# Однажды в Древней Греции

Павел Марков

Сборник самостоятельных историй в антураже Древней Греции. Добро пожаловать в Элладу.

## Упрямец

Тропа вела на вершину холма, но дальше шла по пологому склону вниз до самого конца. Зная это, я взбирался с удвоенной силой. Ведь потом будет легче, и истощенное тело скажет мне спасибо. Но разве время сейчас размышлять об истощении? Когда столько всего произошло? Когда сердце переполняется радостью настолько, что заглушает боль в боку? И лишь нетерпение. Нетерпение подстегивает вперед. Жажда быть первым!

Когда она впервые появилась? Эта жажда? Не помню, но возможно отец был прав, говоря мне еще в юности – я вкусил ее вместе с молоком матери. И теперь она преследует меня всю жизнь, подобно тени. Отец называл эту тень упрямством.

– Упрямство близко к глупости. Запомни это, сын, и пусть избавят тебя боги от первого и второго.

– Но разве это глупость, если я хочу быть первым?! Самым сильным, самым храбрым?! Самым достойным?! Неужели ты не хочешь видеть меня таким?! Гордиться мной?!

Отец на то лишь тяжко вздыхал да качал головой. Вещал речи, моему разуму неподвластные:

– Я хочу гордиться тобой. Но не хочу, чтоб ты голову сложил по упрямству, что приведет к глупости, а она – к гибели.

«Упрямство…».

Я перепрыгнул через небольшой ручей, искрящийся на солнце. Услышал стрекотание кузнечиков в траве. Тихий шелест листвы. Раньше я и не замечал, что здесь так прекрасно.

«Прекрасно… прекрасно, как весть, что я несу! Увидь меня отец сейчас, не говорил бы об упрямстве! Он точно гордился бы мной!».

Еще совсем недавно я не слышал ничего, окромя шуршания собственных подошв по дороге. Пыльных и истоптанных, но кто в здравом уме станет думать о подобной мелочи? Вот и я не думал. Ибо многое зависело от того, как быстро доберусь и как скоро доставлю ответ обратно.

Дыхание сбилось, я захрипел, но, стиснув зубы, преодолел остатки подъема и очутился на вершине холма. Ни мгновения на передышку! Сразу начал спуск по грунтовой тропе. Некогда любоваться видами! Хоть они и прекрасны… как же прекрасны… но потом! Все потом! Сейчас меня переполняет такая радость!..

Когда я покидал соседнюю столицу, столько счастья не было во мне. Где-то в глубине души боялся, что братья бросят нас в час нужды. Потому немудрено, что возвращался с тяжестью на сердце. Такой же, как прямо сейчас в ногах. Но сейчас меня несет вперед, словно на крыльях! А тогда… тогда прибивало к земле, как валуном, осознание чужого предательства. Ведь по-другому их ответ никак не назовешь. Резкий. Быстрый и прямой, будто удар копья. Лаконичный.

– Карнеи. Праздник бога Аполлона. Нельзя воевать.

Вот так. В этом все они. Не отказали, но и помощи от них сейчас не жди. Чем не предательство?! В такой-то миг, в такой-то час?!

– Ну, а что еще от них можно было ждать? – с хрипом усмехнулся я. – Только себя любят, а нас… а нас всегда не уважали.

Но теперь это неважно. Важно, что теперь я несу благую весть! Важно, что несу ее я! Лишь бы успеть первым… лишь бы успеть. Хочу быть первым! Чтобы заслужить уважение и почет! Чтобы люди гордились мной! Быть достойным!

Я ведь ради этого почти со всей одеждой распрощался! Только обувь и щитки, остальное мне не нужно. Ох уж эта тяжесть в ногах и боль в боку… но я не жалуюсь! Не мне жаловаться! И не место и не время для подобных чувств, когда такое вот случилось!..

Я хотел обернуться через плечо, но поборол искушение. Не время, не время тратить время! Ха-ха!

Я припустил быстрее. Не хватало еще, чтобы кто-то пришел быстрее меня.

Быстрее! Быстрее!

Вот показались знакомые поля и деревеньки. Как тихо сегодня вокруг. Ни шума голосов, ни лая собак. Все будто вымерло. Но это не так! Я ведь знаю, что это не так! Зато как красиво переливаются в роще птичьи голоса… я ведь раньше не слышал. Все думал, думал… но в этот день все прекрасно! Прекрасно все! И даже боль, досаждающая в боку, не сможет омрачить его.

Пот залил глаза. Я сморгнул, не помогло. Пришлось утирать рукой. Тело заныло сильнее. Колосящаяся трава так и манила прилечь, немного отдохнуть. Послушать глас природы, который раньше мне не открывался. И я обязательно сделаю это! Обязательно! Но только не сейчас! Сейчас я должен быть там! Должен быть первым!

Хотя не стану кривить душой, очень хочется. Я не ел, не спал, не пил… сколько уже? Два дня? Три? Нет… наверное, уже четыре.

Сначала путь в одну сторону, выслушивание коротких, но от того не менее мерзких изречений. Потом в другую. Жаркие были последние деньки, очень жаркие. И я отнюдь не про солнце, что, тем не менее, печет. Неплохо меня помотало.

Но разве теперь это так важно? Когда знаешь, что твои усилия не были напрасны? Конечно нет! Потому отдых подождет. Нельзя останавливаться в такой чарующий момент!

«Но он чарующ… воистину чарующ!».

– Упрямец, – будто издалека прошептал голос отца.

– Не упрямец я, – ответил сипло, – я герой! Хочу им стать!

Тропа закончилась, я свернул налево на другую, прошлепал еще чуть-чуть и снова свернул, уже направо. Впереди показался знакомый вход. Массивный, укрепленный, но открытый. Будто знали все, чем дело завершится. Но, по правде говоря, закончись оно плохо, никакие укрепления не спасли бы.

«Но все хорошо! Все хорошо!».

Сбивчивое дыхание и шарканье подошв гулко раздавались в широком проходе. Да, бежать и дышать становилось труднее с каждым мигом. Будто кто-то невидимый назло цеплял на меня груз. Все тяжелее и тяжелее. Но я не привык сдаваться! Особенно сейчас! Никогда ведь себе этого не прощу!

Во взоре повело, он подернулся туманом. В сердце словно нож воткнули. Я даже испугался на мгновение, хоть шага и не сбавил. Хвала богам, вскоре отпустило.

– Упрямец, – вновь прошептал голос в голове.

Я тряхнул ею, разгоняя перед глазами туман.

Может, прав был отец? Может, это всего лишь упрямство? Ну что мне стоит немного отдохнуть?

Мне ведь командир советовал то же самое…

– Куда ты собрался, совсем из ума выжил?! Весь день в бою, до того три дня на ногах без отдыха! Рана в боку. Куда ты собрался?!

Да, потрепало меня знатно…

Мало того, что пробежал впустую сначала туда, потом обратно, так потом вернулся и сразу в бой! Но я не жалуюсь! Героям жалобы не к лицу! Ах, какой же то был бой!

Солнце вставало на рассвете, от лучей искрилось море, трепетали паруса. И трепетали враги перед нашей поступью, когда стремительно мы атаковали их, спускаясь на пляж с холма. А наши копья и щиты сверкали так же ярко, как и свет. Клинки разили так же метко, как стрелы Аполлона. Я был слева. Щит с доспехом тогда были еще при мне. Развевался на шлеме гребень под порывом морского ветра.

И разил мой меч. Ломались вражьи копья, видел страх в глазах я чужаков. Таких же черных, как их бороды. Трещали их древесные щиты. Кровь рекой лилась под ногами на песок. Но видел я и гибель братьев. Те, что в центре, были плохо защищены. Лишь отвага и доблесть гнали их вперед неудержимою лавиной. Но разбивалась она, подобно воде о скалы. Какой бы ни была благородной та вода, перед скалой не устоишь. Но ведь и вода точит камень! Потому как прогнулся центр войска наш, хлынули туда враги, что предвкушали победу. А мы, подобно двум другим волнам, сомкнулись на нем с боков. И вот тогда наши руки разили до усталости. Хоть свой я бок тоже не уберег. Вонзилось в него копье вражье, когда солнце уже высоко взошло над головами. Но в миг тот я не думал ни о боли, ни о ране. Ведь победа была уже у нас! Мы сбросили, сбросили ненавистного врага прямо в море!

Да, рана досаждает до сих пор, однако ни тогда, ни сейчас я не думал ни о чем другом, как о подвиге. Подвиге, что прославит не только меня, но и всех нас! Ведь того, что сделано, в моих глазах еще ведь было недостаточно.

Потому смело и сказал тогда командиру:

– Нет, командир! Не отговаривай! Не удержишь ты на месте!

Видимо, он что-то прочел на моем лице, потому не стал тратить времени на споры. Лишь процедил сквозь зубы:

– Упрямец. Лучше б отдохнул.

«Я почти на месте… ох, что-то совсем тяжко стало… опять сердце покалывает… даже не бок… присесть на пару мгновений?.. А?..».

Совсем капельку… вон, лавочка у дома такая притягательная… и пустая… и нет рядом никого… ах, как же красиво поют птицы, аж здесь слышно… но нет, не сейчас!

Закашлялся, захрипел, попробовал смочить губы, но слюны не осталось совсем. Забыл, когда она выделялась в последний раз.

Может, отец все-таки был и прав. В каком-то роде я упрямец. Все сделаю по-своему. И если считаю, что не должен заставлять людей ждать, значит ни мгновения промедления! А остальное – потом, все потом! И неважно, что движет мною! Важно, что помыслы мои – абсолютно благородны и чисты!..

…А все-таки интересно, гордился ли бы мной отец сейчас? Или как и раньше, попенял за недальновидность? Береги силы, всегда говорил он, не распаляйся. Но разве сейчас время думать об этом? В такой час? В такой миг?! Тем более я могу. Я чувствую, что могу!

«Но как колет же…».

А вот и голоса! Я уже слышу их! Тревожные, испуганные, но это ненадолго. Скоро я обрадую их, обрадую всех! Единственное, что страшит уже меня, так это то, что могу не быть первым…

В глазах опять помутилось. Я подумал, что это снова пот стек на веки. Моргнул, но на этот раз туман не рассеялся. Да что ж за напасть такая… все против меня! Но ничто… ничто… ничто не омрачит сегодняшний день! Ведь он так… прекрасен…

С трудом различая путь и не натыкаясь на стены, я выбежал на площадь, шатаясь, словно пьяный. Но я не пьян, пьянство осуждаю… хотя по случаю можно… сегодня можно!

Голоса резко стихли. Я кожей ощутил, как все разом взглянули на меня. Они молчат и ждут ответа… а я… а я не могу! Не могу!В горле так пересохло, что не способен вымолвить и слова да совладать с дыханием! Паника чуть не захлестнула. Такого страха я не испытывал даже в битве на берегу! Сердце бешено стучало в груди, несмотря на жгучую боль.

Ну уж нет! Не сейчас! Не в этот… этот… чудесный день!..

Я воздел взор к небу, но не увидел привычной синевы. Ее застилал молочный туман перед глазами. Такой бывает в жаркий день вокруг лика солнца, когда оно слишком жаркое. Но разве это важно?! Разве сейчас это важно?! Сейчас важно только одно!

Собрал все силы, что были во мне. Всю жизнь, что еще оставалась. И прокричал. И услышал, как глас мой эхом проносится по площади.

– Радуйтесь! Афиняне! Мы победили!

Как сорвалось губ последнее слово, я рухнул на мостовую, раскаленную зноем. Услышал, как сердце перестало биться в груди… и как отец шепчет на ухо мне.

– Упрямец.

И что? Разве это так важно? Ведь мы победили! И первым пришел я! Я герой! Как же прекрасен этот день… и прекрасен его конец…

## Прощальный ужин

Солнце стремительно приближалось к зениту, когда он услышал голос своего друга Кирика:

– Эй, Исидор, можно тебя на минутку?

Выпрямив спину, лоснящуюся от пота и расправив могучие плечи, он отложил небольшие вилы, с помощью которых удалял сорняки и повернулся навстречу приятелю.

– А ты все прохлаждаешься? – пробасил Исидор, приветствуя Кирика.

Ростом тот едва доходил ему до плеч, а уж про телосложение и вовсе говорить не приходилось. Щуплый подмастерье местного скульптора был полной противоположностью крепкому Исидору, днями работающему в поле.

– Я? Я не прохлаждаюсь, что ты! – наиграно возмутился Кирик, останавливаясь и пожимая мускулистую руку друга.

– А выглядит именно так, – усмехнулся в густую бороду здоровяк.

– На самом деле, что-то вроде того, – признался Кирик, и на его гладких щеках зарделся румянец. – Сегодня мой последний день на Эвбее. Ночью я уезжаю.

Исидор выпучил глаза:

– Уезжаешь с острова?

– Да, – подмастерье нервно теребил пальцы.

– Но почему?

– Наша мастерская отправляется в Аттику.

– Боги… – озадаченно почесал затылок Исидор. – И давно скульптор принял такое решение?

– Месяц назад.

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?! – выдохнул здоровяк.

Кирик виновато потупил взгляд:

– Не хотел тебя расстраивать.

Всегда добродушное лицо Исидора посуровело. Словно серые облака заволокли небо плотной пеленой.

– Но ты расстраиваешь меня сейчас, дружище!

Кирик пожал худощавыми плечами и с печалью в глазах посмотрел на друга:

– Не мог решиться. Поэтому тянул до последнего.

Густые брови Исидора сошлись на переносице:

– Ну, ты даешь, приятель. Столько времени держать меня в неведении, дабы не огорчать. А потом… – он замялся. Наступило неловкое молчание, прерываемое лишь щебетанием птиц. Наконец, Исидор молвил. – Что ж, раз этого не избежать, то пусть боги хранят тебя в пути.

– Спасибо… – промямлил Кирик. – Жаль, что так вышло. Я… собственно… почему отвлек тебя, – Кирик нервно сцепил ладони перед собой, – ты… это… не хочешь прийти на прощальный ужин сегодня вечером?

– Что за вопрос?! – пробасил Исидор. – Конечно, приду! И Дору с собой возьму.

При упоминании жены здоровяка Кирик еще пуще покраснел, однако его приятель, похоже, этого не заметил:

– Я уже ее пригласил.

– Прекрасно! Тогда жди нас.

– Хорошо, – кивнул Кирик и вяло улыбнулся, – тогда до вечера?

– До вечера, дружище!

Подмастерье скульптора кивнул и спешно зашагал прочь в сторону рынка. Его сандалии шаркали по земле и взбивали пыль с грунтовой дороги.

Какое-то время Исидор с задумчивым видом смотрел ему вслед. Он до сих пор не мог осознать того, что завтра его лучший друг покинет Эвбею. И что самое главное – он скрывал свой отъезд до последнего дня!

«Не хотел меня расстраивать… Не решался сказать… Правду говорят – люди искусства ранимые натуры».

Простояв так несколько минут и поразмышляв о случившемся, Исидор вернулся к прополке сорняков. Урожай сам себя не вырастит.

***

Хижина Кирика ничем не отличалась от любого другого бедняцкого жилища. Возведенная из обычного кирпича сырца, она имел пару комнат. Одна из них служила кухней, а вторая – спальней для хозяина. Именно в первой и расположились Кирик с Исидором, сев напротив друг друга за небольшим деревянным столом. Вид у здоровяка был встревоженный и крайне озадаченный.

– В чем дело? – поинтересовался его друг.

– Я нигде не могу найти Дору, – мрачно ответил тот, – она никогда не задерживалась на рынке дотемна.

– Странно, – проговорил Кирик, ставя на стол глиняные стаканы и простую амфору с вином.

– Волнуюсь за нее. Так, что извини, дружище, но я ненадолго. Хочу разыскать ее, пока совсем не стемнело.

– Да, конечно, – понимающе ответил Кирик, разливая вино по стаканам, – ничего, что фракийское?

Исидор хмыкнул:

– А у тебя бывает другое?

– Эх, и то верно.

Они подняли стаканы в приветственном жесте, после чего осушили их до дна.

– Ты сказал, что твоя мастерская переезжает в Аттику? – уточнил Исидор, наблюдая, как Кирик вновь разливает вино по стаканам.

– Ага.

– А куда именно? Не уж то в Афины?

Тот не ответил, а лишь вновь осушил стакан. Пожав могучими плечами, Исидор последовал его примеру.

– Мог бы и закуску приготовить ради прощального ужина.

– Она не понадобится, – одними губами прошептал Кирик.

– Что?

Подмастерье скульптора вяло улыбнулся:

– Нет, не в Афины.

Исидор поначалу не сразу сообразил, что друг отвечает на ранее заданный вопрос. И только когда был осушен третий стакан, до него, наконец, дошло.

– А куда же?

Кирик отодвинул амфору от себя и, положив руки на стол, начал теребить пальцы:

– Скоро сам увидишь… мы… мы отправимся туда вместе.

Исидор непонимающе уставился на Кирика. Ему крайне не понравилась резкая перемена в лице приятеля. Оно стало бледным. Исчез привычный румянец на щеках, а в глазах плясал странный огонь.

– Вместе? Но я не собираюсь покидать Эвбею.

– Поздно, Исидор.

– Похоже, ты перебрал с вином, дружище, – сочувственно произнес здоровяк, – видимо, хорошенько набрался еще до моего прихода. Вижу, какой ты бледный. Понимаю, мне тоже неприятно прощаться, однако нельзя принимать желаемое за действительность. К тому же, – он обвел взглядом потемневшую комнату, – ты прав. Уже поздно. Мне надо найти Дору.

Он попытался встать, однако у него ничего не вышло. К своему искреннему изумлению Исидор обнаружил, что ноги, всегда полные сил, налились свинцом.

– Странно, – пробормотал он, разминая жилистыми руками голени, – видимо, не стоило так долго работать в поле…

– Она ждет нас, – могильным голосом произнес Кирик.

Исидор вскинул голову, глядя на приятеля:

– Что?

– Дора. Твоя жена. Она ждет нас.

– Где? И о чем ты говоришь?

– Она ждет нас.

– Хватит с меня этого бреда! Ты пьян! – Исидор вновь попытался встать, однако у него снова ничего не вышло. Более того – перед глазами пошли круги. Он с трудом различал силуэт Кирика, сидящего за столом напротив.

– Она не захотела, – словно из тумана доносился голос подмастерья, – не захотела плыть со мной. Не захотела бросить тебя… Но зачем тогда делала намеки? Трепала мою душу? Зачем? Скажи мне, Исидор? Зачем?

– О чем ты говоришь? – прохрипел здоровяк, ощущая колющую боль в сердце. Ему становилось трудно дышать.

– Поэтому я решил, что мы поплывем вместе. Все вместе. Раз она не хочет бросать тебя, так будем вместе. Навсегда, – словно не слыша вопроса, мрачно и монотонно бормотал Кирик.

– Мне нехорошо, – Исидор шумно вдохнул воздух могучими легкими.

– Мы поплывем вместе.

На какой-то миг туман перед глазами развеялся. Боль в груди отступила, и Исидор почувствовал себя лучше.

– Мы не поплывем с тобой в Аттику! Мы останемся здесь, на Эвбее.

– Поздно.

– Что, поздно?

– Вино.

– Что, вино?

– Оно отравлено.

Внезапная судорога свела все тело Исидора, заставив повалиться на стол. Амфора с вином покачнулась и рухнула на пол. Послышался хруст разбитой посуды. Перед глазами вновь все поплыло, а дыхание перехватило.

Будто бы издалека до него донеслись слова Кирика:

– Она уже ждет нас, Исидор. Ждет на том берегу Стикса. Надеюсь, тебе есть чем заплатить Харону? Я все деньги потратил на яд и вино.

## Бессмертный

Вокруг царил хаос.

Крики и стоны сотен воинов заполонили собой узкое пространство. Фермопильское ущелье. Но разум Тахира оставался холодным и ясным, словно не поддаваясь кровавому безумию, происходящему вокруг. Даже когда перед ним, будто из-под земли, возник разъяренный спартанец, прикрывающийся круглым бронзовым щитом с нанесенным черным символом «Λ», он остался абсолютно спокойным. Серые глаза перса быстро оценили противника. Обоюдоострый блестящий меч ксифос был длиннее его собственного, слегка искривленного, клинка. Гоплон защищал всю левую часть туловища греческого воина. В глазах, смотревших на Тахира сквозь прорези шлема с конским гребнем, читалась ярость, безумие и решимость. Решимость умереть, но не пропустить захватчиков вглубь Эллады.

Тахир про себя кивнул.

«То, что нужно».

Подправив плечо кожаного нагрудника, перс сделал шаг навстречу. Издав свирепый клич, спартанец набросился на врага и сделал колющий выпад. Тахир спокойно отбил удар. Легко и непринужденно, словно на тренировке в зале Бессмертных. Грек попытался ударить ребром щита по голове, однако Тахир легко увернулся.

«Слишком просто. Ну, давай же, удиви меня».

Последовала череда взаимных ударов и выпадов, ни один из которых не достиг цели. Звон от скрещенной стали потонул в общей вакханалии хаоса и смерти.

Рядом замертво рухнул один из греков, пронзенный тростниковой стрелой. Его соратник, не сводивший глаз с Тахира, едва не упал, споткнувшись о тело товарища. Однако перс не собирался воспользоваться секундным замешательством врага и спокойно выжидал, когда тот нанесет очередной удар.

«Быть может, я ошибся в тебе? Возможно, ты не тот, кто мне нужен? Что ж, дам еще пару шансов, а затем поищу другого».

Взревев, спартанец бросился на таран, пытаясь сбить Тахира с ног ударом гоплона. Перс снова легко ушел, подставил подножку и повалил грека на землю. Тот тут же кувырнулся и принял на щит удар изогнутого клинка, предназначавшегося сердцу. Тахир провел обводящую атаку, но спартанец парировал и ее, при этом едва не выбив оружие из руки перса. Ребро гоплона больно заехало по кисти. Тахир поморщился и слегка дернул ушибленной конечностью, словно стараясь сбросить досадливое ноющее ощущение.

«Ну, давай же. Я начинаю терять терпение».

***

– Я начинаю терять терпение, – тихо произнес Тахир, демонстративно положив руку на рукоятку меча, пристегнутого к поясу.

Пухлый розовощекий лекарь с длинной черной и завитой бородой до груди нервно сглотнул. Несмотря на тихий и спокойный тон знатного воина, угроза от сказанных слов исходила явная и неприкрытая.

Стараясь подбирать правильные выражения и, теребя пальцы, он произнес:

– Г-господин Тахир… я… это… я сделал все, от меня зависящее… я… клянусь памятью Заратуштры[1]! Но мои усилия разбились, подобно волне о скалы!

Бессмертный поджал губы. Внезапно лекарь увидел в его серых очах пустоту. Пропасть, стремительно разрастающуюся в размерах. И этот славный воин Персидской империи медленно начал исчезать в ее недрах прямо у него на глазах.

Отвернувшись от испуганного лекаря, Тахир посмотрел в сторону. Туда, где на огромной двуспальной кровати за прозрачной голубоватой ширмой и ворохом мягких подушек скрывалась она. Адина. Несмотря на сильную бледность и истощение, болезнь не смогла стереть с нее естественной красоты. Длинные вьющиеся локоны цвета воронова крыла волнами ниспадали на плечи, подчеркивая правильные черты лица. Пухлые губы и слегка вздернутый носик, из которого сейчас вырывалось тяжелое дыхание.

Тахир вновь посмотрел на лекаря. Несмотря на прохладу, царившую в просторных покоях, тот полностью покрылся липким потом.

– А ребенок? – глухо спросил воин.

Лекарь тяжело выдохнул:

– Господин Тахир… я… это…

– А ребенок? – грозно и, при этом, безжизненно повторил Бессмертный.

Врачеватель лишь сокрушенно покачал головой:

– Простите, господин.

На секунду Тахир прикрыл глаза:

– Сколько?

– Ну, – замялся лекарь, – это… десять серебряных сиклей.

Бессмертный поднял веки. Взгляд серых глаз едва не заставил собеседника провалиться сквозь мраморный пол.

– Я не об этом, – четко выговаривая каждое слово, молвил Тахир.

– А-а… – начал было лекарь, однако быстро сообразил, – не более суток, господин…

– Деньги возьмешь у моего управляющего, – бросил воин, отворачиваясь и давая понять, что разговор окончен.

– Спасибо, господин, – промямлил врачеватель, кланяясь, – простите за…

– Убирайся, – могильным голосом отрезал Бессмертный.

Не произнося ни слова и кланяясь чуть ли не до земли, лекарь на цыпочках вышел из покоев, тихо прикрыв за собой кипарисовую дверь.

Как только его шаги растворились вдали, Тахир медленно протянул руку к поясу и достал из-за него глиняную табличку. Взгляд его серых глаз еще раз пробежался по строкам, тщательно выведенным клинышком для письма:

«По велению Великого Царя Ксеркса, сына Дария, царя Персии и Мидии, Царя Царей, Царя земель, владыки Ливии и Египта, господина всех живущих на земле от восхода до заката солнца, Всесвятейшего, Праведнейшего и Высочайшего, Непобедимого и Благословленного единым богом Ахурой-Маздой и Всемогущего среди смертных приказано явиться в Сарды, дабы обрести очередную славу Великой Персии и принести в дар Царю победу над непокорными варварами».

Тонкие губы Тахира разомкнулись, и он беззвучно произнес:

– Я иду, мой Царь. Теперь я готов.

***

Спартанец нанес рубящий удар, намереваясь снести персу голову. Тот не стал отклоняться, просто отбил атаку. Грек отступил, досадливо сплюнув на землю.

Тахир не сводил с него глаз.

«Да что же это такое? Сколько можно? Мои усилия разбиваются, подобно волне о скалы… волне о скалы».

На секунду перс словно перенесся из гущи сражения обратно домой. В просторные и уютные покои, с выложенным мрамором полом. Где за голубой ширмой скрывалась она…

Только когда свирепое лицо спартанца мелькнуло чуть ли не у носа, а ксифос готов был вспороть Тахиру живот, выпуская наружу кишки, тот вернулся в реальность, отскакивая назад. Острие меча прошло плотную защиту нагрудника и полоснуло кожу чуть выше пупка. Однако лезвие не вошло глубоко, повредив лишь верхние слои. Тахир почувствовал, как под доспехами разливается горячая кровь. Стараясь закрепить успех, гоплит ринулся вперед, словно голодный волк. Иступленный град ударов посыпался на Тахира. Звон металла больно бил по ушам, но он отражал каждую атаку врага. Спартанец начинал выдыхаться.

«Этот грек подобен волне. А я камень, о который та разбивается в капли. О, Ахура-Мазда, как же я хочу быть волной…».

Истощенный спартанец в отчаянном прыжке бросился вперед, пытаясь достать ксифосом до горла неприятеля. Тахир метнулся вправо, уходя с траектории движения соперника, а затем, совершив уворот, оказался за спиной воина Эллады. Изогнутый меч с мерзким чавканьем вошел в плоть между лопаток. Спартанец выронил щит и упал на колени. Тахир резко рванул клинок, вынимая оружие из тела поверженного врага. Из рваной раны на спине хлынула кровь. Издав тихий вздох, грек повалился на землю, накрывая собой гоплон.

Перс резко тряхнул мечом, словно пытаясь очистить лезвие от багряных пятен.

«Как у вас там говорится? Со щитом или на щите?».

В его серых глазах сквозило разочарование. Он хотел быть волной, разбивающейся о скалы. Как многие из его товарищей, нашедших свою смерть на наконечниках копий спартанских гоплитов. Но только не он. Ахура-Мазда решил, что сегодня Тахир будет скалой, а его противники – волнами, разбивающимися в капли.

Над головой засвистела целая туча стрел. Подобно стае разъяренных пчел, она жалила оставшихся греков, нанося им смертельные раны. Не щадили вестники гибели и собственных воинов. Однако Тахир оставался невредим. Будто подтверждая собственный титул.

Бессмертный.

«Ничего. Это не последний бой. Скоро будет новый. И кто знает, может там я, наконец, стану волной, разбившейся о скалы».


[1] Заратуштра – основатель зороастризма, второй из известных монотеистических религий, жрец и пророк.

## Однажды на Скиросе

Неокл сидел на белоснежном песке, подставляя лицо свежему бризу. Его длинные черные волосы, ниспадающие на лоб, развевались под порывами ветра, а серая выцветшая туника, слегка контрастирующая с загорелым поджарым телом, трепыхалась, подобно океанским волнам. Тонкие губы под острым, словно у ворона, носом застыли в блаженной улыбке. Сегодня у него выдался просто замечательный день. И подтверждение тому – толстый кошель, битком набитый звонкими монетами, надежно закрепленный на кожаном поясе.

Лучи заходящего солнца окрашивали остров Скирос в оранжевые цвета, а шелест пальм смешивался с гулом прибоя. Однако сознание Неокла было далеко от созерцания природных красот. Все его мысли оказались сосредоточены на том, как потратить деньги с максимальной пользой.

«Итак, наконец-то работа на мраморной каменоломне закончена, и я получил плату. 180 оболов. О, боги, это так много и, одновременно, так мало! Я мог бы купить себе хороший плащ. А почему нет? У Теноса на рынке продается роскошное синее одеяние… Буду щеголять по всему острову, словно архонт[1]! Или теленка? Теленок пригодится в хозяйстве…».

Его взгляд случайно скользнул по собственным ногам, обутым в кожаные сандалии. При виде обуви улыбка Неокла мгновенно потускнела. Подошвы сильно потрескались и буквально на ладан дышали. Еще пара часов ходьбы и он будет вынужден бороздить каменистую поверхность острова босиком.

«Проклятье! Похоже, придется оставить мечты о покупке плаща до лучших времен…»

– Прекрасный вечер, не правда ли?

От неожиданности Неокл вздрогнул. Он так глубоко погрузился в свои размышления, что не заметил, как на пустынном пляже появился кто-то еще.

Быстро метнув взгляд вверх, Неокл оглядел незнакомца. Судя по истрепанным сандалиям и запыленному серому плащу, тот долгое время находился в дороге. Седая борода аккуратно обрамляла худое, испещренное морщинами, лицо. Голову покрывал такой же пыльный и серый, как плащ, капюшон. В правой руке странник держал грубый деревянный посох, а на указательном пальце Неокл приметил золотое кольцо, заманчиво поблескивающее в лучах заходящего солнца. Незнакомец приветливо улыбался.

– Да, – осторожно ответил Неокл, с подозрением разглядывая странника, – и вправду прекрасный.

Не дожидаясь приглашения, путник сел на песок рядом с ним, положив посох перед собой и скрестив длинные тонкие пальцы:

– Таких великолепных закатов я еще нигде не видел!

– Вы явно не из здешних мест, – озвучил Неокл очевидный факт.

– Верно. Я странствую.

– Да? – Неокл с равнодушным видом уставился на море.

Вдали у горизонта проплывала крупная трирема.

– Всегда хотел побывать в разных уголках Греции.

– Хм.

– Мое имя Демид.

– Неокл.

– Рад познакомиться!

– Хм.

Неокла начинал раздражать этот навязчивый странник. Ведь он мешал сосредоточиться на размышлениях о том, как потратить деньги, добытые тяжким трудом.

Тем временем Демид не отставал:

– Ну, а вы, наверняка, местный.

– Поразительная догадливость, – буркнул Неокл.

– Работаете в каменоломне?

Неокл подозрительно покосился на путника:

– Да. Как вы узнали?

Улыбка Демида стала еще шире:

– Где же еще на таком маленьком клочке суши, как Скирос, могут заплатить столь тугим кошельком? – он указал тощим пальцем на пояс Неокла. – Только в мраморной каменоломне.

– Логично, – признал Неокл, подмечая про себя наблюдательность и прозорливость странника.

– Клянусь кольцом Гига, так оно и есть, – задорно поддакнул Демид, демонстративно повернув украшение на указательном пальце правой руки.

– Кольцо Гига? – непонимающе переспросил Неокл.

– Ну, да. Разве вы не слышали о нем?

– Нет, – в серых глазах Неокла вспыхнул слабый огонек интереса.

Демид опустил взор вниз и вновь демонстративно повернул кольцо на пальце:

– Оно некогда принадлежало Гигу, царю Лидии. С помощью этого кольца он и стал повелителем государства.

– Неужели? И как же?

Демид поднял глаза на Неокла:

– Оно наделяет своего владельца воистину божественным даром.

– Каким?

– Невидимостью!

– Вот как?

Неокл быстро потерял интерес и отвернулся, едва сдерживая презрительный смех:

– Видите на мне эти сандалии?

Демид с интересом взглянул на обувь собеседника, доживающую свои последние часы:

– Конечно, вижу.

– Так вот. Это сандалии самого Гермеса. Они дают мне способность летать.

Демид весело рассмеялся:

– Вы не верите мне?

Неокл предпочел промолчать. Ощущение попусту потраченного времени полностью испортило настроение от щедрой оплаты работы в каменоломне.

Демид же не унимался:

– Клянусь бородой Зевса, так и есть! Именно с помощью этого кольца Гиг, еще будучи пастухом, незаметно прокрался в царские покои тогдашнего лидийского царя Кандавла и убил его!

– Ага, – хмыкнул Неокл, а затем кивком головы указал на трость, лежащую на песке рядом с путником, – и дайте угадаю – этот посох также принадлежал Гигу.

– Вовсе нет, – гордо заявил Демид, – посох мой.

Неокл хотел, смеха ради, поинтересоваться, откуда же у того появилось волшебное кольцо, как внезапно заметил, что солнце уже скрылось за горизонтом.

«Надо добраться до дома засветло».

Он уже собирался встать и покинуть общество назойливого странника, как Демид внезапно предложил:

– Хотите докажу, что кольцо настоящее?

Неокл вскинул густые брови:

– Ну, давайте. Уверен, это будет весело.

Путник заулыбался еще шире:

– Закройте глаза и сосчитайте до десяти.

– Это еще зачем?

– Когда кольцо начинает действовать, оно излучает свет, способный ослепить.

Неокл ехидно засмеялся:

– Ладно, старик. Я тебе подыграю. Повеселил ты меня на сон грядущий.

Демид, продолжая улыбаться, дотронулся до кольца:

– Зажмурьтесь поплотнее.

– Да-да, – хмыкнул Неокл, закрывая глаза и начиная отсчет.

***

– … девять, десять, – закончил Неокл, поднимая веки. – Вот и все. Может, закончим разыгрывать эту комедию и… – он осекся.

На стремительно погружающемся во мрак пляже он был один. Ни следа присутствия Демида и кого-либо еще. Полностью сбитый с толку. Неокл вскочил, недоуменно озираясь по сторонам в тщетных попытках разглядеть кого-либо, но безрезультатно. Берег оказался пуст.

Усилившийся ветер свистел в кромках пальм, жутко завывая во тьме. Ветки кустарника, окаймляющего пляж густым зеленым массивом, исполняли причудливые и резкие движения под напором налетающего бриза. В стремительно наступающем мраке они напоминали когтистые лапы Цербера и множественные головы Гидры на длинных шеях, сцепившихся в безумном танце. И тишина. Полная. Гнетущая тишина. Если не считать воя ветра и грохота прибоя. Неокл почувствовал, как предательские мурашки побежали по обнаженным рукам. И он не мог понять – то ли от холода, то ли от страха. Участившее ритм сердце отдавалось в висках кузнечным молотом.

Нервно сглотнув слюну, он попытался громко произнести, однако из внезапно пересохшего рта вырвался лишь жалкий хрип:

– Демид?

Ответом ему было гробовое молчание.

С трудом прокашлявшись, Неокл вновь обратился в пустоту:

– Демид, где вы?

И снова тишина.

Пальмы продолжали шелестеть листьями, словно насмехаясь над Неоклом, одиноко стоявшим посреди пустынного берега на ватных ногах.

В мгновение ока пляж, всегда такой знакомый и приветливый, показался чуждым и отталкивающим. Как будто он очутился на старом деревенском кладбище. Не желая оставаться здесь более ни секунды, нервным и быстрым шагом, Неокл направился домой, временами потирая замерзшие руки и ощущая, как предательские мурашки продолжают бегать по телу. Образ Демида с волшебным кольцом то и дело всплывал перед мысленным взором. Он мечтал, чтобы этот образ поскорее стерся из памяти. Навсегда. Но что-то подсказывало Неоклу – сие произойдет еще нескоро.

***

В захудалой портовой таверне Скироса в темном углу, склонившись над кружкой дешевого фракийского пива, сидел человек в запыленном сером плаще. Его лицо аккуратно обрамляла седая борода, а указательный палец правой руки украшало золотое кольцо. Рядом с ним возле стены примостился грубый деревянный посох. На тонких губах странника играла вялая улыбка.

Пробегающий мимо толстый трактирщик в заляпанном фартуке поинтересовался у посетителя:

– Хотите еще пива?

Странник поднял голову:

– Нет, благодарю. Лучше скажите, отплывают ли сегодня со Скироса какие-нибудь корабли?

Хозяин таверны почесал пухлой рукой сальный затылок:

– Дайте-ка подумать… Хм… Вроде бы одно судно должно вот-вот отчалить в Аттику.

Путник едва заметно покачал головой:

– А еще?

– Торговое корыто отправляется на остров Кос примерно через час…

– Благодарю, – резко перебил трактирщика странник.

– Да… не за что, – слегка озадаченно ответил тот, – с вас, кстати, один обол.

– Конечно, – чуть шире улыбнулся посетитель и достал из-за пояса плотно набитый деньгами кошель.

Подождав, пока трактирщик отойдет, странник взял звонкую монету и положил ее на поверхность стола. При этом его губы беззвучно произнесли:

– Аттика не подходит. Слишком рискованно. А вот Кос – самое то. Захолустье похлеще Скироса. Чем меньше лишних глаз, тем лучше.

Приняв окончательное решение, седой путник подкинул кошель в воздухе. Тот совершил сальто и грузно приземлился в раскрытую мозолистую ладонь. Странник отчетливо ощутил его тяжесть.

Тонкие губы вновь расплылись в улыбке.

– Это за твое безверие, каменолом.

– Чего? – обернулся через плечо трактирщик, поднимая поднос с пустыми тарелками с соседнего стола.

– Благодарю за пиво, – как ни в чем ни бывало, ответил странник, поднимаясь.

– А-а-а, – протянул хозяин таверны, – счастливого пути.

Посетитель не ответил. Допив остатки пива из кружки, он резко опустил ее на столешницу и, не глядя на трактирщика, вышел в холодную ночь скироского порта.


[1] Архонт – высшее должностное лицо в древнегреческих полисах.

## П