попыток удержаться на плаву прогорающие бизнесмены. Потому что Матильда Деркач, потомственная колдунья, занималась заговорами не только на сексуальное обольщение, но и на удачу в бизнесе.

Однако меня сейчас не интересовало ни то, ни другое. Бизнесом я был сыт по горло, а что касается обольщения, с этим делом я успешно справлялся без помощи всяких там приворотных зелий… Пока не обнаружил, что моя девушка самым банальным образом наставляет мне рога со своим соседом по площадке – унылым, как ноябрьская моросилка, сорокалетним занудой. Думаю, меня гораздо меньше уело бы, если бы Ленка сошла с ума от любви к марокканскому принцу… Или к ливанскому террористу-камикадзе… Да хотя бы к развеселому жэковскому слесарю-водопроводчику – только если бы она и вправду спятила от любви! Но тут любовью и не пахло, пахло просто скукой и желанием поразвлечься, а еще доказать себе и подружкам, что она ничем не хуже остальных, раз оказалась во главе извечного треугольника…

Что ж, валяйте, стройте хоть треугольники, хоть четырехугольники, хоть другие многоугольники – но без меня.

Мне много раз говорили, что я выпадаю из круга. Что в двадцать первом веке нужно проще смотреть на многие вещи. Не по законам же шариата живем, в конце концов! Наверное, я и в самом деле выпадал из круга – но на этот раз я выпал из него слишком круто.

– Мне не нужно никого заговаривать, – уже спокойнее растолковал я колдунье. – Мне нужно выучить английский. Лидия Ивановна сказала, вы это можете. Память предков и все такое… Вы составляли нам с Валькой Петровым гороскопы, ну, по имени и дате рождения, помните?

– Это были не гороскопы, молодой человек, а ретроспекция ваших реинкарнаций, – поправила знакомая Валькиной мамы, с гордостью выговаривая сложные слова. – Я многим составляю такие ретроспекции. Напомните-ка мне ваши данные…

– Иван Меньшов, дата рождения – двадцать первое апреля семьдесят пятого года! – отрапортовал я.

Колдунья Матильда вынула обтянутые сиреневым платьем телеса из кресла и принялась копаться в ящике стола. Ей было бы удобнее заносить клиентов в Access, хотя компьютер, конечно, внес бы дисгармонию в общий «старинный» стиль обстановки этой комнаты. Интерьер здесь явно подбирался со вкусом, чтобы настроить клиентов на нужный лад. Обитые фиолетовым плюшем кресла, тяжелые портьеры на окнах, на полу – выцветший ковер с двумя драконами, красным и синим, на дубовом столе – лампа, имитирующая керосиновую, рядом с лампой – призма из мутного стекла… Небось, пресловутый магический кристалл… Здесь еще неплохо смотрелся бы человеческий череп, подвешенное к потолку чучело крокодила, реторты с дымящимися декоктами и ворон на спинке кресла. Ну, или хотя бы черный кот, гипнотизирующий клиента немигающими желтыми глазами.

Голос мадам Матильды отвлек меня от разглядывания обстановки. Потомственная колдунья наконец-то откопала в своей картотеке нужную бумаженцию.

– Иван Меньшов, – прочитала она. – Семьдесят пятого года рождения. В прошлой жизни вы были английским йоменом.

– Йоменом, – машинально поправил я. – Да, поэтому я к вам и пришел. Лидия Ивановна… Ну, мать моего друга… Она сказала, вы можете помочь вспомнить кое-что из этой прошлой жизни.

Да уж, Валькина мама просто захлебывалась от восторга, описывая свои похождения в прованском замке, где она оказалась предметом обожания сразу трех галантных шевалье. При мне она рассказала об этом как минимум четырежды, и всякий раз Валькин отец становился мрачнее тучи. Особенно, когда Лидия Ивановна, щеголяя отличным прононсом, принималась перечислять, какие подарки она получала от своих ухажеров. Даже вкалывая на полутора работах и имея регулярные халтуры, инженер-программист заработал бы своей жене на изумрудное кольё-ё лет через пятнадцать, никак не раньше.

– Лидия Ивановна сказала, вы можете помочь вспомнить свой прежний язык, – чувствуя себя полным идиотом, продолжал объяснять я. – А мне позарез нужен английский. К следующей неделе…

Матильда Деркач уставилась на меня таким взглядом, что я подавил желание спросить, не занималась ли она карате.

Я в свое время отдал два года боевому искусству окинавских крестьян, и подобный взгляд был мне очень даже знаком. Как говаривал наш гуру: «Хочешь ударить в лицо – бей в затылок!» – и мы, новоявленные ниндзя, старательно тренировались смотреть сквозь глаза противника на предполагаемую цель. Моя спортивная карьера прервалась с переломом ключицы, а потом меня захватил очень мелкий бизнес… Прожевал и выплюнул с почти пустыми карманами и с отвращением ко всякого рода боссам, лихорадочно заколачивающим с моей помощью деньгу. Да, приятели в чем-то правы – я действительно выпадал из круга. Может, поэтому, решив в конце концов обзавестись высшим образованием, я подал документы не на экономический факультет, а на истфак. С другой стороны, так меня и ждали на экономическом! Моих средств еще хватало на визит к колдунье, но уж никак не хватило бы, чтобы поступить на факультет, где все места были распроданы на два года вперед.

– Молодой человек, я не учу языкам, – раздраженно объявила мадам Матильда. – Обратитесь на курсы или к репетитору.

– У меня нет времени на курсы!

По-моему, колдунье не мешало бы быть понятливее.

– Я же сказал – английский нужен мне к следующей неделе, – мрачно растолковал я. – Одна американская организация приглашает в Штаты питерских студентов, но для этого нужно знать язык. В ближайшую пятницу будет отбор, и кто пройдет проверку по языку, сможет поехать в Америку на полтора года.

Я не упомянул о том, что гостеприимная американская организация – мормонская. Для Матильды Деркач это было совершенно неважно, да и для меня тоже. Сейчас я с радостью уехал бы хоть в Юту к мормонам, хоть к пингвинам на Южный Полюс… Хотя мормоны, конечно, предпочтительнее. Я уже заявил Ленке, что уезжаю в штат многоженцев, где собираюсь завести себе трех или четырех законных красоток, не считая девочек для развлечений.

Но на пути к этому светлому будущему во весь рост стояла проблема языка.

Нечего было и мечтать, что даже самые продвинутые курсы внедрят в мои мозги за неделю то, что не смогла внедрить школа за пять лет. Матильда Деркач оставалась моей последней надеждой… И, прекрасно сознавая кристальную глупость своего поведения, я выложил на стол последний козырь – стодолларовую купюру.

– Мне нужно знать хоть что-нибудь по-английски к следующей пятнице. Это – аванс. Вне зависимости от результата.

Матильда Деркач уставилась на зеленую бумажку, прикрывшую одну из карт таро, и взгляд колдуньи наконец-то сфокусировался. Член Европейской ассоциации профессиональных парапсихологов принялась перекладывать карты, и я даже не заметил, когда в ходе этих перекладываний банкнота исчезла со стола. В чем-то профессионализм колдуньи был сродни профессионализму «наперсточников» у Финбана. Оставалось лишь надеяться, что мадам Матильда умеет еще что-нибудь сверх продемонстрированного только что трюка.

В душе я прекрасно сознавал, какой дурью сейчас занимаюсь. Одно дело – отдать пятьдесят рублей, чтобы посмеяться над тем, кем ты был в прошлой жизни, нимало в это не поверив, и совсем другое – выложить предпоследнюю сотню баксов за… За что – за чудо? Или за одну только надежду на чудо?

Я всегда считал себя заядлым материалистом, но сейчас некий недодавленный простак внутри меня попискивал: «А вдруг? Чем черт не шутит?»

Матильда перестала химичить с картами и уставилась на меня густо подведенными фиолетовой краской карими глазами. Над левой бровью у нее красовались две вполне ведьмовские родинки – трудно сказать, намалеванные или настоящие.

– Я могу попробовать, молодой человек. Но предупреждаю – сейчас для этого плохое расположение звезд. Результат может оказаться неполным или…

На этот раз я посмотрел в затылок Матильде Деркач и негромко сказал:

– А вы постарайтесь.

Следующие полчаса потомственная колдунья, член ЕАПП, светоч всея Великия и Белыя, и Черныя Магии демонстрировала один профессиональный фокус за другим. Меня обкуривали какой-то вонючей дрянью, вешали надо мной уныло звякающие бубенчики, заставляли смотреть в чертов елочный шар. Хрена с два я там высмотрел. И хрена с два я заговорил по-английски.

Все, что я помнил со школьных времен – это несколько неправильных глаголов и три фразы, с помощью которых нам пытались поставить произношение. Спустя полчаса я знал все те же неправильные глаголы и все те же осточертевшие три фразы.

Мадам Матильда бросила в пламя спиртовки некий порошок, он полыхнул зеленым пламенем, в комнате сильно запахло мятой.

Глядя на рассеивающийся дым, я думал о том, что Америка мне не светит. А еще о том, что фокусы Акопяна производят гораздо большее впечатление, не говоря уж о трюках Дэвида Копперфилда. Неужели за сотню долларов я не могу даже получить приличное шоу?

– Говори! – вдруг пронзительно потребовала колдунья – и я вздрогнул, хотя она повторяла свое наглое требование уже в пятый раз.

До сих пор я просто пожимал плечами и разводил руками – дескать, и рад бы ответить по-английски, да не могу! – но теперь вдруг взбесился.

Выпрямившись в кресле, я разогнал ладонью зеленый дым и злобно сказал:

– Dont trouble trouble until trouble troubles you!

Это была одна из зазубренных мною в школе фраз, по-русски приблизительно означавшая: «Не буди лиха, пока оно тихо!»

Матильда Деркач подпрыгнула и уставилась на меня с таким радостным ожиданием, что мне стало стыдно. В конце концов, у этой женщины нелегкий хлеб – попробуй-ка в пятьдесят с лишним лет изображать из себя шаманку, даже если тебе платят за представления «зелененькими»… От Валькиной мамы я знал, что «потомственные» колдовские таланты проявились у ее подруги после того, как закрылось предприятие, в бухгалтерии которого мадам Матильда проработала всю жизнь и собиралась тихо-мирно работать до пенсии. Само собой, госпожа Деркач была таким же членом Европейской ассоциации парапсихологов, как я – Билли Гейтсом… Но ведь не боги горшки обжигают – а вдруг ей все же удастся добиться удачи в том, в чем потерпели полное фиаско мои школьные учителя?

– Пока что фокус не удался, – буркнул я. – Попробуйте еще разок.

Колдунья метнула в меня взгляд, наверняка снискавший бы одобрение нашего каратистского гуру.

Я уж думал, меня сейчас вышвырнут из кресла и из этой квартиры, и приготовился помахать рукой своей сотне баксов – но мадам Матильда еще не закончила представление.

Теперь член ЕАПП зажгла несколько фитилей под названием «Аромат Ганга» и вытащила блестящий шарик на цепочке.

– Смотри сюда! – она принялась раскачивать шарик перед моим лицом, слишком близко, чтобы от этого можно было словить кайф.

К тому же от всех этих воскурений у меня уже начала болеть голова.

Вот бы посмеялась моя мамуля, если бы узнала, какой дурью я тут занимаюсь! Но ей-то хорошо сейчас в Гамбурге обсуждать проблемы миграции вальдшнепов с немецкими коллегами. А я если и увижу иные берега, то только во сне, прикорнув в уютном кресле потомственной колдуньи. Я очень старался не зевать, но вчера мы с парнями засиделись в «Белых ночах» и, похоже, слегка перебрали.

– Говори! – снова возгласила Матильда, продолжая манипуляции с шариком.

– Oh, no, dont go home alone, nobody knows how lonely the road is! – сонно пробормотал я. И чтобы старушка не мучилась зря, тут же перевел: – О, нет, не ходи домой в одиночку, никто не знает, как одинока дорога!

Теперь у меня в запасе оставалась всего одна фраза: «She sells seashells on the sea shore, and the shells she sells – are seashells, I am sure». То бишь – «Она продает ракушки на морском берегу, и ракушки, которые она продает – действительно морские ракушки, я в этом уверен».

Мадам Матильда, прервав манипуляции с шариком, с ненавистью уставилась на меня.

Я устало воззрился на нее.

Мне вдруг стало абсолютно по балабасу, прогонит она меня немедленно или даст еще подремать в старинном плюшевом кресле.

Но нет, старая гвардия не сдавалась!

Мадам Матильда сняла с полки и водрузила на стол металлическую рамку с укрепленными на ней блестящими пластинками. Член ЕАПП пошаманила над странной штуковиной, и пластинки завертелись вразнобой в завораживающем ритме – одни быстро, другие медленно… На этот раз мне не удалось сдержать зевок.

Валькиной матери легко щеголять прононсом, она закончила курсы переводчиков при французском консульстве… Пусть это было лет пятнадцать назад, но не могло же у нее все выветриться из головы? А после того, как она прикорнула в удобном кресле во время камлания мадам Матильды и увидела сон про свою милую Францию, у нее, видать, всколыхнулось ретивое… Но я не заговорю по-английски ни под гипнозом, ни под наркозом, об этом нечего даже мечтать. Что ж, как заметил Шарапов во всеми любимом сериале: «Самое дорогое в жизни – глупость, потому что за нее дороже всего приходится платить». Я еще дешево отделался, потеряв всего сотню долларов и один-единственный потраченный впустую вечер.

Теперь я даже не пытался сохранить сосредоточенный вид. Закрыв глаза, я ждал, когда мадам Матильда решит, что уже отработала полученные деньги, и пригласит меня на выход.

Но старушка не унималась. Она начала что-то неразборчиво бормотать, потом раздалось шипение, запахло новой химической дрянью, которая так и не сумела перебить запах мяты, и вдруг послышался заунывный кошачий мяв. Ха, так у нее все-таки есть кот! Интересно, какой масти? Но не настолько интересно, чтобы открывать глаза.

А чертов кот продолжал протяжно мяукать, все настойчивей и громче, и наконец, судя по звуку, вспрыгнул на стол. Мадам Матильда прервала заклинания, чтобы его шугануть. Оскорбленный котяра взвыл автомобильной сиреной, слетел на пол, прихватив с собой что-то бьющееся… И решил поточить когти о мою ногу.

Это было уже чересчур!

– Пшел, ты!..

Я резко дернул ногой, отбрасывая кота…

И рухнул спиной вперед в шуршащую пустоту.

Глава вторая. Ура или караул?

– Разобью тебя в прах! – незнакомец, в сердцах,

– Посмеются тебе – зайцы рощ!

Посередке моста сшиблись два молодца,

Зачастили дубинки, как дождь.

Словно грома удар был Робина удар:

Так ударил, что дуб задрожал!

Незнакомец, кичась: – Мне не нужен твой дар, –

Отродясь никому не должал!

Словно лома удар был чужого удар, –

Так ударил, что дол загудел!

Рассмеялся Робин: – Хочешь два за один?

Я всю жизнь раздавал, что имел!

Разошелся чужой – так и брызнула кровь!

Расщедрился Робин – дал вдвойне!

Стал гордец гордеца, молодец молодца

Молотить – что овес на гумне!

«Робин Гуд и Маленький Джон», перевод М.Цветаевой

Возмущенный вопль кота все еще отдавался в моих ушах, когда я рухнул на спину, сжимая в руках то, за что пытался ухватиться… Это была сломанная дубовая ветка.

Я лежал под большим деревом, сорванные моим падением листья продолжали сыпаться мне на лицо.

Отбросив ветку, я быстро сел и ошалело огляделся по сторонам.

Ни комнаты, ни мадам Матильды, ни поганого кота!

Меня окружал густой лес, сквозь раскидистые кроны били солнечные лучи, в кустах возились и щебетали птицы. Птичья перекличка да шелест ветра в ветвях – вот все звуки, которые до меня доносились. Мне редко приходилось попадать в лес, где не слышно было ни музыки с ближайшей турбазы, ни гудков электрички, ни людских голосов. Да и приходилось ли вообще?

ДЬЯВОЛЬЩИНА, ГДЕ Я?!

Я уже стоял на ногах, стараясь не паниковать. Неужели я зря обвинял Матильду Деркач в шарлатанстве?! Уж не знаю, что там нахимичила эта ведьма, но подобного аттракциона наверняка не увидишь даже в шоу Дэвида Копперфилда. Не говоря о том, чтобы попробовать его на себе…

Справа между кустами прошмыгнула проворная тень, я краем глаза успел заметить огненный мех и длинный хвост. Лисица. Ни разу не видел лис вне зоопарка…

Эту мимолетную мысль неровным галопом догнала другая, и я замер, сжав кулаки.

А вдруг я вообще не в нашем лесу?! Вдруг в результате манипуляций мадам Матильды я отправился прямиком, куда стремился – в желанные Штаты? Что, если Матильде Деркач удалось заткнуть за пояс того израильского чудодея, Ури Геллера, который хвастал, будто пару раз телепортировал себя на несколько километров? А слабо ему перекинуть такого здоровенного парня, как я, через Атлантический океан?

Несколько мгновений я дико оглядывался по сторонам, взвешивая вероятность такого события, и наконец решил, что занимаюсь полной ерундой. Сколько бы я ни торчал под дубом, напрягая гудящие мозги, ничего умного я все равно не придумаю. Нужно двигаться, чтобы найти кого-нибудь из местных жителей. Я задам ему наиглупейший из всех возможных вопросов: «Где я?» – и уж в зависимости от ответа буду орать или «Ура!» или «Караул!»

Вытряхнув из волос остатки листьев, я одернул рубашку и решительно двинулся вперед.

Уже через сотню шагов я окончательно убедился, что лес не наш. Тут было слишком чисто. Ни одной бумажки, ни одной пластиковой бутылки – как будто над этой чащей поработали энтузиасты «Гринпис». И я никогда еще не видел таких огромных дубов, такого буйного подлеска, такого множества птиц и зверей. На ветвях стрекотали белки, один раз вдалеке между стволов промелькнула массивная темная зверюга, похожая на кабана, потом я вспугнул из травы большую птицу с ярким оперением… Елки-палки, фазан! Нет, под Питером точно нет таких лесов!

Наконец впереди замаячил просвет, и, продравшись сквозь густой ольховник, я вышел к реке – неширокой и быстрой, шумно мчащейся по камням. Слева, в паре десятков шагов, я заметил перекинутое с берега на берег толстое бревно и решил перейти по нему на ту сторону.

При виде следов топора на стволе на душе у меня полегчало. Этот мост, каким бы он ни был примитивным, явно сделали люди, и к нему подводила узкая тропинка, наверняка тоже протоптанная людьми. Не хотелось бы мне очутиться в какой-нибудь совсем уж дикой местности, имея из жратвы только жевательную резинку в нагрудном кармане рубашки.

После недолгого колебания – повернуть по тропе назад или все-таки перебраться на тот берег? – я ступил на бревно и двинулся вперед, внимательно глядя под ноги. Потемневший ствол шел над самой водой, кое-где его обдавали брызги, а купание вовсе не входило в мои планы. На сегодня я уже получил достаточную порцию острых ощущений…

– Хей, незнакомец! Это мой мост!

Вскинув глаза, я резко остановился. Нет, меня оглоушил не наглый оклик, а вид парня, который меня окликнул. Еще никогда и ни на ком я не видел такой странной одежды, какая была на типе, вспрыгнувшем на другой конец бревна. Ну, длинная грязно-серая рубашка – еще куда ни шло. Ну, зеленый плащ с капюшоном – тоже… Но чулки на ногах? Но нелепые башмаки с узкими носами? Но дурацкий короткий балахон поверх рубашки, вырезанный зубчиками по подолу? Балахон был перехвачен широким ремнем, на котором болтался внушительный нож и оправленный металлом рог; в руках абориген держал двухметровую палку.

Все это я разглядел за несколько секунд, но продолжал молча таращиться на парня, быстро шагающего по бревну. В метре от меня он остановился. Откинув назад длинные русые волосы, туземец смерил меня оценивающим взглядом и ухмыльнулся. Мне чертовски не понравились и его взгляд, и его ухмылка, и то, как он крутанул свой шест с железными наконечниками. Но самое ужасное заключалось в…

– Хей, верзила, кому сказано – убирайся с моего моста!

…том, что он говорил на английском! Или, во всяком случае, на языке, очень напоминающем английский. И Я ПОНИМАЛ ВСЕ, ЧТО ОН ГОВОРИЛ!!!

– Ты что, оглох, дубина? – прищурив наглые голубые глаза, парень сделал еще шаг вперед. – Плати мостовой сбор или поворачивай!

Злость резко тряхнула меня, выведя из ступора. Терпеть не могу вымогателей, как наших, так и иностранных! А после всех сегодняшних передряг мне еще не хватало нарваться на грабителя.

– Тебе нужны деньги? – рявкнул я. – На, получи!

Вытащив из кармана горсть мелочи, я швырнул ее в реку… И только секунду спустя понял, что огрызнулся на языке, которого сроду не знал!!!

Безмолвный вопль моего погибающего рассудка был прерван крепким ударом палки по плечу. Честно говоря, я даже обрадовался поводу не думать, отложив попытки объяснить необъяснимое на потом. И как только вымогатель замахнулся снова, я поднырнул под шест и врезал ему в грудь.

Парень упал на спину с громким: «Ууф!», но ухитрился не скатиться с бревна и даже не выронить палку. Он держал ее, как канатоходец – балансир, и двигался с ловкостью акробата. Секунду спустя ряженый уже снова стоял на ногах, ухмыляясь от уха до уха.

– Хороший удар! А что ты скажешь на это?

– Скажу, что ты труп! – прорычал я.

Мне уже было плевать, на каком языке я говорю!

Балансируя на бревне, мы осыпали друг друга ударами, но мне никак не удавалось ни вырубить парня, ни выхватить у него палку. Этот тип оказался чертовски проворным, несколько раз он пробивался сквозь мои блоки, а ответные удары как будто только веселили его.

Нашел себе развлечение, сукин кот!

– Сейчас ты отправишься на дно – собирать свои монеты! – посулил сукин кот, сплевывая кровь с разбитой губы.

– Я отдал их тебе! Сам и ищи!

Если бы мы не плясали на скользком стволе, а сражались на ровной земле, я бы навалял паршивцу, но я никогда не был силен в упражнениях на буме. И все-таки в конце концов я достал его ударом, который смел его с бревна.

Однако, падая, негодяй исхитрился врезать мне палкой по лодыжкам.

Мы плюхнулись в реку почти одновременно, одновременно вскочили и одновременно снова кинулись друг на друга.

Вы когда-нибудь пробовали драться посреди быстрой реки? Поверьте, это ничуть не легче, чем драться на бревне. Даже не пытайтесь заняться подобным упражнением, особенно если холодная вода доходит вам почти до подмышек, речное дно выстлано обкатанными голышами, а ваш противник орудует двухметровой палкой, с которой управляется сноровистей, чем Чак Норрис – с нунчаками.

Мы оба промокли насквозь, но не собирались сдаваться. Наш яростный поединок продолжался еще минуту или две, и в конце концов победителем из него вышла река.

Круглый камень внезапно вывернулся у меня из-под ноги, и я с головой ушел под воду. Хватаясь за что попало, вцепился сперва в стукнувшую меня по плечу палку, потом – в ногу парня, потом – в его пояс, и река понесла нас обоих вниз…

…пока наше движение не остановил большой валун, торчащий посреди потока. Я стукнулся о него затылком с такой силой, что увидел миллион звезд. Кое-как нащупав ногами дно, начал вставать, но удар по голове снова опрокинул меня в воду, и все сгинуло в кромешной темноте.

Глава третья. Добро пожаловать, поганый сарацин

– Прости, мой король!

Не решить мне загадок.

Сейчас в голове

У меня непорядок.

Ты дай мне подумать

Четырнадцать дней,

Авось отдохну я

И стану умней!

«Король и пастух», перевод С.Маршака

Надо мной звучали голоса. Несколько голосов. Рядом шел оживленный спор, предметом которого был я.

– Посмотри на его одежу, Вилл, посмотри на его обувку! Говорю тебе – он сарацин!

– Брось, Дикон, где ты видел белобрысых сарацинов?

– А где ты видел, чтоб к майскому дню люди эдак вот загорали? Он сарацин, клянусь святым Кетбертом! И что за бесовские деньги он носит с собой? Не прикасайся к этой погани, Мач, а то еще запаршивеешь!

Хохот. Заковыристые словечки на чужом языке, который я почему-то понимаю, как свой собственный. Видно, Мач бросил «бесовские деньги», чтобы не запаршиветь, и теперь приятели потешались над ним, пока над путаницей насмешливых возгласов и смеха не возобладал громкий голос, заявивший с преувеличенной серьезностью:

– Ты заблуждаешься, Дикон. Деньги всегда от дьявола, но когда их пускаешь на святые цели, проклятое золото становится благословенным. Так говорит наш многомудрый фриар! А что может быть святее заботы о сирых и нищих, пропадающих в этом лесу?

Снова хохот, еще веселее прежнего.

– Мач, посмотри-ка, не осталось ли у нашего гостя бесовских денег. Так и быть, мы придадим им святости, обратив на благо нищих душ и тощих тел!

Чьи-то проворные руки полезли ко мне за пазуху, и я решил, что достаточно належался.

– Не буди лиха, пока оно тихо!

Резко сев, я схватил за руку того, кто пытался меня обыскать. Тощий мальчишка лет шестнадцати, лохматый, как южнорусская овчарка, испуганно взвизгнул, выдернул руку из моих пальцев и откатился в сторону.

А меня вдруг сильно качнуло, и я схватился за голову, чтобы не дать ей разорваться на куски. Не отнимая рук от висков, я поднял глаза и посмотрел на стоящих рядом людей.

Их было около десятка, все они были одеты так же нелепо, как и негодяй, с которым мы дрались на мосту. Почти каждый держал длинную палку или лук, и как минимум пять стрел целились мне в лицо… Довольно паршивое ощущение.

Метнувшись взглядом туда-сюда, я увидел, что нахожусь на небольшой лесной поляне, вернее, на прогалине между могучих дубов. Неподалеку тлел костер, моя одежда успела подсохнуть, только в кроссовках все еще хлюпала вода. Интересно, сколько я провалялся в отключке? Наверное, порядочно, раз повыше виска у меня прощупывалась шишка величиной с половину ведьмовского шара мадам Матильды…

– Ха, я же говорил – поп ему не нужен! – заметил все тот же жизнерадостный голос. – У этого верзилы крепкая голова. А наш фриар отходил бы нас палкой по бокам, если бы мы потревожили его впустую!

Я уронил руки, повернул свою крепкую голову вправо – и увидел знакомую ухмылку на с трудом узнаваемом лице. Мой недавний противник стоял в пяти шагах от меня, опираясь на лук (а все натянутые луки тем временем опустились, и все стрелы вернулись в колчаны).

При виде неудавшегося вымогателя я сразу почувствовал себя гораздо лучше. Да, я его здорово разукрасил! Но несмотря на распухшую физиономию и мокрую одежду, поганец продолжал как ни в чем не бывало весело скалить зубы.

– Что, пришлось все-таки заплатить за переправу, верзила?

– Что, пришлось все-таки нырнуть на дно за деньгами? – огрызнулся я, медленно поднимаясь на ноги.

Это почему-то развеселило его еще больше.

– Нет, Дикон, он не сарацин! Ни один сарацинский пес не говорит так чисто на языке саксов.

На языке саксов?! Я говорю на языке саксов?! Мать честная, что там нахимичила мадам Матильда в содружестве со своим подлым котом?!

– Робин, деньги фальшивые! – вдруг рявкнул один из ряженых, рассматривая медяшку, которую поднял с травы.

Это был жетончик на метро, и теперь пришла моя очередь ухмыльнуться.

– Я же говорил, что он – сарацинский нехристь! – темноволосый крепыш лет сорока уставился на меня с подозрительностью налогового инспектора. – Все погань идет с Востока! И фальшивые деньги, и проказа, и бесовские игры…

– И разбавленный эль, и плохая погода, и кармелиты, – подтвердил мой противник, морща веснушчатую переносицу. – Брось, Барсук, тебе за каждым кустом мерещатся сарацины. Хей, путник, успокой Дикона, скажи, кто ты такой и откуда!

– А ты кто такой? – буркнул я, проверяя, все ли ребра у меня целы.

– Я – Робин Локсли. А это – Дикон Барсук, это – Вилл Статли, это – Дик Бентли, это – Вилл Скарлет, это – Мач…

Моя гудящая голова не в состоянии была вместить столько чужеземных имен одновременно, но я машинально кивал, пока люди в странной одежде называли себя и своих приятелей. Только Дикон Барсук да еще один высокий темноволосый тип с острыми чертами лица, на правой руке которого осталось всего два пальца, смотрели на меня с хмурой враждебностью, во взглядах остальных преобладали скорее настороженность, добродушная насмешка и любопытство.

Что ж, раз мои новые знакомые представились, они имели право рассчитывать на ответную вежливость… И я уже открыл рот, чтобы назваться, как вдруг запнулся. Я абсолютно не понимал, что происходит, и все же почувствовал – «Иван Меньшов» прозвучит здесь так же нелепо, как любое из сарацинских имен. А в следующую секунду мой взбесившийся язык, каким-то образом получивший способность небрежно ронять чужеземные слова, как русские, уже выдал:

– Джон Литтл!

Ей-богу, уж лучше бы я назвался Абу Али ибн Чьим-то!

Мой ответ встретили раскаты дружного хохота, некоторые парни принялись от избытка веселья колотить друг друга по спинам. Думаю, их рассмешило несоответствие моего роста и имени, которым я назвался. Конечно, когда в тебе метр девяносто и у тебя соответствующая ширина плеч, имя «Маленький» не очень-то тебе подходит.

Не смеялся только Дикон Барсук. Он был в этой странной компании самым старшим и единственным бородачом; бородка добавляла ему солидности, и он, похоже, вообще не умел смеяться.

– Это который же Джон Литтл? – въедливо поинтересовался он. – Я знавал старого Вилла Литтла из Менсфилда. Его младшего сына бросили в тюрьму за недоимки, а старший отправился с Ричардом Ли в Палестину, и с тех пор о нем нет ни слуху ни духу. Ты не из менсфилдовских Литтлов будешь? Нет, навряд ли, я не помню среди их родни такого верзилы… А то еще был Джордж Литтл, овечий пастух из Хетерсейджа. Он не заплатил вовремя пеню за овец, и его…

Мне стало ясно, что если я не прерву Дикона, его воспоминания о Литтлах будут длиться еще очень-очень долго.

– Нет! Я не из Менсфилда! И не из Хетерсейджа! Я из…

Мать честная, ну что я могу сказать? Из Петербурга? Из России?

– Если ты не из менсфилдовских Литтлов и не из хетерсейджевских, тогда из которых же? – продолжал допытываться Дикон.

Я снова взялся за голову, на этот раз нащупав вторую здоровенную шишку – на затылке. Памятка о столкновении с валуном. А зануда Дикон в третий раз осведомился, из которых же я Литтлов – и ответа ждал не только он один…

И не только на обветренном грубом лице Барсука отразилось огромное удивление, когда я наконец пробормотал:

– Я… не помню…

Мой затылок запульсировал дергающей болью – не иначе, как под черепом в страшных судорогах агонизировал здравый смысл.

Дело было не в том, откуда я. Дело было в том…

Я бросил по сторонам еще один загнанный взгляд, и у меня наконец-то вырвался давным-давно заготовленный вопрос:

– Где я?!

Удивление стало всеобщим.

– Ого! Похоже, ты слишком крепко стукнул его по голове, Робин!

Мой недавний противник нахмурился, теребя рог у пояса.

– Неужто ты и вправду не помнишь, откуда ты родом и где ты? У тебя что, отшибло память? Ты в Шервудском лесу, приятель. В пяти милях от Ноттингема.

Я тупо уставился на него, из последних сил надеясь, что это глупая шутка.

– В Шервудском лесу?!

– Да, – он пристально вгляделся в мое лицо и решил: – Думаю, тебе не мешает выпить. На празднике в Руттерфорде всегда бывает вволю отличного эля. Мы идем сейчас в Руттерфорд, если хочешь – пошли с нами. Может, встретишь там знакомцев и вспомнишь, откуда ты, а нет – так хоть повеселишься! Vinum loetificat cor hominis[1], как говорит брат Тук…

Мой здравый смысл испустил предсмертный взвизг, когда части мозаики вдруг начали быстро укладываться на места.

– Брат Тук… Шервудский лес… Робин Локсли… Робин Гуд?!

– Да, некоторые зовут меня и так. Что, ты все-таки вспомнил?..

Робин Локсли отшатнулся, когда я запрокинул голову и заорал, распугав птиц в ветвях дубов:

– Я УБЬЮ ЭТУ ДОЛБАНУЮ ВЕДЬМУ И ЕЕ ПАРШИВОГО КОТА!!!

Глава четвертая. Веселый месяц май

Двенадцать месяцев в году, -

Считай иль не считай –

Но самый радостный в году

Веселый месяц май.

«Робин Гуд и шериф», перевод С.Маршака

Ну вот, пожалуйста.

Год одна тысяча сто девяносто третий от Рождества Христова, месяц май, графство Ноттингемшир.

Робин Гуд и его стрелки направляются в деревню Руттерфорд – выпить эля, поплясать с местными девушками, прикупить у Хромого Тима наконечников для стрел.

И вместе с ними по весенним полям идет верзила Джон Литтл. Джон Маленький. Маленький Джон. То есть, я. Бывший Иван Меньшов одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, студент истфака. Как любил говаривать мой дед: «Мама, роди меня обратно!»

Народ Ноттингемшира празднует окончательную победу весны над зимой, денек выдался теплым и солнечным, как будто нарочно созданным для майских забав, и стрелки из Шервудского леса беззаботны и веселы. Они болтают и поют (чаще всего фальшиво), а иногда от избытка сил принимаются бороться друг с другом, как разыгравшиеся щенята. Если же кто-нибудь из них начинает вертеть палку, лучше не подходить к нему ближе, чем на пять шагов. Я вовсе не рвусь получить еще несколько шишек и ссадин в придачу к тем, которые у меня уже есть.

Все стрелки из Шервудского леса – «волчьи головы», за поимку любого из них шериф заплатил бы щедрее, чем за уши убитого волка, но что с того? Они идут на праздник, беспечнее любого сокмена или виллана, избавившегося в этот день от тяжкого труда. Только Дикон по кличке Барсук остался в надежном лесном логове, да еще Кеннет Беспалый.

Дикон разучился веселиться в тот день, когда стражники сожгли его дом во время сбора «саладиновой десятины»[2] и убили его жену. А Кеннет Беспалый, которому отрубили три пальца на правой руке за убийство королевского оленя, никогда не любил «бесовских игрищ».

Что ж, может, празднование майского дня и впрямь пошло от бесов! От тех стародавних дней, когда свет Христова учения еще не воссиял над Британией, когда бритты и скотты плясали свои языческие пляски под флейты и рожки, а старые боги, объявленные потом вне закона, в неистовых буйных танцах чертили на лужайках «ведьмины круги».

Но стоит ли бояться языческих игрищ тем, кто сам стоит вне закона?

И шервудские стрелки, пройдя через буковую рощу, присоединяются к жителям деревни Руттерфорд, собравшимся возле разукрашенного майского дерева за деревенской оградой. А вместе с аутло[3] из Шервуда в праздничную толпу вливается Джон Литтл.

Как же, черта с два мне удалось в нее «влиться»!

Спасибо Кеннету Беспалому, который одолжил мне свой плащ: эта суконная тряпка едва доходила мне до колен, но я был рад и такому прикрытию. Без плаща я чувствовал бы себя все равно, что голым, настолько отличался мой наряд от нарядов всех людей вокруг. Шервудские стрелки уже успели привыкнуть к моему одеянию, но крестьяне Руттерфорда глазели на меня, как на некое заморское чудо. Они даже не подозревали, насколько я был заморским.

Похоже, их удивляли не только мои «шоссы», «камиза» и обувь, но и мой рост. Я где-то читал, что век от века люди становятся крупнее, а вот теперь сам в этом убедился. Если в двадцать первом веке я был просто высоким, то здесь казался чуть ли не великаном: вряд ли кто-нибудь из здешних мужчин доставал мне хотя бы до уха.

Хорошо, что я пришел сюда не один, иначе мне пришлось бы быть слоном, которого водили напоказ. Лесных стрелков здесь явно хорошо знали, а лохматый мальчишка Мач оказался сыном руттерфордского мельника. Оплеуха, которой наградил Мача любящий папаша, говорила яснее ясного, как мельник относится к прогулкам своего отпрыска в Шервудский лес. А сообразительный мальчишка, чтобы избежать второй затрещины, тут же затараторил обо мне – и вскоре все жители Руттерфорда узнали историю появления в Шервуде высокого, странно одетого незнакомца.

Чуть ли не каждый второй крестьянин с любопытством потрогал молнии на моей рубашке-камизе и поцокал языком над моей бедой. Надо же, такой здоровяк, а после пары легких ударов по голове не помнит, откуда он взялся и куда шел через Шервудский лес!

Слава богу, они не стали щупать мои шишки. Одного вида разукрашенной ссадинами физиономии «здоровяка» хватило, чтобы подтвердить правдивость рассказа Мача. Дети глазели на меня с разинутыми ртами, женщины сочувственно покачивали головами, девушки с хихиканьем перешептывались, а местные говоруны тут же перечислили с десяток Литтлов в придачу к тем двум, о которых вспомнил Дикон Барсук. Конечно, эти имена не пробудили мою память, и тогда меня оставили в покое.

Многие жители Руттерфорда были уже изрядно под хмельком. На траве рядом с двумя длинными накрытыми столами стояло несколько бочонков эля, и каждый мог зачерпнуть оттуда густой мутной жидкости столько, сколько хотел.

Я увидел, как Робин Гуд с Виллом Статли швырнули на один из столов пару горстей мелких монет – взнос шервудских стрелков в праздничную складчину. Взнос, должно быть, был невиданно щедрым, потому что со всех сторон раздались благодарственные радостные крики, а седобородый ширококостный человек, по-видимому, сельский староста, сам поднес Робину и Виллу по первой кружке эля.

Робин потребовал у него вторую кружку, сунул ее мне, наскоро проглотил несколько кусков со стола и отправился забавляться с молодежью, веселящейся на лужайке под изукрашенным разноцветными лоскутками деревом. Так же поступили все остальные стрелки: вместе с деревенскими парнями они самозабвенно играли в «молодых ланей», гоняясь за визжащими девушками, пытались забраться на майский шест, участвовали в схватках на дубинках или отплясывали под верещание флейт и рожков.

Я вообще-то думал, что разбойникам полагается вести себя посолиднее… Быть более сдержанными, более мрачными и зловещими, что ли, все время помнящими про свою исключительную судьбу. Но эти парни забавлялись, как школьники в первый день каникул.

Здешние дети резвились так же самозабвенно, как взрослые, мамаши сбивались с ног, пытаясь одновременно присматривать за флиртующими дочками и заботиться об угощении. Скоро за столами остались сидеть только пожилые мужчины, снисходительно взирающие на забавы молодежи… И я.

Со мной никто не заговаривал, я тоже не знал, о чем говорить с руттерфордскими крестьянами. Несколько раз я собирался встать и присоединиться к веселью у майского дерева, но продолжал сидеть, прихлебывая кислый эль, надеясь, что он хоть на время примирит меня с абсурдностью ситуации. Это пойло оказалось гораздо крепче, чем я решил было после первого глотка.

Сокмены и вилланы Руттерфорда, умершие за восемь столетий до моего рождения, тоже усердно прикладывались к утешительной влаге – их донимали свои заботы. Они боялись, как бы шериф не прознал о гостеприимстве, оказанном их деревней Робину Гуду, но в то же время не могли отказать в угощении гостям, заплатившим за еду щедрее короля. И что сталось бы с Руттерфордом, если бы Робин не помог в том году с погайдовым сбором? Мир еще не видывал таких странных аутло, как Локсли и его стрелки…

Возле майского дерева уже пару раз вспыхивали драки – конечно же, из-за девушек. Местным красоткам нравились лесные парни, а это, само собой, выводило из себя местных молодцев. Банальная история, обычная для любого века.

На меня девицы поглядывали только издалека. Я снова оказался вне круга. Не из Менсфилда и не из Хетерсейджа, странный тип в странной одежде, которого можно пожалеть, но от которого лучше держаться подальше.

Допив последние капли эля, я мрачно уставился в пустую кружку и пробормотал:

– О, нет, не ходи домой в одиночку, никто не знает, как одинока дорога…

– Хей, Джон! – Робин Локсли возник откуда ни возьмись с двумя кружками в руках, поставил одну из них передо мной и шлепнулся рядом на скамью.

Я с благодарностью принял подношение и сделал большой глоток.

Все-таки трудно было полностью врубиться в то, что я общаюсь с самим Робином Гудом. В этом субъекте не было ничего необыкновенного. Парень как парень, среднего роста, наверное, на пару лет помладше меня, из тех шустрых типчиков, у которых никогда не бывает проблем с жестами и словами. Я знаю ночные клубы, где на него далеко не каждый бы оглянулся, даже явись он туда в своей теперешней одежде. В Питере есть местечки, где полным-полно куда более странных личностей, цель жизни которых – заставить на себя оглядываться.

Упершись локтями в стол, положив ногу на ногу, Робин Гуд болтал о том, что Хромой Тим делает отличные наконечники для стрел, но вот в древках ничего не смыслит… Я еще меньше Тима смыслил в древках, да и в наконечниках тоже, поэтому перевел взгляд с Робина на деревянную кружку, которую он мне принес. Интересно, сколько бы она стоила на аукционе Сотбис? А сколько бы за нее дали, если бы Робин Гуд оставил на ней свой автограф? Хотя вряд ли он умеет писать… Ну, тогда он мог бы поставить крест. Только как удостоверить подлинность его автографа – вот в чем загвоздка!..

Флейты и рожки вдруг истерически взвизгнули, многие люди примолкли и уставились на что-то за моей спиной.

Я оглянулся.

Под высокими буками застыли два всадника. Верней, всадник и всадница. Впереди – рыжая девушка в красном платье, соперничающем яркостью с ее волосами: она пылала на фоне темных деревьев, как факел. Ее буланый жеребец рыл землю могучим копытом, на руке она держала пестрого сокола. Чуть позади на вороном коне восседал широкоплечий тип в кольчуге, в длинном плаще, в шлеме, из-под которого спускалась на плечи кольчужная сетка; его экипировку довершал арбалет у седла.

И мужчина, и девушка сидели в седлах совершенно неподвижно, опустив поводья коней.

Флейты тем временем очухались, рожки поспешили их догнать, на лужайке возобновилась пляска… Девушка, не шевелясь, смотрела на танцующих, ветер трепал полу ее огненного платья, ерошил гриву коня и перья сокола.

Меня привел в чувство крепкий тычок под ребро.

– Не глазей так на эту девицу, не то хватят судороги! – посоветовал Робин. По его голосу был ясно, что он порядком выпил.

– Кто она такая?

Главарь разбойников со стуком поставил кружку на стол и вытер рот кулаком.

– Ведьма.

– А? – я посмотрел на него, стараясь понять, шутит он или говорит всерьез.

Локсли развернулся на скамье и прислонился спиной к столу, разглядывая рыжеволосую всадницу. Непохоже было, чтобы он боялся судорог… Непохоже было, чтобы он вообще чего-нибудь боялся.

– Это дочка Ричарда Ли, того, который в запрошлом году отправился с королем в Палестину.

– А почему она ведьма?

– Не знаешь, что ли – ведьм узнают по взгляду! – Робин фыркнул, наклонив голову к плечу. – И кто из обычных девиц стал бы жить в одиночку, управляя отцовским феодом? Когда умерли ее мать и дядя, все ждали, что она уедет к родственникам в Йорк. Так нет, она осталась в замке и, говорят, много раз прогоняла тех, кто навязывался ей в опекуны или в женихи. А потом пришла весть, что Ричард Ли попал в плен к сарацинам…

– Вот уж правда, дочка Ли – чистая ведьма! – кивнул крестьянин, сидевший слева от Локсли. В отличие от лесного стрелка он поглядывал на рыжеволосую девушку с опаской, через плечо. – Иначе откуда бы она взяла деньги, чтобы послать выкуп за отца? То она едва наскребала с отцовского манора столько, чтобы не ходить в обносках, а тут вдруг разом выложила четыре сотни золотых!

– Ей ссудил золото йоркский аббат Герфорд, – резко ответил Локсли. – А он не стал бы давать деньги прислужнице сатаны. Не чеши языком зря, Уилфред!

– Да ты сам только что сказал…

– Я ничего не говорил.

– Нет, ты сказал…

– Перекрестись и не пей так много, Уил. Не то скоро увидишь маленьких танцующих человечков. – С этими словами Робин встал и ушел от стола, за которым руттерфордцы теперь вполголоса судачили про Катарину Ли.

Глядя на девушку, я невольно прислушивался к их разговорам.

Нет, и вправду – кто еще, кроме ведьмы, может вот эдак молча таращиться на людей? В прошлом году на Михайлов день госпожа Ли остановилась у околицы и уставилась на играющих детей, а через несколько дней маленький Тимоти заболел горячкой и помер… Этот взгляд у нее от матери, дочери сокмена Гарольда, и рыжие волосы от нее же… Испокон веков рыжие волосы считались подарком дьявола, недаром среди еретиков-ирландцев так много рыжих! И как только норман Ли отважился взять в жены простолюдинку, да еще саксонских кровей, да еще ведьму? Правда, Дженнифер Грей, дочка Гарольда, была настоящей красавицей, не то что ее дочь Катарина…

Я встал, слегка качнувшись, и крестьяне перешли на шепот. Когда же я двинулся к рыжеволосой девушке, разговоры за моей спиной резко смолкли.

Обычно я не очень легко знакомлюсь с девчонками, но после пары кружек пива все становится намного проще, а сейчас в моей голове бушевал крепчайший английский эль.

Катарина Ли продолжала смотреть на отплясывающих девиц и парней, прямая и гордая, словно сокол, восседающий у нее на руке. Не из саксов и не из норманнов, не из высшей знати и не из сокменов, с дурным взглядом и с дьявольским цветом волос…

Эта девушка тоже выпадала из круга.

Я остановился в двух шагах от буланого коня и протянул руку.

– Разрешите пригласить вас на танец?

Головка, увенчанная кольцами рыжих кос, слегка повернулась, синие глаза сверху вниз взглянули на подвыпившего верзилу в странной одежде под грязным плащом, с изукрашенной ссадинами физиономией… На простолюдина, с безмерной наглостью осмелившегося пригласить на танец дочь рыцаря-крестоносца. Краем глаза я увидел, как спутник девушки поднимает арбалет, но не это заставило меня протрезветь, а взгляд, которым наградила меня Катарина. Вот уж действительно – ведьм узнают по взгляду!

Нет, Катарина Ли не была красива: ее лицо густо усеивали темные веснушки, нос оказался слишком курносым, подбородок – чересчур острым. Но глаза! Меня сперва опалило синее негодующее пламя, потом хлестнула вьюга ледяного презрения, а в следующий миг Катарина снова повернула голову и бесстрастно уставилась вдаль.

Это было оскорбительней пощечины. Мне ясно дали понять, что на такую ничтожную тварь, как я, просто не стоит обращать внимания.

Не успел я оправиться от унижения, как четверо верховых крупной рысью выехали из-за деревьев, и мне пришлось отскочить в сторону, чтобы не попасть под копыта.

Флейты и рожки, поперхнувшись испуганным взвизгом, смолкли.

Глава пятая. Круговая порука

Lythe and listin, gentilmen,

That be of frebore blode;

I shall you tel of a gode yeman,

His name was Robyn Hode.

Robyn was a prude outlaw,

Whyles he walked on grounde:

So curteyse an outlawe as he was one

Was nevere non founde.

«Lyttle gest of Robin Hode, The First Fytte» [4]

Первый из всадников, проезжая мимо, одарил девушку таким насмешливым взглядом, что я почувствовал себя отчасти отомщенным.

Жители Руттерфорда торопливо пятились перед новыми непрошеными гостями, на которых было надето не меньше железа, чем на молчаливом цербере Катарины. Только всадник, казавшийся главным, был без шлема, его голову прикрывал лишь кольчужный капюшон поверх войлочной шапки, зато его руки и ноги защищали железные пластины, и металлические бляхи поблескивали на налобнике его коня. Его сотоварищи носили бригандины и шлемы, напоминающие медные миски.

Субъект в кольчужном капюшоне едва не наехал на скамью (люди, сидевшие на ней, в последний миг спаслись бегством) и лишь тогда соизволил натянуть увешанные бубенчиками поводья. Окинув взглядом крестьян, он заговорил громко, но – скучающим голосом, со странным гнусавым акцентом:

– Вице-граф[5] Ноттингема повелел довести до сведения сокменов и вилланов Руттерфорда решение Великого совета. Вам надлежит собрать сумму, равную одной четвертой части стоимости принадлежащей каждому из вас скотины, и птицы, и прочего добра, – он заговорил громче, чтобы перекрыть поднимающийся шум, – и вручить оную сумму мытарям графства не позднее Михайлова дня!

Шум стремительно нарастал, растерянность на лицах начала сменяться отчаянием. Требование, которое только что выложил гнусавый тип, явно выходило за рамки повседневных неприятностей. Я окончательно это понял, когда, подталкиваемый односельчанами, вперед вышел староста и склонился в глубоком поклоне. Староста старался говорить спокойно, но голос его заметно дрожал:

– Благородный Моллар, в этом году мы уже заплатили погайдовый сбор и отработали аверерт[6]. Мы сполна расплатились с мытарями шерифа. Господь свидетель, за нами не числится никаких недоимок…

– Что ты там бормочешь про аверерт, пес! – зарычал всадник, дернувшись в седле. – И какое мне дело до твоих вонючих недоимок? Ты что же, хочешь оспорить волю Великого совета, мразь?!

Староста быстро попятился. Небо из голубого уже сделалось темно-синим, вечерним, и из густой тени под майским деревом кто-то вдруг громко сокрушенно произнес:

– Не гневайтесь, благородный господин! Клянусь спасением души, мы снимем с себя последнюю тряпку, чтобы помочь обнищавшим членам Великого совета!

Я сразу узнал этот голос, и не только я.

Замешательство руттерфордцев заметно усилилось, а рупор воли Великого совета привстал на стременах и загремел:

– Сейчас тебе и впрямь понадобится спасение души, мерзавец, когда я вышибу ее из твоего тела! Ты дрожишь над своим жалким барахлом, предатель, когда наш всемилостивейший король Ричард томится в плену, ожидая выкупа?!

Ответ пришел вовсе не оттуда, куда всматривался всадник, стараясь разглядеть неведомого наглеца. Катарина Ли вдруг ожила, сбросила сокола на гриву своего коня и подала голос.

– А разве кто-нибудь тревожился о выкупе, который запросили за моего отца, Симон де Моллар? – взвизгнула она. – Разве Великий совет заботило, жив Ричард Ли или умер? И разве мытари графства помогали мне собрать четыре сотни золотых, которые потребовали за отца язычники?!

Симон де Моллар обернулся и посмотрел на девушку через плечо.

– А с каждого рыцарского лена, – раздельно, с нескрываемой издевкой, проговорил он, – к Михайлову дню надлежит уплатить в казну по двадцать шиллингов…

– ЧТО?!

Это взревел медведем спутник Катарины Ли – взревел так громко, что я невольно вздрогнул.

Развернув коня, Симон де Моллар порысил обратно по тропинке. Теперь он говорил на языке, которого я не знал, но который звучал для меня очень знакомо благодаря общению с Валькиной мамой. Это был французский, или, во всяком случае, предшественник современного французского. И де Моллар произносил на нем отнюдь не куртуазные комплименты – судя по выражению его лица и по хохоту следующих за ним всадников. Он изощрялся в остроумии до тех пор, пока не поравнялся с Катариной…

И тогда его речь прервал смачный звук удара.

Нет, дочь крестоносца не наградила своего обидчика пощечиной, как, наверное, полагалось бы сделать знатной даме, она со всей силы ударила рыцаря кулаком в лицо – так, как били в драке здешние крестьяне.

Голова Симона де Моллара откинулась назад, вместе с кровью он выплюнул слова, каких я еще не слышал ни от подвыпивших вилланов, ни от «волчьих голов» из Шервудского леса. Де Моллар протянул руку, чтобы схватить Катарину за плечо, но не успел прикоснуться к девушке, как за нее вступились оба ее защитника.

Сокол вонзил клюв в запястье нормана, а секунду спустя арбалетный болт воткнулся в плечо де Моллара, пробив кольчугу и едва не вышвырнув того из седла.

Катарина подхватила сокола на руку, другой рукой рванула поводья и галопом поскакала прочь; ее спутник следовал за ней в десяти шагах позади и чуть сбоку.

– Ты, ведьма!.. – прорычал де Моллар. – ОСТАНОВИТЬ ЕЕ!!!

Один из его воинов, у которого был арбалет, послушно вскинул оружие.

Но я стоял всего в трех шагах от арбалетчика, и мне хватило пары секунд, чтобы вырвать его ногу из стремени и толчком сбросить его с седла.

На третьей секунде я понял, что натворил.

Если у меня в голове еще оставался хмель, он полностью испарился, стоило ближайшему всаднику развернуть коня и выхватить меч из ножен. Пегий конь, лишившийся седока, шарахнулся вбок, прижав меня к дереву, не оставив мне места для маневра; я саданул чертову конягу по крупу, но воин уже заносил меч…

Не успею! Ни за что не успею вывернуться из-под удара, метровый клинок опустится прежде, чем…

Стрела вонзилась всаднику между глаз, качнув его назад и заставив выронить меч. Воин наверняка был уже мертвее мертвого, когда грохнулся о землю, угодив под копыта пегого жеребца.

Однако хозяин пегого успел вскочить и подобрать арбалет и теперь стоял, держа его у плеча. Он лихорадочно искал цель, но не успел пустить болт, как еще одна стрела свистнула в полумраке, войдя в его горло под ремешком шлема.

Я отпрыгнул от двух трупов, инстинктивно чувствуя, что это еще не конец.

У Симона де Моллара наверняка возникло то же самое ощущение. Он пришпорил коня и галопом поскакал по тропинке, торопясь укрыться в буковой роще. Он даже не позаботился бросить приказание последнему из своих людей – а тот оказался то ли не таким проворным, как командир, то ли не таким трусливым. Вместо того, чтобы удариться в бега, уцелевший воин, перегнувшись с седла, потянулся за арбалетом…

Теперь вокруг стояла полная тишина, и в этой тишине дважды тенькнула тетива.

Одна стрела швырнула храбреца на землю, вторая ударила в спину де Моллара. Норман покачнулся, почти упал на шею своему коню, но все-таки удержался в седле и исчез за деревьями.

– Чертова сарацинская кольчуга!

Робин Локсли перепрыгнул через труп арбалетчика и пустил стрелу на затихающее в темноте рощи звяканье бубенцов.

– Дикон прав – вся дрянь идет с Востока! – рявкнул он, в бешенстве ударив себя кулаком по бедру. – Чертова сарацинская сталь!

– ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?

Староста налетел на Локсли, вцепился в его плечи и яростно затряс.

– Тебе мало Шервуда, разбойник? Тебе надо убивать еще и здесь? Это Руттерфорд, а не Шервудский лес!

Робин вырвался из его хватки.

Все лесные стрелки уже стояли рядом со своим главарем, но за спиной старосты столпилась половина крестьян Руттерфорда. Только что не смевшие сказать ни слова де Моллару, эти люди теперь орали и потрясали кулаками и дубинками. Похоже, шервудским стрелкам грозил самосуд… А заодно и мне.

– Первую стрелу в де Моллара всадил Олифант, не я! – крикнул Робин. – И если бы я не выстрелил, здесь сейчас лежал бы труп Джона!

Его товарищи начали натягивать луки, что немного охладило толпу. Совсем чуть-чуть.

– Ну и пусть бы солдаты Моллара прикончили чужого верзилу, невелика беда! – заревел староста. – Но за убитых норманов отвечать придется всей деревне!

– Нас и без того пустит по миру этот новый сбор, – завопили в толпе, – так теперь еще шериф сдерет с нас шкуру по круговой поруке![7]

– В Шервуде своя круговая порука, – Дик Бентли направил стрелу на крикуна. – И мы не позволяем трогать наших людей!

– Этот верзила – не ваш! – заорали с другой стороны. – Он даже не помнит, откуда он родом!

– Правильно! Верно! – Крестьяне, побаивавшиеся шервудских стрелков, наконец-то нашли козла отпущения – в моем лице. – Чужой громила напал на ноттингемских солдат! Его надо отвести в Ноттингем. Пусть шериф решит, что с ним делать!

– Убери от него лапы, Берт! – Вилл Статли, стрелок с огненно-рыжими волосами, считавшимися здесь подарком дьявола, и с таким же огненным нравом, крутанул палкой перед носом подступившего ко мне человека. Статли уже успел пару раз подраться с местными парнями, но явно горел желанием ввязаться в новую стычку. – Убери от него свои поганые лапы, не то я живо отправлю тебя к костоправу!

Крестьянин поспешно отступил, а я с удивлением посмотрел на Вилла и на остальных стоящих плечом к плечу стрелков. Конечно, им было бы проще выдать на расправу чужака, из-за которого началась свара, чем рисковать дракой с целой деревней, – но, судя по всему, такая простая мысль даже не приходила им в голову.

– Никому не позволено трогать «волков» из Шервудского леса! – рявкнул Локсли, вскидывая руку к колчану.

– Из-за тебя и твоих разбойников мы все станем «волчьими головами»! – раздались разъяренные вопли. – Вас всех надо отволочь к шерифу!

При этом возгласе луки аутло натянулись, Робин тоже бросил стрелу на тетиву.

Я нагнулся за арбалетом. Не знаю, сумею ли я из него выстрелить, но в крайнем случае всегда смогу врезать увесистой штукой по башке ближайшего оппонента.

Сама ситуация теперь напоминала заряженный арбалет: страх и злоба достигли предельного напряжения. Покамест крестьяне подбадривали друг друга криками, но было ясно, что они всем скопом поддержат храбреца, который первым перейдет от слов к делу.

– Надо отвести разбойников в Ноттингем!

– Мы получим за них награду и сумеем расплатиться с новым сбором!

– Шериф обещал по пять шиллингов за голову каждого аутло!

– По пять шиллингов? – Робин Гуд неожиданно расхохотался.

Его громкий смех прозвучал настолько дико, что толпа невольно примолкла. Локсли немедленно воспользовался затишьем.

– По пять шиллингов за голову каждого аутло? – сквозь смех повторил он, словно концовку смачного анекдота. – Могу поспорить, в аду шерифа ждет котел, предназначенный для самых отъявленных скупцов. Скажите-ка, сколько он платит за эль, который закупает в Руттерфорде для своих людей?

– Шиллинг за бочонок лучшего эля, цена которому полпенни за пинту, – после недолгого молчания отозвался из толпы обиженный женский голос. – Больше он никогда не платил, норманский скряга!

– Шиллинг за бочонок? – ахнул Робин, возводя глаза к небесам. – И люди еще называют нас грабителями! Но мы-то всегда сполна платим за свою выпивку, верно?

Староста не ответил. Трудно быстро подобрать нужный ответ, когда тебе в грудь почти в упор целятся из лука. Зато стрелки во всю глотку поддержали своего вожака.

– Правильно, Робин! Мы всегда платим за выпивку и жратву!

– И платим намного щедрее шерифа!

– Пусть кто-нибудь попробует сказать, что это вранье!

– Заплатим и за дохлых псов де Моллара. Хотя их вонючие шкуры немногого стоят, – Локсли пренебрежительно пнул труп, лежащий у его ног.

Наступила секундная тишина, потом его товарищи дружно взревели:

– Правильно, Робин! Пусть все запомнят, что круговая порука шервудских стрелков стоит круговой поруки руттерфордских трусов!

– Но… Шериф притянет нас к ответу за… – пробормотал староста.

– Скажи-ка, Хокс, а разве вас притянули бы к ответу, если бы людей де Моллара задрал волк? – Робин вернул стрелу в колчан, вместо гнева в его голосе явственно зазвучало озорство.

Стоя над трупами убитых им людей, этот сумасшедший вознамерился теперь поразвлечься. Ему, видите ли, показалось мало сегодняшних развлечений!

– Волк – лесная тварь, – угрюмо буркнул староста. – За него никто не может быть в ответе.

– Но ведь и мы – лесные твари из Шервуда, разве не так?

– Так! Верно! – в восторге заорали стрелки. – Вали все на «волчьи головы», рив!

– Пусть ноттингемский палач попробует снести наши головы с плеч!

– Пусть шериф насадит их на городской палисад, как грозится, ха-ха!

– Клянусь Пресвятой Богородицей, первая же кудрявая овечка, которая забредет в Шервуд, будет острижена в вашу пользу! – во всеуслышанье поклялся Робин Гуд. – А чтобы нам не так скучно было дожидаться этой овечки… В Руттерфорде ведь наверняка найдется еще пара бочонков эля? Превосходного эля, который варит вдова Хемлок?

Глава шестая. Крестины

– Джоном Маленьким – эдакого молодца?!

Перезвать! – молвил Статли Вильям. –

Робингудова рать – вот и крестная мать,

Ну, а крестным отцом – буду сам.

…До сих пор говорок у дубов, у рябин,

Не забыла лесная тропа,

Пень – и тот не забыл, как сам храбрый Робин

Над младенцем читал за попа.

Ту молитву за ним, ноттингэмцы за ним,

Повторили за ним во весь глот.

Восприемный отец, статный Статли Вильям

Окрестил его тут эдак вот:

– Джоном Маленьким был ты до этого дня,

Нынче старому Джону – помин,

Ибо с этого дня вплоть до смертного дня

Стал ты Маленьким Джоном. Аминь.

Громогласным ура – раздалась бы гора! –

Был крестильный обряд завершен.

Стали пить-наливать, крошке росту желать:

– Постарайся, наш Маленький Джон!

Взял усердный Робин малыша-крепыша,

Вмиг раскутал и тут же одел

В изумрудный вельвет – так и лорд не одет! –

И вручил ему лук-самострел:

– Будешь метким стрелком, молодцом, как я сам,

Будешь службу зеленую несть,

Будешь жить, как в раю, пока в нашем краю

Кабаны и епископы есть.

«Робин Гуд и Маленький Джон», перевод М.Цветаевой

Мы вышли из Руттерфорда с двумя бочонками превосходного эля вдовы Хемлок, но добрались до Шервудского леса только с одним. Устроив привал на полпути, лесные стрелки полностью опустошили меньший из бочонков.

Пусть англичане двенадцатого века и уступали в росте русским двадцать первого, зато их способность к выпивке равнялась способности последних… Ну, или почти равнялась. Все-таки эль – не спирт. Но даже жидкость из ячменя и хмеля, принятая внутрь в достаточных количествах, может врезать по мозгам, как палка с железным наконечником.

Вскоре после того, как мы снова двинулись в путь, я отобрал оставшийся бочонок у Вилла Статли и Робина. Они то и дело принимались идти в разных направлениях, падали и роняли свою ношу. Мне стало ясно, что рано или поздно их обязательно придавит, и когда они шлепнулись в очередной раз, я отнял у них бочонок и взвалил на плечо. Не скажу, чтобы меня самого не шатало… Но я хотя бы держался прямо. Хмм… Почти прямо.

– Жаль, здесь нет брата Тука, – цепляясь за плечо Робина, нетвердым голосом проговорил Вилл Статли. – Помните, как он недавно побился об заклад, что сможет в одиночку пронести полми… лмили… такой же бочонок?

– Еще бы! – фыркнул Робин. – И ведь пронес, святой выпивоха, чтоб ему лопнуть!

– Угу, пронес… После того, как вылакал из него половину! Вот бы посмотрел наш фриар, как Джон тащит эту штуку цели… ли… ли… ликом!..

– Он сказал бы тогда, что такого богатыря негоже звать Джоном Маленьким, – заявил Дик Бентли.

Он нес в охапке снятое со стражников барахло и, заглядевшись на меня, наступил на край волочащейся по земле кольчуги.

Я начал гадать, доберемся ли мы когда-нибудь до Шервудского леса.

– Святая правда! Брат Тук сказал бы, что Джона надо перекрестить! – Вилл Скарлет споткнулся о Дика и тоже полетел кувырком.

– А к чему нам брат Тук, чтобы перекрестить Джона? – вскричал Робин. – Я сам совершу над ним крестильный обряд не хуже любого попа!

Господи, эти парни когда-нибудь угомонятся?

– Правильно! – в восторге заорал Вилл Статли. – А я буду его крестным отцом!

Впереди зачернело то, что могло быть Шервудским лесом, но вполне могло быть и палисадом Ноттингема, на который шериф поклялся насадить головы лесных стрелков. Сумерки почти перешли в ночь, мне казалось, что мои спутники давно бредут по полям наугад, не очень-то заботясь о том, где закончится их путешествие.

Вздохнув, я переложил бочонок с правого плеча на левое.

– Вы сумасшедшие, парни, вы это знаете?

– Молчи, младенец! – гаркнуло сразу несколько голосов. – Ты еще не родился! Тебе еще рано агукать! Будешь пищать, когда мы окунем тебя в купель!

– Только попробуйте меня куда-нибудь окунуть! – пригрозил я. – Я сам вас тогда куда-нибудь окуну!..

…Но к тому времени, как мы оказались на лесной поляне, где Дикон с Кеннетом Беспалым дожаривали над костром поросенка, я уже не в состоянии был противиться воле большинства. А эти придурки загорелись мыслью меня окрестить и ни в какую не желали отступать от своей чумовой затеи.

Эль шумел у меня в голове так же громко, как ветер в вершинах древних дубов, и в конце концов я добровольно принял участие в общем веселье. Ладно, крестите, хрен с вами! Хоть горшком назовите, только в печку не ставьте! А «Маленький Джон» звучало ничуть не хуже, чем «Джон Маленький».

Я охотно помогал готовиться к крестильному обряду – до тех пор, пока с меня не начали сдирать одежду. Тут я заорал, что ни за что на свете не выряжусь в бабские колготки! Но под общий хохот и возгласы о том, какой же им попался крикливый младенец, меня все-таки раздели догола, и мой «восприемный отец» Вилл Статли набросил на меня плащ, прежде принадлежавший одному из людей де Моллара. Оставалось только надеяться, что суконная тряпка была липкой от варева вдовы Хемлок, а не от крови.

Потом меня щедро окропили элем, и Робин начал читать надо мной молитву, путая латинские и английские слова. Уж не помню точно, что он там нес, помню только, что это было ужасно смешно… Я хохотал, как полоумный, а еще громче ржали лесные стрелки. Оказалось, даже Дикон умеет смеяться!

Шутовская церемония завершилась торжественными словами Вилла Статли:

– Отныне раб божий Джон Маленький, – Статли икнул, вызвав у нас новый приступ веселья, – …нарекается Маленьким Джоном!

– Ныне, присно и во веки веков, – некстати подхватил Робин Гуд.

– Аминь!!! – грянуло над поляной, кружки с элем поднялись к ночным небесам.

Я во весь голос тоже потребовал кружку – и немедленно ее получил.

– За Маленького Джона! – возгласил Робин Гуд. – Пусть рас… тет большим!

У нас уже почти не осталось сил смеяться.

– За грозу шервудских кабанов и забредающих в этот лес жирных овечек! – Вилл Статли, даром, что был небольшого роста, доблестней всех сопротивлялся действию эля вдовы Хемлок и лучше других владел языком.

– Метких ему выстрелов и полных кошельков! – кружки без устали опрокидывались и наполнялись снова.

– Отдайте мои штаны! – громко потребовал я.

Разбойники не обратили никакого внимания на это справедливое требование.

– За Маленького Джона! – возглашали они.

– За щедрое лето!

– За жирных оленей!

Не иначе, как второй бочонок оказался бездонным.

Потому что мы еще сумели выпить за хороший урожай, за погибель сарацинов (тост Дикона Барсука), за освобождение Гроба Господня, за мир во всем мире (мой тост), за то, чтобы ноттингемский шериф подцепил проказу, за смерть всех лесников, за богатых путников на Великом Королевском Тракте, за Пресвятую Деву Марию (тост Робина Локсли), за падение Иерусалима (опять-таки тост Барсука), за падение курса доллара (снова мой тост), за теплое лето…

И я совершенно не помню, когда же я получил назад свои штаны…

…Но все-таки я их получил, потому что проснулся уже в них. Хотя без носков, без рубашки и без кроссовок.

Солнце било мне в глаза, на деревьях надрывались птицы. Я лежал возле погасшего костра, завернувшись в плащ и положив голову на живот моего крестного отца Вилла Статли. Его рыжая шевелюра полыхала ярче еле тлеющих углей.

Упившиеся разбойники, распростершись вокруг кострища в причудливых позах, нарушали не менее причудливыми звуками перекличку птиц Шервудского леса.

Сейчас мне полагалось ущипнуть себя за локоть и во всеуслышание пожелать проснуться еще раз. Я не сделал ни того, ни другого. С трудом выпутавшись из плаща, отыскал свои шмотки, надел рубашку, обулся и побрел с поляны в лес. По многим причинам мне хотелось побыть одному.

Наткнувшись шагов через сто на маленький ручей, я умылся и сел на поваленное дерево. В этом лесу было полно поваленных деревьев. Как будто никто не рубил их в Шервуде, предоставляя умирать от старости. Некоторые из здешних дубов имели в обхвате метров тридцать, их дупла вполне могли оказаться просторнее кухни в моей «хрущевке»…

– День добрый… Ау-у-эх!..

Я вскинул гудящую голову: рядом со мной, зевая, опустился на ствол Робин Локсли.

Видок у главаря разбойников был еще тот. Во взъерошенных русых волосах запутались листья березы, на щеке красовались грязные разводы, с лука, который он держал в опущенной руке, свисали зеленые веточки. Поставив лук между коленей, давясь зевотой, Локсли протирал кулаком глаза. Ни дать, ни взять, эльф с похмелья…

– Ну, что? – наконец промямлил разбойник.

– Что – «ну, что»?

– Как твоя голова? Вспомнил что-нибудь?

Я молча уставился в ручей.

Локсли издал гулкий рычащий звук и энергично встряхнулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал уже бодрее.

– Ну и эль варит вдова Хемлок, клянусь святым Кетбертом! У меня в башке как будто жужжит осиный рой…

Я кивнул – и тут же пожалел об этом. Робин верно подметил насчет роя… К тому же при малейшем движении головы осы начинали озверело кусаться.

– Клянусь, вчера заполночь я увидел на краю кружки Дика пляшущего лесного человечка, – пробормотал Робин.

– Ничем не могу помочь. Насчет пляшущих человечков обращайся на Бейкер-стрит к Шерлоку Холмсу.

– Что? Куда? К кому?

– Неважно.

Я съехал с дерева на землю, выудил из ручья дубовый лист, налепил его себе на лоб и закрыл глаза.

– А ты, Джон, вчера все орал про какую-то ведьму с котом… И то и дело принимался болтать на чужом языке…

Я покосился на Робина из-под полуопущенных век. Локсли тоже сполз со ствола и теперь сидел, прислонившись к нему боком; ярко-голубые глаза главаря шервудских разбойников исследовали меня въедливей, чем недавно – карие глаза Дикона.

– Могу поклясться, то была не латынь. И не язык норманов. И не язык кельтов.

– Не помню, – я снова зажмурился. – Ничего не помню.

Он заткнулся, и несколько минут длилось блаженное молчание. Потом Робин пробормотал:

– Я не собирался бить тебя так уж сильно, Джон.

Ну что я мог ответить? Всю жизнь мечтал с утречка с похмелья утешать разбойника двенадцатого века, в котором вдруг проснулись угрызения совести.

Робин шевельнулся, зашуршав лиственным ковром, и заговорил снова:

– Что ты будешь делать, если так и не вспомнишь, куда шел через Шервудский лес?

– Наверное, останусь в Шервуде навсегда.

Я сказал это только для того, чтобы он отвязался. Мне совсем не хотелось думать, что я буду делать, если не сумею вернуться. Меньше всего мне хотелось думать сейчас об этом!

Но, кажется, Робин Гуд воспринял мой ответ совершенно серьезно. Во всяком случае, его голос зазвучал серьезнее, чем когда-либо:

– Джон, было бы здорово, если бы ты остался. Ты крепко дерешься, ты не побоялся с голыми руками напасть на четырех наемников шерифа, из тебя бы вышел отличный шервудский волк. Но… если ты решишь остаться, ты и вправду можешь застрять в Шервуде навсегда.

Открыв глаза, я болезненно прищурился. Теперь Робин передвинулся так, что яркий солнечный свет окутывал его желтым плащом, не позволяя видеть лицо знаменитого разбойника. С огромной неохотой я поднял руку, заслоняясь ладонью от бьющих в глаза лучей… И обнаружил, что лицо Локсли не менее серьезно, чем его голос:

– Прошлой осенью, когда мы ограбили лондонского легата на Королевской дороге, шериф назначил за голову каждого из нас пять шиллингов, как за голову волка. Могу поспорить, еще до дня Святого Петра[8] он поднимет цену вдвойне. Если ты останешься здесь, за тебя тоже назначат награду. Ты станешь «волчьей головой», как и все мы. Да, сейчас наступает веселая пора, но зимой… Никто не знает, удастся ли нам пережить следующую зиму.

– А ведь ты наверняка не знаешь даже, удастся ли тебе пережить следующий день. Верно?

– Раз сам всемилостивейший король Ричард просит милостыню у английских землепашцев, дабы выкупиться из плена, – в голосе Локсли пробилось прежнее озорство, – в чем может быть уверен бедный лесной разбойник?

– Робин, – я сбросил со лба мокрый лист. – Скажи честно – ты сумасшедший?

Он наклонил голову к плечу, словно собака, пытающаяся понять человеческую речь.

Без особой надежды я постарался растолковать ему свой вопрос… И очень удивился, когда он понял. Робин Гуд отрывисто засмеялся и вскочил на ноги, разметав опавшие листья, как будто моя глупость разом вылечила его от похмелья.

– Ххха! А что за прок быть вольным стрелком, если ты будешь дрожать за свою шкуру, как какой-нибудь несчастный нормандский серв?[9] Джон, здесь, в Шервуде, живут те, кто не хочет носить на шее ошейник и лизать хозяйскую руку. Те, кому больше нравится быть вольным волком, которого травят и ловят, чем псом на цепи, которого кормят и бьют. Не знаю, длинная у нас будет жизнь или короткая, но в этой жизни мы свободнее короля! Над королем стоит римский папа, а над нами – только эти дубы да небеса!

Робин Локсли обвел рукой зеленое царство вокруг.

Нет, этот парень вовсе не сумасшедший. Скорее всего, он и вправду не дотянет до старости, но он знает, на что идет.

Я снова прислонился затылком к стволу и пришлепнул на лоб новый мокрый лист.

– Не знаю, получится ли из меня вольный стрелок… Ни разу в жизни не стрелял из лука.

Вожак разбойников уставился на меня так, словно я внезапно закукарекал.

– Ни разу в жиз… Джон, ты уверен, что ты не сарацин?!

2

Глава первая. Утро в Шервудском лесу

Бедняки и бедолаги,

Презирая жизнь слуги,

И бездомные бродяги,

У кого одни долги,

Все, кто загнан, неприкаян,

В этот вольный лес бегут,

Потому что здесь хозяин

Славный парень – Робин Гуд!

… И живут да поживают

Всем запpетам вопpеки

И ничуть не унывают

Эти вольные стpелки, -

Спят, укpывшись звездным небом,

Мох под pебpа положив, -

Им, какой бы холод ни был -

Жив, и славно, если жив!

«Баллада о вольных стрелках», Владимир Высоцкий

Я отпустил тетиву и не удержался от крепкого словца.

Опять!

Опять моя стрела чуть не разминулась с мишенью. А вот стрела Кеннета Беспалого воткнулась точно в центр набитого шерстью мешка, подвешенного к ветке вяза на другом краю поляны.

Черт, если Кеннет почти никогда не дает промаха, даже стреляя с левой руки, как же он стрелял до того, как палач отсек ему на правой руке большой, указательный и средний пальцы? Обычно такая мера заставляла браконьера навсегда позабыть о луке, но на этот раз наказание не достигло цели.

Каждое утро Кеннет просыпался раньше других вольных стрелков и подвешивал к ветке мешок из дерюги, плотно набитый овечьей шерстью. Он отходил на другой конец поляны, просовывал искалеченную правую руку в привязанную к стержню лука ременную петлю, затягивал ремень зубами и с угрюмым упорством начинал тренироваться в стрельбе.

Я никак не мог взять в толк, зачем ему нужны такие тренировки. Кен и без того стрелял не хуже остальных шервудских парней, кроме Робина Гуда, – но Робин в счет не шел. Вожак аутло как будто родился с луком в руках и на моей памяти ни разу не промахнулся по цели даже на полпальца. Уверен, он смог бы стрелять и под проливным дождем, и во время бури, и балансируя на раскачивающейся ветке, и даже стоя на голове… Вряд ли Кеннет Беспалый сумеет когда-нибудь добиться таких результатов.

Крестьяне в окрестных деревнях болтали, будто Робин Локсли – не сын Эллен Локсли из Халламшира, а подменыш. Будто бы первенца Эллен похитила лесная нечисть, подбросив вместо него в колыбель свое дитя. И, дескать, рядом с подкидышем в колыбельке приемные родители обнаружили лук, из которого Робин начал стрелять чуть ли не в младенчестве.

Глядя на то, как Локсли стреляет сейчас, я почти готов был поверить в то, что он – подкинутый эльф.

А глядя на то, как стреляю я, наверняка каждый решил бы, что я – подкинутый тролль. Может быть, в России двадцать первого века мои успехи могли бы показаться вполне сносными, но в Англии двенадцатого…

– Проверь руку, – негромко бросил Кеннет Беспалый.

Ну конечно! Я снова забыл проверить прицел. Указание Кена запоздало, моя стрела опять чуть было не улетела «в белый свет», чтобы безвозвратно сгинуть в путанице кустарника. Хорошо, что остальные ребята еще спали – иначе от хохота задрожали бы листья Великого Дуба. Не смеялся бы, может, только Робин.

Обычно вожак «волчьих голов» готов был громче всех веселиться по любому поводу, но надо мной подтрунивал реже других. Если бы я смог вообразить, будто у Локсли имеются, как говорят в двадцать первом веке, «комплексы» – я бы заподозрил, что в нем засел некий комплекс вины в отношении меня. Что, считая себя виновным в моей амнезии, Робин почитает своим долгом учить меня уму-разуму, наставлять и опекать.

Конечно, все это были лишь мои домыслы. Если у кого в здешнем мире и отсутствовали все и всяческие комплексы, так это у Робина Локсли.

Я медленно натянул тугую вощеную тетиву, не забыв подвигать стрелой вверх-вниз вдоль лука, чтобы точнее взять прицел. Результаты не замедлили сказаться: мне удалось «тяжело ранить» набитый шерстью мешок… В то время как стрела Кеннета опять воткнулась прямехонько в его середку.

Кеннет выдернул из мишени стрелы, и мы в ожесточенном молчании возобновили тренировку.

Самое тоскливое время в лесу – не ночь. Тоскливей всего здесь бывает на раннем рассвете, когда ночные твари уже спят, дневные еще не проснулись, а в голову беспорядочной толпой ломятся непрошенные мысли.

Первая мысль, которая неизменно приветствовала меня по пробуждении, была всегда одна и та же: неужели я застрял здесь навсегда? След в след за ней обычно гарцевала вторая мысль: жутко подумать, что творится с матерью, если там, у нас, тоже прошло почти два месяца! А Матильда Деркач, недоделанная ведьма, сокращенный бухгалтер? Пытается ли она как-то исправить «несчастный случай на производстве»? Впрочем, если бы она что-нибудь могла сделать, она бы уже это сделала. А раз не делает – значит, не может. Значит, я и вправду основательно здесь увяз!

Кеннет Беспалый коротко одобрительно буркнул, когда моя стрела воткнулась в центр холщового мешка. Я не стал объяснять лесному стрелку, что целился сейчас не в тренировочного «болванчика», а в ведьму, которой суждено родиться через семьсот пятьдесят лет в далекой-предалекой стране…

А ну-ка, напряги мозги, студент-историк: что в этот момент происходит в России? Конец двенадцатого века… Тысяча сто девяносто третий год. Нашествие татаро-монголов уже началось? Или Ярослав Мудрый продолжает выдавать замуж своих многочисленных дочерей? Что у Ярослава было много дочек и что ни один современный ему европейский монарх не остался без свадебного подарка, я помнил не по учебникам, а по фильму «Ярославна – королева Франции».

«Барон Жермон поехал на войну!

Барон Жермон поехал на войну-у…

Его красавица-жена

Осталась ждать, едва жива

От грусти и печа-а-али…»

Пресвятая Дева Мария, увижу ли я еще когда-нибудь этот фильм? Увижу ли вообще экран телевизора или компьютера, побреюсь ли электробритвой, а не ножом, отмокну ли в нормальной ванне, а не в емкости, сшитой из оленьих шкур и наполненной горячим отваром полыни и дикой петрушки? Может, такой отвар и вправду отбивает человеческий запах, помогая скрадывать зверя, зато всякий раз после мытья я начинал чувствовать себя диковинной помесью животного и растения – таким зверино-травяным ароматом от меня несло. Но самое ужасное ждало меня впереди, причем в очень недалеком будущем.

ЧТО БУДЕТ, КОГДА Я ПОЛНОСТЬЮ ИСТРЕПЛЮ СВОИ ДЖИНСЫ?

Я уже вторую неделю носил камизу[10] и котту[11] – с тех пор, как моя рубашка окончательно проиграла в единоборстве с лесными колючками, – но мне становилось худо при мысли о том, что заменяет здешним жителям штаны… Ну неужели так трудно пришить две нормальные штанины к их кретинскому «брэ», который у нас в двадцать первом веке назвали бы просто женским поясом? Мои истрепанные джинсы пока что оправдывали нашитый на них славный лейбл «Levy's», и все-таки вскорости явно должны были отправиться по стопам рубашки. И тогда не миновать мне напяливать чертовы «шоссы», больше всего смахивавшие на обычные шерстяные чулки…

– ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА, КТО ТАК НАТЯГИВАЕТ ТЕТИВУ?!

Громкий негодующий голос грянул мне прямо в ухо, я дернулся от неожиданности – и моя стрела улетела прямехонько «в молоко».

Локсли зашипел, как будто взял в рот слишком горячий кусок.

– Наконечник стрелы перед выстрелом должен касаться стержня, Малютка, сколько раз повторять! Силенок, что ль, не хватает, чтобы как следует натянуть лук?

И с чего я взял, будто у Локсли в отношении меня имеется комплекс вины? Нет у этого типа ни комплексов, ни вины, ни элементарного чувства такта!

Совершенно бестактно отобрав у меня лук, Робин во весь голос принялся учить, как с ним обращаться… Я слышал его поучения как минимум две тысячи раз, но толку от них пока было не больше, чем от лекций по гражданской обороне.

А на поляне, зевая и потягиваясь, уже появлялась остальная братва, и из дупла Великого Дуба выглянул заспанный монах Тук: фриар крутил головой и таращил глаза, напоминая разбуженную сову. Обычно Тук ночевал в своей «сторожке» у брода, но вчера, засидевшись с нами заполночь, не захотел возвращаться по темноте в Фаунтен Дол и устроился на ночлег в дупле, где мы обычно коптили туши оленей.

– Тук! Спускайся! – заорал Вилл Статли, встряхивая ярко-рыжими вихрами. – Тебе бы только дрыхнуть, ленивый плут! А кто будет спасать наши заблудшие души?

– Не будите – да не будимы будете, – сквозь зевоту пробормотал Тук и снова скрылся в дупле.

Он явно еще не совсем проснулся, раз не послал Вилла по-латыни. Ученость разве что не выплескивалась у нашего фриара из ушей… Если только он и вправду был фриаром.

Никто из нас не знал, был ли Тук в самом деле монахом или привирал. Так же как никто не знал, учился ли он и впрямь в школах всеобщих искусств в Болонье, Саламанке и Париже.

Этот веселый цветущий здоровяк пришел однажды в Ноттингем в потрепанной рясе, с тощей котомкой за спиной, поболтался по окрестным деревням, развлекая народ проповедями, чувствительными историями и непристойными песенками, забрел в Шервуд, заночевал в развалинах античного святилища возле брода… И остался там жить. И обитал в своей «сторожке» уже третий месяц, хотя то и дело грозился снова двинуться в дорогу, как и полагалось члену славного ордена епископа Голии.

Никто в Шервуде, а я тем более, слыхом не слыхивал про такого епископа, но наверняка этот Голия был неплохим мужиком, раз в его орден вступали парни вроде Тука. По словам Тука, члены его ордена, голиарды, или ваганты, были не просто голью, а голью перекатной и скитались по белу свету, припадая к источникам знаний в университетах всего христианского мира и черпая вдохновение в кабаках разных стран. Было бы очень жаль, если бы наш фриар однажды присоединился к своим странствующим собратьям и ушел на поиски более веселых мест, чем Шервуд.

Но пока все угрозы Тука покинуть нас оставались лишь угрозами, и его гулкое: «Pax vobiscum!»[12] каждый божий день открывало трапезы у подножия Великого Дуба.

«Волчьи головы» приняли бродячего монаха в свой круг так же просто, как приняли меня, – не особо донимая голиарда-ваганта вопросами и мирясь с его привычкой мешать английские фразы с чужеземной речью. Точно так же аутло мирились с моим незнанием вещей, которые положено знать любому младенцу, или с ехидством Дика Бентли, или с ворчанием Дикона Барсука, или с молчаливой угрюмостью Кеннета Беспалого.

Кроме Барсука, который по здешним меркам считался стариком – ему уже перевалило за сорок – и тридцатилетнего Кеннета все разбойники Шервуда были молодыми, веселыми и беспечными, и кровь играла в них, словно хмель в дубовых бочках вдовы Хемлок. Под сенью королевского леса иногда вспыхивали ссоры, перепалки и даже драки, короткие и бурные, как весенняя гроза, но это не мешало нам оставаться волками одной стаи. И в то время как за пределами Шервуда вся «веселая Англия» притихла, придавленная чрезвычайным сбором на выкуп короля Ричарда, лесные беглецы осмеливались не только жить себе да поживать, но и жить весело! Многие добропорядочные обитатели Ноттингемшира уже давно забыли, что такое кусок мяса в супе, но «волчьи головы» чуть ли не каждый день ели королевских оленей, запивая их элем за здравие томящегося в плену царственного крестоносца.

Как ни странно, в тесной компании староанглийских уголовников я редко чувствовал себя чужим. Наверное, потому, что каждый в шайке лесных стрелков так или иначе выпадал из круга.

Беглец из Йоркшира Робин Локсли, «эльфий подкидыш», убивший в ссоре своего отчима; закоренелые браконьеры Кеннет Беспалый и Вилл Скарлетт, наплевавшие на норманские охотничьи законы; упрямец Дикон Барсук, приговоренный к смерти за убийство шерифского мытаря; бешеный рыжеволосый драчун Вилл Статли, проломивший голову королевскому судье; «черная овца» в семье, вор и конокрад Дик Бентли, в голодный год отважившийся на ограбление церкви; красавчик Аллан-э-Дэйл, с трудом избежавший тюрьмы за дерзкую песню, сочиненную про старого барона Роже… Аллан считал себя менестрелем и угощал нас по меньшей мере одной свежей песенкой в день. О, эти Аллановы песни! Но лесные стрелки сносили их так же добродушно, как мою более чем посредственную стрельбу из лука, латынь фриара или тягу к безрассудным эскападам Робина Локсли.

За полтора месяца, проведенных с Робином бок о бок, я успел понять две вещи: во-первых, этот парень – лидер от бога, во-вторых – под его предводительством мы все скоро плохо кончим.

До сих пор нам везло. Пресвятая Дева Мария, я просто не мог понять, почему нам так везет!

В середине июня мы ограбили конвой, везущий в Вестминстер деньги, собранные на выкуп короля. Только беспримерная наглость (или слепая удача) помогла нам успешно провернуть это дельце и даже обойтись при этом малой кровью. Троих наемников смели с седла стрелы, свистнувшие из зеленой путаницы листвы, одна из упряжных лошадей пала, и уцелевшие люди де Моллара поняли: стрелять в ответ по вязам и дубам – пустая затея. Справедливо рассудив, что вверенное их попечению сокровище не стоит лишней дырки в шкуре, норманы так резво пустились наутек, как будто решили без передышки чесать до самой «милой Франции». Одного из них мы все же перехватили, посадили на передок повозки, в которой место сундука с деньгами заняли стонущие и бранящиеся раненые, и отправили весь этот груз обратно в Ноттингем.

Хотел бы я знать, попало ли по назначению письмо, которое мы вручили вознице? На месте наемника я бы поостерегся передавать такую мессагу известному своей вспыльчивостью шерифу. И все-таки жаль, если благодарность шервудских аутло щедрому господину Певерилу не дошла до адресата: мы все вложили в письмо массу хулиганского вдохновения, и брат Тук очень красиво начертал его на восковых дощечках на двух языках – французском и латыни.

Думаю, дощечки все же попали в руки Вильяма Певерила, потому что на следующий день цена за голову каждого разбойника была поднята до пятнадцати шиллингов, тогда как за голову Робина Локсли, чье имя стояло первым под издевательским письмом, шериф пообещал все двадцать пять.

Эту новость принес нам взволнованный Мач – и немедленно угодил в песню об «ограблении века», которую как раз сочинял Аллан-э-Дэйл. Не дожидаясь, пока Аллан введет в сюжет и меня, я ретировался в обиталище брата Тука, а по возвращении узнал, что Локсли, Скарлетт и Статли отправились развлекаться в ноттингемскую гостиницу «Путь в Иерусалим». Японский городовой, Пресвятая Дева Мария, как только шериф мог оценить их безмозглые головы так высоко?!

Однако парни не только принесли свои дорогостоящие тупые головы обратно, но и извлекли из этой вылазки немалую пользу. Они наткнулись в питейном заведении на слугу ньюстэдского аббата и накачивали его элем до тех пор, пока бедняга не разрыдался и не начал причитать, как ему не хочется покидать Ноттингем, где живут такие гостеприимные и щедрые люди! И почему его господину приспичило срочно возвращаться в обитель, да еще именно через Шервуд, где кишмя кишат кровожадные разбойники? Ну как бандиты пронюхают, что аббат везет с собой взысканный с ноттингемского констебля огромный долг? А ведь скряга-аббат даже не пожелал нанять приличную охрану или хотя бы двинуться в обход через Хокнелл! Ему, видите ли, взбрело в голову завтра на рассвете быстренько проскользнуть в монастырь по южной тропе…

Скарлетт, Робин и Статли поставили собутыльнику в утешение еще один кувшин эля и вернулись в Шервуд.

На следующий день к одному «ограблению века» прибавилось второе.

Кто бы мог подумать, что в пожитках божьего слуги окажется столько добра! Видно, «чрезвычайный сбор» не истощил кошельки клириков так основательно, как кошельки мирян. Правда, аббат уверял с пеной у рта, что все это – имущество Господа, но монах Тук в блистательном философском диспуте опроверг жалкие увертки. Разбитый в пух и прах красноречием фриара, деморализованный угрожающими взглядами Вилла Статли, Кеннета Беспалого и Дика Бентли, святой отец был окончательно раздавлен вежливым приглашением Робина Локсли разделить с нами обед.

Похоже, в ту пору аббат как раз сидел на диете, потому что с трудом проглотил пару кусков, но все равно ему пришлось заплатить за угощение золотым перстнем и массивной золотой цепью, при виде которой некоторые мои знакомые в двадцать первом веке скукожились бы от зависти. Мало того – по окончании трапезы преподобный отец был вынужден отслужить мессу для обчистивших его до нитки негодяев!

Такие приглашения на обед выловленных на дороге путников доставляли уйму удовольствия непритязательным до развлечений аутло. Кто только не пировал с нами в Шервуде! Но самой сумасшедшей была пирушка, в которой участвовали королевские лесники.

Испокон века в деревне Папплвик на южной окраине леса и в деревушке Лакстон на северной жили лесные смотрители, в чьи обязанности входило вылавливать и истреблять в королевских охотничьих угодьях волков, браконьеров и объявленных вне закона беглецов. Чем лесники и занимались со времен Вильгельма Завоевателя, одновременно втихую стреляя дичь во вверенном их попечению заповеднике… «Что охраняешь – то и имеешь» – этот девиз оказался справедливым не только для России двадцать первого века.

И вот недавно вековой традиции пришел конец.

Беспечно раздарив половину богатств ньюстэдского аббата жителям окрестных деревень, закатив пир горой для самого большого селения, лежащего в пределах Шервуда – Менсфилда, Робин весь следующий день промаялся ужасным похмельем, а под вечер объявил, что хочет истратить остатки «господних денег» на святую цель: на примирение псов и волков.

Мы долго хохотали над очередной шуточкой Локсли. Аллан даже начал сочинять на эту тему веселую дерри-даун[13], как вдруг выяснилось, что на сей раз Робин вовсе не шутил и уже послал двух менсфилдских мальчишек с приглашениями в Папплвик и в Лакстон.

Вот тут нам стало не до смеха. Сужу по себе – многим «волчьим головам» наверняка захотелось забиться в самую глухую чащобу, поближе к настоящим волкам, подальше от приглашенных Робином на обед сторожевых псов.

И все-таки в назначенное время, рыча, скалясь и огрызаясь друг на друга, мы приплелись на поляну Великого Дуба, чтобы «преломить хлеб» с девятнадцатью лесниками… Я был совершенно уверен, что свой следующий хлеб мы будем преломлять уже в ноттингемской тюрьме перед казнью – если вообще дотянем до тюрьмы.

Однако удача улыбнулась нам и здесь.

Лесные стражи и впрямь явились на поляну вооруженными до зубов, с возком, набитым мотками веревки и цепями, – но были раскатаны в тонкий блин предложением Локсли выплачивать им по десять шиллингов серебром ежемесячно. Шевеля губами, загибая пальцы, наши гости высчитали, сколько каждый из них сможет получить за год от живых и свободных аутло, и сколько им перепадет от Вильяма Певерила за предание разбойников в руки закона… Короче говоря, щедрость Робина Гуда в очередной раз одержала решительную победу над скупостью шерифа.

Заключение сделки было спрыснуто бочонком самого лучшего эля, и впервые за сотню лет браконьеры вместе с лесниками уплели в королевском заповеднике матерого кабана, добродушно споря друг с другом о настораживании ловушек и о тонкостях псовой охоты…

– …Хей, ты что, заснул?! – Робин Локсли отвлек меня от воспоминаний, больно саданув локтем в бок. – Показываю в последний раз, Малютка, как надо натягивать тетиву!

Я тяжело вздохнул.

– Ладно, показывай, только помедленней.

– Смотри! – кивнул Робин.

Очень медленно поднял лук – и послал две стрелы одну за другой так быстро, что первая из них еще не достигла цели, когда вслед за ней устремилась вторая, а третья тем временем легла на тетиву.

Но эта стрела так и не рванулась в полет: в туловище «болванчика» ударил арбалетный болт, и Робин в мгновение ока развернулся к зарослям, откуда был сделан выстрел.

Глава вторая. Псы и волки

Тут Робин взял свой верный лук

И связку длинных стрел

И, отойдя от лесников,

На них, смеясь, смотрел.

Вовсю смеясь, за разом раз

Спускал он тетиву,

И каждый раз один лесник

Валился на траву.

«Робин Гуд и лесники», перевод Игн.Ивановского

Локсли тихо выругался, Вилл Скарлетт и Дик кинулись к оружию, Вилл Статли, разводивший костер, схватился за толстый сук.

А я только сжал кулаки, когда из зарослей лещины стали выскальзывать люди с натянутыми луками – один, второй, третий, четвертый… Последним показался высокий чернобородый тип, прижимающий к плечу ложе охотничьего арбалета.

Сандерс Харпер, главный лесник Папплвика.

Только Харпер мог перезарядить арбалет так быстро и только он один мог так метко выстрелить с расстояния в сто шагов – именно столько отделяло нашу мишень от кустов на краю поляны.

Значит, удача наконец-то решила отправиться на поиски других, более рассудительных любимцев. Я так и знал! Так и знал, что все закончится чем-то в этом роде!

– Опусти лук, Локсли, – с поганой ухмылочкой бросил Харпер. – Ты мне нужен живым, я не хочу портить твою шкуру.

Краем глаза я видел, как его товарищи медленно движутся вокруг поляны, держа лесных стрелков под прицелом, как Кеннет Беспалый отчаянно пытается просунуть искалеченную руку в привязанную к стержню лука петлю, как отрезанные от своих луков Скарлетт и Дик берутся за ножи, а сидящий на поваленном дереве Аллан-э-Дэйл заслоняется арфой, словно щитом. Застывший рядом с Алланом смертельно бледный Дикон Барсук молча шевелил губами, должно быть, творя молитву.

Сколько раз я говорил: нужно оставлять кого-нибудь на стреме! Так ведь нет, Локсли должен был разыгрывать из себя самого крутого волка в здешнем лесу! Дескать, у меня две мокрухи, три побега, я три года на зоне миской брился, собаки мой след не берут – боятся…

Я невольно попятился, пытаясь уйти с линии прицела Рябого Руперта, лучшего папплвикского лучника. Но наконечник стрелы изуродованного оспой лесника был словно намагничен – если представить в качестве магнита мое сердце.

Кажется, скоро все мои проблемы разрешатся сами собой…

Если бы только Руперт стоял чуть ближе! Если бы он только отвлекся на пару секунд!

На это нечего было надеяться, и я продолжал с бессильной яростью смотреть, как шестеро лесников берут нас в кольцо.

Думаю, только слухи о невероятной меткости вожака разбойников удерживали королевских псов от немедленных действий. Робин по-прежнему натягивал тетиву, и все знали, что, даже смертельно раненый, он успеет выстрелить и почти наверняка попадет. Поэтому лесные смотрители ступали очень осторожно, старательно избегая резких движений.

Харпер наконец поравнялся с Великим Дубом и снова ухмыльнулся. Ухмылка получилась не слишком убедительной – наверное, потому, что Робин Гуд продолжал целиться ему в лицо.

– Пришел позавтракать с нами, Харпер? – любезно осведомился Локсли.

Вот улыбка Робина вышла такой широкой и добродушной, что я невольно почувствовал гордость за этого мерзавца, чье безрассудство наверняка будет стоить нам головы.

– Позавтракать? – фыркнул Харпер. – Я не ем тварей, принадлежащих королю!

– Несколько дней назад на этой самой поляне ты болтал совсем по-другому! – прошипел Статли.

Главный лесник опять ухмыльнулся, блеснув зубами сквозь курчавую бороду.

– С тех пор цена за ваши шкуры здорово выросла, волчары. Шериф пообещал по тридцать шиллингов за каждого живого аутло и по двадцать за мертвого. А за йоркширца он сулит пятьдесят шиллингов, если мы притащим его живьем. Опусти лук, Локсли, или я всажу тебе болт в колено и отволоку в Ноттингем, привязав к конскому хвосту!

– Шевельни пальцем – и получишь стрелу между глаз, – все с той же обаятельной улыбкой откликнулся Робин.

Он продолжал удерживать тугую тетиву, и руки его не дрожали, зато приклад арбалета все сильнее вдавливался в плечо лесника, показывая, что тот начинает уставать – как от тяжести оружия, так и от затянувшихся переговоров.

– В последний раз предлагаю, Локсли, – прорычал Харпер. – Сдайся, и я…

Никто так и не узнал, чем собирался прельстить главный лесник вожака аутло, чтобы тот добровольно сунул шею в петлю. Может, щедрыми заупокойными службами?

В поднебесье вдруг раздался душераздирающий вопль, и на голову Харперу свалился брат Тук.

Главный лесник, его оружие, доблестный фриар – все смешалось в одну живописную кучу, и Рябой Руперт невольно направил туда свой лук и свой взгляд. Именно такого подарка судьбы я и ждал!

Рванувшись вперед, я ударил ногой с разворотом, послав Руперта в сторону Статли. То, что в полете лесник принял в бок стрелу, которую его товарищ выпустил в Вилла, было чистейшей случайностью, а вовсе не моим хладнокровным расчетом.

Свистнувшая сбоку стрела царапнула мое плечо, но мне было некогда выяснять, кто ее пустил. Откуда ни возьмись у меня в руках оказался лук Рябого Руперта, и я врезал длинным тисовым стержнем по голове лесника, который прицелился в борющихся на земле Харпера и монаха.

Кто там говорил, будто я никогда не научусь пользоваться луком? Правда, от удара лопнула тетива, зато лесник упал, не вскрикнув.

Все произошло буквально в течение пяти-шести секунд. Едва Тук прыгнул на Харпера, как на поляне словно закрутился стремительный ураган, и когда я развернулся на крик слева, готовый бить или защищаться, оказалось, что бить больше некого, да и защищаться не от кого.

Два лесника лежали навзничь в разных концах поляны, у одного стрела с серым оперением торчала из груди, у другого – из левого глаза.

Вилл Статли наклонился над третьим лесником, который с хрипением скреб ногами траву, обеими руками сжимая древко засевшей в кадыке стрелы. Вилл резко рванул раненого за волосы, отклонив его голову влево, и полоснул ножом по горлу под щетинистым подбородком.

Я отвернулся, борясь с тошнотой.

– Bene venebatur![14] – прокомментировал брат Тук.

Фриар уже стоял на ногах, сжимая охотничий арбалет: тяжелый болт так и остался в желобе, но с дуги капала кровь, а вместо затылка у растянувшегося на животе Сандерса Харпера было кровавое месиво.

– Пощадите!.. Богородицей молю… Смилуйтесь!..

Скарлетт и Дик с треском выломились из кустов, волоча последнего оставшегося в живых папплвикского лесника. Белобрысый парнишка, чем-то напоминающий Мача из Руттерфорда, с прискуливанием взывал то к Пресвятой Деве, то к своим конвоирам.

Парня швырнули на колени рядом с поваленным буком, на который успел снова усесться Аллан-э-Дэйл, озабоченно осматривающий арфу. По лицу менестреля текла кровь, но его явно больше волновала целость инструмента, чем целость собственной кожи. Убедившись, что арфа не пострадала, Аллан подкрутил колки и принялся аккомпанировать молящему нытью лесника.

– Харпер сказал – дескать, чего ждать, пока награда уйдет к другим… Он сказал, все равно ваши головы скоро будут торчать на палисаде Ноттингема… Это он так сказал! А я, напротив…

– А ты, напротив, явился сюда, чтобы тоже стать вольным стрелком, так?

Парень, похоже, совсем спятил от страха, если принял злобную издевку Вилла Статли за чистую монету.

– Так! – с готовностью воскликнул он. – Я всегда хотел! Я всегда мечтал стать вольным стрелком, я ж говорил вам… Помните?

Вот теперь я вспомнил, как зовут сопляка – Алек. Правильно, во время братания «волков» и «псов» мальчишка надрался вусмерть и начал кричать, что желает остаться с нами, чтобы тоже каждый день охотиться на «черного зверя»!

Алек продолжал ныть, и Аллан наконец подстроился под тональность его причитаний. Некоторое время они выступали вместе, но скоро менестрель прижал ладонью стонущие струны, а Алек вытянул шею, словно аист при виде коршуна.

Робин Локсли закончил срывать с трупов колчаны и направился к центру поляны, проверяя на ходу лук, прежде принадлежавший одному из стражей леса. Он не смотрел на стоящего на коленях лесника, но Алек всем телом подался к вожаку аутло и взял тоном выше:

– Господин! Клянусь небесами… Клянусь всеми святыми… Я буду служить вам верой-правдой!.. Клянусь Иоанном, Петром и Павлом…

– Ты уже клялся этими тремя апостолами. – Локсли пробежал пальцами по вощеной тетиве, осматривая ее так же придирчиво, как Аллан – струны своей арфы. – Всего два дня назад, на этой самой поляне. Помнишь?

– Я… Да, я… – Парень съежился, осев на пятки. – Так ведь я же…

Робин Гуд оттянул и снова отпустил тетиву, которая пропела громче басовой струны потрепанной арфы менестреля. Алек умолк и затрясся, и я вдруг понял, что с меня хватит.

– Робин! Пускай он…

Слово «убирается» застряло у меня в глотке.

Робина Локсли отделяло от папплвикского лесника всего три шага – и ясеневая стрела пробила грудь мальчишки почти навылет, на полфута выйдя у него из-под лопатки. Тело медленно осело на траву, опустившись на бок так неторопливо, как будто парень прилег отдохнуть. Аллан слегка отодвинулся, когда голова мертвеца уткнулась ему в ногу.

Недолгое молчание первым нарушил фриар Тук.

– Vae victis![15] – пробормотал он, поднимая перед собой окровавленный арбалет, словно крест, и возводя глаза к небу.

К сожалению, я не знал по-латыни ничего, кроме «пуэр, соцер, веспер, генер» – поэтому нашел спасение в шестиэтажной русской брани.

Глава третья. Робин Гуд и вдова

– Что слышно, хозяйка, у вас в городке? -

Старуху спросил Робин Гуд.

– Я слышала, трое моих сыновей

Пред казнью священника ждут.

– Скажи мне, за что осудил их шериф,

За что, за какую вину:

Сожгли они церковь, убили попа,

У мужа отбили жену?

– Нет, сударь, они невиновны ни в чем.

– За что же карает их суд?

– За то, что они королевскую лань

Убили с тобой, Робин Гуд.

– Я помню тебя и твоих сыновей.

Давно я пред ними в долгу.

Клянусь головою, – сказал Робин Гуд, -

Тебе я в беде помогу!

«Робин Гуд и шериф», перевод С.Маршака

В зябкий и мокрый день все лесные птицы примолкли, забившись в гнезда, и голос Робина Локсли прозвучал над Лисьим Яром почти в полной тишине:

– Нет. Я не сумасшедший, чтобы соваться сейчас в Ноттингем. Я не Господь Бог и не архангел, разбивающий оковы огненным мечом. Я не могу вызволить твоих сыновей из темницы.

Вдова Хемлок поднялась с колен – медленно и неловко, потому что ее суставы ныли от холодной влаги травы, и высвободила локоть из пятерни Маленького Джона, который помог ей подняться. Дождь, сыпавший с перерывами уже четвертый день, недавно стих, но все равно в лесу было немногим суше, чем на дне реки.

Нахохлившиеся под своими серо-зелеными плащами разбойники имели сейчас жалкий вид, и трудно было поверить, что голова каждого из них оценена в немыслимую кучу денег. Даже половина суммы, обещанной за одного из этих бродяг, сделала бы богачом любого жителя Руттерфорда… Или, вероятнее, сделала бы его покойником, позарься он на награду шерифа, как это уже случилось с шестерыми лесниками из Папплвика и с теми их товарищами, которые пытались отомстить за бойню на поляне Великого Дуба.

Почти весь июль в лесу шла ожесточенная, скрытая в глухих урочищах война аутло со стражами леса, а ко дню Святого Петра на старом кладбище Блидворса за церковью Святой Марии появилось семь новых могильных плит с вырезанными на них луками, – мест последнего успокоения лесников. Восьмую могилу отмечал только большой камень, но разбойники заставили настоятеля церкви освятить ее так же, как остальные. Лесные стрелки выбрали для могилы Вилла Скарлетта место под большими тисовыми деревьями, которые давали самые лучшие ветви для луков, и монах Тук после заупокойной службы пропел над простым надгробьем еще несколько псалмов, добавив к ним любимую песню Скарлетта о пастушке Розамунде.

Смерть Скарлетта и Тома Скотта, старейшины блидворских лесников, завершила войну «псов» и «волков». Теперь Шервудом почти всецело владели «волчьи головы», а десять шиллингов серебром, обещанные когда-то Робином Локсли каждому из королевских лесных стражей, достались семьям тех лесников, кого похоронили за церковью Святой Марии. Выжившие удовольствовались половиной суммы, сочтя ее по-королевски щедрой платой.

Сам король наверняка снял бы своим продажным слугам головы с плеч, прознай об этой сделке с бандитами – но где он был сейчас, грозный владыка Англии, Нормандии, Анжу и Аквитании, Ричард Львиное Сердце? До сих пор бряцал цепями в темнице германского императора. Зато лучники Робина Гуда могли скрываться за каждым деревом, и их колчаны всегда были полны стрел, а мошна – серебра.

Великий Королевский Путь на Йорк никогда не пустел, и, как ни разбрасывал странный главарь разбойников пенни и шиллинги по окрестным деревням, его казна не оскудевала.

Робин Локсли и впрямь вел себя очень странно… Настолько странно, что многие считали его сумасшедшим. Святые угодники, по английским лесам и дорогам всегда шастали объявленные вне закона отчаявшиеся бродяги, лишившиеся домов вилланы, разоренные сокмены, беглые сервы, а когда новоиспеченный король Ричард принялся выколачивать из англичан деньги на крестовый поход, таких изгоев стало еще больше, и зачастую они сбивались в стаи, как волки в голодный год. Их банды были куда опаснее волчьих стай, и расправлялись с ними безжалостней, чем с волками: едва ли какая-нибудь из больших и мелких шаек, объявлявшихся за последний десяток лет в Нотингемшире, сумела пережить хотя бы одну зиму… Но несколько аутло под предводительством йоркширца Робина Гуда хозяйничали в Шервуде уже второе лето, больше того – вели себя так, будто являлись сюзеренами всей округи!

По правде сказать, еще никто из здешнего простого люда не знал таких щедрых сюзеренов – и таких веселых в придачу. Даже в церквях во время служб прихожане, хихикая, рассказывали теперь друг другу об очередной проделке лесных стрелков. Не смеялись только жертвы этих проделок. Впрочем, среди них никогда не бывало тех, у кого отобрали бы последнее. Напротив, многие бедняки сумели справиться с чрезвычайным сбором только благодаря безрассудно щедрой шервудской шайке, поэтому разбойники не испытывали недостатка в доброжелателях, готовых оповестить их о «кудрявых овечках», собирающихся двинуться через лес.

«Раздай все, что у тебя есть, дабы войти в царствие небесное», – возглашали все до единого проповедники, даже если сами и не думали так поступать. «Отбери все, что можешь, от одёжи до жизни, чтобы выжить», – так поступали раньше все разбойничьи шайки. Но еще никто и никогда прежде не отбирал у одних, чтобы отдать другим. И еще никто из аутло не превращал свои ограбления в бесшабашные выходки, достойные беззаботных подростков, а не затравленных беглецов. К тому же эти беглецы с несказанной наглостью осмеливались называть себя «вольными», как будто во всем Ноттингемшире только висельники, обосновавшиеся в Шервуде, обладали истинной свободой! Ходили даже слухи, будто Робин Гуд объявил Шервудский лес свободным от норманской хартии[16], даровав право охотиться там любому, кто может держать лук.

Конечно, это были всего лишь слухи, но находилось немало простаков, готовых в них поверить. И все больше деревенских юношей учились трубить в охотничьи рога, а все окрестные мальчишки вместо игры во взятие Иерусалима играли теперь в лесных аутло, стражников шерифа и наемников де Моллара; причем каждый сорванец желал быть только вольным стрелком, обводящим своих врагов вокруг пальца.

Пока что «волчьим головам» и вправду удавалось дурачить смерть.

Симон де Моллар еще не оправился от раны, нанесенной Робином Гудом, а разноплеменная шваль де Моллара – гасконцы, брабантцы, фламандцы – искала аутло в основном в питейных домах и под юбками местных женщин, поэтому люд по деревням все громче роптал, поминая «датский день»[17]. Шериф же Певерил, доведенный до остервенения тем, что во время его последнего тура[18] выборные от сотен не дали внятных показаний против разбойников, грозил самыми страшными карами за нарушение закона круговой поруки… Напрасно. Саксы явно готовы были поклясться не только на Евангелии, но и на Коране, что никогда не видели никого из шервудских висельников и едва ли что-нибудь слышали о них. Мир в Ноттингемшире как будто повернулся вокруг своей оси, если круговая порука «волчьих голов» значила теперь для людей гораздо больше поруки, которую предусматривали английские законы.

– Ты должен спасти моих сыновей, – вдова Хемлок в упор посмотрела на главаря разбойников, который не отрывал глаз от гусеницы, меряющей методичными шажками стержень его лука. – Это твоя вина, что их приговорили к смерти! Да разве раньше они осмелились бы поднять руку на королевского оленя? Никогда! Они угодили в беду из-за тебя, йоркширец!

– Брось. Твои парни сами виноваты, что влипли, – пожал плечами Вилл Статли. – Их прихватили у еще тепленького оленя – так чего же ты хочешь? Тот, кто суется в лес за олениной, должен быть попроворней, знаешь ли, и помнить, что брюхо любого стражника такое же мягкое, как у оленя…

Вдова Хэмлок резко повернулась к Виллу, и рыжеволосый крепыш попятился он шагнувшей к нему худощавой седой женщины.

– Это вы виноваты в том, что моих сыновей завтра казнят, – прошипела вдова, уперев руки в бока. Все аутло, с которыми она встречалась взглядом, невольно отводили глаза. Перед кошкой, защищающих своих детенышей, часто пасует даже самый храбрый пес. – Вы научили молодых дураков трубить в охотничьи рога! Вы подбили их стрелять королевскую дичь, как будто они – голубых кровей! Вы вопили, что норманы отбирают наше старинное право охотиться на тварей, которые принадлежат одному Господу Богу! И вот чем все это обернулось! Да разве мой муж позволил бы нашим оболтусам взять в руки лук? Их лапы созданы для сохи, не для лука. Но Дерик давно мертв, а мои сыновья… – Вдова всхлипнула, но тут же сжала губы и сердито провела тыльной стороной ладони по мокрому лицу. Мокрому как от слез, так и от капающей с листьев воды. – …Моих сыновей завтра повесят. У городских ворот уже возвели помост с виселицами, и все ноттингемцы придут завтра смотреть на казнь!

Робин Локсли щелчком сбил гусеницу на траву, Тук возвел очи горе и принялся перебирать четки. Хемлок впервые видела беспутного монаха за подобным занятием – наверняка он отобрал четки у какого-нибудь своего собрата, шедшего через Шервудский лес. Маленький Джон неловко передернул могучими плечами, Дик Бентли по-крысиному ощерил зубы, Дикон ссутулился и повернулся к женщине спиной. Кеннет Беспалый хмуро смотрел на верхушки вязов, то и дело поглаживая искалеченную руку – она, должно быть, дьявольски ныла в такой знобящий день.

Все разбойники молчали. Их молчание походило на долгие предсмертные судороги висельника.

Надежда погасла в глазах вдовы, в них полыхнула ярость.

– Вы спасете моих мальчиков – всех троих! – Резкий голос женщины заставил встрепенуться какую-то пичугу в листве. – Вы не позволите палачу затянуть веревки на их шеях!

Локсли наконец поднял голову и посмотрел вдове в глаза.

– Да ты в своем уме, добрая женщина? – Казалось, йоркширец не знает, что делать – засмеяться, выругаться или просто повернуться и нырнуть в зеленый омут леса. – Ты хочешь, чтобы мы вошли в Ноттингем, перебили наемников Моллара, ворвались в тюрьму, перерезали стражу шерифа и освободили твоих парней? Разве ты видишь здесь армию вооруженных до зубов рыцарей? – Он обвел рукой шестерых нахохлившихся рядом с ним людей, каждый из которых явно хотел бы сейчас очутиться в каком-нибудь другом месте. – А может, нам заодно взять Иерусалим? А на обратном пути освободить короля Ричарда из темницы?

– Если бы король Ричард был сейчас в Англии, Локсли, – голос вдовы Хемлок стал похож на скрип расщепленного дерева в дурную ночь, – ты бы забился в самую глубокую нору в этом лесу и не высовывал из нее носа. Но король скоро вернется, и тогда вам несдобровать. Да, ты достаточно повеселился, йоркширец! Если ты и твои голодранцы не спасете Тома, Билла и Вольфа, вы сами кончите в петле, клянусь могилой отца! Никто в нашей округе больше не даст вам ни хлеба, ни эля, ни крова… А когда стражники и наемники начнут за вами настоящую охоту, уж я позабочусь, чтобы весь Руттерфорд, и Блидворс, и Папплвик, и Лакстон, и Менсфилд, и Эдвинстоун поучаствовали в травле! Клянусь Христом, который умер на кресте, никакие распроклятые лесные захоронки вас не спасут!

Еще никогда дубы Шервуда не слышали таких испепеляющих проклятий, какими вдова увенчала свои угрозы. Недаром ее покойный муж, бочар Хемлок, слыл первым богохульником Руттерфорда.

– Попридержи язык, ты… – Вилл Статли шагнул было к изрыгающей брань женщине, но замер под останавливающим взглядом Локсли.

Вдова Хемлок напоследок плюнула под ноги главарю разбойничьей шайки и, не оглядываясь, зашагала прочь.

Она и сама не знала, зачем явилась в Лисий Яр. На что надеялась, чего ждала? Но… Все её молитвы Пресвятой Деве, все попытки упросить настоятеля церкви Святой Марии заступиться за сыновей перед шерифом, все мольбы позволить обратиться в королевский лондонский суд – ничего из этого не помогло. И ее последней надеждой оставался шервудский разбойник, который, по слухам, был так же изворотлив, как и удачлив, и так же бесстрашен, как и милостив к беднякам…

Теперь вдова убедилась в бредовости слухов о его чудесной помощи бедным и отчаявшимся людям. И, плетясь нога за ногу под сыплющими мелкими брызгами деревьями, чувствовала себя не только отчаявшейся, но и пустой, как разбитый кувшин. Как будто аутло Шервуда ограбили ее до нитки, отобрав то, что было куда ценней всех сокровищ Константинополя и Иерусалима. Но что именно у нее только что отняли в придачу к последней надежде – вдова бочара и сама не могла бы сказать.

Странно… Невероятно. Просто невозможно! Неужели что-то могло иметь почти такую же цену, как жизнь ее сыновей?

– Как эта баба сумела нас отыскать? – проворчал Вилл Статли, стряхивая брызги с капюшона. И тут же сам ответил на свой вопрос: – Держу пари, запомнила тропинку, по которой Тук и ее сыновья притащили нам четыре бочонка эля в день праздника епископа Голии. Говорил же я, не надо было брать ее с собой! Эти женщины всегда все примечают и ложатся потом на след не хуже натасканного алана…[19]

– Не поминай мое имя всуе, – отозвался Аллан-э-Дэйл, прикрывая плащом свою арфу.

Разбойники брели сквозь заросли стрелолиста между дубами, и это было все равно, что переходить вброд ручей, потому что кое-где мокрая трава поднималась выше колена.

Брат Тук чихнул, звучно высморкался в два пальца и не менее звучно произнес:

– Да, угрозы почтенной вдовы так же забористы, как и ее эль. К тому же – увы! – то были вовсе не пустые угрозы.

– Испугался визга спятившей старой чертовки? – обернулся к фриару Статли. – Боишься, что она и впрямь спустит на нас всех деревенских собак?

– Думаю, именно так она и поступит. Flamma fumo est proxima, где дым, там и огонь, братия мои!

– Провались ты в тартарары со своей латынью, – огрызнулся Дик Бентли. Четыре дня дождей не укротили ехидного характера бывшего вора, напротив, сделали его еще более ядовитым. – В такую собачью погоду самое время слушать латинскую заумь. Может, пропоешь еще парочку псалмов, если совсем перетрусил? Хха! Я знаю, чего ты боишься. Боишься, что не видать тебе больше эля вдовы Хемлок, лучшего пойла во всей округе!

– Я всегда смогу отыскать отличный эль в какой угодно округе, – возразил Тук. – Христианский мир велик, и, слава Господу, в нем повсюду ценят бодрящую влагу. – Вагант тщетно попытался подобрать грязную мокрую полу рясы. – Да, бодрящую и вдохновляющую влагу, а не ту, от которой приключаются лихорадка, насморк и ревматизм. Несомненно, где-то существуют благословенные места, где по пятам монахов не рыщут злокорыстные стражники, где в спину служителям Господа не стреляют одержимые жаждой крови лесники, где еда не удирает от едока со всех ног и где самая невинная прогулка в ближайшую деревню для удовлетворения скромнейших нужд не грозит обернуться для смиренного монаха встречей с палачом…

– Ну, все, фриара повело на велеречие! – фыркнул Дик. – Сейчас он заболтает нас до смерти. Зато Джон что-то совсем примолк. Эй, скажи что-нибудь! – Бентли ткнул в спину широкоплечего великана, который с самого рассвета не проронил ни слова.

Джон и раньше не был болтуном, но в последние дни на него, похоже, напала великая хандра. Теперь он открывал рот только для того, чтобы огрызнуться или выругаться – чаще всего на своем диковинном языке, которого не понимал даже Тук, свободно владевший дюжиной чужеземных наречий. И сейчас верзила как будто не услышал Дика.

За Маленького Джона жизнерадостно ответил Локсли:

– Оставь его, он все еще тоскует по своим штанам. Разве за несколько дней переживешь такую тяжелую потерю?

Вот теперь Джон резко обернулся и наградил йоркширца убийственным взглядом.

– Я бы их не потерял, если бы ты не затеял ту гонку через терновник!

– По нашему следу шли пять лесников и свора собак, так чего же ты от меня ждал? Чтобы я важно шествовал по Королевской Дороге? – возразил Робин. – Я просто не понимаю, чем ты так недоволен, Малютка! Царапины на шкуре заживут, зато ты наконец получил нормальную одежду вместо своих прежних смешных лохмотьев… А ведь Ури нелегко было подобрать шоссы по твоему размеру, да и мне они обошлись на два пенни дороже, чем обычные. Но разве я дождался благодарности? Куда там! Который день слышу от тебя только попреки, жалобы и нытье.

Джон открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг совсем рядом раздался резкий вибрирующий визг, и из травяных зарослей выскочил черный, очень раздраженный подсвинок.

Брат Тук уловил краем глаза промельк черного тела справа и с криком: «Кабан!» шарахнулся в сторону. К несчастью, как раз в той стороне вышагивал по травянистому краю глубокой канавы Кеннет Беспалый, и фриар врезался в него. Кеннет вцепился в монаха, не удержался на ногах, и оба покатились по склону, вопя и ругаясь на два голоса.

Остальные стрелки среагировали на случившееся одним биением сердца позже: при возгласе «Кабан!» Дикон и Аллан рванули к ближайшему дереву, а Вилл с Робином схватились за луки, забыв, что из-за мокрой погоды не натянули тетиву.

Подсвинок, довольный сумятицей, которую ему удалось внести в ряды двуногих, с диким боевым хрюканьем ринулся в атаку.

Джон каким-то чудом сумел увернуться от несущихся на него полутораста фунтов свинины и приложил палкой по черному крутому боку. Удар был так силен, что хряк прокатился по мокрой траве с разрывающим барабанные перепонки визгом, врезался в ноги Виллу и послал того в бывший римский ров, навстречу карабкающимся вверх Туку и Кеннету. Сам подсвинок отчаянно барахтался, пытаясь встать, но его попытки привели лишь к тому, что он тоже перевалился через край.

В следующий миг Дик Бентли с воплем: «Мясо!» отбросил бесполезный лук и сиганул вдогонку за хряком, а Локсли с радостным боевым кличем недолго думая прыгнул следом за Диком.

Пятеро стрелков и громко негодующий хряк-подросток кубарем покатились по мокрому грязному склону, поросшему редкой травой. Визг, ругательства, смех и вопли сопровождали спуск до тех пор, пока его не остановил полусгнивший ствол на дне канавы.

Подсвинок смолк первым. Он лежал под Робином Локсли, сжимающим мертвой хваткой его шею, и только изредка полузадушенно похрюкивал. Из людей последним замолчал Вилл, без передышки сыпавший ругательствами с тех пор, как «кабан» врезался ему под колени.

– Эй, как вы там? – осведомился Маленький Джон, заглядывая в ров. – Живы?

Он начал осторожно сползать вниз.

– Ты сбил меня с ног свиньей! – приподнявшись, прорычал Вилл.

– Свиньей? А разве это не кабан? – спросил Джон, как будто это было сейчас важнее всего.

Локсли захихикал, продолжая нежно обнимать свина за шею.

– ЭТО НЕ КАБАН! Это просто вонючий, мерзкий, наглый, шелудивый домашний подсвинок! – Статли повернулся, рассматривая животину, и ткнул пальцем в клеймо на выстриженном ухе. – К тому же принадлежащий злоязычной ведьме Хемлок!

Вилл разъяренно воззрился на Тука.

– Ты, ты… горлопан ученый, какого дьявола ты начал орать: «Кабан»? Чему тебя учили в Оксфорде и Саламанке? Латинист драный, даже не можешь отличить домашнюю тварь от дикой!

– Теперь я и сам вижу, что это обычная домашняя скотина, contra spem[20], – не моргнув глазом, бодро заявил грязный с ног до головы монах. – Стало быть, руттерфордская ведьма наслала на меня наваждение, тьфу, тьфу, тьфу! Вполне вероятно, именно она и напустила на нас эту зверюгу!

– Зверюгу сожрем, ведьме свернем шею! – Дик тщетно пытался вытряхнуть землю из взлохмаченных волос. – Хей, а где Аллан и Барсук, неужто до сих пор сидят на дереве? Лопни мои глаза, ведь у Дикона паслось полсотни таких тварей на выгоне в Эдвинстоуне, а он тоже принял эту скотину за кабана!

– Эффект толпы, – буркнул Джон, перешагнув через Кеннета и опустившись на полусгнившее бревно. – Стоит завопить одному – остальные тут же подхватывают. Будь нас сто человек, а не восемь, мы запросто смогли бы принять зайца за волка…

– Во, еще один умник! – заржал Бентли. – Ты, часом, не учился вместе с Туком в Саламанке?

– Подожди, что ты сказал про толпу? – Локсли перестал играть с ушами подсвинка и уставился на Маленького Джона.

– Эффект толпы, – недовольно ответил тот. – А что?

Робин рывком сел, и почуявший свободу подсвинок с визгом кинулся прочь по заросшему влажным мхом дну канавы.

– Куд-да? – Дик попытался перехватить улепетывающую тварь за заднюю ногу, но не успел. – Какого черта ты его отпустил, Робин?! Это же был наш обед!

– Пусть бежит, – рассеянно отозвался Локсли. – Может, вдова накормит нас сегодня обедом получше. Да в придачу выкатит нам бочонок первосортного эля…

– Хха! Само собой, выкатит – подлив туда сначала отравы! – снова захохотал Дик.

Его смех стих, стоило ему взглянуть на Локсли.

Вожак аутло улыбался мечтательной улыбкой, которая была хорошо знакома шервудским стрелкам.

– Нет дыма без огня, – пробормотал йоркширец и повернулся к Туку. – Скажи, братец, кроме латинской премудрости тебя чему-нибудь учили в Саламанке? Помнится, ты хвалился, будто знаешь лечебные травы не хуже любой деревенской знахарки… Это правда?

– Истинная правда и святая истина, non sccolae, sed vitae discimus[21], – важно подтвердил Тук. – А зачем тебе понадобились мои познания в травах? Неужели у тебя началась лихорадка от проклятущей мокрети?

– Нет, меня замучила бессонница, и мне позарез нужно сонное зелье, да такое, чтобы валило с ног. – Вожак «волчьих голов» быстро взглянул на Кеннета. – Кен, в экзекуторах у Певерила все еще ходит старый Губерт?

– Он самый. – Пристроившийся рядом с Джоном беспалый аутло хмуро осматривал оперение стрел, порядком пострадавшее при падении. – А что?

– И его помощник по-прежнему трезвеет только по святым пятницам? – В голосе Робина Гуда зазвучали такие нотки, что все разбойники разом перестали ощупывать ушибы и уставились на своего главаря.

– Да, старого пьянчугу только могила исправит. – Кеннет подозрительно прищурился. – Эй, в чем дело, Робин? Ты же не… Ты не собираешься сделать то, о чем просила вдова Хемлок?

– А почему бы и нет? – Локсли поднял глаза к унылому серому небу, по его лицу все шире стала расползаться улыбка. – Разве вольные стрелки, гроза Ноттингемшира, шип в боку норманов, надежда всех честных саксов, могут допустить, чтобы вздернули трех сыновей несчастной вдовы? Трех молодцов, вся вина которых лишь в том, что они взяли принадлежащее им по стародавнему саксонскому праву?

– Да ты совсем спятил! – пискнул Аллан-э-Дэйл, только что спустившийся в ров вслед за смущенным Барсуком. – Хочешь сунуться в ноттингемскую тюрьму? Вообразил себя Ричардом Львиное Сердце?

– Ну, если бы у меня была удача его величества, я бы давно уже болтался в петле. – Робин кончил беседовать с небесами и удовлетворенно кивнул, прежде чем спуститься с них на грешную землю. – Кто стал бы собирать за меня выкуп, угоди я в темницу, верно? Нет, я не король, я всего лишь бедный беглец из Бернисделла… И я не собираюсь прорубаться сквозь стражу и брать штурмом тюрьму. Но если завтра Святая Дева Мария будет ко мне благосклонна, Аллан, ты вскоре пропоешь своей малютке Рози новую великолепную балладу!

Глава четвертая. Пожар

– О, снизойдите, добрый сэр,

До просьбы уст моих!

Что мне дадите, добрый сэр,

Коль вздерну всех троих?

– Во-первых, три обновки дам

С удалого плеча,

Еще – тринадцать пенсов дам

И званье палача.

– Я век свой не был палачом;

Мечта моих ночей:

Сто виселиц в моем саду –

И все для палачей!

…Был рога первый зов, как гром!

И – молнией к нему –

Сто Робингудовых людей

Предстало на холму.

…На виселице злой шериф

Висит. Пенька крепка.

Под виселицей, на лужку,

Танцуют три стрелка.

«Робин Гуд спасает трех стрелков», перевод М.Цветаевой

Повозка, скрипя и колыхаясь, оставила позади тележку молочника, пару недовольно блеющих овец, с трудом разминулась с группой крестьян – и замерла перед возом с хворостом, стоящим почти поперек дороги. Две девушки в серых платьях, которые дремали у заднего бортика повозки, проснулась от толчка и завертели головами.

– Беата, почему мы остановились? – встревожено спросила одна другую, убирая под белое покрывало прядь русых волос.

– Похоже, здесь какой-то праздник, – сквозь зевоту отозвалась ее белокурая спутница. – Еще никогда не видела английских праздников, ужасно хочется посмотреть!

– Непохоже на праздник. – Первая девушка боязливо осматривалась по сторонам. – Колокола не звонят, и… Посмотри, Ноттингем уже совсем близко! Неужели на его дорогах всегда так много людей?

Беата снова зевнула, потерла кулаком глаза и затараторила по-английски с дюжим саксом, который сидел на передке их повозки. Тот и сам расспрашивал всех и каждого, и, наконец, белокурая девушка повернулась к подруге:

– Правда твоя, Мари, это не праздник. Томас говорит – здесь собираются кого-то вешать, и пока казнь не кончится, нам никак не проехать в город. А по-моему, ему просто самому хочется поглазеть на повешение!

– А я не хочу смотреть на этот ужас, – замотала головой Мари. – Скажи ему – пусть едет вперед.

– Ну ты же знаешь, какой он, этот англичанин. Говори ему, не говори – уж если упрется, его нипочем не сдвинешь с места.

– Беата, пожалуйста!

Беата пожала плечами и снова заговорила с бородатым саксом, который после долгих препирательств махнул рукой, громким окриком вдохнул жизнь в смирную серую клячу и направил повозку вперед, к воротам Ноттингема.

Они продвигались очень медленно, а вскоре Тому и вовсе пришлось свернуть в поле, где было немного свободней, чем на дороге… совсем немного. Беата и Мари то и дело хватались за бортики и друг за друга, когда их раскачивающийся экипаж пробирался между телегами с сеном… между шныряющими по истоптанной траве собаками… между громко переговаривающимися людьми.

Англичане с таким любопытством глазели на двух девушек в серых платьях и в белых покрывалах, что было ясно – здесь никогда еще не видели бегинок.

Мари напрасно старалась не краснеть под этими взглядами и держаться так же уверенно, как держалась ее спутница. Всю долгую дорогу от Руана она отчаянно старалась быть похожей на свою бойкую самоуверенную подругу, однако это оказалось очень непросто. Когда ты единственная любимая дочка богатого суконщика, тебе гораздо легче вести себя уверенно и бойко, чем когда ты…

Повозка накренилась, едва не задев тачку с хворостом, и остановилась.

Беата снова обрушила на возничего поток английских слов, и Мари поняла ответ еще до того, как услышала перевод:

– Том говорит – дальше никак не проехать, придется все-таки подождать.

Белокурую бегинку это, похоже, вовсе не огорчало, но Мари съежилась и втянула голову в плечи.

Уж лучше бы они остались на дороге, подальше от городского палисада… Подальше от помоста, над которым болтались три петли. А теперь их отделяли от этого жуткого сооружения какие-то полсотни шагов.

Примерно на таком же расстоянии за помостом высилась задрапированная трибуна, на ней восседали богато одетые люди. Простые англичане в ожидании зрелища переговаривались, спорили из-за возвышений, на которые можно было взобраться, прикрикивали на собак, бранились… Господи Боже, здесь, как и в Руане, даже женщины пришли посмотреть на казнь!

Знатные дамы, сияя великолепными нарядами, украшали собой трибуну, а простолюдинки стояли или бродили в толпе, густеющей тем больше, чем ближе она была к эшафоту. Между взрослыми шмыгали дети, некоторые мужчины поднимали малышей на плечи, чтобы те могли рассмотреть знать.

Мари низко наклонила голову и опустила на лицо покрывало. Но легкая ткань не могла спасти ее от взглядов зевак, от чужеземного говора, делающегося все более неистовым и грубым, от тоскливого ожидания надвигающегося ужаса – и от болтовни Беаты, которая как ни в чем не бывало сыпала вопросами направо и налево. То, что вскоре ей предстояло смотреть на человеческую смерть, ничуть не обескураживало младшую бегинку.

– Том говорит, будут вешать трех братьев, прикончивших оленя в заповедном лесу. Помнишь разговоры о шайке Робина Гуда? Так вот, трое братьев вроде бы как спелись с этими разбойниками и вместе с ними уложили оленя… Но какие они все-таки наглые, английские крестьяне, разве у нас какой-нибудь виллан осмелился бы поднять руку на оленя герцога? Ой, Мари, погляди на того толстяка на трибуне – говорят, это сам шериф ноттингемский! Интересно, что за красавчик сидит рядом с ним? А, Том сказал, это констебль королевского замка. Мари, да погляди же! Как думаешь, отец Бертран представит нас констеблю? Заглянуть бы хоть разок в замок короля Ричарда… Ой, ведут, ведут!

Мари невольно вскинула голову, услышав визг подруги, и все люди вокруг разом всколыхнулись и подались вперед.

Беата привстала в повозке на колени, с любопытством вытянув шею.

– Мари, погляди на этих бедняжек! Все-таки жестоко казнить молоденьких мальчиков за какого-то убитого оленя. Но, конечно, закон есть закон…

– Закон Господа – «не убий», – тихо возразила Мари.

Она только мельком взглянула на трех молодых парней, которых стражники вели по лестнице на помост, и снова низко опустила голову.

– А другой закон Господа – «не пожелай скота ближнего своего». – За Беатой всегда оставалось последнее слово. – А убить королевского оленя – еще хуже, чем украсть осла или вола. Посмотри-ка, кажется, те двое мужланов собираются драться!

Двое англичан неподалеку начали кричать друг на друга, угрожающе крутя палками – любимым оружием здешних крестьян. Белокурая бегинка вслушалась в слова, которыми осыпали друг друга спорщики, и пожала плечами.

– И ты еще твердишь, что англичане не сумасшедшие. Нет, ты только послушай! Вон тот, лохматый, как медведь, рычит, что второй проспорил ему три пенса, раз главарь разбойников не спас трех браконьеров от петли. А второй отвечает, что он не станет платить, покуда парней не вздернут, дескать, шервудский бандит еще покажет себя… Как будто этих бедняг может спасти что-то, кроме божьего вмешательства, ха! Но если здесь будут так долго возиться с приготовлениями, приговоренные помрут от старости, а не от петли!

– Беата! Неужели тебе не терпится увидеть, как повесят этих несчастных мальчиков?

– Нет, просто я не люблю ждать, – заявила белокурая девушка, всматриваясь в помост и жадно ловя разговоры толпящихся вокруг англичан. – И раз уж их все равно приговорили к повешению – упокой, Господи, их бедные души! – чего зря тянуть?

На помосте и впрямь длилась странная заминка. Мари не смотрела туда, но ясно слышала раздраженные крики стражников и нарастающий гомон толпы – озадаченный и взволнованный. Не в силах подавить нервную дрожь, девушка стянула на груди концы покрывала и вопросительно шепнула:

– Беата?..

– Клянусь Святой Бригиттой, они прошляпили палача! – громко воскликнула ее подруга.

– Что?!

– Подожди… – От возбуждения светловолосая девушка чуть ли не подскакивала в повозке. – Постой… Смотри! – вскричала он, дернув Мари за плечо.

Русоволосая бегинка подняла голову и боязливо взглянула туда, куда Беата показывала пальцем.

Под трибуной ноттингемской знати появился оборванный старикашка и что-то быстро громко заговорил, задрав седоволосую нечесаную голову. Стража хотела его оттащить, но шериф сделал знак, и старика оставили в покое. Нищий снова прокричал надтреснутым дребезжащим голосом несколько фраз – наверное, смешных, потому что люди стали передавать друг другу его слова, по толпе прокатился хохот. Шериф коротко ответил, встал и бросил старикашке несколько монет.

Нищий проворно подобрал подачку, с поклонами попятился от трибуны, а потом повернулся к помосту и начал легко и быстро подниматься по ступенькам. Кто-то в толпе засвистел, кто-то заулюлюкал, кто-то заорал.

– Святая Бригитта, ну разве у нас в Руане могло такое случиться? – воскликнула Беата. – Представляешь – у них куда-то пропал палач! И этот шустрый старикашка вызвался занять его место. Глупый сакс, который поставил на главаря бандитов, продул свое пари! Забавно, правда, что англичане готовы биться об заклад по любому поводу? Может, мне тоже о чем-нибудь поспорить? Ты не хочешь попробовать, Мари? Я ставлю полпенса на то, что старик успеет вздернуть всех троих прежде, чем я четыре раза прочитаю «отче наш»!

– Беата!

Мари низко опустила голову, зажала уши руками… Но даже сквозь прижатые ладони ее оглушил пронзительный вопль, раздавшийся со стороны помоста. На первый крик немедленно отозвался второй, и не успел он отзвучать, как Беата завопила по-французски то, что вокруг уже десяток людей выкрикивали по-английски:

– Пожар!!!

Голос Беаты Малло при испуге достигал поднебесных высот, Тому пришлось изо всех сил натянуть вожжи, сдерживая прянувшую лошадь.

Мари швырнуло к заднему бортику, но потом она привстала – и увидела, что рядом с трибуной бьются у коновязи перепуганные верховые кони, а возле самого помоста поднимается густой черный дым. Она не успела разглядеть, что горит: дым затянул помост до верхних ступенек, а потом еще один панический крик раздался в другой стороне, где тоже взметнулась черная пелена.

– Пожар!!!

Теперь кричали, казалось, все и отовсюду.

За дорогу от Дувра до Ноттингема Мари выучила три-четыре десятка английских слов, а теперь к ним прибавилось еще одно, которое звучало со всех сторон с исступлением, на какое способна только перепуганная толпа.

Беата тоже продолжала вопить, Мари с большим трудом подавляла желание присоединиться к ее крику… Особенно когда увидела, как справа, шагах в тридцати, густо задымила телега с сеном. Ветер погнал дым на них, вокруг началось настоящее светопреставление.

Люди бросились прочь, Мари едва успела схватить за талию Беату, которая попыталась выпрыгнуть из повозки.

– Горииим! Пустиии! – Беата рвалась из рук подруги, ее глаза были такими же безумными, как глаза пробегающих мимо англичан.

– Мы не горим! Успокойся, тебя там затопчут!

Почти оглохнув от визга Беаты, Мари что было сил прижимала ее к себе… Пока повозка не дернулась и они не повалились на дно.

Перепуганная лошадь протащила колымагу полсотни шагов сквозь паникующую толпу, где люди метались туда-сюда, сбивая друг друга с ног. Пытаясь повернуть клячу, Том сыпал словами, значения которых Мари, по счастью, не понимала; Беата вдруг заголосила что-то о нападении разбойников. А потом их накрыло душной периной дыма.

Девушки, кашляя, распластались на дне повозки. Беата больше не пыталась спрыгнуть, и Мари заставила себя приподняться на локте, чтобы понять, как далеко от них огонь.

Сперва она видела только мечущиеся рядом смутные фигуры, но когда ветер на мгновение разогнал дым впереди, девушка рывком поднялась на колени. На помосте никого не было. Ни приговоренных, ни старика! Только три пустые петли на фоне серого неба…

– Мааа!.. – Это слово звучало одинаково и на французском, и на английском.

Мари повернула голову на тонкий крик и увидела скорчившегося под ногами людей перепуганного малыша.

Бегинка перемахнула через бортик и очутилась рядом прежде, чем успела понять, что делает. Она нагнулась, подхватила ребенка, но в этот миг ее толкнули, и она не удержалась на ногах. Упав на бок, Мари притянула к себе малыша, который крепко обхватил ее за шею. Где-то сверху опять завопила Беата, ребенок кашлял, тычась лицом в шею Мари.

Девушка отчаянно пыталась подняться, но ей не давали даже привстать на колени. Топочущие и топчущие ноги, пинки, слезы, текущие по лицу, разъедающий горло дым… Это было чистилище, полное ужаса и боли. Теперь Мари управлял уже не разум, а звериный страх, но она продолжала прикрывать собой ребенка. Девушка с криком забарахталась, из последних сил стараясь встать, понимая, что вот-вот потеряет сознание, и тогда – конец… Как вдруг ее подхватили подмышки, поставили на ноги и потащили сквозь дым.

Несколько раз Мари спотыкалась, чуть не падала, но ее спаситель крепко обнимал ее за талию, удивительно ловко пробиваясь сквозь толпу. В какой-то сумасшедший миг Мари померещилось, что ей помогает оборванный старик, который вызвался быть палачом. Она почти ничего не видела и лишь когда в нее вцепилась плачущая Беата, поняла, что очутилась в своей повозке.

Наверное, за это время ветер переменился, дым отнесло в сторону, и Мари, вытерев слезы рукавом, наконец-то сумела взглянуть на своего спасителя. Да, это и вправду был седой старик, с физиономией черной, как у Вельзевула – но на его перемазанном копотью лице светились совсем не старческие ярко-голубые глаза. Англичанин широко улыбнулся, что-то сказал и исчез прежде, чем девушка успела вымолвить слова благодарности.

Ребенок на ее коленях наконец-то заплакал, Мари принялась машинально покачивать малыша, глядя вслед затерявшемуся в толпе «старику». Какой-то горожанин вытаращенными глазами уставился туда же, словно и впрямь увидал самого Вельзевула.

– Робин Гуд здесь! – показывая пальцем, заорал он. – Держ…

Привстав, Том обрушил на затылок крикуна пудовый кулак, и горожанин кулем свалился рядом с повозкой. Беата испуганно взвизгнула, но Мари, продолжая покачивать ребенка, свободной рукой быстро зажала подруге рот – на тот случай, если ей тоже вздумается выкрикнуть имя главаря шервудских разбойников, которое в Ноттингемшире поминалось чаще, чем имя короля Ричарда.

Глава пятая. Шервуд, просека «Кровь и Порезы»

Между людьми, лишенными собственности, был тогда знаменит разбойник Робин Гуд, которого народ любил выставлять героем своих игр и театральных представлений и история которого, воспеваемая странствующими певцами, занимает англичан более других историй.

Вальтер Боуэр, 15 век

Они встретились на пересечении двух лесных тропинок, и Катарине хватило единственного взгляда на отцовское лицо, чтобы направить коня на северо-запад, к Йорку.

Долгое время Ричард Ли и его дочь ехали молча, слушая беззаботную перекличку птиц и стрекотание белок. Лето перевалило за середину, дубы уже начали желтеть, опавшие листья шуршали под копытами коней печальным аккомпанементом мыслям двух людей, не замечающих красоты заповедного леса.

– Сколько тебе удалось достать, отец? – наконец спросила Катарина.

Ричард Ли проводил взглядом глупого зайца, сломя голову сиганувшего через тропу.

– Три шиллинга, – ответил он, когда зверек скрылся в кустах.

Катарина невольно рванула повод буланого жеребца. Сокол, сидевший на ее левой руке, возмущенно хлопнул крыльями, недовольный резкой остановкой.

– Сколько?!

Ричард Ли коротко взглянул на дочь, проезжая мимо, и она поняла, что сокрушительный ответ вовсе не был шуткой. Впрочем, со времени возвращения отца она еще ни разу не слышала, чтобы тот шутил… А ведь раньше он заставлял хохотать даже Олифанта, который всегда был так же скуп на смех, как и на разговор.

– Три шиллинга, – сквозь зубы повторила Катарина, снова пристраиваясь рядом с Ричардом Ли. – Три… Они что же, решили подать тебе милостыню? А что констебль, ведь он перед тобой в долгу?

– Даже если бы он задолжал мне деньги, вряд ли он смог бы вернуть их сейчас, после того, как недавно расплатился с ньюстэдским аббатом, – бесстрастно проговорил рыцарь. – А долг благодарности в наше время и вовсе ничего не стоит.

Катарине далеко было до отцовского спокойствия, ее яростный вскрик опять встревожил сокола у нее на руке:

– Проклятье, ньюстэдскому аббату тоже не мешало бы вспомнить о благодарности! Или у служителей господа память нынче такая же короткая, как у мирян?

– Не ругайся, – Ли бросил на девушку взгляд, заставивший ее прикусить язык. – Бранью делу не поможешь. А твоя мать была бы недовольна, услышав, что ты произносишь такие слова.

Молчание Катарины продлилось всего лишь до ближайшего поворота извилистой тропинки.

– Мама первая сказала бы этому зажравшемуся святоше, чего стоят его речи о благодетельной бедности и порочном богатстве! Как же я рада, что ему не удалось воспользоваться выжатым из констебля долгом, что все его золото попало к шервудским грабителям! Дьявольщина, пусть уж лучше аутло прожрут и пропьют эти деньги, чем…

Катарина осеклась, а уголок рта Ричарда Ли слегка дернулся, впервые выдав намек на улыбку.

– Со своим конем ты справляешься легче, чем со своим языком, верно?

– Прости, отец, – пробормотала девушка, опустив голову.

Некоторое время они ехали молча.

– Похоже, шайка, которая обосновалась в этом лесу, не только грабит высших служителей церкви, но и вдохновляет бродячих виршеплетов, – наконец заговорил Ли. – В Хокнелле я слышал песню о том, как ньюстэдскому аббату пришлось отобедать в Шервуде с разбойниками, да еще в придачу отслужить для них мессу. И кто только придумывает слова таких дерри-даун! Впрочем, после того, что сегодня произошло в Ноттингеме, я готов поверить в правдивость некоторых куплетов этой песни.

– А что сегодня произошло в Ноттингеме? – Катарина быстро посадила сокола на плечо. – Но сначала скажи – чем отговорился барон Певерил, отказываясь одолжить тебе денег? Небось, плел байки о том, как груз для Винчестера попал в лапы к разбойникам, и причитал, что он теперь в немилости у Великого совета и почти разорен?

Губы Ричарда Ли опять чуть заметно дрогнули, хотя загорелое до черноты лицо осталось невозмутимым.

– Барон Певерил не дал мне внятных объяснений. Сначала он был слишком занят, а позже на звуки, которые он издавал, отзывались все собаки в округе. Не думаю, что даже королевский гонец, явись он тогда в Ноттингем, смог бы добиться от шерифа связного ответа.

Катарина бросила на отца взгляд, в котором недоумение смешалось с любопытством.

– Наверняка вскоре глимены начнут горланить баллады и об этом, – флегматично продолжал Ричард Ли. – Пресвятая Богородица, могу представить слова их будущих песен!

– Да что такое случилось в Ноттингеме, отец? – Катарина нетерпеливо заерзала в седле. – Олифант рассказывал только, что стражникам наконец-то удалось поймать трех браконьеров – удивительно, как люди шерифа еще осмеливаются входить в Шервудский лес! – и барон Певерил недолго думая приговорил всех троих к смерти. А я бы на его месте отправила на виселицу в придачу и всех лесников, они наверняка получают от аутло откупного, продажные твари!..

Рыцарь поднял руку, останавливая гневную тираду дочери.

– Дай тебе волю, ты бы отправила на виселицу половину графства… Ты дашь мне закончить рассказ?

– Да, отец. Извини.

Ричард Ли какое-то время смотрел на Катарину, улыбаясь своей чуть заметной улыбкой.

– Искра и сухой трут, огниво и кресало… Ты никогда не научишься сдерживаться, да? Так вот, барон Певерил и вправду решил вздернуть у ворот Ноттингема трех браконьеров в назидание другим, как вдруг выяснилось, что он остался без палача.

– Почему?

– Палача и его помощника нашли упившимися вусмерть, сперва все даже подумали, что они и впрямь мертвы. Де Моллар…

Рыцарь сделал короткую паузу, пережидая, пока погаснет огонь, вспыхнувший в глазах его дочери при имени командира наемников.

– …Де Моллар считает – их не просто напоили допьяна, им подлили в эль какого-то сонного зелья. Когда об этом сообщили шерифу, тот хотел отложить казнь, но из толпы внезапно появился оборванный, грязный, как Иов, старикашка и предложил свои услуги в качестве палача. Барон Певерил, похоже, вообразил, что старика послал ему сам Господь, и недолго думая нанял пройдоху за сходную плату. Новый палач уже принялся надевать на шею первому осужденному петлю, как вдруг от палисада повалил дым и кто-то выкликнул: «Пожар!». Говорят, дыма было предостаточно, в толпе началась паника, ноттингемцы повалили в город, чтобы убедиться в целости своих домов… А те, кто имели поля рядом с городом, кинулись в другую сторону – словом, какое-то время царила полная неразбериха… Когда же волнение улеглось, обнаружилось, что помост пуст, осужденные исчезли.

– Что? Как? Но стража, палач?..

– Палач исчез вместе с тремя браконьерами. Что касается стражи… Наверное, стражники и наемники де Моллара до сих пор рвут друг другу глотки, выясняя, кто из них виноват.

Довольная улыбка на лице Катарины становилась все шире по мере того, как она слушала отцовский рассказ.

– Похоже, шериф всерьез собрался указать на дверь командиру наемников, который второй год не может поймать жалкую горстку обнаглевших лесных бандитов. Когда я уходил, барон Певерил призывал на голову де Моллара все кары небесные, а тот стоял желтый, как пустынная лихорадка…

– Хотела бы я на это посмотреть! – мечтательно протянула Катарина. – Но почему шериф решил, что во всем виноваты лесные разбойники? Зачем грабителям рисковать головой, выручая трех сыновей вдовы? Много ли бедная женщина заплатит им за риск?

– Не знаю, почему они так поступили, но, без сомнения, все это затеял и исполнил Робин Гуд. Робин Локсли – так, кажется, его настоящее имя? И оно стояло на клочке пергамента, который нашли на помосте после того, как обнаружился побег. В своем послании разбойник советовал барону не тратить время на поиски беглецов, дескать, их все равно не найдут. Насколько я понял, шериф и раньше получал письма от главаря шервудских воров, во всяком случае, он ничуть не усомнился в подлинности записки. Вот почему Симону де Моллару было приказано убираться на все четыре стороны: он-де и его бездельники только и делают, что едят и пьют на деньги барона Певерила, который и так терпит огромные убытки из-за проклятых грабителей.

Веснушчатое лицо девушки внезапно вытянулось, с него сбежала улыбка.

– Деньги… Да… Ох, отец, я не могу поверить, что тебе удалось достать всего лишь…

– В несчастье нет друзей, – глядя на засыпанную листьями тропу, негромко проговорил Ричард Ли. – Теперь нам остается только просить аббата Герфорда об отсрочке. Хотя на его согласие почти нет надежды.

Катарина низко наклонила голову, чтобы проехать под нависшими над тропой ветвями вязов… И не подняла ее, оставив зеленую арку позади.

– Катарина, – мягко окликнул рыцарь. – Ты все сделала правильно. Не обратись ты за помощью к йоркскому аббату, я все еще был бы в сарацинском плену.

Рыцарь помолчал, с трудом подбирая нужные слова.

– Никто другой не хранил бы честь нашего рода лучше, чем ты, никто другой не справился бы с управлением манором лучше тебя. Не твоя вина, что я вернулся домой с пустыми руками…

«И с такой же опустошенной душой», – мысленно закончил Ричард Ли.

Но, кинув еще один взгляд на порозовевшую от его слов веснушчатую девушку, покачал головой.

Нет. Пусть он нашел дома могилу жены и брата и разоренные, запустевшие земли, пусть оставил позади веру в благодарность сильных мира сего и даже веру в божественную справедливость – пока у него есть дочь, его душа не уподобится сожженной солнцем земле палестинских пустынь.

– Поторопимся, – сказал он, поворачивая направо. – К сумеркам нам надо добраться до Блидворса.

– Ты хочешь двинуться по Королевскому Пути? – Катарина придержала коня на развилке двух тропинок. – Но…

– Что?

– Как раз на большой дороге в Йорк чаще всего бесчинствуют лесные разбойники. Все давно стараются следовать на север обходными путями.

– Если грабители найдут в моих пожитках больше четырех пенсов, я скажу им спасибо, – бросил через плечо Ричард Ли. – Из того, что мне удалось занять, почти все ушло на покупку лошади. Поверь, у нас нет причин опасаться разбойников. К тому же, я слышал, Робин Гуд никогда не трогает женщин.

– Да пусть бы он только попробовал меня тронуть, подлый пес! – Катарина подхлестнула коня и рысью обогнала отца, направляясь к большой дороге на Йорк.

Ричард Ли впервые улыбнулся широко и открыто и пришпорил своего гнедого.

Глава шестая. Робин Гуд и Ричард Ли

Искал добычу Робин Гуд,

И вот лесной тропой

Проехал рыцарь на коне,

Как будто бы слепой.

Он не пришпоривал коня,

Поводьев не держал.

Печальней рыцарь через лес

Вовек не проезжал.

Его окликнул Робин Гуд:

«Эй, путник, в добрый час!

Сегодня ты у нас гостишь,

Обедаешь у нас».

«Робин Гуд и Ричард Ли» (из «Маленького деяния Робина Гуда»), перевод Игн.Ивановского

– А какая была морда у шерифа, когда он повернул… нул… нулся к помосту! Ох, видели бы вы его… морду!..

Задыхающийся от смеха Дик Бентли скорчил ужасную рожу, перекосившись набок, и вороной конь, которого он вел под уздцы, негодующе взбрыкнул.

– Видел я его морду, – тоже смеясь, покрутил головой Локсли. – Но попадись ты с этим конем, мы все сейчас болтались бы на виселице!

– Да никогда! Думаешь, я поскупился на смолу и солому, когда расставлял телеги? Сам дьявол не разглядел бы свой хвост в таком дыму. – Бентли нежно похлопал лоснящуюся шею вороного. – А шерифу нужно было лучше присматривать за своим красавцем, знаешь ли!

Он снова захохотал, и все присоединились к его смеху, вновь и вновь вспоминая, как Робин чуть ли не пинками сгонял растерявшихся сыновей вдовы с помоста, как Тук и Аллан, впав в азарт, вопили на разные голоса сперва о пожаре, потом – о грабеже, а потом – и о лишении чести, как им громогласно вторила толпа, как стража метались в дыму туда-сюда в поисках супостатов…

Хохот разбойников внезапно прервало близкое верещание сороки. Когда из кустов вынырнул Маленький Джон, все луки были уже наготове, а фриар Тук держал у плеча арбалет, с которым в последнее время полюбил упражняться.

Джон, скрестив руки на груди, посмотрел на развеселую компанию с видом Святого Петра, обнаружившего у райских врат нескольких грешников, нагло затесавшихся в толпу праведников.

Пусть Малютка Джон так и не научился толком стрелять из лука, пусть он до сих пор путал кабаний след со следом домашней свиньи, зато он преуспел в умении передвигаться бесшумно, иначе ему не удалось бы застать лесных стрелков почти врасплох.

– Хей, Джон! – Статли опустил лук. – Вам удалось раздобыть что-нибудь на обед? Шериф почему-то не пригласил нас в гости, а я дьявольски хочу жрать!

Замечание рыжего Вилла вызвало у разбойников новый взрыв хохота… Только выражение лица Маленького Джона осталось твердокаменно мрачным.

Он посмотрел сверху вниз на Робина Локсли, все еще выряженного в лохмотья и вытирающего слезы веселья льняными оческами, недавно служившими ему старческим седым париком; взглянул на Аллана-э-Дэйла, который уже убрал лук и пристроил на бедре арфу с явным намерением приняться за сочинение новой баллады; смерил ледяным взглядом хохочущих взахлеб Тука и Вилла Статли – и напоследок уставился на Дика Бентли, прислонившегося к боку великолепного вороного коня.

– Если хотите жрать, – тяжело выговорил Маленький Джон, – ступайте к Великому Дубу. Дикон и Кен, наверное, как раз дожаривают оленя, которого подстрелили для ваших поминок.

– Чего-чего? – Статли отлепился от Тука, на плече которого всхлипывал от смеха, и вытаращился на Джона. – Нет, вы только послушайте! Мало того, что он все проспал и нам пришлось самим вытаскивать из петли сыновей вдовы, так он уже нас похоронил! И даже приготовился справлять по нам поминки!

– Я проспал, потому что никто не удосужился меня разбудить! – прорычал Джон.

– Ладно-ладно, – Локсли примиряюще хлопнул разъяренного верзилу по спине, – в следующий раз я обязательно тебя растолкаю. А сегодня утром ты так храпел, что…

Он вдруг смолк, и остальные аутло тоже навострили уши. От мощеной дороги, служившей главным путем на Йорк, «волчьи головы» отделяло не больше сотни шагов. И постукивание копыт по камням становилось все отчетливее и ближе.

Две лошади. Два всадника. Возможно, два владельца толстых кошельков, золотых цепей, драгоценных перстней и богатой одежды – всего того, что так и норовит сгубить душу христианина, становясь между ним и царствием небесным. Если, конечно, этот христианин – не разбойник, которому сам господь велел поддерживать равновесие между бедными и богатыми.

Аутло обменялись быстрыми взглядами. Дик Бентли зажал ноздри коню, чтобы тот не заржал. Локсли засунул парик за ремень и проверил тетиву лука. Он впервые натянул ее после нескольких дождливых дней, к тому же оставил оружие в кустах, отправляясь к воротам Ноттингема. Не слишком хорошо, но, если повезет, влажная пенька выдержит пару выстрелов.

– Перехватим их у поворота. Дик, привяжешь конягу здесь, а ты, Вилл… Джон, стой, куда ты?

Маленький Джон уже нырял в чащу.

– Пришла моя очередь поразвлечься, – бросил он через плечо. – А вы ступайте обедать!

Да, ступайте обедать, а если вам покажется неинтересным тихо-мирно слопать подстреленного Кеннетом оленя, напроситесь и вправду на обед к шерифу ноттингемскому!

Мне же совсем расхотелось есть, хотя последние несколько дней я мечтал о горячей жратве еще отчаянней, чем о горячей ванне.

Кажется, я дошел до ручки.

Дурацкий азарт, с которым я сначала участвовал в проказах аутло, испарился в тот день, когда Робин пристрелил пленного мальчишку и нам пришлось волочь шесть мертвых тел к палисаду Папплвика. Остатки азарта прикончил месяц жизни, больше похожей на жизнь диких зверей, чем людей, и увенчавшейся гибелью Вильяма Скарлетта. Но даже смерть Вилла, прошитого стрелой Томаса Лики, не помешала остальным аутло с глупой гордостью по-прежнему величать себя «вольными стрелками» и находить в ограблениях повод для забавы. Похоже, парни и впрямь уверовали в сочиненную Робином Гудом сказочку о вольнолюбивых хозяевах Шервудского леса. Думаю, он уверовал в нее и сам.

«Вольные стрелки», ха!

Целый месяц мы не рисковали вернуться на поляну Великого Дуба, не говоря уж о Фаунтен Доле. От рассвета до заката, а порой и по ночам мы выслеживали двуногую добычу или сами путали след, при каждом удобном случае падая отоспаться в наспех сплетенных шалашах или просто под грудой лапника, где сбивались в тесную кучу в попытке сохранить тепло.

Я почти привык к тошнотворному звуку, с каким стрела ударяет в человеческое тело, но сам так и не научился стрелять из засидки в спину врагу и не научился спокойно подставлять свою спину под чужие стрелы или арбалетные болты.

Лесная война редко ведется лицом к лицу – да; на ней, как и на любой другой войне, приходится убивать – да, с этим невозможно было поспорить, но глас рассудка помогал мне здесь не больше, чем объяснения Робина Гуда, как надо стрелять из лука. Мои руки упорно не желали проделывать движения, нужные для того, чтобы послать стрелу точно в цель, а моя натура так же упорно противилась охоте на двуногую дичь. Мало-мальски полезным я оказывался только в редких рукопашных схватках, вроде той, последней, в которой погиб Вилл… Оставалось удивляться, что война с лесниками стоила нам всего одной жизни. Робин объяснял это покровительством Девы Марии – но почему тогда Богоматерь отказала в покровительстве Виллу Скарлетту, который был ничем не хуже нас, оставшихся в живых?

И почему Богоматерь не дала нам хотя бы пару деньков передышки после того, как закончилась охота на человека?

Едва с лесниками был заключен мир, как зарядили дожди, и во всем лесу, казалось, не осталось ни единой охапки сухих сучьев. Вскоре мы окончательно забыли, что такое горячая пища, травяные ванны и бритье – но при всем при том Тук продолжал сыпать латынью и распевать вирши голиардов, Аллан все так же сочинял песенки для своей малютки Рози, Дик и Статли не утратили колкой задиристости, а Робин Локсли использовал любую возможность, чтобы поразвлечься… Матерь божья, иногда рядом с этими парнями я чувствовал себя старше самых древних шервудских дубов! И мне частенько казалось, что подобно этим дубам я глубоко врос корнями в здешнюю землю и никогда уже отсюда не вырвусь, никогда не увижу ничего, кроме лесных зарослей или убогих соломенных кровель близлежащих деревень, не говоря уж о возвращении домой. Остальные «волчьи головы», может, и ловили кайф от подобной жизни, но для меня свобода, ограниченная Ретфордом на севере и дорогой на Ноттингем на юге, была просто ловушкой, капканом, западней!

Не-ет, больше так не могло продолжаться, мне нужно было срочно найти выход из этого тупика, пока из «волчьей головы» я не превратился в настоящего вервольфа, отрастив волчьи когти, шерсть и клыки.

– Женщина, – прошептал Локсли у меня за спиной.

Статли и Тук уже заняли позиции по другую сторону дороги: Вилл – в развилке дерева, удобно опершись спиной о изогнутую толстую ветку, чтобы в случае необходимости мгновенно выстрелить из лука; монах с арбалетом встал за толстым стволом. Дика я не видел, но знал, что тот засел на одном из дубов по эту сторону Королевского Пути и тоже держит наготове лук.

– Женщина, – повторил Робин Гуд, тронув меня за плечо.

– Сам вижу, – сквозь зубы отозвался я.

Йоркширец считает меня слепым? Мы же в двенадцатом веке, в конце концов, а не в двадцать первом, в котором женщин порой бывало трудно отличить от мужчин… и наоборот. А эту всадницу я узнал бы даже в полутьме. Когда она выехала из-под раскинувшихся над дорогой старых вязов, ее рыжие волосы замерцали всеми переливами костра. Пестрый сокол все так же гордо восседал у нее на руке, но теперь помимо сокола компанию Катарине Ли составлял не широкоплечий громила с арбалетом, а худощавый, коротко стриженный, дочерна загорелый субъект в потрепанном плаще, без доспехов, но с длинным мечом у бедра.

Норман.

Эту гнусную породу я научился чуять издалека даже с подветренной стороны. Ненависть саксов к захватчикам, столетие назад вторгшимся в Англию во главе с Вильгельмом Бастардом и с тех пор володеющим и правящим здесь, пропитала, казалось, сам воздух этой страны… Глухая, упорная ненависть, которая так и не перегорела за сотню лет и при первом удобном случае выплескивалась в ругательствах, в презрительном передразнивании гнусавого говора чужаков или просто в тяжелом взгляде исподлобья. Живя бок о бок с саксами, я не мог не заразиться этой ненавистью.

Да, норман. И к тому же рыцарь.

Эту породу я тоже не любил. «Стричь» проезжавших через лес железнолобых было хлопотным делом: их мозги, похоже, не помещались внутрь тесных шлемов, поэтому они брали с собой в дорогу только мышечные рефлексы на уровне «руби-коли». Благородные вояки зачастую не способны были прислушаться к доводам разума в виде стрелы, воткнувшейся под ноги коню, или даже к более веским доводам в виде стрелы, ударившей в луку седла. И все-таки я не поставил бы на имущество нормана даже бутылочной пробки, следуй он по дороге один, без спутницы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вино веселит сердце человека (лат.).

Вернуться

2

"Саладинова десятина" – налог, равный 1/10 стоимости всего имущества. Впервые его потребовал со всего населения Англии Генрих П Плантагенет, собирая деньги на крестовый поход.

Вернуться

3

Outlow – (человек, объявленный) вне закона (англ.).

Вернуться

4

Идите сюда и послушайте, джентльмены, это будет чудесная баллада, я расскажу вам о добром йомене, которого звали Робин Гуд. Робин был самым гордым из аутло, который когда-либо ходил по земле, таких отважных аутло, как он, вы уже никогда не найдете. "Маленькое деяние Робин Гуда, Песнь Первая".

Вернуться

5

Со времен норманского завоевания королевские чиновники, управляющие графствами, – шерифы – стали называться вице-графами.

Вернуться

6

Аверерт – гужевая повинность.

Вернуться

7

Чтобы обезопасить себя от мести саксов, норманы вместо личного поручительства за убийство французских выходцев установили ответственность сотен или десятин. Она получила в простонародье название frank-pladge (круговая порука).

Вернуться

8

День Св.Петра в веригах – пятое августа

Вернуться

9

Раб.

Вернуться

10

Камиза – полотняная нижняя мужская и женская рубашки с длинными рукавами и поясом.

Вернуться

11

Котта – верхняя одежда без рукавов или с небольшими широкими рукавами, из-под которых виднелись рукава камизы.

Вернуться

12

Мир вам (лат.).

Вернуться

13

Дерри-даун – старинная английская хоровая песня.

Вернуться

14

Хорошо поохотился! (лат).

Вернуться

15

Горе побежденному! (лат.).

Вернуться

16

Имеется в виду Лесная Хартия – после норманского завоевания Англии почти все леса были объявлены королевской собственностью; Генрих Второй специальной Лесной Ассизой сделал шестьдесят лесов королевскими заповедниками – в их число входил и Шервуд.

Вернуться

17

В начале 11 века при Этельреде Неразумном все датчане, жившие в Англии, были перерезаны в один день.

Вернуться

18

Так называемый "тур шерифа", во время которого управитель графства объезжал свои владения для расследования гражданских и уголовных дел, проводился дважды в году.

Вернуться

19

Аланы – порода охотничьих собак.

Вернуться

20

Вопреки ожиданию (лат.).

Вернуться

21

Не для школы, но для жизни учимся (лат).

Вернуться