Ева Таксиль
Исповедь на подоконнике

s.Я посвящаю эту книгу моим сокровищам В.Л. и А. Я люблю вас. Сияйте.

Глава 1. Большая ложь и Сеченовский университет.

В квартире номер 12 в доме 27/13 на Малой Грузинской каждое утро начиналось одинаково. Как комсомолец с советского плаката, вставал Адам Коровьев в своей белой футболке, улыбался миру, видимо, дистанционно позируя Дейнеке, умывался и брал в крепкие мускулистые руки гантели. После тренировки этот юноша, родившийся не в свое время, заваривал чай. Одну штангу парень всегда клал к холодильнику, и с этого начиналась новая история.

– Черт, черт, черт! Каждый день спотыкаюсь, Адам, когда же ты уже руку сломаешь! Когда тебя выселят уже! – раздавался крик Жени Чехова. Он прыгал на одной ноге, хватаясь за большой палец, стабильно перевязанный бинтом.

Адам действовал оперативно, но с трудом сдерживал смех. Он доставал заготовленный пакетик льда и кидал уже успокоившемуся и радостному Чехову. Но за каждым тараканом скрываются еще несколько…

– Чехов, орешь, как будто тебя ужалили! Я вернулся в два ночи, я хотел поспать. А ты орешь!Вот и как с тобой в одной квартире жить?–с яркой улыбкой в кухню заходил главный герой своего рассказа – Ванька Есенин, он смеялся и продолжал тираду. – Адам, что за спортзал ты тут развел опять? Невозможно уже! Быстрее, выше, сильнее! – с утра у парня всегда такое настроение, но Хеттский все равно протягивал Адаму руку и давал Жене щелбан.

Чуть позже в комнате появлялся Базаров, улыбающийся и выспавшийся – Витя медик, если он спит больше десяти минут, хорошее настроение сохраняется на весь день. Он здоровался со всеми друзьями, с какой-нибудь незамысловатой шуткой выхватывал у Адама чайник. Чехов, наигранно злобно поглядывая на Коровьева, говорил другу, что опять сломал все пальцы на ноге и, видимо, у него теперь действительно плоскостопие. После ухода с медицинского такие глупые слова стали для него нормой, высмеять докторскую судьбу он любил. А про плоскостопие… длинная история, но Базаров очень вовремя появился на практике, когда Чехову пришла повестка, если вы понимаете, о чем я.

Позже всех в кухню входил сонный и милый Булгаков в длинной футболке с динозаврами. Он улыбался и махал всем рукой, Базаров кидался его обнимать, остальные набрасывались сверху. И все было у ребят хорошо, и не было причин грустить и паниковать. Хотелось просто жить и просто радоваться. За окнами любимейшая, заправленная утренней дымкой Москва, столица, в которой жила своя безгранично восхитительная душа, наполненная смелостью и вечной юностью.

Но это утро оказалось, на удивление, совсем другим. На кухне за чашкой чая сидел комсомолец Коровьев, клевал носом сонный Базаров и уютно поджимал ноги Булгаков. Почему не было Есенина, всем понятно – вчера ночью дружно помогали ему, пьяному в стельку, снять кожанку, а отсутствие Чехова объяснялось тем, что он разговаривал с кем-то в соседней комнате.

Но вот Ваня, покачиваясь и держась за голову, вошел в кухню и шикнул от ударившего в глаза солнца.

– Ну! Герой явился! Ночной рыцарь! – не без разочарования крикнул Адам. – Помнится, ты уходил готовиться с однокурсниками к тесту. Это что у тебя за ВУЗ, где учеба равно пьянки?

– Полегче. Мы серьезно сидели и обсуждали вопросы. А потом Дэн заскочил… И понеслась.

– Как прошло хоть? Все живы, никто не в тюрьме?

– Не уверен… Я с Дианкой расстался, а так все прекрасно было.

–Кстати, Есенин, а чего ты нас не знакомишь с этими ребятами? Устроили бы вместе вечеринку. – пожал плечами Базаров, потягивая кофе.

– Витя, ты хочешь устроить вечеринку? Тебя подменили? – повернул голову и усмехнулся Саша. Есенин хихикнул в ответ и сел рядом, не прекращая улыбаться.

– А этотпес кудрявый где? – резко выпалил он, из-за чего Булгаков даже поперхнулся.

– Пока что у нас только коты, Вань. А Чехов болтает с кем-то. – Коровьев большим пальцем указал в сторону своей спальни.

Ваня кивнул и неловко налил себе чай из прозрачного заварника. Напиток был светло-желтый, созданный из трав, и в нем игрались лучи солнышка, делая цвет еще более насыщенным. Будь бы тут Чехов, он бы давно заметил такую живописную прелесть. Собственно, за полгода, как Женя исключился из медицинского, он стал развиваться в первую очередь как художник. Возможно, сказались три года брошенной художественной школы в Сочи, возможно, он просто работал как не в себя, но был виден прогресс, и ребята всегда ждали его новые картины, наполненные светом, солнцем и всем, что озаряло дружбу, да и просто жизнь юноши.

– Парни, это жесть! – Женя ворвался в комнату, залпом допил чай из рук Булгакова, словно это виски, схватился за голову и начал быстро бродить по кухне, бормоча под нос какие-то нецензурные слова. – Выметайтесь из квартиры.

– Ты ничего не перепутал?! – не скрывая злости, рявкнул Саша. – Это моя квартира. И чай тоже мой… был…

– Мне только что позвонил отец, он в Москве по делам и хочет посмотреть, как я живу.

– Так пусть заходит, мы безобидные, Ваню спрячем. – пожал плечами Базаров.

– Он уверен, что я уже пять лет как живу в своей квартире! – никто не ответил, а Чехов продолжил, отвечая на молчаливые переглядки друзей. – Папа мне каждый месяц присылает крупные деньги, и вы это знаете. Я вам немного наврал, сказав, что это в общем и целом на мою веселую юную жизнь. Нет, на них я должен быть снимать квартиру. Вы по-прежнему ничего не понимаете?!

– Да… зачем ты тогда жил в общежитии?

– Первые два года я деньги проигрывал с той университетской компанией, помните? Не смотрите на меня так, я вырос единственным сыночком в богатенькой семейке. И жил в общаге, где с меня мало требовали. А потом чего-то решил не съезжать, да и лучше бы потратил на себя. И вот, он приедет, а оказывается, что я живу с группкой мальчишек. Даже если делим счет вместе, то куда уходят остальные деньги? Что мне ему сказать? Привет, папаша, я не умею играть в покер?

– Кстати реально не умеешь.

– Вань, заткнись. Пожалуйста, до вечера уйдите из квартиры, погуляйте по городу, такая красота там все же, вот птицы поют, солнце светит.

Коровьев молча кивнул, допил кофе и указал всем головой, что нужно идти. Базаров и Булгаков спокойно поднялись следом, похлопав по плечу разгоряченного товарища, освещенного красным солнцем.

– Ты сейчас серьезно? Я полумертвый после ночи, куда мне идти? – холодно поднял глаза Есенин. – Я остаюсь. Думай, что хочешь, это твой провал, ты и разбирайся.

– Вань, золото мое, ну пожалуйста… – осипшим голосом, чуть ли не плача, прошептал Женя.

– Чехов, ты прости меня… Но рыжего реально дома нужно оставить, он никакой, он вчера ночью о шкаф чуть не убился. Скажи, что друг переночевать зашел, ладно? – пробормотал Адам.

Чехов уткнулся лицом в руки и безвыходно кивнул. Коровьев, не желающий слышать эту истерику, быстро увел из квартиры Витю с Сашей.

– Иди поспи. – только и смог выговорить трясущийся Чехов.

– Чувак, все будет нормально. Я обещаю. У тебя хороший отец, ничего не сделает. – Ваня, чувствующий себя ужасно виноватым, переминался с ноги на ногу и несколько раз закашлял. – Я могу свалить, ты извини.

– Да сиди. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Ваня покорно поплелся в спальню, как вдруг раздался звонок. Ноги Чехову казались каменными, когда он шел до двери, рука дрожала, а глаз начал дергаться. Женя шумно выдохнул и повернул замок. На пороге стоял высокий, немного поседевший, солидный мужчина в квадратных очках. Лицо его выражало смесь всего уважения, ума, честности и интеллигентности, что когда-то создал в себе мир. Чехов не увидел надменности и шпионажа, словно отец приехал не за допросом и исследованием жизни сынишки. Он шагнул в квартиру, держа руки в карманах черного пиджака, золотая цепочка от очков падала на воротник, собственно, Павел Алексеевич Кариотский выглядел так же, как и всегда, сколько Женя его помнил: статно, дорого.

– Доброе утро, Женя. Я ненадолго. Как настроение?

– Все в норме. – Чехов поднял вверх дрожащую руку в кулаке. – Вот мои хоромы, так сказать… Кухня, ванная, спальня…

Отец спокойно осмотрел виды из открытых дверей.

– Для чего тебе пять кроватей? Женя, сколько раз я тебе говорил, чтоб ты завязывал эту свою золотую жизнь? Все вечеринки да вечеринки. Вот так с порога и разочаровываешь меня, сынок. Ну ладно, дело твое… – Павел Алексеевич молча направился блуждать по квартире, оставив сына дрожать от тревоги.

– Комнат много, ставить нечего. Купил вот… кровати… пять штук… – запинаясь, мямлил трясущийся Чехов.

– Сказал бы, я бы бильярд купил. Господи боже, это еще что?

Женя сорвался с места, чуть не споткнулся и подскочил к отцу, вытирая со лба холодный пот тыльной стороной ладони. Что он мог найти? Сигареты? По сути, Чехову 22 года, но боится, как семиклассник.

– Женя, у тебя в кровати чье-то тело. Побоюсь спросить, живое ли.

Чехов выдохнул. Не сигареты, всего лишь рыжий балбес.

– Это Ваня, мой друг. Он переночевать пришел, у него тут… практика недалеко была.

– Где?

– В церкви. – выпалил Женя первое, что пришло на ум, громко, через сотую секунды после слов отца.

Павел Алексеевич вопросительно посмотрел на сына, тот молча вскинул руки. Отец отправился на кухню, а Чехов, как самая преданная хозяюшка, начал порхать около чайника и разбираться, чем можно покормить отца, а за что его побьет Адам. Вовремя о нем подумал Женя, ведь именно из комнаты Коровьева лениво вышел Котенок.

«Черт», – Чехов напрягся, выронил из рук чашку, начал стремительно убирать тапком осколки в сторону савка с пылью. – «Я труп».

– Женя, твоя квартира все чудесатее и чудесатее. В спальне работник церкви, еще и кот. Что дальше? Крокодил в ванной?

– Нет, там обычно второй ночует. – пожал плечами Чехов и со всей силы дал себе по лбу мысленно, ведь понял, насколько сглупил.

– Второй работник или кот?

– Работник! Ой, то есть кот. Пап, не ругайся… Они тут ненадолго.

– Что же ты с ними сделаешь?

– Я же медик. – нервно хихикнул Чехов, протирая стол от невидимой пыли. – Ну… Исследовать буду. Да.

– Ты препарируешь котов? Женя, умом ты, видимо, в маму. – разочарованно выдохнул Павел Алексеевич. Чехов поджал дрожащие губы и сжал руки в кулаки.

Тревога охватывала веером и заставляла все органы сжиматься в маленькие свертки грязной бумаги, катящейся по улице. Дух перехватывало, все лезло наружу, хотелось заткнуть свой рот, чтобы не вывернуться. Сигаретой, чужими губами, бутылкой. Чехов боялся. Он сжался, и сейчас парень хотел бы оказаться в комнате с Ванькой, который бы определенно рассмешил бы и поддержал. Или, как минимум, взять кисточку с красками.

– Спортом решил заняться? – Павел Алексеевич указал на гантели, Чехов рефлекторно решил подвинуть их в сторону и закивал. – Безрезультатно.

Отец продолжал молча пить чай, пока Чехов бегал по комнате, но после серьезного взгляда родителя, тот опустился на стул. Павел Алексеевич не сводил взора с сына, а тот свои глаза прятал. Есенин, коты, гантели – это ничего, самое страшное впереди. Остается лишь надеется, что получится скрыть свое отчисление. Чехов смотрел в окно и этим успокаивался, ведь видел солнце, золотые улицы, гуляющих людей и веселых собак в октябрьских лужах. На лицо выползала улыбка, как рак из своей ракушки, но тут же пряталась, стоило кому-то дотронуться.

– Как у тебя дела с учебой?

– Все нормально.

– Оставайся достойным моей фамилии, Женя. И не бойся меня, я же не желаю тебе зла. Возможно, ты все еще обижен на то, что я лишил тебя пьянок и веселья, но скоро ты скажешь спасибо.

– Я не злюсь, а, наоборот, благодарен тебе. Я был глуп.

– Верно. Ты не такой, как они, ты не легкомысленный мажор. Скоро ты станешь прекрасным стоматологом. И не разочаруй меня.

– Да, папа… – Чехов сжался в комок нервов и следил за жестами отца.

– Твой церковный скоро проснется? Хотел бы побеседовать перед тем, как уйти.

– Могу разбудить, он вроде и не спит…Кто их знает, верующих! – истерически затрясся Чехов, на ватных ногах заходя к Ване и сдергивая с него одеяло. – Вставай. Срочно. Ты студент практикант в церкви.

– Чего? – вышатнулся с кровати Есенин.

– Пожалуйста, подыграй… Мне очень страшно…

Ваня выдохнул и прервал парня на полуслове объятиями. Чехов трясся, а рыжий ничего не мог сделать кроме как держать его, напуганного и непривычно маленького.

– Я писатель, врать – моя специальность. Идем. – Хеттский зашагал в кухню, стараясь держаться на ногах. – Здравствуйте!

– Павел Алексеевич.

– Иван Михайлович.

Отец Чехова улыбнулся и указал Ване на место рядом с собой.

– Будто с родителями девочки знакомлюсь. – прошептал Есенин на ухо другу и, ухмыляясь, сел с Павлом Алексеевичем.

– Так на кого же Вы учитесь, Иван? Интересная практика – церковь.

– Теология, не больше.

– Интересно. Какой курс?

– Перешел на четвертый. На год младше Жени.

– Где же вы познакомились? Небось, в ночном клубе или казино?

– Нет, в церкви.

Чехов сжал свою ногу под столом, понимая, что теперь придется пояснять, что он, как потомственный атеист, делал в духовном заведении.

– Я зашел, чтобы посмотреть, как выглядит все изнутри. Культурное развитие, отец…

Павел Алексеевич перевел неодобрительный взгляд на сына, тот снова начал полировать глазами окно, но теперь уже не как источник света, солнца и счастья, а как единственный способ уйти от этого диалога. Вместе с дорогими духами отцакомната наполнялась тревогой и горячим дыханием Чехова, который сам словно испарялся под разочарованным взглядом. Тот действовалкак запал на фитиль, от которого уже сыпался порох неумолимой судьбы, но за фитилем следует бомба. Чехов не знал, посмеет ли она взорваться, или эту гранату придется нейтрализовать. Он лишь боялся и надеялся, что Есенин не скажет ничего лишнего.

– Ясно… Я надеюсь, мой сын не сильно шалит. – холодно улыбнулся Павел Алексеевич.

– Совсем нет. Наоборот, часто показывает мне пример добропорядочности и великодушия.

«Ты откуда такие слова то знаешь, крестьянский поэт?» – чуть ли ни открыв рот, глядел на Ваню Чехов.

– Не ожидал, не ожидал. Я надеюсь, он не показывает Вам пример в картах и распитии Мартини? – поднял брови отец, Есенин улыбаясь закачал головой. – Я доволен. Парни, не смею больше вас задерживать. – он поднялся и статно направился к двери, как щенок за ним кинулся Женя, прихватив оставленную сумку.

– Ты забыл.

– Нет-нет, я вернусь через пару часов. Я же должен зайти в деканат и спросить, как учится мой сынок. До встречи. – не дав Чехову опомниться, он вышел из квартиры.

Женя отлетел назад, прикрывая голову руками, тряся себя за волосы. Он не видел и не слышал ничего, в мыслях была ужасная каша, глаз дергался, а все окружающее казалось нереальным. Чехов схватился за плечо Есенина, сжал его, чтобы не упасть.

– Жень, ну чего ты? Все прошло прилично. Волноваться не о чем. – обеспокоенно, но весело сказал Ваня.

– Есенин… – прохрипел Чехов. – Я труп. Я уже пять месяцев не учусь в Сеченовском.

Он, также держась за друга, переполз на кровать и уткнулся лицом в руки. Не знал Женя, на что способен этот с первого взгляда приятный гражданин. Лишит ли денег, бросит ли на произвол судьбы, увезет ли обратно в солнечный, но такой холодный Сочи? Чехов боялся разочаровать отца, но подумал об этом слишком поздно, после того, как исключился, да и, видимо, после того, как родился вообще. Он опустил голову на свои колени и задрожал.

Есенин тоже дергался – впервые ему пришлось увидеть такого самоуверенного друга дрожащим и хватающимся за его руку, чтобы не упасть. Для Хеттского было поразительно, почему Кариотского так пугал собственный отец, на его памяти друг выражался о Павле Алексеевиче с уважением и достоинством, но, видимо, вызвано это было ужасающим страхом.

– Парень, ну чего ты дрожишь, как суслик на ветру? Он ничего не может тебе сделать. Он любит тебя. Почему ты так боишься? – только и мог беспрерывно бормотать Есенин.

– Тебе не понять! У тебя всегда все хорошо! – рявкнул Чехов, резко подвинув локоть товарища, и, чуть отдышавшись, более доброжелательно продолжил. – Вань, мне стыдно это говорить, я мужчина и позволять такие просьбы себе не должен. Обними меня, Есенин. Мне страшно.

Хеттский уверенно закивал и крепко обхватил дрожащего друга руками. Тот уткнулся мокрым носом в плечо, шмыгнул и кое-как смог ответить на этот жест. Женя не мог говорить ничего, слова прерывались резкими порывами воздуха из легких, из глаз текли стыдные слезы.

– Жень, солнце на улице красивое?

– Да…

– А мне кажется, нет. Настоящее солнце сидит сейчас рядом и боится чего-то, что не должно случиться. – он замолчал и продолжил. – Тебе двадцать два, а не четырнадцать. Ты абсолютно свободен. Что бы он ни хотел с тобой сделать, права не имеет, понимаешь? Ты сможешь это ему сказать?

– Нет, Ваня. – Чехов закачал головой.

– Я скажу.

– Нет, Ваня! – уже не жалобно, а взволнованно выпалил парень, схватив друга за плечи. – Ты убьешь меня!

– В таком случае, есть у меня одна мысль, брат. – Есенин хлопнул Чехова по плечу.

Время шло долго для обоих. Женя трясся от тревоги о своем будущем, заправляя все воспоминаниями о прошлом, Ваня ждал, когда же друг снова улыбнется. Звонок прозвучал криком в горах, от которого вот-вот и полетит на землю ледяная лавина. Есенин оставил Чехова собираться с мыслями, а сам пошел осуществлять гениальный план по спасению жизни товарища.

– Здравствуйте.

– Отойди! Где он? Да я на куски щенка этого порву! Исключиться из Сеченовского, нагуляла тебя твоя мамаша, идиот, ты точно не мой сын! Крайний дурак, мне мерзко видеть на тебе мою фамилию! – Павел Алексеевич откинул фигуру Вани в сторону, но тот перекрыл проход в спальню.

– Спокойнее, господин. Женя отошел поговорить с однокурсниками.

– На нервах моих играешь, церковная мышь?! Какие к черту однокурсники?! Да я убью его! А потом приду на исповедь, найду там тебя и прибью следом!

– Спокойнее. Женя не просто исключился, он перевелся в другой университет, осознав свою любовь к другому миру.

– О чем Вы? – Павел Алексеевич замер, выдохнув, и устремил взгляд на Ваню.

– Женя с сентября студент Литературного университета. Можете сходить и уточнить, правда, спешу Вас предупредить: имя и фамилия его ценности не имеют. Знают Вашего сына лишь как Есенин, сравнивая талант с трудами этого гениального поэта. – спокойно улыбаясь, врал Ваня. – Прошу, сходите. – успевая схватиться за недоумение отца, Хеттский быстро вытолкнул его из квартиры. – Дело сделано.

Чехов выпорхнул из комнаты и, неуверенно улыбаясь, взял друга за плечи.

– В кабинете декана сидит Ленка, она, во-первых, имени моего не знает, а прозвище – еще как, а, во-вторых, обожает меня, как родного сына. Были даже сплетни, что у нас роман.

– Ваня! Да ты жизнь мне спас! Голова твоя светлая! У меня первая группа крови, ты скажи, я хоть всю отдам! Дружище, черт тебя подери! – прыгал по комнате счастливый Чехов, тряся Есенина за руку.

– Осталось ждать возвращения. Покурим?

Женя кивал, ронял сигареты из скачущих от счастья рук, а Ваня трепал его по голове, щуря глаза от солнца. Над высоткой вдалеке поднимался туман, а лучи света пробирали его насквозь, выползая красными лапами, ползущими по городу. Во всех лужах было солнце, дети гонялись за его зайчатами, парочки в окнах обнимались, не боясь яркого огня, равному огню их любви, но из всего этого не было никого даже издалека напоминающего Чехова и Есенина, сложивших свои руки на подоконник.

Павел Алексеевич остановился напротив сына примерно через два часа. Женя не волновался: даже если что-то пошло не так, с такими друзьями любая боль решаема.

– Прости, что разозлился, сынок. Таких хороших слов про тебя я никогда не слышал! Литература – достойное призвание! Не разочаровал. Спасибо, Есенин! – мужчина захохотал и протянул руку своему ныне уважаемому сыну.

Чехов протянул и свою для рукопожатия, а взгляд перевел на сидящего за столом веселого Ваню.

«Спасибо, Есенин», – говорил его взгляд.

Глава 2. За работу.

– Меня приняли!

В кухне раздались крики, аплодисменты, Базаров бросился к другу пожимать руку и хлопать по спине, Чехов довольно закивал и в привычной циничной манере произнес:

– Ну все! Взрослая жизнь! Остается жениться.

– Я собираюсь, я же не Есенин. – Коровьев довольно пожал плечами.

Адам весь сиял, щеки приобрели яркий красный оттенок, а глаза приятно светились амбициями и желанием что-то делать. Все его тело говорило невозможности стоять на месте, оставалось лишь двигаться к далеким мечтам. Только что он вернулся с собеседования в оркестр в один небольшой, но известный в некоторых кругах театр. Парень понимал – это лишь начало, но и к нему нужно отнестись с ответственностью, ведь может не случиться и продолжения. Ужасно радовало, что наконец-то можно работать по специальности, а не подрабатывать на всяких неинтересных профессиях за копейки.

– Слушай, ты следи за речью! На меня девочки вешаются. А на тебя только Бегемот, когда ему Сашка на хвост наступает. Задумайся.

– Я не сомневался, что у тебя получится. Ты – талант. – прервал язвительного товарища Базаров.

– У меня образование Гнесинки, меня куда угодно возьмут, парень. Но спасибо.

– А я, кстати, тоже хочу устроиться куда-нибудь! – выпалил Есенин, потрепав себя по волосам.

Парни замолчали, глядя на друга-разгильдяя в упор. Есенин и работа казались чем-то таким отдаленным…

– Зарабатывать хоть копейку хочется. Нашел уже пару волонтерских программ.

Молчание стало еще более напряженным, но его прервал громкий вопль смеха Чехова и короткий кашель Коровьева, после которого тот ласково продолжил:

– Ваня, послушай…

– Стой, стой. Не говори ему. – начал барабанить по столу Женя, напоминавший мальчика, который позвонил в дверной звонок и убежал.

– Он зря время потратит, Чехов.

– Ваня по определению тратит время зря. – пожал плечами Базаров. – За волонтерство не платят.

Наверное, Витя изменился сильнее всех за эти полгода. Вместо робкого комочка, что не мог сказать ни слова, боясь осуждения, за столом сидел уверенный в себе, красивый и достойный молодой человек. Он знал, что хочет от жизни, уверенно шел к цели. Не потерял Базаров, правда, прежнего спокойствия, вечеру под громкую музыку предпочел бы тихую прогулку по улицам Москвы с Булгаковым – своим лучшим другом.

– Я вас проверял. – насупился Есенин и закашлялся. – Неплохо было бы в бар какой-нибудь, паб.

– Я могу тебе помочь. У меня есть связи с кем нужно, я могу замолвить пару слов. У тебя готово резюме? – Булгаков наклонился, Есенин быстро кивнул. – Отлично. Дашь почитать?

– Еще чего! Может, раздеться еще? – вскинул руки Ваня. – Не надо учить меня жить!

– Ты неисправим. Собирайся.

– Сейчас?! Мы с Чеховым хотели на дуб залезть. Может, вечером?

– Вот в резюме дополнишь, что по деревьям ползать умеешь, а сейчас собирайся. – Саша хлопнул по плечу Есенина и накинул короткую черную джинсовку.

На улице свежо, только что прогремел октябрьский ливень, капал лишь небольшой дождик, солнце еще не собиралось вылезать из-под одеяла нежных туч. Все вокруг было пронизано влагой, она словно даже оседала на руки, и волосы Вани быстро стали кучерявыми, густыми и пушистыми. Кажется, перебирая их, он даже забыл, куда направляется, ведь в метро по привычке чуть не сел в сторону центра, где находился университет. Сашка, смеясь, оттянул Ваню на нужную платформу. В метро горели приглушенные фонарики ламп – на «Улицу 1905 года» коварные руки технологичных перестроек не дошли, и, надеюсь, не дойдут.

Булгаков потушил сигарету около небольшого, но, очевидно, очень симпатичного бара и кинул ее в неглубокую лужу.

– Есенин, жди меня здесь. Приготовь документы.

– Какие документы?

– Ваня, паспорт, резюме. – повернул в его сторону голову Булгаков. – Ты же взял документы? – он начал грозно надвигаться к другу.

– Взял, взял. Только они дома.

– Господи, Есенин, в кого ты такой дурачок? Я попрошу Витю донести их до «Улицы», поехали назад.

Есенин стыдливо спустился вниз, потирая рукав. Неприятно, что заставил друга тащиться в такую даль, а еще неприятно, что его всегда выставляют дураком или просто легкомысленным. Ваня сложил руки на груди и молча уставился в стену, поджав брови.

«Почему они так со мной? Я же все делаю, чтоб меня любили», – думал он, слушая рокот колес и возмущенные вздохи Булгакова.

Витя, смеясь, передал документы, и все повторилось заново: поезд, вздохи и ужасные мысли, что, может быть, его никто и не любит в этом мире.

– Саш, вы меня любите хоть немного? – пропустил пару кашлей Ваня, не смотря в сторону друга.

– Мы тебя обожаем.

«Однажды я должен был понять, что все меня обожают, но никто не любит», – пронеслось в голове парня, из-за чего тот сильно напрягся.

– А что?

– Ничего. Просто спросил. – усмехнулся Ваня горькой и тяжелой ухмылкой.

И снова Булгаков и Есенин стояли напротив деревянных дверей бара, первый снова убеждал второго заготовить бумаги, молча стоять и ждать возвращения товарища. У Хеттского не было сил пререкаться, слишком сильно глубокие мысли лишили желания вообще что-то говорить. Да, в принципе, сейчас-то их и не было в голове – они прятались в груди комком тревоги, растворяющимся так же быстро, как и появившимся. И через две минуты Есенин снова улыбался, стучал ногой по асфальту и курил сигарету. Булгаков коснулся его плеча, указал в сторону дверей, а Ване и объяснять не нужно: спокойно пошел внутрь.

Не прошло и пяти минут, как Хеттский вышел, вытягивая из пачки новую сигарету. Саша поджал брови и подошел к беспечному товарищу.

– Ты так быстро?

– Меня не взяли.

– Странно… У нас еще четыре бара, погнали.

Ваня, легко подпрыгивая, пошел следом, наступая на лужи полной ногой, заставляя воду заливаться в кроссовки.

И снова такой же итог: Саша поговорил с кем нужно, расхвалил своего товарища, а тот вышел через несколько минут, закуривая новую табачную палочку. Булгаков не понимал, что он делает не так, и винил в первую очередь себя: Есенин-то не глупый, выкручиваться и говорить умеет.

– Вань, в следующем план такой, максимально неприятный. – Булгаков поморщился, доставая из кошелька купюры и засовывая в руку товарищу. – Ты понимаешь, что делать, если что-то пойдет не так во время собеседования. Тьфу ты, стыдно самому… – Саша уткнулся лицом в руку.

Но, черт побери, даже этот надежный, как швейцарские часы, план провалился! Булгаков чуть ли не за волосы себя тряс, когда Ваня выскочил и из этих дверей. Однако, хотя бы на десять минут позже чем в прошлые разы.

– Не взяли?

– Не-а.

– А деньги где?

Есенин протянул купюры и мелочь.

– Так, тут не хватает. Было две купюры, теперь больше и откуда-то монеты. Вань?

– Я пива купил. – пожал плечами рыжий. – Вот и задержался.

– Ваня, мне кажется, в тебе проблема.

– Ничего нового… – промурлыкал под нос Есенин.

– Я с тобой побуду на следующем собеседовании.

У Хеттского опять не было сил спорить. Он лишь молча шел по тоскливой Москве, глядя в лужи, поднимая глаза к небу. Где же солнце? Почему его нет? Неужели, начинается ненавистная зима? Под ногами не хрустели, а шикали мокрые листья, испачканные грязью. Булгаков не смотрел в сторону друга, его мысли были дома, в тепле. Перспектива прогулки никогда не радовала, а здесь в такую погоду шляться по всему городу.

Парни спустились в подвал очередного бара, где их ждал менеджер, которому Саша вылил столько рассказов о достоинствах своего товарища. Осечки быть не должно – Булгаков все свои слова пятнадцать раз обдумывал и в жизни, а тут уже и все пятьдесят.

– Здравствуйте. – улыбнулся Есенин, садясь в кресло.

– Здравствуйте, Иван. Можно ваше резюме, будьте добры.

– Конечно. – кивнул парень, протягивая документ.

Менеджер напряг брови, поднял их, попытался скрыть смешок и быстро передал бумагу Есенину после длительного серьезного прочтения, словно он не парня на роль бармена брал, а заключал договор с дьяволом.

– Вы можете быть свободны, извините, но Ваша кандидатура нам не подходит.

Ваня посмотрел на ошеломленного Сашу, тот вытащил его из подвала и потряс за плечи.

– Давай сюда резюме. Что его там смутило? – не дожидаясь ответа, юноша вырвал из рук документ и начал стремительно бегать глазами по тексту, пока не затрясся от смеха.

Есенин смотрел на него вопросительно, долго и серьезно, пытаясь прочесть в глазах отражение того, из-за чего парень так громко хохотал. Булгаков кое-как добрался до барного стула, продолжая смеяться, залез на него, ударил друга по плечу и щелкнул бармену на пункт в меню, ведь прямо ничего сказать не мог, мешал хохот.

– Да что не так, Саша, объясни!

– Подожди… – произнес парень, пытаясь успокоиться, в конце концов, у него это получилось, и он шумно выдохнул. – Смотри. В резюме нужно писать про университет, личностные качества вроде ответственности, а не то, что ты знаешь больше пятидесяти анекдотов про Штирлица, два года жил в степи и выжил после укуса гадюки, Ваня. – последнее слово он протянул, ведь оно перешло в громкий смех. – Ты самый лучший. Давай перепишем и попробуем снова? Одно место осталось. С твоими данными тебя точно возьмут!

– Знаешь, Булгаков.– улыбнулся Есенин, оглядывая глазами огромный клуб, наполненный огнями, железными трубами и незнакомой музыкой. – Я чего-то не хочу больше работать.

Глава 3. Любовь зла.

Жизнь менялась, а значит, должно было что-то исчезнуть и появиться. Ведь так всегда: гаснет звезда – загорается новая, тухнет растение – восстает из земли прекрасный цветок, строятся города на месте разрушенных лесов, горы разрушаются, все умирает и возрождается из пепла, словно горячий феникс.

Но если разрушения в квартире 12 в доме 27/13 на улице Малой Грузинской проходили тихо, за одной закрытой дверью… Впрочем, к этому мы еще вернемся. То новизна появлялась ярко и громко, будь то слова Коровьева об устройстве на работе или же начало у Чехова серьезных отношений.

Женя влюбился как никогда. За эти две недели глаза приобрели в себе маленькие огоньки, на лице постоянно стоял румянец, и вот он уже не завтракает со всей компанией, а спешит с утра пораньше к этой прекрасной Вике. Настоящий влюбленный хулиган из школы – перестал драться с Ваней от скуки, ведь кровь, по его мнению, отпугивала девушек, стал воровать у Адама духи, долго прикладывал волосы и даже перестал надевать любимую футболку с голым солистом рок группы. Скакал с утра по московским лужам, срывая с клумб цветы, и он не слышал ничего, глаза были устремлены далеко в окно возлюбленной, куда словно садилось солнце вечерами. В волосах путались капли дождя, улыбка и крепкие объятия сменили весь мир, даже друзья перестали быть на таком месте, как эта красавица, укравшая сердце Чехова. Но и те понимали – если их друг искренне влюбился, нельзя ему что-то запрещать. Больше всего радовался за товарища Ванька Есенин. Не обошлось без колких шуток, мол, наконец-то ты кому-то понравился.Но счастья Хеттского было не передать словами. Сам парень только недавно поставил точку в отношениях с девушкой и очень умело скрывал тоску.Учиться с нуля не приходилось – двадцать лет практики. Рассказывать некому, никто и не спросит. Есенин пару раз начинал расхваливать Чехову все прелести любви, но оказывался прерван словами «да что ты вообще понимаешь?». А Ваня многое понимал. И многое чувствовал. Просто молчал.

Этим утром Чехов предупредил всех, что квартира больше не должна представлять из себя логово первобытных жителей и Коровьева, ведь Вика очень сильно захотела познакомиться с друзьями парня. Честно, сами товарищи сами очень хотели узнать поближе эту девушку, ведь Женя так ее расхваливал, поэтому даже Есенину пришлось убираться. Вся квартира наполнялась прозрачными глазками мыла, пахло хлоркой, а в мусорку летел всякий хлам. Так Саша случайно нашел и выкинул мертвую лягушку, успев завизжать и, как ему показалось, словить пятнадцать инфарктов. После разгорелся новый вопль, Базаров понял, что не может найти мертвую лягушку для учебы, поэтому Булгакову пришлось рыться в пакете и собственноручно доставать оттуда маленькое зеленое тельце.Количество инфарктов повысилось до тридцати.

Скандал завершился, интрига и расследование тоже, Сашу откачали, и стояли теперь четверо друзей на балконе, смотря на солнце неподготовленными, но живыми глазами. А чтовообще такое жизнь? Жизнь – это есть чувства, какими бы они ни были, страдания – жизнь, страх – жизнь, счастье – жизнь. Каждый из парней думал о своем. Коровьев о предстоящей репетиции, поэтому тихо мурлыкал под нос мелодию. Базаров о подготовке к сессии, параграфах, книгах. Булгаков старался перестать думать о лягушке. А Есенин… Он молча смотрел в солнце, волнующее его по волосам, освещавшее веснушчатые щеки.

– Вот они, кажется, – коротко произнес он, указывая на влюбленную пару, шагающую по улице. – М-да, я думал, она больше подходит ему. Чехову нужна какая-нибудь, знаете, роковая и уверенная в себе девчонка, а эта выглядит… пусто. Скажу ему об этом, если мнение не изменится.

– Ванечка, сплетница ты наша любимая. – засмеялся Коровьев, теребя волосы друга со спины, тот зажмурился и улыбнулся. – Но не согласиться не могу.

И вот, четверо уже переминались с ноги на ногу у двери, дожидаясь ключа в скважине.

– Привет, ребята.

– Привет. – мило улыбнулась девушка, заполнившая всю квартиру своими приторными духами.

– Вика, это Коровьев, Булгаков, Базаров и мой лучший друг – Ваня Есенин. Ребята, это Вика.

Поочередно юноши подошли к девушке и в ответ на ее попытку обняться просто молча пожали руку. Каждый молча улыбался, понимая, что выразить Чехову сразу свои эмоции от пустых глаз возлюбленной товарища они не могли.

– Вика, ты какой чай пьешь? – улыбнулся Коровьев, привычно занявший позицию общей мамы.

– Черный.

– Чехов, я обратился к даме, но спасибо.

– Чехов? Ты же вроде Кариотский.

– Это все прозвища. Есенин, к примеру, Хеттский на самом деле.

– А меня бы вы как назвали? – захлопала глазами Вика, передавая парню свою куртку.

– Сонечка Мармеладова. – тихо пробормотал Ваня на ухо Саше, тот повернулся к нему лицом, а к паре спиной, и молча засмеялся, давая «пять» другу.

Разглядывая девушку, компания перебралась на кухню. Есенин с Булгаковым, как в старые добрые, сели на подоконник, обхватив друг друга за плечи. Коровьев занял кресло, посадив двух котов на колени, Базаров опустился на стул, а пара оказалась на освободившемся диване.

Диалог не завязался сразу, ведь парни не понимали, как себя вести с такого рода девушкой. Она же точно на что-то обидится, а потом бросит Женю, так ничего и не сказав. Молчать нельзя, разговаривать лучше тоже не стоит, но что-то делать придется. Радовало, что Чехов четко ограничил время этого разговора.

– Не, шутка про Мармеладову гениальная была, конечно. Жалко, правда, что Соне такая судьба досталась, девушка примерная… А Вика, гляди, уже пятый раз губы красит. – шептал тихо Булгаков.

– Не нуди, а то попрошу у нее помаду и нарисую тебе на лбу овцу. – щелкнул его по ноге Есенин.

Коровьев, наверное, единственный мог скрывать неприязнь за приятной улыбкой и манерами. И пока остальные молчали, Женя с Викой нашли собеседника именно в лице музыканта, который не раз поворачивался к Ване, светя в глазах словом «помоги». И Ваня помог. Хотя бы попытался.

– Вика, а Достоевский мертв?

Парни все шумно выдохнули, Чехов уперся подбородком в руку, прожигая друга глазами, Коровьев поджал губы. Все знали правильный ответ, все знали, что девушка его не даст. Та поджала губки, улыбаясь, оглядела комнату, зарделась и, держась за плечо своего парня, пробормотала.

– Наверное?

Ваня соскочил с подоконника, потянул Сашу за собой за руку с громким:

– Ну, вы болтайте, мы курить.

Булгаков посмотрел на других взглядом победителя и захлопнул двери балкона в комнате Вани и Жени. Одна секунда молчания, и оба товарища разорвались в клочья смехом, схватились за подоконник, Есенин сел в угол и заткнул рот кулаком, ведь взвизгнул слишком громко. Они не могли прямо объяснить, что конкретно заставило смех биться в оковах грудной клетки, однако понятно то было и без слов.

– Да, Саша… Это жесть… Почему Чехов влюбляется лишь в пустышек? Ты слышал, как она засмеялась после того, как Коровьев спросил про ВУЗ?

– За счет родителей живет! У мажоров тут секта? Они там познакомились? – Булгаков скатился вниз и оказался напротив Есенина. – Одна осталась. Напополам? – он проглотил дым и передал сигарету другу.

Солнце будто присело рядом, осветив всю тишину между Ваней и Сашей. Молчание взлетало вместе с пылью, мелькало перед глазами и остывало в волосах. Булгаков и Есенин просто молча смотрели на друг друга. Пробегала вся жизнь, даже моменты, про которые оба решили забыть, даже драки, даже ссоры. Сашка, смотря в эти веселые голубые глаза, контрастирующие с рыжими локонами, снова почувствовал себя слабым и восхищенным мальчишкой. А может, таким и оставался? Ваня откинул голову назад, но также смотрел на друга. Наверное, в этом дыхании и пряталась та искренность, за которую в обществе мужчин бы наругали. Но эта квартира, вроде бы находящаяся в центре, казалась самым отдаленным кусочком звезды, парящим во вселенной, сюда никогда никто и не заглянет, здесь будет жить солнце и дружба.

– Одной мы крови, Сань. – Есенин скинул окурок в пепельницу. – Ты же поймешь, если что-то пойдет не так? – он поднял фарфоровое лицо, лишенное даже тени смеха, звучавшего раньше.

Булгаков не стал спрашивать, он и так все прекрасно знал.

– Я уже все понял, Вань.

– Если все зайдет слишком далеко, ты увидишь?

– Увижу. – Булгаков поднялся, подал руку Есенину и молча посмотрел в окно на освещенный бульвар. – Я очень сильно люблю тебя.

– И я тебя, Саш. Идем назад. – грустно улыбнувшись, рыжий открыл дверь балкона.

Состояние диалога не изменилось, все такой же наигранно добрый Коровьев и печальный Базаров, уткнувшийся в свои мысли. Слава богу, девушка уже собиралась покидать квартиру и вылетать, как птичка, в жестокий внешний мир. Не дождавшись теплых объятий от друзей парня, она выбежала из квартиры.

– Ну? Как вам она? – улыбаясь, произнес румяный Чехов.

– Скажем честно. Такое себе.

– Соня Мармеладова. – хихикнул Булгаков.

– Вы чего? Вика – прекрасная девушка.

– Да мы все понимаем, Женя, но любовь затмила тебе голову. У нее нет амбиций, она ничего не хочет делать и не знает, жив ли Достоевский.

– А он, между прочим, ее написал! – поднял палец Есенин, толкая локтем Сашу.

– Помолчите вы оба. Чехов, подумай, пожалуйста, нужно ли тебе такое будущее. – лояльно прервал их Базаров.

Женя молча кивнул, пробормотал «я вас понял» и ушел в свою комнату, наклонив вниз тяжелую голову. Ваня постарался заскочить за ним, но Коровьев оттащил, прислонив палец к губам. До самого вечера компании пришлось, поджав ноги, сидеть на кухне за десятой чашкой чая и смотреть в окна или друг на друга. Сказать никто ничего не мог, но общая идея ветром неслась в головах – мы сделали правильное решение, лучше прямо высказать мысли, чем подставлять друга на верную гибель. Стемнело. В комнате Чехова и Есенина потух свет. Саша заснул на подоконнике, Базаров поплелся чистить лягушку в свою комнату, Коровьев с Есениным молча направились курить. В этих десяти минутах не было такой чуткости, как между Сашей и Ваней, но сияло настоящее понимание и уважение.

– Спокойной ночи, брат.

Адам хлопнул по руке друга и статно направился в свою спальню. Ваня остался один. Тишина врезалась в уши, передавила горло, как туго завязанный шарф, в голове заструились горные речки тревоги, повалили водопады страха и боли. Мозг превратился в клубок шипящих черных змей, собранных из всех потаенных мыслей, что не слышно в шуме смеха. Есенин дрогнул, кинул недокуренную сигарету в окно, запрыгнул на кровать, трясясь, тяжело упал на яркую подушку и начал пытаться закрыть гудящие уши, словно это могло помочь. Как? Почему? Я не должен… Это все ложь. Мыслей много, они проедают легкие, стремятся к маленькому, бьющемуся не по своей воле сердцу, глаза наполняются страшными слезами, а вместо спокойных вдохов и выдохов звучат громкие, шумные, свистящие стягивания груди, как у астматика. Ладони запотели, и Есенин всеми силами старался отбиваться ими от того кошмара, что стучал в голове, но руки соскальзывали, Ваня лишь падал, замирая на коленях перед направленными к голове ружьями. Комок в горле пережимался ремнями ужаса, хотелось перерезать их к чертям, сбежать, спрятаться, поверить, что есть в мире хоть что-то хорошее…

«Четвертая ночь. Все снова повторяется», – пронеслось единственное здравое в голове парня. Тот закрыл уши подушкой, уткнулся лицом в матрас, прогоняя в голове лишь легкие слова, что все хорошо, что рядом друзья. Минуты тянулись годами, а воздуха не хватало, Ване казалось, что он слышит шорохи, пока с него кто-то не сорвал подушку. Облегчение настало на мгновение – это Булгаков.

– Вань, что случилось? – прошептал он, стараясь не разбудить Чехова. – Слышу, ты сопишь громко. Ваня, ты плачешь? – обеспокоенно бормотал Саша.

– Я не плачу, все хорошо, ложись спать, дружище. – натянул улыбку Есенин, но та прервалась дрожью и кашлем.

– Ты не хочешь рассказывать, да? – Булгаков сел у кровати. – Я побуду тут, я помню, что тебе легче так.

Ваня посмотрел на него молча, но благодарно, фонарный свет игрался в его голубых, алмазных глазах. Через десять минут тихого дыхания друга у своего уха Есенин устало закрыл глаза и растворился во сне.

– Вставай, быстро! Да как ты мог, животное! Границ не знаешь! Зачем? Зачем ты делал это? Ты же знаешь, что девушкам нравишься больше чем я! Пошутить пытался? Ну спасибо!

Доброе утро, как говорится. Стоило Ване открыть глаза, как вместо стены он перед собой увидел чьи-то плечи и злое лицо. Минута размышлений, в фигуре стал узнаваться Чехов, лучший друг, самый близкий, как казалось, человек. Он силой спихнул напуганного рыжего с кровати, наклонился над ним. Кожа щек стала красной, но не влюбленно пунцовой, а алой, полной ненависти и презрения. Есенин попытался встать, но слабые утренние ноги не поддавались. В двери показалось лицо Коровьева, тот сразу начал пытаться войти с привычной смелой походкой комсомольца, но Чехов громко рявкнул ему в лицо, чтоб тот проваливал, да так грозно, что Адам реально унес кота и ушел.

– Что я сделал, Женя? Пожалуйста, не кричи. Я не глухой, пожалуйста.

– Не кричать? Не стоило липнуть к моей девушке, тогда бы и не кричал.

Есенин замер, поднимаясь.

– Что?

– Вика меня бросила! – закричал Чехов так, что весь дом словно пошатнулся. – Она сказала, что влюбилась в другого!

– Парень, переживешь, правда, давай обсудим. Ты найдешь себе возлюбленную получше. Если не будешь орать.

– Не в этом проблема! – грозно стал двигаться в его сторону, чуть ли не плача, дрожащий от злобы Чехов. – Она сказала, что влюбилась в тебя! Ты же весь день ей глазки строил, я помню!

Есенин поджал брови, провел пальцем над пальцем и нервно улыбнулся, пятясь назад. Что он мог сказать? Весь день Ваня шептался только с Булгаковым, один раз сказал про Достоевского и даже не пытался заставить девушку друга обратить на себя внимание. Внутренне Есенин проклял себя за симпатичную внешность, а после проклял девушку, что так глупо смогла променять достойного парня. Но злость Чехова пугала сильнее всего, наваливалась новым ударом, от которого бежать некуда. Ваня совершенно не понимал, что же такое происходит с жизнью, что остался единственный человек, который сможет схватить его за руку и спасти.

– Чего? Женя, я даже не смотрел на нее! – поднял руки Есенин, но вместо хорошей дискуссии получил удар по лицу кулаком.

Деваться некуда, принимать бой нужно даже если сам едва стоишь на ногах, и Ваня ответил толчком локтя в грудь. Это не было дружеской и веселой дракой, что так часто случались у парней, а настоящим столкновением двух злых мужчин, волнующихся, в первую очередь, за себя. Есенин кинул Чехова на пол, но не удержался и упал сверху, Женя схватил друга за шею и головой ударил о пол, из глаз Вани полетели искры, и все потемнело, но времени медлить не было, пусть секунды и длились годами. Есенин, стараясь не упасть, ударил товарища по скуле, бормоча:

– Я ничего не делал.

– Не делал? – шикнул ему Чехов, рыча сквозь зубы. – Я не верю тебе! Ты же такой дамский угодник, влюбишь любую, стоит тебе лишь улыбнуться, да? Как я могу верить, что ты не сорвался снова?! – прервавшись на полуслове, юноша ударил в нос Есенину, тот быстро перекинул силу в ключицу, так что Женя зажмурился.

– Чехов, да пойми ты меня, ты можешь даже у Саши спросить! Я ничего не делал!

– У Саши? Конечно, он за тебя что угодно скажет! Ты человека прирежешь – Булгаков адвокатом заделается! – усмехнулся Чехов, но смешок продлился недолго. Ноги подкосились, юноша свалился на пол, хватаясь за живот, в который прилетел сильный удар коленом. Есенин уже ничего не видел и не слышал, вся сущность скопилась в сильных кулаках, глаза не блестели, а наполнялись кровью лопнувших сосудов.

– Закрой свой рот! Ты можешь говорить что угодно про меня, про мою семью, про любого человека в этом мире, но не смей даже тявкать на Сашу! – крикнул он, сжимая воротник окровавленной рубашки Чехова.

Мир потемнел. Есенин бросил друга на пол, поднялся и застыл у окна. Что происходит с его некогда счастливой жизнью? Стабильно все нестабильно. Чувства мелькают птичками в окне, но ни одна не раскрывает крылья полностью. Ваня поставил руки на подоконник, глядя в пустое стекло, и не видел он на улицах ни солнца, ни света, вся та искренность, за которую парня хвалили, растворилась в ужасной тоске, на ее месте – фальшивые эмоции, лишенные даже доли настоящего огня. А так и не скажешь. Некоторое время абсолютного счастья сменялось тоской и уничтожающими мыслями, и если раньше Есенин умел справляться девушками, литературой, поездками и, самое главное, друзьями, то сейчас… Мир рушился, когда парень осознавал, что смотрит на всех как волк, боится повернуться спиной, чтобы не получить ножом под ребра. Но Ваня также улыбался. Давал людям то, что они хотят.

– Чего ты застыл? – Чехов улыбнулся жестокой улыбкой, увидев выступившие слезы на глазах друга.

Такие улыбки страшнее чем гнев, они напоминают ножи, все лицо теряет краски, остается лишь сталь и блеск, облаченная в зубы и налитые кровью лепестки губ.

– Актер из тебя что надо. Ты даже близко не понимаешь, что я чувствую. – прорычал Чехов, впиваясь ногтями в ладонь Есенина, а тот даже не поморщился. – У тебя всегда все хорошо.

Ваня поднял пустое лицо, повернул его к когда-то ближайшему в мире человеку. Слезы растаяли на веках, давая проход самому ужасному, что могут создать люди – безразличию. Холода в глазах не было, жары и пламени тоже. В них уже не было ничего, два стеклянных шарика, сиявшие когда-то радужными призмами. Есенин кивнул и произнес:

– Хорошо.

Одеревеневшей фигурой рыжий опустился на кровать, хватая учебник по словесности, заложенный серыми закладками. И даже глядя на такую скучную книгу, парень казался более заинтересованным, чем во время оценивания Чехова. Женя смотрел в упор, бегая глазами по небольшой и совсем чужой комнате, где когда-то звучал лишь смех. Есенин и безразличие – страшное сочетание. Ужасно, когда солнцу становится все равно, светить ли дальше. Пару раз Чехов позвал его по прозвищу, столько же по имени и даже обратился на «Хеттский», зная, что завести друга этим именем проще простого.

Но Ваня просто молчал.

Чехов на шатающихся ногах взглянул на открывающиеся районы, злобно зыркнул на Ваню и подумал – не хочешь, тогда и не надо. Женя задумался, вспоминая все те моменты, когда уже бывший друг смеялся. Он думал, на что сам был готов пойти ради этого ужасного, как оказалось, человека, Чехов не мог объяснить, почему такой хороший парень поступил как последнее животное, он не хотел и не мог ему верить.

– Да пошел ты. – рявкнул он, выходя из комнаты и нарочито громко хлопая дверью.

А Ваня все также молчал. Глаза остекленели, потеряли блеск, запачканная рубашка больше совсем не беспокоила. За окнами потемнело, ведь счастливое светило перекрылось холодными и широкими облаками. Москва окунулась в холодный ветер, которого тоже было мало, на улице не шел снег, не капал дождь – такую погоду называют обычной.

Стоило огню этой дружбы погаснуть, не смогло больше сиять с солнце.

Глава 4. В театре.

Ваня, улыбаясь, вышел из комнаты, где-то через полчаса после этой ужасной ссоры. Никакой тревоги, никакого страха – юноша прекрасно знал, что предать лучшего друга не смог бы, хоть к виску пистолет приставь. После окончания школы, потеряв всех друзей, кроме Саши, Есенин стал ощущать себя частью великой миссии. Он заметил, что все люди не способны держать секреты, готовы предать, обмануть и не знакомы с таким понятием, как самоотверженность. Ваня старался хотя бы среди своих близких людей оставаться настоящим другом, показывать пример! Да, разумеется, вспыльчивость его не могли погасить никакие порывы, но разве ссора, причиной которой стало недопонимание, может сравниться с предательством, с лицемерием?

Есенин решил не доходить до кухни, когда услышал оттуда свое имя голосом Коровьева.

– Слушай, Чехов, успокойся! Я могу ему верить. Да, Есенин – легкомысленный красавчик и харизматик, но он не предатель.

– Вот именно! Коровьев, спасибо, друг. – крикнул Булгаков. – Ваня не способен на такое, а если доказывать фактами: все это великолепное рандеву, мы с Есениным обсуждали, что твоя девушка полная…

– Тихо, тихо. – ласково прервал его Адам.

– Но вы должны понимать, что Есенин может улыбнуться там, волосы потрепать и все – девушка его! – начал стучать по столу очень раздраженный Чехов.

– Вот именно! – вступил в разговор Базаров. – Он ничего не делал специально, а девушка повелась на красивое личико.

– Почему одним людям приходится из кожи вон лезть, стараться, а таким как Есенин достаточно просто существовать?! – рявкнул Чехов, не уследив многозначительный смешок Булгакова и резкие взгляды Вити и Адама на востоковеда.

– Потому что я классный. – улыбаясь, вошел в комнату Ваня в расстегнутой рубашке.

– Закрыли тему. – поднял вверх руки Коровьев. – Все готовы? – Ваня стремительно начал застегиваться. – Помните, куда мы сегодня идем? – он поднялся и потер руки.

Парни дружно закивали, принявшись накидывать куртки. Есенин с Чеховым постоянно злобно переглядывались: и дома, и на улице, и в метро.

Женя держал руки сложенными на груди, кусал себя за щеки изнутри и корчил холодную, злую гримасу на красивом лице, казавшимся от этого уродливым. Злость словно вскипала в конечностях, и те немели, а Чехов все думал: «Мы же были лучшими друзьями! Я не сомневался в тебе! Как ты мог? Я думал, что знаю тебя», – одни и те же мысли крутились пружинами в голове. – «Я ожидал ножа в спину от кого угодно, но не от тебя, Есенин. Предай меня кто угодно – мне все равно, но ты? Парни не понимают меня, все думают, что ты белый и пушистый. Да как у тебя это получается? Воспользуйся харизмой, я сам на нее велся, создай секту и свали куда подальше! В море уплыви, как Хаббард! И главное, молчит еще, мать твою! Стыдно? Да не стыдно ему! Сказал бы хоть что-нибудь в свою защиту, а то сидит тут со своей манией величия. Да, Ваня! Ты не всегда прав!» Глаза слезились, щеки дергались, а руки наливались кровью. Обида, про которую сколько ни говори, все зря, самое страшное. «Только… почему я скучаю?»

Есенин стучал по полу вагона ногой в белом кроссовке, закидывал голову назад, вертелся, барабанил по коленям, крутился – в общем, вел себя, как всегда. Заставить Ваню замолчать сложно, но у Жени получилось. Любые вопросы, крики или даже удары – Есенин принял решение молчать чего бы то ни стоило. С ребятами общаться будет, они все вступились и не заслуживают его громкого безразличия, а Чехов… Молчание – потрясающая вещь. Помолчал – Вика влюбилась, помолчал – Чехов из кожи вон вылез. Ваня ненавидел молчать совершенно, постоянная болтовня и шум из ничего, Есенин – громкий и яркий по натуре своей. Но иногда тишина и равнодушие громче криков. Лишь с одним человеком парень не мог молчать даже при необходимости. Заполнял глупыми словами, всем, что способно отвлечь, рассмешить. И этим человеком был сам Ваня Есенин.

Коровьев напрягался, чувствовав это между друзьями. Сегодня он хотел показать ребятам театр, место в котором работал, а, если парни начнут ругаться там, будут проблемы, как минимум, у вышестоящих лиц, а так самым главным было состояние друзей, ведь Адам понимал, что Есенину-то может и все равно, но Чехову больно – он Ваньку любит. Булгаков с Базаровым сидели рядом, переглядываясь, и улыбки на лицах ничего не означали – глаза наполнены болью и страхом.

Каждый надеялся, что товарищи помирятся.

Это же Чехов и Есенин – они только вместе идут!

Адам грелся этой мыслью, поэтому волнение пришло заново лишь по пути в театр, парень не знал реакции парней, не было у него уверенности в их адекватности.

– Идемте! Я покажу вам зал! – чуть не прыгал на месте он. Есенин помог ему расслабиться, когда постучал по плечу и кивнул в сторону указателя «партер».

Булгаков привычно стеснялся уборщиц и работниц гардероба, поэтому шел рядом со спокойным как камень Базаровым, который на самом деле тоже напрягался. Изменения личности, разумеется, происходят у всех, но человеческий фундамент не уберешь. Женя был слишком зол, чтобы радоваться вместе с Адамом.

– Есенин, как много тут замужних дам, не замечаешь? – но Есенин не ответил.

Коровьев аккуратно ввел друзей в красивый зал. Темно-зеленые кулисы укрывали сцену, кресла такого же цвета заполняли всю площадь зала ровными роскошными рядами. Сбоку от стены стояло несколько стульев и рояль – здесь создавалась прекрасная музыка для спектаклей. Нежный свет из единственного горящего прожектора заставлял бархат всей этой зеленой прелести блестеть, как степной простор темной ночью под светом одинокой луны. Нечего сказать: зал выглядел более чем роскошно, словно личный театр французского короля.

– Вы можете все тут посмотреть. За кулисами гримерки, тут играет оркестр, вот-вот-вот, – он кинулся в одному стулу. – Тут я работаю. Все, ребята, ходите! Изучайте!

Ваня сразу сорвался носиться между креслами, повторяя:

– Какая красота!

Базаров с Булгаковым поплелись за кулисы, бродить по небольшим гримеркам, Чехов же, не очень хорошо скрывая свою обиду, молча шатался по театру, теребя кулисы и поглядывая на веселого Ваню, который ползал где-то по полу. Вот он действительно прекрасно делал вид, что все хорошо.

…Саша Касаткин стоял у стены, поджимая в руках края черной толстовки. Глазами он утыкался в пол и старался закрыть их волосами, дабы не пересекаться взглядами с шатающимся по комнате Хеттским. Ваня носился из угла в угол как хорек, злобно поглядывая на друга.

– Нет, больше ты с ними не общаешься! Я так и знал, что эта твоя компания просто поехавшие, а тут такая новость! Не дай бог я узнаю, что ты с Ником, Егором и кто там у вас еще эту дрянь пробовал! – он остановился. – Не пробовал же?

– Ваня, что ты… Нет, конечно… – Касаткин набрался сил, шумно выдохнул и поднял голову. – Но послушай, они не такие плохие, как тебе кажется.

– Саша, у тебя все нормально? Не такие плохие? Если ты не заметил, твои ангелочки с порошком спалились! Я прекрасно понимаю, злодеи же наша компания с парнями, потому что мы сильные и девчонок уводим у таких, как ты, но мы, черт, закон уважаем. – рявкнул он, впритык подходя к Касаткиному.

Тот вжался в стену, зажмурился и расслабился лишь через несколько секунд.

– Вы постоянно деретесь и курите, хотя нет восемнадцати. Сам сколько раз был у директора за то, что раскуривал у школы? Тоже закон не цените. – пугливо возразил парень.

Ваня цокнул, сунул руки в карманы, тряхнул головой и поставил ноги на ширине плеч, не спуская с Саши презрительного взгляда из сжатых голубых глаз. Он укусил щеку изнутри и, пока Касаткин расслаблялся, схватил его за воротник толстовки и, кажется, поднял над землей.

– Парень, мне показалосьили ты сравнил моих ребят с этой шайкой наркоманов? Сравнил, конечно! Я не понял, ты что, за них вступаешься? – поджал губы Ваня, перекидывая Сашу в сторону. Тот схватился рукой за стол и стремительно закачал головой. – Ты реально не понимаешь ничего, малой? Не знаешь, как компании устроены? Лидеры подминают под себя ребят послабее, те с удовольствием слушаются, как бараны, а потом, в твоем случае, садятся вслед за лидерами, так сказать, на иглу. А ты же ничерта не лидер, парень. И это не ты, как тебе кажется, спасешь всех от предстоящей смерти в канаве, а вот тебя к этой самой смерти проведут.

– Они не такие, Ваня, послушай меня, пожалуйста…

– Я не закончил, рот прикрой. А наркотики – это не сигареты, и когда я учил тебя курить, я это прекрасно понимал, знал, что все с тобой в норме будет, если ты не идиот. А в наркоте такой иерархии нет – идиот ты или ровный парень, а поглотит, ты меня услышал?

– Ваня, я не хочу прекращать с ними общаться, пойми! Кроме Ника с Егором там еще другие ребята есть, да даже девчонки! И они ни-ни!

– Вот так, значит? Смотрю и плачу, ты кем себя возомнил, чтобы перечить мне? Ты же знаешь, одно мое слово, и ты окажешься где-то рядом со Славой, и все твои прекрасные товарищи от тебя разом отвернутся, кто захочет дружить с изгоем?

Саша сглотнул, мысленно соглашаясь с другом – Касаткин понимал, что все тянутся к нему, лишь чтобы подобраться к Ване, красивому, харизматичному. Не то что он сам. Хеттский же лучше во всем!

– Ваня, но послушай, хорошо, я не буду общаться с тем, кто употребляет, но с нормальными ребятами то можно?

– Нормальные ребята? – чуть ли не прорычал Хеттский, сжимая рукой локоть друга. – Да клянусь тебе чем хочешь, пройдет месяц, и они все дружно почтут память Ника с Егором, ты сам понимаешь, как. Ты обещаешь, что порвешь все связи с этой компашкой? – Саша молчал. – Касаткин, я тебе из жизни такой ад сделаю. Я же это умею. Молчишь? Дело твое. – Ваня сильно ударил по скуле худенького Саши, тот с грохотом полетел на пол.

Хеттский пнул его ногой в плечо, а Касаткин прекрасно понимал – отпора дать не может. Если Ваня хотел чего-то, он это получал любыми способами. Ваня опустился на колени рядом и кулаком толкнул челюсть друга, из уголка рта вышла тоненькая струйка крови, перед глазами полетели искры. Саша попытался сесть, но руки Хеттского держали крепко, продолжая при этом проверять на прочность тонкое тело, хрустящее от любого, даже самого маленького удара. Саша мычал что-то себе под нос, поднимая запуганные глаза на товарища, который постоянно менял положение и перекидывал друга по полу, подбирая место, откуда можно побольнее ударить.

– Ваня, Ванечка, пожалуйста, остановись! Я перестану, даже не посмотрю на них, ты только остановись, мне больно, Ванечка.

Хеттский остановился и усмехнулся нахальной, полной гордыни и жестокости ухмылкой, глаза блеснули острием ножа…

Есенин носился по залу уже двадцать минут, дважды застревал под креслом, откуда это прекрасное солнце доставал смеющийся Коровьев, трепал по голове и ходил сам гордиться своим местом работы. С Чеховым все также стояла полная тишина, хотя, врать не буду, Женя постоянно говорил, мол:

– Так и будешь молчать? Вот давай, отстаивай позицию!

Но Ваня лишь снисходительно улыбался, продолжая молчать.

– Парни, мы потеряли Булгакова.

Со сцены спрыгнул Базаров в изумрудной рубашке, его красивые вьющиеся волосы падали на лоб, а карие глаза казались янтарными.

– Чего? Вы же вместе ходили. Ты как умудрился его упустить? – взволнованно потер руки Адам.

– Коровьев, Сашка – ребенок. Убежал куда-нибудь и заблудился. – Есенин с разбега залез на сцену. – Чего стоите? Идем искать.

Чехов присвистнул и в традициях их прежней дружбы поднялся следом, остальные последовали его совету. Базаров рассказывал, что отошел в соседнюю гримерку посмотреть, не испачкалась ли в штукатурке рубашка, вернулся – Саши нет. И главное, буквально метр на метр все, а у Булгакова получилось куда-то сбежать. Коровьев направил Чехова и Есенина в левый карман проверять там, но Женя запротестовал и пошел в правый. Базаров с Коровьевым пошли осматривать центральный проход за кулисами, может, умудрился там застрять где-нибудь. Но ничего. В крохотной комнатушке, где оказался Женя, не было ничего, кроме вешалок с костюмами, двух столов и зеркала. На всякий случайЧехов поползал среди мешков с одеждой Чацкого, Буратино и военного офицера, но там Саши не оказалось, под столом тоже. Ваня же очутился в, видимо, центре макияжа и причесок, где нет ничего, кроме шкафа, огромного зеркала и разных косметических средств. Есенин просыпал на себя пудру, несколько минут отряхивался, понял, что это бессмысленно, и взял первую попавшуюся салфетку, но та была вся в помаде и туши, так что на фиолетовых штанах парня теперь красовалось пятно всевозможных цветов. Благо, Ваня нашел раковину и отмыл эту картину в духе кубизма. Из шкафа ему на голову выпал фен, Есенин отскочил в сторону и решил пойти назад. Коровьев с Базаровым порыскали среди складок кулис, но ничего не нашли, что неудивительно.

– Парни! – крикнул Чехов, который стал изучать уже вторую гримерку своего кармана, где как раз и сидели Витя с Сашей до пропажи второго. – Я нашел дверь. Может, он туда убежал?

Все остальные тут же оказались около него, расталкивая друг друга, чтобы посмотреть, что же Женя там обнаружил.

– Я проверил, она открывается. Адам, а что там? – Коровьев пожал плечами, Чехов кивнул. – Хорошо.

Он толкнул дверь, и перед глазами парней появился спуск в слабо освещенный подвал – стены желтые, пахнет то ли краской, то ли сыростью, а вдалеке так вообще полная темнота. Ваня побежал первым, скача ногами по ступенькам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.