Юлия До
Две квартиры

«Эпидемии психические. Энциклопедический словарь
Брокгауза и Ефрона»

(выписки на клочке бумаги из мусорной корзины бывшего сотрудника университета имени Такого-то)

Возникновению психических эпидемий содействуют следующие факторы:

1) Суеверия, то есть ложные понятия о природе и человеке.

2) Заразительность.

3) Самовнушение.

Формы и разновидности:

1) психические, где преобладает бред, всего чаще в форме меланхолической подавленности, идей самообвинения, самоуничижения, греховности, а также идей превращения в зверей.

2) Галлюцинаторные эпидемии, когда масса народа заражается одними и теми же видениями, большей частью религиозного содержания.

3) Конвульсии и припадки всякого рода – сюда относятся эпидемии пляски св. Витта, эпидемии кликушества, падучей, истерических судорог, каталепсии и т. п.

4) Эпидемии импульсивного помешательства, когда одержимые проявляют неудержимое стремление к насильственным актам, самоистязанию, самоубийству, истязанию и уродованию других, стремлению к бродяжничеству и т. д.

Психическая эпидемия иногда, остановившись в своем распространении, замыкалась в пределах одной группы, людей и, передаваясь из поколения в поколение, приобретала характер секты, существовавшей целые века.

Действие 1

София. Я считаю, выживут только грустные. (Курит.)

Вьюк. Не соглашусь. Грустным не выжить. (Курит.)

Вагон. Зачем вообще говорить о смерти? (Не курит, стоит за компанию, не знает, куда деть руки.)

София. (Не обращает внимания на друга.) Почему люди вспыхивают? Три причины: зависть, злоба и уныние. (Загибает пальцы.) Сейчас семь районов Вспышки. То есть только в нашем городе вспыхнуло тысяч двадцать. Статистика так себе. Причем мы-то не особо грыземся ЗА заборами. Так, тихонько режем, душим и все. Пар выпустил – пошел дальше. Завидовать-то тут некому. А вот ПО ТУ СТОРОНУ забора – там настоящий террариум. Там есть красивые, богатые, не-подсудные. Завидующие им вспыхивают, попадают к нам, на ЭТУ сторону забора, районы Вспышки расширяются, пышей все больше. Какая-то новая селекция получается. (Ругается матом.) Выживут только те, кто вспыхнут, а это люди далеко не веселые и не счастливые.

Вьюк. Насчет селекции согласен, но в обратную сторону. Нас загоняют в районы за электросеткой, выйти можно только в ошейнике, который бьет током за «любые волнения Вспышки». У нас нет транспорта, нет нормальных больниц (один-два приходящих доктора на район – это не дело). У нас даже столовых приборов, кроме ложек, нет. А меня достало резать колбасу ложкой!

София. Эт правда. К тому ж, если ты захочешь выколоть кому-то глаз, то и ложкой это сделаешь. Главное – захотеть как следует.

Вьюк. Да… (Курит, продолжает ворчать.) Убить нас разом – негуманно, поэтому собрали в одну банку, чтобы МЫ перебили друг друга сами. И перебьем ведь. (Трогает пальцами вздувшуюся вену на шее, затягивается.) В вузе у меня зарплату раза в три урезали – видите ли, содержание пыша и меры безопасности дорого стоят. Как будто ошейник я не за свой счет покупал!

София. (С вызовом) Так увольтесь.

Вьюк. Как будто это так просто!.. Чтобы уволиться, нужно написать причину увольнения. И что бы я ни написал, это привяжут ко «второй волне Вспышки». А на опыты мне не особо хочется. (Сжимает кулаки.)

Вагон. Тише-тише. Не горячись так.

София. Она все равно ничего не даст, эта горячка.

Дальше разговор не пошел, ноги и без того смозолил уже. Они, конечно, могли жаловаться и хулить изломанные судьбы целыми сутками, но, чего таить, они давно уже приспособились.

Все жители районов Вспышки приспособились. Так или иначе. Человек вообще склонен к приспосабливанию. Но у каждого пыша на сердечке осталась затаенная тоска по чему-то из прошлой жизни.

Так совпало, что Вагон и Вьюк скучали по автомобилям, автобусам, трамваям, велосипедам, самокатам, роликами и т.д. Им не хватало движения на омертвелых дорогах.

Точнее, по движению скучал Вагон. Ему не хватало звуков автомобилей, запаха выхлопных газов, которые хоть и загрязняли атмосферу, но были такими родными.

Вьюк, как и всегда, испытывал одно лишь раздражение и недовольство.

Дело в том, что светофоры не отключили. Дороги пустовали, превращаясь в серую с белыми полосами пустыню, но переходить их было нельзя на красный, ведь на столбах висели камеры, и нарушителям устраивали допрос: не из-за Вспышки ли они нарушают?! На любых допросах пыши вспыхивают, а за Вспышкой на допросе не следует ничего хорошего.

На светофорах все стояли.

У пустой дороги.

Ждали зеленого.

Смотрели налево, направо.

Переходили, не торопясь, без бега и без Вспышек.

Вьюка от возмущения разрывало напополам и даже на три части.

А в чем, собственно, дело? В том, что пышам нельзя доверять вождения – вдруг кому-то вздумается сбить все и вся. А светофоры – разве они мешают кому-то?

София до жути скучала по интернету.

Раньше она не считала себя зависимой от социальных сетей. Лениво вела их «для себя», а не для лайков и ощущения, что ее жизнь интересна хоть кому-то, хоть и не ей.

Лишившись мобильных телефонов, интернета и, как следствия, всех социальных сетей, поисковиков и прочих «приколюшек», София с болью в центре груди и дырой в мозгу осознала, насколько ей не хватает старой доброй привычки проверять утром сообщения и листать ленту за завтраком.

А в чем, собственно, дело? На просторах Всемирной паутины, среди паучков-дилеров, легко наткнуться на призыв к насилию, повод для зависти, да и СМИ, знаете ли, много чего лишнего пишут.

В районах Вспышки все по старинке.

Ходят все пешком, звонят с проводных телефонов, а ответы на вопросы ищут либо у соседей, либо в энциклопедиях.

Вьюку, поскольку он преподаватель, тоже было нелегко без интернета. Только его «нелегко» было мелковато-пакостно-приятно. Он не мог принять работы по электронной почте. О-о-о, как его недолюбливали (ненавидели) студенты за то, что на его парах приходилось писать от руки (мало того – от руки и аккуратно). Его не любили настолько, что он сам начинал себя, обделенного, любить.

Вагон отсутствию интернета даже радовался. Так люди общались друг с другом напрямую, а не через железки и… э-э, атомы с телефонной связью? Вагон понятия не имел, как работает проводной телефон и (уж тем более) интернет.

Такие дела.

Теперь обобщения и пояснения.

Вьюк и Вагон жили в одной квартире три года.

Жили вполне дружно. Вместе вставали, завтракали, выходили на работу, запирали дверь, спускались по лестнице, вдыхали свежий воздух нового дня и расходились на перекрестке, Вьюк – направо, Вагон – налево. Участливо махали друг другу руками. И когда прощались на перекрестке, и когда встречались дома.

Вагон работал бухгалтером (пригодилось-таки образование и в районе В1) в одной малоизвестной отчаявшейся компании, которая не пренебрегала рабочей силой вспыхнувших. Он заканчивал работу раньше на час сорок три минуты, потом заходил за продуктами. За общий бюджет и хозяйство отвечал он.

Вьюк работал дольше, дальше, зарабатывал солиднее. Вьюк преподавал в государственном университете имени Такого-то. За пределами района В1.

Роли такие: Вагон – хозяюшка, Вьюк – кормилец (его зарплата – три четвертых общего бюджета).

Вообще, во многом они походили на семейную пару. Только без секса. Без детей и питомцев.

Вагон влюблен с соседку – платонически, разумеется. Вьюк принципиально одинок. Именно: принципиально.

Вечером они вместе ели и смотрели телевизор. В районе В1 нет частных каналов, никакого разнообразия. Купили видик – Вьюк привез его из «нормальной» части города.

Вагон мечтал выучить французский. По старенькому словарику из «КультРы». За полгода не продвинулся никак. Вьюк над ним посмеивался.

Мысли Вьюка черно-белые. Как у собаки. Как у депрессивной собаки с экзистенциальным кризисом и жаждой буйства человека, пережившего Вспышку. (Если собаки видят черно-бело, конечно.)

Запоздалое примечание: Вспышка – всеохватная психическая эпидемия точечного применения с воздействием на психику одиноких, неудовлетворенных жизнью, закомплексованных, никому не нужных людей.

Если вкратце: грустные люди, завидуя людям счастливым, становятся агрессивными и быстро находят этой агрессии применение. Вспышке подвергаются все соцклассы, все возрасты.

Вспыхнуть может каждый. Толерантнее Вспышки нет никого.

София. Знаете, что меня до жути полнейшей доводит? Воспитанники детского дома района В1! Вы только представьте: если мы с вами жутенькие, а мы вспыхнули, будучи взрослыми, приконченными плюс-минус взрослой жизнью, то представьте только детей, обычных детей, которые вспыхивают. Я видела среди них семилетнюю девчонку. Семилетнюю! Страшно подумать, что ей может взбрести в голову в восемь, если в семь она уже совершила покушение на чью-то жизнь, и, вероятно, удачное. За просто так за колючую проволоку под напряжением не сажают.

Примечание: София – соседка из квартиры напротив.

Именно: София. Не Сонечка, Соня, Сонита-Чикита или Софа.

София – подруга детства Вагона. Они знали друг друга много лет, были близки физически (НЕ секс – прогулки, болтовня, драка подушками), но не духовно.

Слишком разные характеры.

После Вспышки их поселили в один район, в один дом, в квартиры напротив. Удивительное совпадение.

Вьюк, Вагон и София проводили много времени вместе. Вьюк и Вагон – соседи по квартире, Вагон и София – старые знакомые. А Вьюк и София…

Однажды Вагон застукал их за бурным обсуждением, какой вид самоубийства красивее. К единому мнению так и не пришли.

София желала, в случае чего, ощутить полет, ведь полет – это весьма приятно и эффективно. К тому же ей на протяжении долгих лет снился один и тот же кошмар, в котором кто-то в маске врывается к ней в дом, она прыгает из окна, чтобы не стать мученицей в руках убийцы.

Вьюк думал о веревке – он родился с искривлением шеи, мать потратила немало денег и времени, чтобы выходить его. Была еще одна причина, но о ней он не распространялся.

Умереть от веревки символично – так решил Вьюк.

Они друг друга на дух не переносили, но говорили без умолку. Чаще всего про насилие, смерть, одиночество, тоску и безысходность.

Типичные пыши.

Ни у кого в доме №17 в районе В1 нет семей.

Дом прозвали холостяцким еще до того, как граждан в радиусе километра выселили, перевезли в «здоровую», «безвспышечную» зону, а район В1 оцепили бетонной стеной с колючей проволокой под током и заселили вспыхнувшими, которые переполнили все городские тюрьмы и психбольницы.

Восемь этажей однушек, десять подъездов.

Квартиры, в которых нет ни шанса на романтику, ни одного лишнего квадратного метра для колыбели.

Даже двум худощавым мужчинам среднего роста (Вагон выше, но всегда говорил «среднего»), без обширного гардероба, без собаки или велосипеда, ужиться тяжело. Между расправленными диванами толщина локтя. Причем локтя Вьюка, а он худее килограммов на пять (а то и на семь).

У Софии Вьюк ни разу не был, но, по словам Вагона, у нее места так же мало.

Пространство, которое занимал второй жилец, она выделила под цветы в горшках. София буквально помешана на них. По словам Вагона, она разговаривает с цветами, называет их по именам и т.д.

В доме №17 почти все жили поодиночке, но Вьюк вспыхнул, когда районы В1 и В2 уже переполнились, район В3 не был до конца обустроен, а таких, как Вьюк, без присмотра оставлять не стоит.

Его подселили к самому спокойному и законопослушному вспыхнувшему района В1.

Запоздалое подробное примечание: пыши – те, кто вспыхнули. Что на самом деле не совсем так. Не так просто. Не-пыши часто объединяют ВСЕХ вспыхнувших в одну такую увесистую, разношерстую, но одноликую для них массу – «ПЫШИ».

На самом деле это неправильно. СОВСЕМ.

Благодаря результатам опросов среди жителей района Вспышки, наблюдениям специалистов Клиники №19 и подведению общей статистики удалось выявить несколько закономерностей во взаимоотношениях внутри группы людей, подвергнувшихся Вспышке.

Группа разделена на три части: пышей, отступников и возов.

Пыши – вспыхнувшие и совершившие акт насилия.

Их поведение нестабильно, но вполне предсказуемо. Пыши гордятся Вспышкой. (См. Эмоционально неустойчивое расстройство личности.) Пыши доминируют над остальными группами. Подопечные Клиники №19 дают схожие показатели на смоделированные ситуации.

Отступники – вспыхнувшие, но сумевшие преодолеть жажду насилия. (См. Жажда Вспышки.)

Поведение нестабильное. Возможны неожиданные приступы гнева или отчаяния, судороги, галлюцинации, мигрени, несварение желудка. Повышен риск заболеваний сердечнососудистой системы.

Возы – вспыхнувшие и совершившие акт насилия.

Подвержены пристальному изучению. Попав в район, совершают самоубийство. Самое большее – через два месяца. С чем это связано – установить пока не удалось. Предположительные причины: раскаяние, тяжесть преступления, неспособность адаптироваться, травля со стороны пышей.

Специалистам Клиники №19 требуется шесть дней на проведение тестов для определения, к какой группе относится вспыхнувший.

Жители районов определяют, кто есть кто, при первом взгляде. (См. Групповое мышление.)

София сидела на столе, болтая ногами.

Вьюк был на работе, и Софии на столе точно не одобрил бы, ведь София до этого курила на подоконнике в подъезде. Вьюк запрещал приводить кого-либо в дом. Вагон его не слушался. Не всегда слушался.

Вагон. Я все хотел спросить, что это вчера было?

София. Что именно? (Делает вид, что не понимает, отводит глаза.)

Вагон. Ты ворвалась к нам посреди ночи, крича: «Поварешка! Поварешка!»

София. Да-а-а, а когда твой дружок протягивал мне поварешку и отталкивал ей к двери, я не уходила.

Вагон. Ну да. А потом ты размахивала двумя купюрами у себя над головой и вопила, что ты бессмертная.

София. Веселый вышел вечерок! (Вздыхает.) Ты ведь не отстанешь?

Вагон. Нет.

София. Ладно. Один мужичок предложил мне тройную плату в карман, если я принесу пластинку ему на дом. В дом №27. Это недалеко, так что я согласилась. Пластинку отдала, деньги захапала. Знаешь, иду я такая, на улице темно уже, но в принципе нормально, терпимо, прилично. Нужно было в щели между домами пройти. Ну и иду я, в общем. Пока не страшно, передо мной дамочка на шпильках цокает, будто не из нашего района, так она бедрами наворачивала, словно карандаш в точилке, я аж загляделась. И за мной еще кто-то шел. И вот, в этой самой щели, в самом ее щелистом начале, меня одергивает мужичок в плаще. Смотрю: а вид у него такой маслянистый, весь такой склизенький, но телом он крепкий, конище просто. Сильнее тебя раза в два будет. Я такое редко говорю, но он и дружка твоего завалил бы. В руках у него поварешка. Ну, натуральная поварешка, большего не скажешь. Он говорит мне: «Простите, девушка, вы не в моем вкусе и мельтешите. Вы не могли бы пройти другим путем, а я вам денег на пирожок дам». И поварешкой своей в руках накручивает и через плечо мне, на дамочку, посматривает. А она шпильками своими цок-цок, цок-цок по темному переулку и не замечает всего вовсе.

Вагон. Ты не стала предупреждать ее?

София. Своя шкура дороже. Он бы мне шею переломил и без поварешки. Да и двадцатку он мне дал, не обманул. А что до нее… Мне ее и не жаль толком.

Вагон. София!..

София. Она секси в районе Вспышки, она знала, чем рискует. Вот я – страшилка с комплексами. Я даже если мельтешу перед глазами и изнасилование/убийство мешаю совершить, меня вежливо просят отойти и даже угостить предлагают, потому что я – пыш. Потому что я здесь своя. И не то чтобы это повод для гордости, но это неплохо, я думаю. В районе это даже отлично.

Вагон. (Задумчиво) Наверное, ты права. Хотя жаль девушку. Она же не виновата в том, что не привыкла к правилам, новенькая, наверное…

София. Не факт. Некоторые настолько САМОДОВОЛЬНЫ, что даже не замечают, что сами – сороконожки в банке червей.

Вагон. Красиво сказала.

София. Да. Спасибо.

Порой Вагона пугали слова Софии, ее мысли, убеждения – все то, что формирует нормативно-двигательно-мозговую базу, согласно указаниям которой человек действует.

София была пышем до мозга костей. Пышем во плоти.

Вообще, идея коллективного разума, возникающего после коллективного помешательства одновременно пугала и успокаивала.

Пугало до жути, что все – то бишь ВСЕ – пыши рассуждали, как София, и многие уходили дальше размышлений, воплощая их в жизнь. Пугало, что лишних этот коллективный разум быстрехонько отыскивал и… ну, и все.

Успокаивало, воистину успокаивало, убаюкивало даже, что благодаря этому самому стадному мышлению пыши становились стадом. То бишь группой, сплочением, семьей как-никак.

Вагон. (Размышляет о стадах и говорит задумчиво, уже позабыв, с чего, собственно, начался разговор.) Твоя правда… Наверное, всем здесь по грехам нашим воздается. По-твоему, так лучше? Справедливее?

София. Да хрен знает.

Пауза. Молчание. Раздумье.

Пропасть между столом и диваном. Пропасть между ними. Пропасть между пышами и жертвами.

Вагон. Скажи… гм. А по мне… по мне видно, что я… ну, ты поняла…

София. Отступник? Да, видно.

Вагон ударил кулаком по бедру.

Он скрывал свое отступничество вполне умело.

Повезло, он сразу догадался, что отличается от остальных. И начал подстраиваться.

Сразу.

В Клинике №19 перед пунктом распределения Вагон познакомился с одним молодым человеком, который оказался хорошим собеседником и умелым игроком в картишки. Он вспыхнул на мальчика-подростка в парке.

Рассказчик он был отличный, подробно все поведал Вагону, а потом не выдержал сильного удара током за буйство при перевозке.

Вагон позаимствовал его историю.

На людях он держался уверенно и говорил «брутально» так.

Своим довольно-таки впечатляющим видом (с милой мордашкой и мимикой кастрата, Вагон – человек крупный и крепкий) он показывал, мол, смотрите, и мокрая тряпка может вспыхнуть, если ее смочить бензином.

Он брал пышей на понт, по-другому не сказать.

Отступники предпочитали молчать, биться в углы, ни с кем не контактировать. Вагон же – человек открытый, с широкой улыбкой, энергичный, задорный. И, как уже говорилось, физически сильный.

Пыши, точно звери, силу чтят.

Он мимикрировал с умом, однако пыши всегда отличают своих.

В глазах не-пышей отступники такие же гнойники, хоть и не убийцы. Им не оказывается никакой помощи, защиты. Их запирали с хищниками в одной клетке.

Зачистки участились.

Интересно, если бы Вьюк знал, он бы зачистил своего соседа? Скорее всего!

Вагон. Очень видно?

София. В глаза бьет. Но ты душка. (Бьет легонько кулаком по плечу.)

Вагон. Душка… (Печально) Гхм… Михаил почил.

София. Кто?

Вагон. Михаил. Мой коллега. Не только по офису. (Многозначительно дергает уголками губ.)

София. Его зачистили?

Вагон. Может, просто совпадение, дорогу перешел не тому, видом своим разозлил кого не надо. Может, отступничеством не угодил. Кто знает! Его нашли позавчера утром. На помойке между пятым и шестым домами. Я одолжил у него форму для выпечки, теперь чувствую себя странно, раз не могу вернуть…

София. Да уж. Постой, это же…

Вагон. Ага, дорога, по которой мы ходили вместе.

София. Мне жаль.

Ей не жаль, но Вагону стало полегче.

Они с Михаилом не были близки, но каждый раз у принтера или кофеварки они сверкали друг другу глазами, мол, мы еще с тобой живы, коллега, так точно, коллега, рад был тебя видеть, и я, береги себя, и ты себя тоже.

Вагон уже тоскует по его сутулой худощавой спине.

София. Ладно, я, пожалуй, пойду. (Спрыгивает со стола.)

Вагон. Да брось, посиди еще немного! Я что, тебя расстроил?

София. Нет, нет. Просто твой дружок скоро придет, а он меня на дух не переносит.

Вагон. Да брось! (Фыркает от души.) Он нормально к тебе относится. Вы просто мало знакомы.

И он жутко брезгливый и не разрешает приводить домой чужих людей, которые могут потрогать его вещи, – мысленно продолжил Вагон.

Откуда у Вьюка взялась такая брезгливость, он не знал, да и неважно это. У всех свои заморочки. Вагону несложно раз по сорок пять в день мыть руки, обрабатывать все дверные ручки и продукты из магазина спиртом. На все это тратилось не больше трех часов в день – это не так много для спокойствия друга!

Дом должен быть крепостью.

Конечно, счастье одного пыша – это капля в море.

Да, если капля – вода, и море – вода. А если Вьюк – ложка дегтя, а пыши – мед? Тогда, получается, деготь испортит весь мед. То есть, наоборот, он исправит весь мед. Вернее, не мед, а пышей, и не деготь, а Вьюк, но, по сути, принцип один.

Вьюк, выздоровев, докажет, что выздороветь можно, и все начнут потихоньку выздоравливать.

В этом убедил себя Вагон.

Главное, что Вьюку хоть немного лучше. Его давно не тошнило. По крайней мере, не дома.

Вьюка тошнит от брезгливости. От вида же собственной рвоты его тошнит еще больше. Однажды его рвало больше трех часов без перерыва, пока он не потерял сознание.

София шла к двери, когда та распахнулась.

Они пересеклись взглядами.

Вьюк метнулся к раковине на кухне, его рвало, он не мог остановиться.

София. Ну если вы НАСТОЛЬКО мне не рады! (Убегает к себе.)

Вагон. София, стой! Его не от тебя тошнит! (Мечется от двери к раковине. Остается у раковины.)

Глупо совпало: Вьюк зашел, увидел ее и выблевал обед, как будто из-за нее. А София такая впечатлительная!..

Вагон достал тряпку, быстро затер то, что Вьюк не донес до раковины.

Вагон. Да что случилось-то?

Вьюк. (Рвота.) (Рвота.) (Рвота.)

«Нас чуют по запаху. Вспышка глазами отступника. Объект №16. Беседа 1»
(интерн Ксения Арахис, исследование западного отделения Клиники №19, стр. 1-3)

Вопрос: Представьтесь, пожалуйста.

Ответ: (Чешет подбородок, показывает неуверенность, смущение.) Не думаю, что это хорошая идея.

Вопрос: Конечно, вы имеете право сохранить анонимность.

Ответ: Вы так быстро согласились! (Усмехается, отирает лицо руками.) Вам предоставили копию моих документов из Администрации, да?

Вопрос: Это останется только между нами.

Ответ: (Кивает.)

Вопрос: Вы помните правила? Я задаю вам вопросы – не всегда по теме нашей беседы. Постарайтесь отвечать быстро, не задумываясь. Готовы?

Ответ: (Кивает.)

Вопрос: Чего вы боитесь?

Ответ: (Смеется.) Ну, это сложно сказать. Я – отступник, а таких, как я, не жалуют в районах.

Вопрос: Почему?

Ответ: (Пожимает плечами.) В глазах пышей такие, как я, неполноценны. Совсем. Мы приблизились к Великой Вспышке, но остались равнодушны к ней. Мы НЕ УВАЖИЛИ ее, не предались этому чуть ли не священному действу. Все из-за слабости – так ОНИ считают.

Вопрос: А ради чего вы отказались?

Ответ: (Снова смеется.) Ради справедливости. Высшего блага. Не знаю уже… Я не считаю, что один человек имеет право отнять жизнь другого. Я просто так считаю и… Наверное, я не смог бы жить с таким грузом. Хотя сейчас мне живется тоже не очень, но что поделать. Зато с принципами не поступился.

Вопрос: Вы быстро засыпаете?

Ответ: Обычно да.

Вопрос: Сколько часов в день вы спите?

Ответ: (Задумывается, считает.) Часов семь.

Вопрос: Как пыши понимают, что вы другой?

Ответ: Они это чуют. Точно собаки берут след. Не знаю, как это работает. Они будто подключены к единой системе, они связываются друг с другом непонятным образом, общаются на уровне телепатии или еще чего. В клуб пышей принимаются только пыши. И они чуют чужаков. Нас чуют по запаху.

Вопрос: Какой ваш любимый цвет?

Ответ: Зеленый.

Вопрос: Вы – вспыльчивый человек?

Ответ: Скорее нет.

Вопрос: Вы часто ощущаете усталость?

Ответ: Постоянно.

Вопрос: Вы часто попадаете в неловкие ситуации?

Ответ: Бывает.

Вопрос: Расскажите о последнем случае.

Ответ: На прошлой неделе я увидел грустную женщину в магазине. Она была старой, толстой и безнадежной. Я решил «пофлиртовать», ну, чтоб показать этой кикиморе в кашне, что кто-то еще может желать ее. Я сказал что-то вроде: «Простите, вы не подскажите: если мужчина, который вспыхнул, – пыш, то женщина, получается, – пышка? Вы пышка? Вы очень похожи на пышку…» Она дала мне пощечину и отвернулась.

Вопрос: Какие ассоциации у вас вызывает красный цвет?

Ответ: Кетчуп.

Вопрос: Как думаете, наша жизнь – это повесть или пьеса? Драма или трагедия?

Ответ: Лично моя жизнь – безвкусная фантазия безвкусного человека. Быть может, моя собственная, но мой мозг способен на большее.

Вопрос: Выберите «жанр», пожалуйста.

Ответ: (Задумывается, трет правое ухо.) Новелла.

Вопрос: Объясните выбор.

Ответ: Она короткая, с интересной завязкой, но завязка слишком туго закрученная, и к концу, который наступает скорее, чем хочется, ее невозможно внятно развязать и оставить читателя удовлетворенным.

Вопрос: Как часто вы…

Ответ: Или пьеса! Драма!

Вопрос: Вы изменили решение?

Ответ: Не изменил. Я не уверен.

Вопрос: Скажите, почему драма.

Ответ: Для прозы мы слишком много говорим. Действия нет совсем. С-о-в-с-е-м. Для прозы слишком много болтовни, для пьесы – в самый раз. К тому же, за окном чертов конец света, обезумивший мир, а мы сидим и болтаем о жанрах. Вы спрашиваете у меня про любимый цвет, сон и, небось, скоро перейдем к детским воспоминаниям. И таким образом вы надеетесь понять Вспышку и предотвратить новые жертвы?.. Хороший прозаик окунул бы нас в гущу событий, а не затолкал в тесную комнатушку, в которой пахнет больницей.

Вопрос: У вас были питомцы?

Ответ: В детстве кошка Мурка, в браке – пес Жорка.

Вопрос: Вас часто одолевают мрачные мысли?

Ответ: Каждый день.

Вопрос: В случае неудачи вам трудно начать новое дело?

Ответ: Скорее согласен.

Вопрос: Вам везет по жизни?

Ответ: (Смеется.) Точно нет.

Вопрос: У вас бывают приступы неудержимого смеха?

Ответ: Нет.

Вопрос: Как вы считаете: человек, который оставляет дорогие вещи без присмотра, виноват в том, что его обокрали?

Ответ: Частично.

Вопрос: Вам часто кажется, что обстоятельства, в которых вы оказались, несправедливы?

Ответ: Я сам несправедлив, так что пойдет.

Вырезанная сцена №1. Катюша

Районы страдали от «текучки пышей». Не то чтобы прямо-таки страдали, конечно, но сменяемость в квартирках районов достигла особенно высоких показателей за последние несколько месяцев. Видимо, зима так действовала на убийц, загнанных за колючую проволоку.

Сосед сверху как-то раз вышел в магазин и не вернулся.

Первым это заметил Вагон. Пропала музыка, соседский заводной хип-хоп, под который Вагон и обитатель квартиры сверху (вроде его звали Сережей, но не факт) делали уборку.

Вагон, забеспокоившись, поднялся на пятый этаж, постучался. Ему никто не ответил. Из щели у пола и замочной скважины несло тухлятиной. Вечером они с Вьюком вышибли дверь.

Благо, трупа не было. Только погибшие продукты.

Вьюка вырвало.

На следующий день он после шести пар поехал к Башне смерти – там с недавних пор располагалось Управление дел Вспышки. За какие грехи из венца Комсомольского проспекта вытеснили краевое УВД, Вьюк не знал, но искренне наделялся, что сделала это Администрация ради смеха и оправдания «страшного» названия здания.

Поговаривали, будто строители были замурованы в стенах величественного светло-голубого сталинского ампира. Будто с сорокаметровой башни сбрасывали неугодных советских граждан. Будто там их пытали.

В общем, немало ходило городских легенд. Вьюка они не трогали.

Однако идея того, что Управление по делам Вспышки заседало в здании, в названии которого затесалось слово «смерть», очень смешила пыша-доцента.

От университета пешком не дойти – пришлось брать машину.

Пышам запрещалось садиться в общественный транспорт – их перевозили в специальных машинах с пуленепробиваемым стеклом, отделяющим водителя от пассажиров.

Закончив преподавательские делишки, Вьюк обратился к Игорю Петровичу – главе охранного пропускного поста. В былые времена на территорию университета зайти мог любой желающий. В корпуса пройти было сложнее – либо со студенческим, либо по магнитному пропуску.

Когда Вьюк учился на первом курсе, случился теракт – какой-то парень принес оружие в университет и начал стрелять.

Вьюк отделался испугом – он впервые в жизни опоздал.

Шел от остановки, когда услышал выстрелы. Через черные прутья забора увидел бегущих в панике людей. О том, что произошло, узнал от одногруппников и их знакомых, прочитал в СМИ.

Молоденький Вьюк был, бесспорно, поражен, и, как ни странно, посчитал трагическое происшествие добрым знаком – в буре страха и боли он остался невредимым.

Эгоизму Вьюка не было предела еще до Вспышки.

Тогда на неделю отменили занятия. Установили мемориал с цветами.

Сейчас всем как-то плевать. Не на сентябрьских жертв стрельбы, конечно, нет. О них вспоминали с сожалением до сих пор.

Некоторые даже считали тот день «началом конца».

Всплеска чувств не вызывали те, кто становился жертвами Вспышки.

Каждый месяц Вспышка отнимала у университета столько же студентов, что и теракт. Одни вспыхивали и оказывались в районах, другие провоцировали Вспышку и становились мертвыми.

Государственный университет имени Такого-то делал все, чтобы обезопасить своих подопечных, однако сложно оградиться от опасности, которая исходит изнутри.

Вооруженная охрана на территорию кампуса. Где гарантия, что сами охранники не вспыхнут?

Обязательные психологические проверки по рекомендации Клиники №19. И откуда берется уверенность в верности слов ученых из Клиники? Они даже не знают, чем отличается воз от пыша!

Заменили изысканные прутья забора литым железом. И как это защитит от студента, который решил вспыхнуть уже в аудитории?

В любом случае Вьюк уважал людские попытки защититься.

Иногда он гадал: страшился бы он пышей, если бы сам не вспыхнул, обходил бы он стороной людей в шокерах-ошейниках или тянулся к ним?

Игорь Петрович, глава КПП западного входа, каждый день осматривал Вьюка, ощупывал его карманы, проводил вдоль тела металлоискателем и проверял, в порядке ли ошейник, не сломался ли.

Иногда они обменивались любезностями. Иногда обсуждали новости, свежие сплетенки. Вьюк умел быть душкой. Ради выгоды.

Он ежедневно улыбался охранникам и желал им доброго дня.

На КПП он возвращался вечером для очередной проверки и вызова машины. Иногда Вьюк шел домой пешком. Путь занимает час, но под настроение – самое то. Вьюк каждый раз бесился от того, что мог бы дойти до дома всего за двадцать пять минут, если бы не заборы, ограждения и отсутствие прохода в район с северной стены.

– Вам куда машинку? – спросил Игорь Петрович.

– До Башни смерти, пожалуйста.

Людям с оружием Вьюк не забывал говорить «пожалуйста».

Точнее, людям с оружием ВНЕ района В1. Не имея на шее ошейника, бьющего током при выбросе адреналина или «помышлений Вспышки», он не страшился никого.

Игорь Петрович позвонил, заказал.

– А что у вас, случилось чего, раз в УДВ едете?

– Сосед скончался. Надо заявление написать.

– Зачем?

– Чтоб новенького заселили. Квартира пустая, а пышей этой зимой многовато.

Игорь Петрович понимающе (неискренне) угукнул. Услышал подъезжающую машину, глянул на мониторчик камеры. Поставил печать в отчетной книжечке Вьюка (время от времени УДВ проверяло регулярность посещений рабочих мест пышей, за которыми остались закреплены прежние довспышечные должности) и отпустил с богом.

В Башне смерти Вьюк отстоял очередь, заполнил заявление, описался, заполнил заявление заново, поставил какие-то подписи, попил воды со странным привкусом из кулера (до того он отчаялся), попросил вызвать ему машину до района В1 и, только сев на липкое сидение за защитным стеклом, вздрогнув от защелки дверцы, вдруг осознал, что мог поселиться сам в опустевшей квартире.

Жил бы в том же доме – вещи переносить недалеко, география и знакомые те же.

Только без тесного сожительства Вагона.

На вопрос Софии, мол, а по какой такой причине его милордство предпочли ютиться в сорок шестой квартире, а не перебраться в собственные владения, возвысившись аж на целых два с половиной этажных метра над простыми смертными, Софией и Вагоном, Вьюк ответил коротко:

– Затупил.

***

Квартира досталась девице. Она заселилась спустя пару дней.

Совсем молоденькая. Видная.

Вагон из соседского милосердия поднялся поприветствовать нового жильца района В1. Девушка ему понравилась – скромненькая, напуганная. С большими грустными глазами.

Мило поболтали.

Катюша – Вагон с первого дня называл ее Катюшей – задавала вопросы. Много вопросов. Первый день в районе!

Вагон помог ей разобрать коробки с вещами. Не мог не отметить приятный факт того, что теперь пышам давали возможность забрать хоть что-то из прошлой жизни. По словам Катюши, после задержания и определения в район ее отвезли домой и разрешили собрать необходимые вещи – до семи килограмм.

Вагону позволили сохранить лишь те вещи, что были при нем в момент ареста. То бишь его одежду, обувь, полпачки жвачки, ключи от квартиры, порог которой он уже не переступит, бумажные салфетки, наушники и кошелек.

Изъяли только мобильник и банковские карточки.

Из налички – двести рублей. Негусто, но хоть что-то. Администрация выдавала авансом полторы тысячи до первой зарплаты. Итого у новенького в районе набралось тысяча семьсот. Одежда есть, за квартиру платить не надо (ну, только коммуналку, но и это больше по совести).

Сокровище – фотографии из кошелька. Две штучки. Жена с пуделем у новогодней елки (разорвана на шестнадцать частей, склеена скотчем). Пятнадцатилетняя София в легоньком платье на бретельках у фонтана на Эспланаде. Струи, торчащие из площади, ей не особо нравились, но от фотографии она не могла отказаться.

Не сфоткаться у фонтана на площади в центре города, не пробежать с визгом среди водяных столбов в жаркий день, не идти домой, мокрой до белья, довольной, как дети в плавках у драматического театра, – это кощунство по отношению к своему городу! Потеря городской идентичности!

У Софии тогда волосы доставали до копчика. У Софии тогда щечки были круглее шанежки. Загореленькая, скромненькая, миленькая, она широко улыбалась на мыльницу Вагона.

Он потом распечатал все кадры с того лета.

Один носил в кошельке. И никогда не показывал Софии. Она не любила себя прошлую. И ей стало бы обидно, что у Вагона есть материальная память, а у нее – нет.

София вспыхнула в первой волне. Ее вещи сожгли в психбольнице на улице Грачей.

Нравы меняются, органы власти стали лояльнее к вспыхнувшим.

Катюше только-только стукнуло двадцать.

Мордочка у нее сохранилась совсем детская. Смыть косметику – вылитая мышка-первоклашка!

Половозрелость выдавала фигура.

Вагон держался душкой.

Он пригласил девушку на небольшую прогулку-экскурсию, чтобы показать, где продуктовый, где аптека, шмотошные и так далее.

Спускаясь на четвертый, они услышали смех из закутка между лестницей и жилым блоком. На подоконнике сидела София, прислонившись спиной к окну с решетками. Возле нее стоял Вьюк, рассмешивший ее чем-то до хрюканья.

Вагон давно не слышал, чтобы София ТАК смеялась.

– Ребята!

Вьюк скептически поднял брови – он не переносил обобщающие «дружелюбные» обращения – народ, мальчики/девочки, друзья, коллеги, дорогие и т.п.

Софии новая соседка не понравилась сразу. Женщина брезгливо скривилась, осматривая Катюшу.

Расстегнутость пуховичка облегчала задачу рассмотрения тела новоприбывшей. Катюша имела фигуру песочных часов, аккуратные бедра и довольно-таки впечатляющий бюст.

– У нас новая соседочка! Это Катя. Вы пока познакомьтесь, я сбегаю за курткой.

Девушка выдавила улыбку, неуверенно помахала ручкой в знак приветствия.

Знакомство не задалось. София даже не пыталась говорить. Вьюк проявил такт.

– Рад познакомиться, – кивнул он. Холодно, но хоть как-то. – Значит, вы теперь будете жить над нами с Алексеем?

Вопрос риторический, призванный заполнить неловкую пустоту.

Девушка начала расхвалить себя в качестве соседки:

– Я не шумная, если это вас беспокоит. Гостей водить вряд ли буду, за чистотой слежу. Вы меня даже не заметите!

– Такую фряшку сложно не заметить, – съязвила София.

Катюша лишь похлопала глазами. Она не поняла.

– София Викторовна, не смущайте девочку.

– Девочку? – возмутилась София. – Да я не намного старше!

Вьюк на секунду задумался, посчитал, понял, что да, не намного.

Выглядела София гораздо хуже. Сложное детство, год насильственного удержания в психиатрической лечебнице и жизнь в районе Вспышки не жалеют внешность. Хотя, справедливости ради, исходные данные у Софии были слабее.

Появился Вагон, застегивая куртку и похлопывая себя по карманам.

– Извиняюсь, что долго – составил список продуктов, закуплюсь сразу. А, и я сотку взял из твоего кошелька, – информировал он Вьюка. – Идем?

– Еще увидимся! – попрощалась Катя.

Вьюк сделал улыбку, София лишь угукнула.

Катя всматривалась в каждую мелкую ступеньку, каждую трещинку краски на стенах. Линия пересечения стен и пола выведена толстой ядовито-зеленой полосой. Назначения ее Катя так и не поняла. Складывалось ощущение, будто купили недостаточно краски, ее хватило бы лишь на стены одного этажа, и ведерко размазали «по справедливости» – обвели дорогу от двери подъезда до крыши.

О жителях дома можно судить по подъезду. По чистоте ступеней, наличию замков на электрощитках и почтовых ящиках, по тому, что служит пепельницей – пол, консервная банка или все-таки пепельница.

Катюше дом №17 не понравился.

Зато акустика подъезда продемонстрировала себя.

Катя будет иметь в виду, что слова, сказанные в курилке четвертого этажа, отлично слышны на втором.

– Вот это сиськи! – только и сказала София.

– Монументальный бюст, – согласился Вьюк. Тише, но все же слышно. Язвительно, жестоко.

Вагон покраснел. Болтовней о районе постарался сгладить впечатление, но Катюша осознала, что придется ей нелегко.

Так, в общем-то, и вышло.

Коммуникации она редко налаживала самостоятельно – обычно в новые компании ее вводили бойфренды или подруги.

В районе пришлось начинать с чистого листа.

При первой встрече она никому не нравилась. Слишком уж яркая, наполняющая комнату своей энергетикой и сладкими духами.

Впоследствии очарование брало верх. Из куска свежего мяса, в который так и хочется вонзиться зубами, разорвать его на части, она становилась смешной резиновой косточкой, с которой можно поиграть. Ее принимали. Однако порог перейти нелегко.

***

Катюша относилась к числу тех девушек, которые, оказавшись в изоляции с преступниками, подвергнутыми психической эпидемии, переживают не из-за нового кровожадного окружения, а из-за малого количества достойной косметики в магазинах.

Районам Вспышки давались в распоряжение обычные спальные районы, обнесенные стеной.

Если в подъездах домов находились косметические или магазины одежды, они оставались и продолжали торговлю с вспыхнувшими. Если таковых в районе не было – пышам приходилось смириться.

Коммерцию заводить в районах – риск.

Во-первых, продавцы. Сложно контролировать персонал, если ты прячешься в «нормальной» части города и ни за что на свете не зайдешь за забор района. Продавцы могли тащить столько выручки, сколько им позволяла наглость.

Во-вторых, вандалы. Часто по ночам пыши крушили все вокруг. Если выдался не лучший день.

Те магазины, что уже имели точки в районах, остались. Риск, но деньги пышей – тоже прибыль.

Катюша купила на пробу тональный крем с рук. От него пошла мелкая сыпь на щеках. Этот опыт ее расстроил.

Нашла в хозяйственном палетку с ядреными цветами. Просроченную на два года, продавщица клялась, что ничего страшного.

Что ж, глаза у Катюши не выпали, даже не воспалились, только тени сыпались при нанесении и скатывались в жирные блестящие колбаски на веках в течение часа.

Она привыкла.

Привыкла к новой косметике. К урезанному гардеробу, из которого исключила без права на возвращение декольте и мини. Эффектно она смотрелась и в джинсах и свитере, а провокации – лишнее. Причем боялась Катюша не мужчин, как в прошлой «до-районной» жизни, а женщин – таких, как София. Завистливых, злобных, безнаказанных. Катюша с юности привыкла ощущать их ненавидящие взгляды, слышать или даже читать по губам комментарии относительно приписываемой ей профессии (абсолютно необоснованные, Катюша – приличная девочка).

Катя привыкла к новому дому, соседям.

Привыкла к новой работе. Первой работе в ее жизни. Об этом чуть позже.

Разумеется, в одиночку с переменами в жизни девушка не справилась бы.

У нее был Вагон. Заботливый. Чуткий. К нему она не стеснялась обращаться. За помощью и за советом.

Не понимаешь слэнг района В1? Ничего страшного, Вагон все объяснит!

Не знаешь, как пройти в магазинчик Лиды Петровской? Вагон тут же тебе подробно расскажет, как туда пройти, или еще лучше – проводит за ручку!

Не можешь донести тяжелый пакет с продуктами до квартиры? Вагон тут как тут!

Ему было в радость помогать наивной беззащитной Катюше. Желанной гостье в сорок шестой квартире. Во время отсутствия Вьюка, конечно. Он гостей не переносил.

К Вагону она прибегала по любому поводу. Иногда без повода.

В первый раз волновалась и смущалась:

– Привет… – Катя робко заглянула в открытую дверь. Вытяжка сломалась, пар выходил со сквозняком в подъезд. – Ты один?

– Приветик! Ага, один. Один одинешенек! – Вагон помешивал суп насколько драматично, насколько это возможно.

– Можно я посижу здесь немного? – смущенно спросила Катя.

– Без проблем! – бодро ответил Вагон, внутренне напрягаясь: не каждый день соседи просились в гости. В районе так не принято!

Катерина осматривалась.

Всегда интересно поглядеть, как другие люди устроились в таких же условиях. Катерина жила ровно над Вьюком и Вагоном, ровно в такой же квартире.

И у нее все не так!

Во-первых, кухонный гарнитур из пластмассы, а не светлого дерева.

Во-вторых, обои желтые, а не серые.

В-третьих, в ее квартире дальнюю стену занимала кровать. Вагон и Вьюк спали на старых раскладных диванах, стоящих друг напротив друга. Между ними из советского еще ковра торчал столик, его они каждую ночь оттаскивали к двери, чтобы расправить диваны. Вьюк часто ругался и предлагал выбросить стол и не заправлять диваны каждое утро. При всей педантичности, нервы от постоянных складываний и укладывание были на пределе. Но Вагону нравился вид их гостиной с «модными» коричным и желтым диванами и столом на кремовом ковре с узором.

Так их комната чем-то напоминала квартиру Чендлера и Джо.

Мысли о ситкоме переносили Вагона в те далекие времена, когда он был счастлив. Ну, более-менее.

– У тебя что-то случилось? – спросил он.

Катя очнулась от его голоса. Присела на край коричневого дивана. Кожа скрипнула.

– Не хочу оставаться одна.

Вагон кивнул. Он не проверил ей. Слишком уж запуганной выглядела девушка.

– Не можешь привыкнуть к новому месту?

– Типа того… – Она слабо улыбнулась.

– Я тоже долго не мог смириться. Да и нервно это все – переезд, переустройство… Новая жизнь, новые люди.

Вагон погрузился в воспоминания.

– И как ты справился? – Катя громко проглотила слюну. Громко и заразительно.

Вагон сглотнул сам. Не насытился одной слюной. Подозрительно глядя на картошку, булькающую в воде, отошел к графину, налил воды в стакан. Предложил жестом гостье, та отказалась. Вагон с облегчением выдохнул – в графине осталось немного, с осадком, неловко таким гостей потчевать.

Мужчина сунул чайник под маленький краник фильтра, наполнил, поставил на свободную конфорку.

– У меня была София, – наконец ответил он. – Мы дружим с детства. Во дворе познакомились – уже не помню, как это так произошло. Помню только, как дружили. Пока она не пошла в десятый, а я не женился. Соня совсем замкнулась, а меня жена, Маринка, ревновала к ней, общаться запрещала, скандалила… В общем, не по тому месту все пошло. А потом мы здесь снова встретились. В один дом поселили, в соседние квартиры. Прикинь, как повезло! До сих пор не верю в такую удачу. Боюсь, что мне причудилась она. Что я спятил совсем и чужую девицу за Софию принимаю! Она не та совсем, что раньше, это еще больше смущает… София – ярый пыш, ей в районе даже нравится, а я по дому скучаю. По жизни прошлой. По собаке своей – пудель у меня был…

Вагон замолчал. Задумался. Достал из пачки вермишель, утопил.

– Я тоже скучаю по прошлому, – подала голос Катя. – У меня был кот Вася.

Вагон умильно улыбнулся. Нечасто удавалось поговорить на такой волне – теплой, хоть и печальной, такой… домашней, что ли.

Они долго молчали, предаваясь воспоминаниям о прошлом.

Катя поправила рукав кофточки – шов немного сполз. Ворот черного трикотажа доходил щитовидки.

– Знаешь, ты – единственный, кто не пристает ко мне, – смущенно проговорила девушка. – И ты никак не комментируешь мою внешность. Спасибо.

Вагон снял кастрюлю с плиты.

Стоять на кухне смысла уже не было. Он стеснялся садиться напротив гостьи или, тем более, рядом с ней. Стоять комфортнее. Безопаснее.

– Неужели и мой сосед к тебе приставал? – удивился он, наморщив лоб. На Вьюка непохоже!

– Не приставал. Но… он так смотрит на меня, будто я дерьмом политая. Мне кажется, его воротит меня.

– Не только от тебя, – заверил Вагон. Вряд ли девушке стало от этого легче.

– Еще я случайно подслушала их разговор. Я еще вчера хотела навестить тебя, но… Когда вышла в подъезд услышала их голоса. Они курили у лестницы, на этаж всего ниже, я просто не могла не слушать, – оправдывалась она.

– Бывает такое, да.

Катюша благодарно посмотрела на него – ей и вправду было одиноко в эти дни.

Она продолжила рассказ:

– София что-то говорила обо мне. Сплетничала, видимо, сучка… Прости, я не хотела ее так называть, но я не могу… Она меня ненавидит! И я не понимаю, что я ей сделала!

У Вагона были предположения, но делиться ими с запуганной девушкой он не собирался.

– София любит позлословить. Так что сделал мой сосед? – подтолкнул разговор Вагон.

– Он… он просто тихо сказал: «Да не думайте о ней, ее через пару дней либо взрежут, либо так совокупят, что она сама взрежется». Сказал он так спокойно и буднично, что мне выть захотелось. А что, если он прав? Если у меня только два варианта? Я не знаю, как мне быть, мне страшно!..

Катя разревелась. Ее лицо налилось цветом помидора, раздулось, опухло.

Вагон быстренько вытер руки полотенцем, сел рядом и аккуратно обнял ее за плечи.

Он ничего не говорил, только слушал бессвязные причитания и молился, чтобы Вьюк не вернулся раньше с работы. Плачущей девицы на своем спальном месте он не перенес бы.

Спустя полчала завываний, плаксивых похрюкиваний Кати и ритмичных похлопываний и поглаживаний по плечам и голове Вагона, девушка, наконец, стихла.

– Прости, что устроила сцену… – жалобно всхлипнула она.

– Ничего. Мне приятно знать, что в этом мире еще есть эмоции. Настоящие и не злые.

Катя размазала потекшую тушь рукавом. Кофточка могла это пережить – черные пятна на черном, щеки отмыть тяжелее. Мицеллярка кончилась.

– Скажи, – начал, покашляв, Вагон. – А во время Вспышки ты… ты убила человека?

Катя удивленно посмотрела на него, но противиться расспросам не стала – ей и без того было неловко.

– Да.

– А тебе… понравилось?

Катя отсела. Насторожилась.

– Да нет. А почему ты вдруг спрашиваешь?

Вагон встал. Подошел к окну. Постоял секунд десять, теребя тюль. Снова сел – уже на свой диван, напротив Кати.

– Во-первых, никогда и никому не признавайся, что тебе НЕ понравилось, – серьезно сказал он, опираясь локтями на колени. – Ты поняла?

Катя кивнула.

– Во-вторых… Во-вторых, я знаю, почему тебе страшно и стремно – просто ты не пыш. Может, воз или еще кто, не знаю, но не пыш. И пыши тебе этого не простят.

– А с чего ты взял, что я не такая?

– С того, что тебе не понравилось, – печально улыбнулся Вагон. – С того, что ты плачешь. Переживаешь из-за своей внешности и того, что о тебе говорят. Ты слишком… нормальная для пыша. Расскажи мне, пожалуйста, как все было в тот день. Я постараюсь помочь.

Рассказ вышел короткий, без лишних подробностей и оригинальностей.

Какой-то парень начал приставать на вечеринке. Затолкал немного датую Катюшу в какую-то тесную комнату. Оставил полупустую бутылку на столе, порвал ее кофточку. Катюша схватила бутылку и разбила об голову парня. Прошлась по черепу лампой. На всякий случай, так сказать.

Обыкновенное превышение самообороны признали Вспышкой.

А кто докажет, что это не Вспышка? Как вообще понять?

В Клинике №19 перепуганной Кате позадавали наводящие вопросы, провели парочку тестов и отправили в район В1.

Вагон так растрогался, что пустил слезу.

Бедная девочка!

Несчастная красавица!

***

Вагон встречал Катю с работы.

К слову, ее определили продавщицей в «Георгину», в двух шагах от дома.

Темнело рано, под ногами лед – поддержка неловкой девушке нужна и при отсутствии потенциальных насильников.

Вдруг как-нибудь аморальный тип решит поджидать ее в щели между домами?! Кто же ее защитит, если не Вагон?!

Герой Вагон усиленно оберегал новую подопечную.

Настолько усиленно, что Катя начала сбегать от него. Уже на третьей неделе заботы превратилась в неблагодарного подростка. Да, ей было приятно, лестно, да, она прекрасно понимала, что никто в этом холодной жестоком мире не станет так заботиться о ней, как сердобольный сосед.

Катя все это прекрасно понимала, но акцент делала на ряде пунктов-«но»:

Она не ребенок!

Она знает, что для нее лучше!

У нее есть личная жизнь!

Аргументы, может, и звучат по-детски, однако за ними таилась истина и Катина правота.

Девушке не хватало стержня, чтоб поставить границы, поэтому, когда Вагон пересекал их со своей гиперопекой, она убегала.

Врала, что задерживается на смене, и уходила гулять.

Дежуря на кассе, Катя познакомилась со всеми обитателями близлежащих домов. Многим приглянулась.

Однажды Вагон пришел в «Георгину», чтоб молоко купить и Катю домой проводить. И встретил Лизу, вторую продавщицу.

– Ты уже заступила? – удивился Вагон на кассе.

– И тебе привет.

– Ой, прости. Привет! Лиз, скажи, а Катя давно ушла?

– Да часа три назад. Она меня попросила пораньше выйти. У нее свидание или типа того.

– Спасибо, Лиза… – Вагон побледнел. – У тебя сережки новые? Очень красивые! Пока-пока.

– Ну пока.

Домой Вагон бежал.

Куда звонить в таких случаях?

Полиция в районы не заезжает. На происходящее в районах закрывают глаза. За колючую проволоку загоняют только убийц, так какая разница, что у них там творится?

Только в случаях массовых беспорядков вызывают гвардию. Такое случалось лишь пару раз, в местном районе В3 и одном из столичных.

У Вагона не было никаких связей.

Но были у Вьюка!

Он – довольно общительный малый. Ну, для пыша. По молодости знакомыми обзавелся, вроде, даже с майором, другом дядьки, водку пил… Возможно, он бы смог упросить кого-нибудь приехать в район, например, с поисковыми собаками?

Вдруг с Катей что-то случилось!

Вагон оббежал три улицы – может, Катя гуляет?..

Снова вбежал в «Георгину» – попросил телефон, набрал домашний. Вымолил, чтоб Вьюк поднялся к Кате. Свет не горел, дверь заперта.

Вагон заглянул в каждый переулок в радиусе семисот метров. Замер, обессилел. Да и понял, что бессмысленно. Глупо звать Катю, если ее уже задушили…

На ее целомудрие покушались и не-пыши, а тут… Никакая бутылка ее не спасет! Пыши в гневе становятся невероятно сильными, жестокими.

Он побежал домой. К Вьюку, который знает людей, которые знают людей, у которых есть поисковые собаки.

Вагон хотел кричать с порога, но Вьюк его остановил.

– Катерина нашлась, – коротко сказал он, макая печенье в черный чай.

– Как? Что? ГДЕ?

– Про «когда» не забудь, – усмехнулся доцент. – Прислушайся.

Вагон послушался.

Замер на одном месте, сжимая ключи в левом кулаке, под мышкой —пластиковую бутылку молока. Всю поисковую экспедицию он не выпускал ее.

Очевидно, «свидание или типа того» прошло успешно.

Катюша издавала звуки такие громкие и сочные, какие не в каждой порнушке услышишь. Вагон, словно сомнамбула, добрел до дальней стены, приложил к ней ладонь. Стена отдавала в такт Катюшиным крикам.

– И давно они?..

– Минут двадцать. – Вьюк немного подумал, разглядывая свои тонкие пальчики в крошках, потянулся за второй печенюшкой. – Что-то не замечаю твоей радости.

– Радости?! – вскричал Вагон. Слог «ти» удачно совпал с концовкой сладострастного «Господи-и-и».

– Катерина нашлась. Не с перерезанной глоткой в переулке, а в своей квартире в весьма комфортабельной для себя обстановке. Очевидно, она получает удовольствие от этого вечера.

Вагон поставил молоко в холодильник.

Попыхтел, зажимая уши. Катюшины звуки и мужские дадетканья сбивали ход мысли.

Он скинул куртку, повесил на крючок. Пригладил ободок облезлого меха на капюшоне.

Вьюк невозмутимо болтал ногой в тапочке и пил чай, будто ничего необычного не происходило.

Вагон потянулся к пачке с печеньем. Он купил ее вчера.

– Руки помой, – шикнул сосед.

– Не хочу.

Вагон захватил всю пачку, демонстративно всунул грязными руками в рот целое печенье. Снова надел куртку.

– Пойду погуляю, —сообщил он, давясь крошками и обидой.

Вьюк его не остановил. Отряхнул руки и допил спокойно чай. Почитал книгу, проверил работы студентов.

***

При всей своей нудности принципиальным преподавателем Вьюка не назвать.

Душным, вредным, злопамятным – да, бесспорно, но с кодексом преподавательской чести и неприступности он поступался легко, нужен был лишь достойным повод, достойный хитрец.

В государственном университете имени Такого-то действовала балловая система – каждый предмет оценивался целым рядом работ на протяжении всего курса, а не одного единственного дня с устным экзаменом. Пятерки получали усердные и приходящие на лекции, а не мастера риторики в экстренных ситуациях.

Как уже говорилось, пышам запрещено пользовать интернетом, то бишь никакой электронной почты. Работы писались в зеленых тетрадках в клеточку, доклады сдавались на разлинованных листочках А4.

Тем, кто умудрялся прятать в обложки тетрадей купюры, Вьюк накидывал один балл. Максимум – два балла.

Вместо двойки – четыре.

Два годных предложения вместо эссе на шесть страниц – твердая тройка.

Честно, разумно, не слишком щедро, но справедливо.

На экзамене Вьюк не валил тех, кто не раскошеливался, оценивал всех по единым критериям – презрительно-снисходительным.

Билеты Вьюк не любил – слишком долго, муторно, и целая толпа в очередь на пересдачу. Тесты же легко списать с телефона, а телефона у Вьюка не было, он завидовал. Меньшее зло – билеты. Так страдали все.

Расколоть скорлупку души смогли только двое – Арина Новолова и Кирилл Джроханов. Только они получали автомат.

Вьюк – отличный специалист своей области, он вел разные предметы на протяжении всего обучения. Подружиться с ним полезно – оба студента это поняли.

Арина – девица наблюдательная.

Брезгливость Вьюка кричала сама за себя. Он протирал антисептиком руки каждые пятьдесят минут. Конечно, он застал пандемию уже зрелым, хорошо понимающим, но все-таки… Тетя Арины же не носит антисептик, хотя, подвыпив, рассказывает о карантине 2020-го весьма красочно.

После пары в шесть часов, в начале октября, когда за окном уже темнело, их группа писала работу, Арина поняла – честным путем она не справляется, учит-учит-учит, но на вопросы с подковыркой ответить не может.

Когда в аудитории никого не осталось, она, немного горбясь от волнения, подошла к столу с кафедрой. Амортизационная наклейка отсутствовала наполовину. Кто-то соскоблил ее ногтем.

– Владимир Авраамович, я не умею говорить загадками, так что скажу просто: моя мать работает фельдшером в муниципальной лаборатории, я могу брать у вас анализ крови из пальца и относить ей. За пятерку. Мне нужен красный!

Вьюк, красивый мужчина в дорогой одежде, подогнанной под его мерки в ателье, прожигал ее взглядом. Арина думала: вот-вот расплавится, рассыплется, не выдержит, убежит!

Она не смотрела ему в глаза, фокусировалась на красной лампочке на его худой шее. Кожаный ремень в четыре с половиной сантиметра. Блок, подающий ток. «Коробка анализа» с лампочкой. Темная – пыш в полном покое, тускло мигает – жизнедействует, ярко горит без перерыва – БЕГИ.

– Имею я слабость к проницательным женщинам. По рукам.

Каждые две недели, во вторник, в 12:45, они встречались в мужском туалете на третьем этаже восьмого корпуса.

Пара заканчивалась в час, Вьюк отпускал студентов пораньше, Арина отпрашивалась на весь день – «на работу»/«по личному делу».

На подоконнике она раскладывалась – одноразовый скарификатор, капилляр, две пары стекол (на всякий случай), спиртовые салфетки, мятную карамельку.

Вьюка беспокоили глюкоза и холестерин, в районе он стал хуже питаться.

Тайные встречи с неотразимым преподавателем, который вроде и не немного старше, но опыт, мудрость, Вспышка возвышали Вьюка на высочайший пьедестал в глазах Арины, которой только-только начали продавать пиво.

Арине дико хотелось поделиться с кем-то. Обсудить Вьюка. Его утонченное чувство юмора. Его манеры. Его запах.

Его любовь ко вкусу мяты под языком в сочетании с ароматом собственной крови.

Поначалу Арине чудилось, будто слова «имею я слабость к проницательным женщинам» что-то значат и относятся по-особенному к ней.

В фильмах часто у студентки и очаровательного преподавателя в очках, который элегантно опирается бедрами на край стола, скрещивая мускулистые руки на груди в модном бордовом жилете… В фильмах часто у студентки и такого преподавателя случается роман.

Арина даже начала читать фанфики на данную тематику.

Это было странно. Неловко. Не совсем прилично.

Читая, она представляла его лицо. Сидя на первой парте, представляла, что читает. Или делает наяву то, о чем читает только под одеялом.

Она начала наряжаться по вторникам раз в две недели. Красить губы блеском.

Вьюк не замечал. Ему было плевать.

Тогда Арина расстроилась. Думала даже не прийти на следующую тайную встречу. Он завалит ее на экзамене – ну и пусть!

Может, вообще забрать документы?

От неверного шага удержала «проницательность».

В коридоре у Ксюши, девушки с потока, рассыпались бусы. Она, в мини-юбочке ползала по полу и собирала «жемчуг». Арина, конечно же, помогала. Она из тех, кто всегда всем помогает и не ждет ничего взамен.

Арина себя ненавидела.

Стоя на коленках, глядя на прохожих снизу вверх, слегка простуженная, усталая, Арина заметила Вьюка, красная лампочка ошейника мигала в бредущей толпе. Точно маяк.

Алый маяк Арининой страсти. Кроваво-красный маяк Вспышки.

Ксюша тянула руку под лавочку, юбка ее задралась по самое то самое. Прохожие поглядывали. Отводили взгляд. Поглядывали снова. Кто-то откровенно пялился. Даже те, которых не привлекали девушки.

Сложно отвести взгляд, когда перед тобой показывается то, что показываться не должно.

– Здравствуйте, Владимир Авраамович! – пропищала Арина, стоя на коленках.

На мгновение он притормозил, сказал:

– Добрый день, Арина. Удачных поисков, Ксения.

И пошел дальше, глядя на часы.

Его беспокоили только глюкоза, холестерин и любая возможность уйти пораньше домой.

Когда Арина забеременела на третьем курсе, она решила уйти. Красный диплом заменило белое свадебное платье.

Вьюк поздравлял ее неискренне. Арина познакомила его с Кристиной – первокурсницей, чья тетка работала в той же лаборатории. Вьюк от души пожелал Арине счастья. Фельдшеро-туалетная «эстафета» за пятерку перешла новому поколению.

Вторая стрела, попавшая в черствое преподавательское сердце, – Кирилл Джроханов.

Он с Вьюком не договаривался. Пошел на абордаж.

Вьюк пил чай дома, проверял работы – эссе на одну из четырех предоставленных тем. Минимальный объем – девять тетрадных листов.

Тетрадь Джроханова выглядела толще, бугристее.

Эссе обрывалось на первой странице.

Пустая строка.

«Владимир Авраамович, я не знаю, что еще написать, но я слышал – многим пышам не хватает новостей. Надеюсь, вы примите эту работу».

Распечатанные скриншоты новостных сайтов прилагались. Семь штук. Приклеенные на ПВА.

– Некоторые из вас решили сжульничать, – строго говорил Вьюк, раздавая тетради. У Кирилла скрутило живот. – Впредь работы, напечатанные, а не написанные от руки, не принимаются.

Протягивая Кириллу тетрадь, преподаватель смотрел ему в глаза.

Студент дрожащими, липкими потными руками, открыл тетрадь.

Максимальный балл.

Вьюк незаметно подмигнул ему.

Джроханов переписывал от руки новостную повестку вместо каждой работы.

Отличник!

От него Вьюк узнавал, что творится в мире.

Из его тетрадки Вьюк вычитал, что на Урале планируется строительство новых районов. Целых семь штук. Не таких маленьких, как В1. Не 2х7,5 км². Полноценные. Размером с поселки городского типа.

Вспомнили ссыльное прошлое края.

Вьюк хорошенько посмеялся.

***

Спустя два часа долгого одинокого гуляния без цели вернулся припорошенный снегом Вагон.

Как раз на второй заход, как сказал Вьюк. Он уже расправил оба дивана, свой застелил.

Делать нечего – пришлось ложиться.

Выспаться не удалось.

Вагону из-за шума и чувства, что его предали. Вьюку из-за того, что сосед в метре от него всю ночь ворочался и бормотал.

В общем, ночка не лучшая.

Утром Вьюк выходил из дома на двадцать минут раньше обычного – лишь бы сбежать от болтливого соседа с личностным кризисом, в крайне плохом настроении.

Неудивительно, что от вида воркующих любовников на лестнице, ему захотелось скандалить.

Катюша, очевидно, провожала своего голубка к выходу. Он уже надел пуховик, она же лишь натянула свитер на весьма откровенную пижамку.

Вьюку стало противно, желание испортить настроение счастливой паре возросло.

– Доброе утро, Катерина, – поздоровался он, презрительно осматривая источники шума.

Соседка опухла от бессонной ночи. Коленки ее были краснее густого румянца, выступившего при столкновении с доцентом.

Вьюк пугал ее.

Спутник ее был «хипстером» в худшем смысле этого слова.

– Здравствуйте, – смущенно ответила девушка, стараясь натянуть свитер вниз, к промежности в тесных шортиках.

Парень только кивнул. Зачем-то обнял за талию Катерину, видимо, давая понять, незнакомому «стремному мужику», что это ЕГО женщина.

– Катерина, в следующий раз я попрошу вас немного отодвинуть кровать от стены и, желательно, подстелить махровый ковер. Так шума будет меньше. Да и вашим коленям это пойдет на пользу.

Девушка, сгорая от стыда, даже не придумала, что сказать в оправдание.

Ступор помешал решить: нужно ли ей оправдываться перед этим человеком или нет?

Парень решил все сразу.

– Слышь, а ты хто ваще?

До чего быстро может рассыпаться образ «хипстера»! Всего несколько слов и свитер с широким воротом, джинсы с подворотами в зимнюю стужу и модная челка на лоб уже не прикрывают истинную натуру.

От интересного произношения Вьюк невольно поднял брови и слегка усмехнулся.

– Сосед снизу, – любезно ответил он.

– Во и касись внис!

– Любопытный совет с учетом того, что мы стоим на лестнице и оба спускаемся на первый этаж.

Вьюк мельком взглянул на свою руку.

Не показалось.

Его вены вновь стали змеями. Ползущими, извивающимися тварями, загнанными под кожу.

И все из-за грубости этого наглого человека!

Возможно, Вьюк успокоил бы змей и успокоился сам, если бы «крутой» герой-любовник не полез к нему, невзначай так отклоняя ворот свитера от куска, очевидно, крайне «блатной» татуировки.

Он, как фильме, хотел боднуть щупленького доцента плечом в плечо.

Вышло не так красиво, как рассчитывал.

Вьюк схватил его за горло и свесил с перил. Все, что выше пояса, неожиданно оказалось в воздухе и удерживалось от полета вниз одной лишь рукой Вьюка, накрепко вцепившейся в ворот серого заношенного свитера.

– Коленька! – завизжала Катюша.

Мышцы Вьюка напряглись, вены-змеи вздулись.

Он слышал их шипение под кожей, чувствовал их шевеление, копошение внутри. Змеи путались, скручивались в тугие клубки, шипели, прыскали ядом друг на друга, на голую плоть Вьюка, на его мясо, жилы, кости.

Змеи требовали крови. Змеи требовали насилия.

Требовали новой пищи. Новой плоти.

– Мушик, ты шо, мушик! Изини, мушик!

Глаза Вьюка помутнели, зрачки сузились. От его взгляда «Коленька» вдруг решил, что падение и, как итог, сломанный позвоночник не так уж и страшны.

Змеи чувствуют страх. Чувствуют слабость.

Они закопошились. Завизжали, стремясь перепрыгнуть с худых, но сильных рук Вьюка в глотку трусливого человечишки, чьи внутренности будут пожирать.

Катюша, девушка не хрупкая, не могла проскользнуть между Вьюком и стеной узкой лестницы, чтобы позвать на помощь.

Кричать со своего места побоялась – вдруг Вьюк еще больше взбесится, и Коленьку полетит вниз?

Змеи переправились сквозь серую шерсть и забитую татуировками грудную клетку к сладким нетронутым внутренностям.

Вьюк прикрыл глаза в экстазе. Он свободен от змей.

До Вспышки не дошло.

Он одним рывком притянул «Коленьку» к себе, парень держался вытянутым как струна, уже решив про себя, что на все согласится, лишь бы выйти из дома №17.

– Еще одна моя бессонная ночь – и я разорву тебя на куски, понял, Коленька?

Парень судорожно кивал.

Вьюк отпустил его, поправил ворот свитера, погладил зачем-то болонью пуховика.

«Коленька» перепрыгивал через три ступени.

– А вы, Катерина, оденьтесь приличнее, прошу вас.

Девушка что-то промямлила, натягивая свитер на ляжки.

Вьюк спустился на три ступени. Обернулся:

– И совет на будущее – если мужчина называет вас ТАКИМИ словами, не обговорив с вами этот аспект соития, лучше найдите нового. Либо он гениальнейший дворовой филолог, либо вас не уважает. До свидания.

Катя на негнущихся ногах поднялась к себе. Заперлась. Расплакалась. На работу не пошла. Даже не позвонила отпроситься. Выдернула телефонный провод.

Легла на кровать. Подскочила. Трудом, хлипами и резкими толчками отделила кровать от стены.

Снова легла. Снова заплакала.

Вечером хотела пожаловаться Вагону, но тот лишь холодно поздоровался с ней и попросил перенести беседу на завтра – он занят…

Катюша усвоила урок. У его терпения есть пределы.

Николая она больше не видела.

На следующий день Вагон встретил ее с работы.

Жизнь вернулась на круги своя.

Вьюк разок кулаками помахал и успокоился. На Катю он вновь не обращал внимания.

А вот София…

Ей слышно было меньше, но чуткий сон нервной женщины нарушить легко. София всю ночь не спала, на утро встала злая, с больной головой. И, видать, решила отыграться на шумной Катерине за все недобрые утра в своей жизни.

Должно быть, обсуждая со всем домой, какая же Катерина потаскуха, она представляла, будто оскорбляет всех тех, кто сверлил в восемь утра, занимал лифт, вывозя старую мебель, всех мамочек, которые не умели утихомирить орущих в три ночи чад или катающихся на детском терхколесном велосипеде по паркету в час ночи, когда кому-то, кто живет снизу, завтра вставать в шесть.

София обозлилась не на шутку.

Дело было уже не только в шуме.

В самой Кате.

В ее нежелании опускать руки. В ее ярком макияже, точно из популярного подросткового сериала. В блестках. Сладких духах.

Давно ее так не раздражали!

Последней, наверное, была Мария. С ней София примирилась лишь посмертно.

В Катюше было самодовольство. София бы не удивилась, если бы застукала новую соседку за мастурбацией перед зеркалом.

Она с ней не здоровалась – только слегка кивала. Беспрекословно прерывала попытки Кати наладить разговор.

Катюшу, привыкшую к иному обращению, до того обижало поведение Софии, что она моментально краснела, точно новорожденный хомячок, и бежала подальше, чтобы поплакать и пожалеть себя.

Дошло до того, что Вагон заметил.

Катерина умело чувствовала грань святилища подруги детства в душе Вагона, поэтому на Софию не жаловалась. Не была уверена, что Вагон встанет на ее сторону. Ведь кто такая новая знакомая Катя по сравнению с Софией, в которую, как догадалась Катя, Вагон был влюблен раньше или влюблен даже теперь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.