Рассказы озера Леман
Наталья Беглова

© Наталья Беглова, 2023

ISBN 978-5-0060-3907-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Крестик

Случилось это в швейцарских Альпах. Ранним утром Светлана проснулась от треньканья мобильного телефона, означавшего, что пришло сообщение. Встала, подошла к тумбочке у окна, взяла лежащий на ней телефон. Послание было от Володи. Всего несколько слов: «Доброе утро, моя дорогая девочка». Даже в пасмурные и холодные дни от этих совсем незатейливых слов на душе всегда делалось тепло и солнечно. А тут, выглянув в окно, Светлана увидела, что день и на самом деле разгорался прекрасный. И рука, будто сама собой, вывела ответ: «Воистину доброе!»

«Странно, почему я вдруг написала „воистину“? – подумала Светлана. – Я же никогда не говорю так. Только на Пасху».

Она даже решила подобрать другое слово, слишком уж неуместно звучит «воистину» в такой, в общем-то, банальной фразе, но, еще раз взглянув за окно и утвердившись в том, что ощущения ее не подводят и день действительно обещает быть замечательным, нажала на кнопку «отправить». «Конечно, в городе оно прозвучит, по меньшей мере, странновато, а то и выспренно, но что делать, если это слово почему-то пришло мне на ум. Что сделано, то сделано».

Светлана терпеть не могла всего того, что хоть отдаленно напоминало выспренность, всегда ассоциировавшуюся у нее с неискренностью или глупостью. Поэтому эпизод с возникшим ниоткуда и навязанным ей подсознанием словом довольно долго не выходил из головы.

Вскоре проснулась ее подруга, англичанка Мэри, с которой она проводила здесь субботу и воскресенье. Они сходили в расположенную неподалеку булочную за вкуснейшим хлебом местной выпечки. Вернувшись, позавтракали не спеша, сидя на балконе и любуясь великолепным пейзажем, будто сошедшим с полотен Калама. Было решено после завтрака пойти в горы, добраться до вершины, откуда открывался замечательный вид на долину.

На прогулку отправились по запримеченной ими накануне тропинке, которая начиналась прямо от дома, тянулась через лес, а затем уходила довольно круто ввысь, к видневшемуся вдалеке леднику. Было еще по-утреннему прохладно, шлось легко и радостно. Но чем дальше они отходили от деревни, тем тропинка забиралась все круче и круче. Лес кончился, и начались горные луга, солнце припекало уже основательно. В долине все эти дни термометр зашкаливал далеко за тридцать, и даже здесь, в горах, после полудня стало по-настоящему жарко. Подруги решили не отступать и не менять маршрут на что-то менее обременительное.

Светлана замечала, что в походах такое случается: отправишься вроде бы на прогулку, но вдруг появляется какой-то, как сказали бы раньше, кураж, ты идешь все дальше и дальше и не можешь остановиться. А может, это просто горы манят к себе и не отпускают? Горы она очень любила. В самые тяжелые минуты достаточно ей было там оказаться, как боль, проблемы и невзгоды куда-то отступали, и приходило если не счастье, то успокоение. Именно горы всегда, в любых ситуациях, помогали ей обрести душевное равновесие. И что немаловажно – почувствовать себя сильной и, главное, независимой. Или, как она любила говорить, «самодостаточной». Вот и сегодня она подумала, что счастлива сама по себе и ей не никто больше не нужен.

Подумала и тут же, по свойственной ей привычке анализировать все и вся, призналась себе в том, что это неправда, вернее, не совсем правда. Володя и все то, что можно было назвать одним емким словом «любовь», не стершимся от постоянного употребления на протяжении уже многих столетий, не отпускали ее и здесь, на высоте более двух тысяч метров.

«Жаль, Володи нет. В настоящих горах, а тем более с видом на ледник, мы с ним еще не целовались», – подумала Светлана, поддаваясь неожиданно накатившейся тоске по нему и желанию вот здесь, сейчас же вновь ощутить прикосновение его таких ласковых губ. А целовались они постоянно и повсюду: на пляже у озера и на корте, на центральной площади маленького городка и в уютном укромном переулке деревушки, под раскидистыми липами и под старыми дубами, перед фонтанами и на мостике, перекинутом через речку, на концерте в консерватории и на лужайке, слушая джаз под открытым небом. Последнее время это превратилось даже в своего рода игру. Они как будто коллекционировали места поцелуев. Случалось, в самом, казалось бы, неподходящем месте Володя вдруг улыбнется: «А вот здесь мы еще вроде бы не целовались». И они самозабвенно целовались, проплывая в стеклянном лифте сквозь этажи супермаркета, наплевав на удивленные взгляды толпившихся в магазине людей. Вначале Светлану восхищала его смелость в этой своеобразной игре – не всякий рискнет целоваться на публике, где могут быть и знакомые. Теперь же ей иногда приходила в голову мысль, что этим Володя пытается компенсировать недостаток решительности для свершения того единственно важного шага, которого она ждала от него все последнее время.

Они встретились с Володей полгода назад. Но поскольку она постоянно думала о нем и об их непросто складывавшихся отношениях, ей казалось, что они знакомы и близки уже много лет.

В том, что она любима, Светлана почти не сомневалась. Если бы она была наивнее или глупее, а зачастую это одно и то же, то не было бы этого «почти», в пятьдесят в таких вещах не грех бы разбираться. Но она понимала, что возраст не всегда подспорье. Часто ей приходилось видеть: более чем зрелые и неглупые люди в вопросах любви бывали так же слепы, как и те, кто лишь начинал приобретать опыт человеческих взаимоотношений. А порой чем взрослее и опытнее становился человек, тем больше он подвергал сомнению все и вся. Такова была и она сама. Стоило ей подумать: это белое, как она тут же видела, что это не совсем так и эту же вещь можно назвать если не черной, то, во всяком случае, серой. Так она и жила, вечно во всем сомневаясь и терзаясь по самым разным поводам.

Но в те минуты, когда сомнения отступали и, казалось, наступало прозрение, она понимала: их отношения с Володей были действительно любовью, нагрянувшей, как всегда это бывает, незвано и негаданно. А тем более в том возрасте, когда человек, уже устав от жизненных треволнений, помышляет лишь о покое. В стихотворении, написанном Володей, были такие строчки, посвященные их любви:

А может, это все во сне приснилось? —
Нет, думая о Вас все вновь и вновь,
Понять хочу я, как же так случилось,
Что вспыхнула весной осенняя любовь.

Осенняя любовь… Сначала показалось – очень точное определение. Но скоро стало ясно, что так понравившаяся метафора, да еще в сочетании с глаголом «вспыхнула», перестала передавать суть их отношений. Во всяком случае, для нее. А причина – ее воспоминания из далекого детства.

У них с дедом существовала особая традиция. Выбрав в самом конце осени сухой и солнечный день, они вместе шли сжигать большую кучу опавших листьев, специально собранную для такого случая. Обычно в следующий приезд на дачу земля была уже не коричнево-желто-багровая от покрывавших ее листьев, а снежная, будто поросшая белым мхом. Поэтому обряд ассоциировался у Светланы с окончанием осени и наступлением зимы. Костер из листьев почти никогда не удавалось зажечь сразу. Он долго не хотел разгораться, а если и вспыхивал после того, как дед подкидывал туда сухих веток, то все равно очень быстро прекращал свое огненное неистовство. Он потихоньку тлел, издавая скорее шипение, чем потрескивание. И желто-коричневый, так приятно пахнувший дымок, поднимался к небу, сливаясь с многочисленными разноцветными облаками.

Так вот. Их любовь не только сразу как-то очень мощно вспыхнула – для этого понадобились буквально две-три встречи, – но бурно разгорелась и полыхала с такой силой, что Светлане порой просто становилось не по себе от ее жаркого пламени. Иногда, вспоминая тот костер из детства, она себе ехидно говорила: чего же удивляться, так горят не осенние листья, а старые, высушенные временем поленья.

Состояние ее души было также далеко не осенним. Светлана очень любила это время года и обычно в эту пору бывала если не счастлива, то покойна. Чего нельзя было сказать о ее нынешнем состоянии. Вместо того чтобы радоваться любви, которую сначала воспринимала как подарок судьбы, она страдала. Причина? Сверхбанальная. Она была замужем. Но с самого начала, поняв, что готова разорвать ставшие почти символическими отношения, еще связывавшие ее с мужем, она сказала об этом Володе. У него тоже была семья, но он никак не мог решиться уйти от жены. Они прожили вместе тридцать лет, и если любовь прошла, то на смену ей, как это случается в хороших семьях, пришли уважение и дружеская привязанность. Переступить через них иногда труднее, чем через самые сильные эмоции. Наверное, именно поэтому в последнее время Светлана все чаще и решительнее добавляла слово «почти» к глаголу «не сомневаюсь», когда думала о том, любит ее Володя или нет.

А ей уже мало было просто часто бывать с ним. Пугаясь, Светлана все яснее понимала, что он нужен ей постоянно, она не может и не хочет ни с кем его делить. Но чем требовательнее становилась она, тем уклончивее вел себя Володя. На ее настойчивые вопросы о том, будут ли они когда-нибудь вместе, он каждый раз отвечал одно и то же: «Я думаю, мы решим эту проблему». Было впечатление, что она слышит эти слова не от любимого человека, а их цедит, едва разомкнув в раздражении губы, бюрократ, к которому она пришла в роли просительницы. Стоило получить в очередной раз в ответ эту обтекаемую, ничего не значащую фразу, как ей хотелось закричать: «Не мы решим, а ты! Я-то все давно решила!»

В последнее время Светлане, измучившей и себя, и Володю, стало казаться, что он был бы рад, если бы первые строки стихотворения – «А может, это все во сне приснилось?» – оказались правдой.

Погруженная в свои мысли, она и не заметила, как они с Мэри миновали альпийские луга и прошли лагерь альпинистов, откуда любители острых ощущений начинают покорение нешуточных валлезанских вершин. Теперь тропинка, по которой они шли, вела к надвигавшемуся все ближе леднику. Вернее, к тому, что от него осталось. Снизу, из долины, он едва угадывался. По всей стране ледники вымирали. Как мамонты, которые когда-то действительно водились в Швейцарии.

Пейзаж вокруг изменился. Деревья, трава, цветы, даже земля – все осталось внизу. Вокруг были одни камни. Резко уходящие вверх пики скал, огромные оторвавшиеся от гор валуны, лежащие здесь с незапамятных времен и обросшие мхом. Порой попадались и такие, на которых образовались своеобразные садики, на манер японских, с деревьями необычной формы, искривленными ветром, исполняющим здесь роль садовника-пейзажиста.

Ноги ступали уже не по земле, а по камням и камушкам – большим, средним и маленьким, всех цветов и размеров. Под твердой подошвой ботинка каждый из них издавал свой звук: от постукивания до посвистывания. И от этого казалось, что восхождение происходит под звуки невидимого и весьма своеобразного оркестра, спрятавшегося где-то в расщелинах скал. Порой в эту каменную симфонию диссонансом вклинивалось надрывное блеяние горных козлов, которые, приняв летом серо-коричневую окраску, ловко маскировались среди камней, прячась от любопытных взоров. Определить, что это живое существо, а не камень, Светлане удавалось лишь, когда козел начинал двигаться. Но стоило ему застыть на месте, как уже становилось непонятно, действительно ли еще минуту назад здесь кто-то стоял или же это привиделось.

Светлана, иногда смотревшая под ноги, чтобы понять, какой камень издает какой звук, вдруг остановилась. Ей показалось, что среди камней что-то лежит. Она присела на корточки и увидела какой-то предмет. Взяла его и поняла, что это маленький, размером с булавку, позеленевший нательный крестик с едва различимым на нем распятием.

«Боже мой, как же я смогла разглядеть эту крохотную вещицу, совершенно слившуюся со всеми камнями вокруг? Это же невероятно!» – изумилась она.

Последнюю фразу Светлана произнесла вслух, и Мэри, шедшая впереди, тоже остановилась.

– Мэри, подойди ко мне. Только подожди, не сразу, я скажу когда.

Задумав маленький эксперимент, она положила крестик на то же место, где его нашла.

– Так, а теперь иди сюда и смотри на тропинку. Там что-то лежит.

Но сколько Мэри ни всматривалась, она ничего не видела. И только когда Светлана ткнула в крестик палочкой, Мэри увидела его.

– Слушай, но это же действительно чудо! – не удержалась подруга от восклицания.

Обычно в любых ситуациях она, как истинная англичанка, сохраняла невозмутимость. Видимо, спохватившись, что была уличена в некоторой эмоциональности, Мэри добавила уже в более свойственной ей ироничной манере.

– Да, найти крест, да еще в воскресенье… Тебе явно грядет освобождение.

Мэри прекрасно говорила по-русски. Она много лет назад изучала его у Светланы на курсах, потом совершенствовала в различных учебных заведениях. Мэри стала профессиональной переводчицей, но ей, естественно, довольно часто случалось ошибаться, неправильно употребляя то или иное слово. Светлана до сих пор не встретила ни одного иностранца, чей русский язык был бы безупречен. Она по привычке, свойственной многим преподавателям, поправила:

– Спасение.

– Почему спасение? – не поняла Мэри.

– Грядет спасение. С этим глаголом и в данном контексте правильнее употребить слово «спасение». Христос ведь спас человечество, а не освободил.

Сказала и тут же задумалась: а собственно, почему только спас? И освободил тоже. Но от чего? И тут же пришел ответ: от страха перед смертью. Да только ли? Много от чего освободил. Следующий вопрос был неизбежен. А от чего же грядет освобождение ей? И сама, испугавшись своего вопроса, уже ясно слышала единственно возможный ответ. От Володи. От своей любви к нему. Заботливая память тут же напомнила об отправленном утром послании, в котором так неожиданно возникло слово «воистину», пришедшее к ней из Воскресения, из Пасхи. Это же не случайно. Еще одно знамение, или, как она предпочитала говорить, знак.

В их встрече было столько странных совпадений, почти невероятных случайностей, что она с самого начала поверила: их встреча была предопределена свыше. Это судьба. А от судьбы, как известно, никуда не уйдешь. И именно поэтому ни к чему не приводили ее неоднократные попытки убежать от этой любви.

Каждый раз, когда она отправляла Володе очередное письмо, содержавшее последнее «прости» и «прощай», происходило что-то, заставлявшее ее изменить решение. Первый раз, на следующий день после отправки такого письма, она встретила его за сто с лишним километров от Женевы, где они жили и работали, в оздоровительном центре с термальными источниками. До этого она приезжала туда лишь пару раз много лет назад. В другой раз, приняв решение о побеге и несколько дней не отвечая на его звонки, она неожиданно всерьез заболела. В итоге, то ли от жалости к себе, то ли от общего ослабления организма, приведшего и к ослаблению воли, ей так захотелось увидеть Володю, что она все-таки ответила на его очередной звонок, и он, естественно, тут же примчался.

Услужливая почему-то больше на гадости, чем на радости, память подсунула еще одно воспоминание, странно перекликавшееся с нынешним происшествием.

Когда она попыталась расстаться с Володей в последний раз, с ней произошла и вовсе удивительная история. Намеренно доведя отношения до ссоры, чтобы разрыв был неотвратим, она вдруг поняла: это происходит в Страстную Пятницу. А еще с детства бабушка внушила ей: ссориться в этот день – великий грех. Это был серьезный повод попросить прощение у Володи и все оставить как есть. А на следующий день, в Пасхальную субботу, Светлана отправилась в уютную старую русскую церковь, находившуюся в центре Женевы. Она надеялась замолить совершенный накануне грех. Закончился крестный ход. Зажглись долгожданные буквы ХВ. Вокруг на русском и на французском провозглашали «Христос Воскрес! Воистину Воскрес!» Вдруг у Светланы сильно закружилась голова, и она бухнулась прямо под ноги идущего с кадилом священника. Впервые в жизни упала в обморок. В церкви, в такой день! Светлана восприняла это как явный знак. Только чего? Знак необходимости освобождения или осуждение за попытку совершить ее? Ее простили за совершенный грех или осудили за возврат на круги своя?

И вот теперь опять… Ее утреннее слово «воистину», находка крестика да еще в воскресенье, странные слова Мэри об освобождении. «Все это может означать лишь одно: здесь, в горах, я обрету силы для того, чтобы совершить то, что уже давно собираюсь сделать», – решила Светлана.

Но в который раз она попыталась себя отговорить и уговорить. Ерунда какая-то, случайная находка, нелепая оговорка подруги, а она тут как тут со своими выводами. И потом, почему именно так все это надо толковать? Можно же и иначе. Крест – это пересечение дорог. Она стоит на перепутье, выбирая дорогу, по которой дальше идти.

А вот толкование и более оптимистичное. Посланный крест – залог освобождения от всех препятствий, стоящих на пути ее любви. В сонниках написано, что крест снится к счастью. А тут не просто приснился – она его нашла. Наверное, это еще лучше.

Но чем сильнее Светлана пыталась себя убедить в необходимости именно такого толкования происшедшего, тем больше чувствовала, что она его не принимает. Всем своим существом. Просто физически не принимает, и все тут. Наверное, так она устроена по-дурацки, не оптимистично. Прав, видно, Володя, упрекая ее в том, что все ее толкования негативны. Если есть в словах какая-то неясность, она всегда ее истолкует не в свою пользу. А если речь идет о ситуации, то вывод об ее исходе сделает скорее пессимистический, чем оптимистический. «Какой я есть, такой я есть», – обреченно вздохнула Светлана, вспомнив одно из любимых выражений Володи. «Все, сегодня же напишу ему, что мы больше с ним не увидимся!»

То ли от так неожиданно принятого решения, то ли от пришедшего второго дыхания, идти стало гораздо легче. Какая-то невидимая рука вдруг разжала пружину, уже давно и прочно поселившуюся в ней. Последнее время по ночам она так сжималась, что Светлана просыпалась от боли, которую долго не удавалось унять. А когда она, наконец, исчезала, то Светлана, напуганная этой непонятной и такой жестокой болью, долго не могла уснуть. И делала то, что каждый вечер давала себе слово не делать. Шла на балкон, выпивала виски и выкуривала пару сигарет, заведомо зная: утром она проснется с головной болью или по меньшей мере с противной тяжестью в затылке.

«Ну, вот и прекрасно, уже и чувствую себя лучше, значит, делаю все правильно, – с облегчением подумала она и, как будто подводя итог, заключила: – Лучше быть одной, но спокойной и здоровой, чем любимой, но несчастной и больной».

Через час, миновав ледник, форсировав разошедшуюся от недавних ливней горную речку, они наконец поднялись на небольшую гору, которую и наметили в качестве конечной цели своего сегодняшнего восхождения. На самой вершине горы стоял крест, на котором были выбиты ее название и высота. «Еще один крест», – уже без удивления подумала Светлана. Потом скинула рюкзак и принялась расшнуровывать ботинки, готовясь к отдыху… А затем к спуску и возвращению назад.

Алека и Алекс

В тот сентябрьский день он приехал на пляж Таннэ довольно поздно. Часов в шесть вечера. Начинало смеркаться. Обычно в это время там уже никого не было. Погода была еще довольно теплой, но купальный сезон давно закончился. Алекс подошел к лавочке, на которой любил иногда сидеть и смотреть на озеро. Лавочка стояла под огромной раскидистой ивой, ветви которой ниспадали к самой воде. Алекс увидел, что на ней кто-то сидит, хотел повернуться и уйти. Но что-то заставило его подойти поближе. Он уже потом понял что. Поза женщины. Удивительно красивая и в то же время очень естественная. Женщина полулежала на скамейке, опершись полусогнутой рукой о ее спинку. Как на оттоманке. Ее длинные черные волосы почти закрывали лицо. Эта изящная женская фигура под водопадом зеленых веток ивы была настолько живописна, что просилась на полотно художника-романтика.

Алексу очень захотелось увидеть лицо незнакомки. Он почему-то был уверен, что оно должно быть интересным. Когда, услышав его шаги, женщина обернулась, он понял, что не ошибся. Лицо было под стать позе и фигуре – ярким и запоминающимся. Как у мадонны с картины Мунка из музея в Женжене, где он проработал столько лет. Только, пожалуй, женщина на лавочке была моложе. И главное, выражение лица у мадонны было страдающее, а у незнакомки – искаженное страхом. А тут еще Барди – подбежал к лавочке и давай тереться о нее боком. Была у него такая манера. Алекс решил, что девушка испугалась собаки. Все-таки Барди – пес здоровый. Не все же знают, что колли чаще всего совсем не злые, даже наоборот – ласковые.

– Не бойтесь, он совсем безобидный, старый. Расчесываю его редко, вот он и чешется обо что ни попадя, – неловко начал он извиняться.

Видя, что девушка вскочила и собирается уйти, Алекс попытался ее остановить.

– Что вы, что вы, я сейчас уйду, сидите.

Алекс увидел, что она едва сдерживает слезы. Он совсем растерялся и попытался преградить ей дорогу.

– Стойте, куда же вы? И извините ради бога, что я вас так напугал, – от неловкости он стал многословным и говорил первое, что приходило в голову.

– Пропустите меня! – сказала девушка и вдруг разрыдалась.

Алекс не знал, что делать. Они стояли друг против друга. Девушка даже не делала никаких попыток перестать плакать. Наоборот. Ее плач все больше напоминал истерику. Алекс взял ее за руку, подвел к скамейке, усадил и, достав из кармана платок, протянул ей. Она долго еще не могла успокоиться, а когда затихли рыдания, Алекс увидел, что ее всю трясет, как от холода. «Вот разнервничалась, видно, парень не пришел на свидание. И пожалуйста – уже трагедия», – подумал Алекс. А вслух сказал:

– Вы замерзли? Разрешите предложить вам чашку чая. Здесь рядом, в двух шагах кафе. Пожалуйста, не отказывайтесь. Я чувствую себя виноватым. Я так вас напугал. Очень прошу, пойдемте… – настаивал Алекс, сам удивляясь, зачем он это делает.

Он думал, что девушка откажется или, во всяком случае, ее придется долго уговаривать. Но, к его удивлению, она сначала внимательно посмотрела на него, как будто пытаясь что-то понять, а потом утвердительно кивнула.

В кафе, находившемся прямо на берегу озера, они сели не в павильоне, а за столик на улице, подальше от яркого света. Алекс решил, что так лучше, ведь лицо у девушки было заплаканное. Пока ждали официанта, он исподтишка рассматривал незнакомку. «Цыганка! – осенило Алекса. – Конечно. Вон и одежда у нее какая-то помятая и несвежая. А потом эти длинные черные волосы… Конечно, цыганка. Может, она на лавке спать собиралась. От табора отбилась, что ли…» В это время девушка буквально впилась взглядом в соседний столик, заставленный тарелками. «Голодная!» – понял Алекс.

– Не знаю, как вы, а я проголодался что-то. Сейчас самое время поужинать. Раз уж мы здесь, не откажитесь составить мне компанию, – как ему показалось, он удачно замаскировал предложение накормить ее.

– Хорошо, я согласна. Только вы сами закажите что-нибудь, на ваш вкус, – впервые с момента встречи девушка заговорила.

Голос у нее был сильный, низкий, немного гортанный. Говорила она по-французски неплохо, но с явным акцентом.

– Кстати, давайте познакомимся, – и Алекс назвал свою фамилию.

– Алека, – ответила девушка.

– Вы знаете, а ведь мы с вами тезки. Потому что мое имя Александр. Ну, на французский манер – Алекс. А у вас интересное имя, я никогда такого не слышал, – удивился он.

Алекс надеялся, что девушка скажет, откуда она. Хотя после того, как она назвала свое имя, у него почти не оставалось сомнений в том, что перед ним цыганка. Но Алека промолчала. Тогда он попытался поддержать наконец-то начавшийся разговор.

– Знаю, что есть мужское имя – Алеко. В детстве мне дед читал одну поэму, в которой так зовут главного героя.

– Да, у Пушкина в его «Цыганах».

– Надо же, вы знаете. Вы что, русская? А я, честно говоря, думал, что цыганка.

– Да нет. Я из Сербии. Просто мой отец преподавал литературу в школе и очень любил Пушкина. Когда мама ждала ребенка, он надеялся, что будет сын, и решил назвать его Алеко. Ну а когда родилась я, мама уговорила его назвать меня Алека, ведь это похоже. Такое женское имя есть в Греции. Происходит от имени Александра. А вы откуда про «Цыган» Пушкина знаете?

– Мне дед рассказал. А сам я, каюсь, не только о Пушкине, но и вообще о России мало что знаю. Разве что вот русский язык до сих пор немного помню. Хотя это тоже не моя заслуга, а деда. Он всю жизнь со мной только по-русски говорил… Дед был русским. Но он еще молодым уехал из России.

– А почему? Из-за революции?

– Нет, это было еще до того. Он изучал химию. И решил продолжить образование в Германии, в Гейдельберге. Там тогда много русских училось. Ну а когда война началась, Первая мировая, он как раз у своих знакомых гостил в Париже. В общем, не смог он тогда в Россию выехать, а потом революция… Семья его вся погибла, денег у него не было. Хорошо еще, что он в Гейдельберге увлекся стекольным делом, даже научился стекло выдувать. Пришлось ему всерьез освоить профессию стеклодува. У него к тому же руки золотые оказались. Но что-то я заболтался. Вам все это, наверное, и неинтересно вовсе… А вот и еду несут.

Больше за время ужина не было не произнесено ни слова. Да он и не хотел отвлекать девушку от еды, которая поглотила ее целиком. Если сначала она еще пыталась делать вид, что ест лишь за компанию, то очень быстро перестала его стесняться. Глядя на нее, Алекс вдруг вспомнил совершенно забытое, как ему казалось, русское выражение, которому его научил дед: уплетать за обе щеки. Было такое впечатление, что девушка изголодалась. «Странно, только что рыдала, наверняка, из-за несостоявшегося свидания, но это не отбило у нее аппетита. Да, вот она изменчивая женская натура», – с невольным осуждением подумал он.

Когда они вышли из кафе, было уже совсем темно. Алекс направился к парковке. Девушка шла рядом, но как-то неуверенно. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, она приехала с другом, поссорилась с ним, тот уехал, бросив ее одну, и теперь она не знает, как отсюда выбраться. Оттого и сидела на берегу такая расстроенная. Правда, он тут же отбросил эту версию как маловероятную. Надо быть уж совсем негодяем, чтобы бросить вот так свою девушку одну и уехать.

– Я с удовольствием вас подвезу, – предложил он, подходя к своей машине.

Алека остановилась, посмотрела на него внимательно. Потом как-то странно улыбнулась и кивнула головой.

– Вы где живете? В Женеве? Куда вас отвезти? – спросил Алекс, когда они выехали на шоссе.

– А нигде, – в ее голосе слышался явный вызов.

– Как нигде? Не в Женеве?

– Нигде! Я, кажется, ясно сказала! Вот сегодня рассчитываю у вас переночевать, – резко ответил Алека.

– У меня? – растерялся Алекс.

– Да, а что нельзя? У вас семья или как?

– Нет, я один живу…

– Я так и подумала. Так в чем же проблема? Ты меня поил, кормил, – перешла Алека вдруг на «ты», – давай и дальше занимайся благотворительностью. Да не бойся, за мной дело не станет…

Последнюю фразу девушка произнесла с какой-то деланой улыбкой и совершенно фальшивым, так не идущим к ее страдальческим глазам голосом. Алекс еще больше растерялся. Что делать?

Встретив девушку на пляже и пригласив ее в кафе, он делал все не задумываясь. Каждое последующее действие естественным образом вытекало из предыдущего. Но сейчас ситуация поменялась. Все то, что на пляже выглядело небольшим довольно забавным приключением, грозило превратиться в нечто большее, явно совсем ему ненужное. Происходившее начинало раздражать его, тем более, что пора было принимать решение.

Везти ее домой? Не бросать же ее одну ночью на обочине загородной и пустынной дороги. Всего полчаса назад, предположив такое, он сам назвал подобный поступок подлостью. Ну что же, ничего страшного. Переночует, комнат у него достаточно. А завтра отвезет ее, куда скажет. Наверняка она где-то живет, просто сегодня почему-то не хочет туда возвращаться.

Приняв решение, он больше не колебался. Вскоре они были в Женжене. Молча вошли в дом. Алекс отвел девушку в бывшую спальню Марты, дал комплект постельного белья, показал, где ванная, пожелал спокойной ночи и пошел к себе. Ему хотелось побыстрее очутиться вновь одному, успокоиться. Он покормил Барди, подлил кошке молока в миску и лег. Но спать не хотелось. Он так привык быть в доме один, что присутствие постороннего не давало расслабиться. Он поневоле прислушивался к тому, что происходило там, за стеной.

Алека сидела на кровати в раздумье. Решимость, пришедшая к ней, когда они вышли из кафе, таяла на глазах. Неужели начинать все сначала? Ведь от этого она бежала из Парижа. Ну а какой выход? Она уже две недели в Женеве, и что? На работу никто не берет. Вот и в этой захудалой деревушке – опять прокол. Пообещали, а не взяли. Да и кто возьмет? У нее же никаких документов. Паспорт остался у Зденко. А без документов – ни работы, ни жилья. А деньги все вышли, хорошо хоть что-то смогла тогда с собой прихватить.

Господи, как же повезло, что удалось вырваться из этого ада, пока ее окончательно не сломали и не довели до состояния, когда уже все равно. Как? Ну, они нашли бы способ. Кого не удается деньгами соблазнить, того угрозами и побоями ломают. А еще проще на иглу посадить.

Она до конца верила, что Зденко с ней так не поступит. Неужели он таким и раньше был? Она столько лет его знала. Конечно, ему всегда нравилось верховодить. И деньги любил. Но чтобы до такой степени… Нет, просто когда случаются такие трагедии, как у них в Косово, ни для кого это даром не проходит. Люди страдают. И страдания их меняют. Кто-то человечнее, добрее становится. А большинство, как это ни печально, звереет. Как Зденко. А ведь она этого сразу и не заметила. Почувствовала, что он жестче стал, замкнулся еще больше, но решила, что это естественно в той ситуации. Даже жалела его еще сильнее. Ведь у него одного из первых в Джаковице албанцы дом сожгли. И брат его старший тогда исчез. Все думали, что его убили, и переживали за Зденко. Он ведь один остался. Их родители давно погибли, разбились на машине, возвращаясь с моря. Так что они оба сироты. Может, поэтому они еще со Зденко и сошлись.

Когда он ей предложил уехать за границу, она обрадовалась, дура. Так он ей все расписал. Едем в Париж. Язык не проблема, ты его знаешь. Там есть друзья. Они давно в Париже живут, документы сделают. И работу помогут найти. Все у него было продумано и организовано. Она поедет не с ним, а с группой из трех девушек. Якобы, на гастроли, ансамбль танцевальный. Так вернее. Их даже обучили на скорую руку нескольким танцам. Они еще веселились во время репетиций, идиотки. Смешно им, видите ли, было. Да, посмеялись они потом в Париже. Так посмеялись над своей глупостью, что все глаза выплакали. Но деваться было уже некуда. Документы у них сразу же отобрали, якобы, для оформления новых, французских. Потом отвезли куда-то за город, поселили в доме, из которого до ближайшей дороги топать и топать. Ну, и начали обрабатывать…

Ей все-таки не так тяжело было. Зденко поначалу ее только сам пользовал, ну и еще с братом делился. Брат его, Иван, оказывается, давно уже в Париж перебрался и весь это бизнес по вывозу девушек из Косово наладил. Он в Париже, а Зденко в Джаковице. Так на пару и работали. Ну, конечно, не без подручных. Здорово у них там все было организовано, ничего не скажешь. Девушек они так вымуштровали, что все были как шелковые. А что, интересное сравнение. Шелковый бизнес. Девушки в роли шелкопрядов. Главная сложность – найти и завезти. А потом сиди и присматривай, как они для тебя шелковую нить прядут. Скорее даже золотую, судя по тому, как шикарно жил Зденко со своим братом на вилле под Парижем.

Именно там Алека случайно услышала разговор, который и заставил ее бежать. Она готовила обед на кухне, и ей понадобилось что-то спросить у Зденко. Уже подходя к гостиной, услышала, что братья говорят на повышенных тонах. Хотела было уйти, как вдруг услышала свое имя.

– Ты долго еще собираешься Алеку при себе держать? Сколько можно! Не надоело? Девок других, что ли, не хватает? – Иван, старший брат, был явно раздражен.

– А тебе что, бабла мало? Тебе надо и ее на панель пустить? – Зденко, вроде бы, возмущался, но голос его звучал не очень убедительно.

– И не в деньгах дело. Ты что, не видишь, каким она зверем смотрит. Того и гляди укусит. А еще хуже – сбежит и донесет куда надо. А уж она-то немало чего знает.

– Да никуда она не сбежит. Любит она меня.

– Как был ты придурком, так и остался. Любит она его. Может и любила. А теперь, когда здесь всего насмотрелась… Ты что, совсем идиот? Ты думаешь, французы тебе спасибо скажут, если узнают, каких танцовщиц и певичек ты из Косово поставляешь?

– Ну, хорошо, хорошо, я согласен, делай как знаешь. Только чтобы я ее больше не видел. Отправь ее куда-нибудь. Пусть это будет не в Париже.

– Ладно, подумаю. Вчера мне Богдан звонил, у них там в Марселе девиц не хватает. Уступлю ему, пожалуй, твою красотку. Богдан ее быстро приструнит. Вот где бизнес так бизнес. Портовый город. Матросов полно…

Из гостиной раздался гогот. Алеке пришлось закрыть рот рукой, чтобы удержать поневоле вырвавшийся вскрик. Хорошо, что братья смеялись. А то бы услышали, не дай бог. Чем бы это все кончилось… А так она успела вернуться на кухню, собраться с силами. Что-то, конечно, братья все-таки заметили. Да и не такая она актриса, чтобы суметь веселиться как ни в чем не бывало. Попробуй делать вид, что ничего не случилось, когда ненависть к ним просто перехватывала горло, не давала вздохнуть.

– Ты чего такая сердитая, – внимательно посмотрев на нее, спросил Зденко.

– Да не сердитая, а голова с утра болит, – удалось выдавить ей из себя.

– Устала ты. Поедешь на днях в Марсель, отдохнуть тебе надо. Я все устрою, – и он взглянул на Ивана, который улыбнулся ему одобрительно.

Вот во время этой поездки в Марсель она и сбежала. На какой-то станции, когда парень, которого приставили ее сопровождать, отлучился, чтобы купить сигарет, рванула из вагона. Подбежав к зданию вокзала, поняла, что выход в город для нее закрыт. Ее провожатый как раз там расплачивался у киоска за сигареты, он увидел бы ее. Единственное, что ей оставалось – это вскочить в поезд, стоящий у перрона с другой стороны. Поезд, как выяснилось, шел в Женеву…

И что теперь? Делать то, от чего она сбежала. Ублажать этого швейцарского старика. Конечно, это лучше, чем обслуживать матросов в марсельском порту. А другой выход есть? Опять завтра оказаться на улице, а дальше что? Ну, положим, ей повезет, и она раздобудет денег на проезд до Косово. Доберется до Джаковицы. Ну, и что ее ждет там? Дом родительский она продала перед отъездом. Документами обзавестись – тоже проблема.

Алека вспомнила свою предотъездную эпопею. Собираясь в Париж, она решила восстановить утерянное свидетельство о рождении. Казалось бы, чего проще? Пойди в церковь, где тебя когда-то крестили, найди книгу регистрации и получи справку. Но не тут-то было. Книги албанцы сожгли. Подумали и решили – чего мелочиться: сожгли и церковь. А потом, чтобы уж совсем невозможно было доказать, что здесь издавна жили сербы, уничтожили на кладбище и все сербские могилы. Вот и получилось, что следов ее самой и ее родных в Джаковице не осталось. А была когда-то известная семья. Ее дед был очень уважаемым человеком в городе. Его несколько лет мэром выбирали. Улица была названа его именем. Но название улицы давно изменили. Если кто будет лет этак через сто писать историю Джаковицы, то, пожалуй, напишет, что там испокон веков только албанцы и жили. Чужая она теперь на своей родине, не более желанная визитерша, чем здесь, в Швейцарии.

Что же ей остается? Надеяться на чудо? Но сегодня ей и так крупно повезло. Встретила этого старика. В Женеве никто ни на кого внимания не обращает. Все замкнутые, холодные. Как и сам город, а вернее снежные вершины, которые его окружают. А старик, по всему видно, добрый. И внешне ничего. К тому же кровь в нем есть славянская, родная. И живет один. Чего ей еще надо? Может, он приютит на время, а там видно будет. Алека вздохнула, а потом собралась с силами, встала с постели и пошла в соседнюю комнату.

Когда она вошла, ей показалось, что старик спит. Во всяком случае, он не пошевелился. Но лишь она приблизилась к кровати, он резко приподнялся.

– Вам что-то надо?

Алека, ничего не отвечая, медленно стала раздеваться.

– Вы что? – голос звучал испуганно.

– Ну как же! Скажи еще, что ты меня к себе просто так притащил! – нарочито грубо ответила Алека.

– Не надо! Идите, пожалуйста, к себе. Я вас очень прошу. Ничего этого не надо.

Войдя в свою комнату, Алека с силой захлопнула за собой дверь. Ничего себе! Да он выгнал ее! И чего он о себе воображает. Нужен он ей, как же! Хотела ему же услужить, а ее выгнали как собаку. Собака… Он ведь сам похож на собаку. На свою. Когда она увидела их на берегу озера – большую худую лохматую колли и старика – ее сразу поразило, как они похожи. Старик тоже высокий, худой, костистый, с вытянутым, очень узким лицом, вдоль которого свисают седые вьющиеся волосы. Хотя не такой уж он и старик. Просто немного горбится и лицо какое-то нерадостное. Это его и старит. А потом, он только кажется суровым. Когда там, на пляже, она заплакала и он приобнял ее, ей так хорошо стало, спокойно. Ладно, будь что будет, пусть он ее опять выгонит, но она здесь сидеть одна не может.

Когда Алека опять зашла к нему в комнату, Алекс сделал вид, что спит. Девушка тихо постояла около кровати. Сначала он услышал, как она раздевается. Потом почувствовал, как скрипнул матрас, а затем ощутил за своей спиной тепло чужого тела. Алекс напрягся, но девушка лишь придвинулась чуть-чуть поближе и замерла. Так они и лежали довольно долго, напряженные и прислушивающиеся друг к другу. Но постепенно напряжение исчезло, стало легко и уютно. Потом Алекс, услышав ее ровное дыхание, понял, что Алека заснула. А он еще долго лежал, прислушиваясь к тишине, наполненной ее тихими вздохами, и ни о чем не думал. Под утро заснул и он.

С тех пор так и повелось. Утром они что-то делали по дому, ездили вместе за продуктами. Днем много гуляли. Дом Алекса был одним из последних на улице, которая вела прямо на поля за Женженом. Они проходили мимо соседней виллы, на воротах которой ее владельцы почему-то посадили большого, почти в натуральную величину, муравьеда, сделанного из металла. Этот муравьед очень нравился Алеке, она всегда подходила и гладила его по черному, отполированному до блеска панцирю. Потом они еще немного шли по улице и выходили к ферме. Там их всегда встречала огромная лохматая собака, больше похожая на снежного человека, каким его изображают в детских книгах.

На лугу перед фермой важно прогуливались три ламы. Они прекрасно чувствовали себя в компании лошадей, разведением которых занимался хозяин. Когда-то он поехал по делам в Перу – надеялся отыскать там какую-то особую породу лошадей. Лошадей он действительно купил там редчайшей породы – перуанских пасо. Но заодно прихватил и жену – коренастую черноволосую круглолицую женщину, удивительно молчаливую и работящую. Она прожила в Женжене уже много лет, но все еще очень скучала по родине. Наверное, поэтому муж и привез ей в подарок из Перу нескольких лам, которые стали местной достопримечательностью. Иногда Алекс и Алека заходили на ферму. Алекс выпивал рюмочку вина с хозяином, а Алека шла покормить лам, которые стали совсем ручными и брали еду прямо из рук.

Алекс по-прежнему часто заходил в музей Женжена, где находилась знаменитая коллекция произведений ар-нуво Нейманов. Он столько лет там проработал, что это старинное поместье стало его вторым домом. Алека также полюбила там бывать. Алекс с наслаждением рассказывал ей историю каждой вазы.

Он показал ей и картину Мунка «Мадонна». Когда-то эта работа вызвала настоящий скандал. Критики писали, что Мунк показал женщину в момент пика чувственных наслаждений. И назвать это «Мадонной»! Да это же глумление над христианскими ценностями!

Алексу же всегда казалось: женщина изображена здесь не в миг наслаждения, а в момент прощания с жизнью. На многих картинах Мунка любовь и страдание, а порой и смерть, идут рука об руку. Сам Мунк, отбиваясь от негодовавшей публики, писал, что любовь – это божественное чувство, поэтому каждая влюбленная женщина – Мадонна. И не просто Мадонна, а Мадонна Страдающая. Почему? Любовь – это источник и новой жизни. А в момент зарождения жизни женщина олицетворяет святость мира и его страдания и страхи.

Теперь Алексу уже не казалось, что Алека похожа на женщину с картины Мунка. Она все чаще улыбалась, это преображало ее лицо, делало его еще более молодым, почти совсем детским. Да и радоваться она умела всему, как ребенок, – хорошей погоде, вкусным круассанам, новой розе в саду, вылезшей утром из бутона, упавшему с дерева красно-оранжевому листу клена.

Наступавшая осень дарила им неповторимые по красочности пейзажи. Чаще всего они просто садились на скамеечку, стоявшую за полем с пожухлыми подсолнухами, которые уже не поворачивали почерневшие головки к солнцу. Оттуда открывался чудесный вид на городок, почти весь укрытый кронами огромных столетних развесистых лип. Весной их медовый запах наполнял весь город, а сейчас их кроны цвета расплавленного золота, сверкавшие под лучами все еще щедрого солнца, придавали пейзажу неповторимое очарование. А за липами виднелось озеро и цепочка гор за ним. В ясные дни была прекрасно видна и снежная громада Монблана.

Иногда они ездили проветриться в Женеву, но никогда долго там не задерживалась. Вечерами читали, смотрели телевизор.

А ночью она приходила к нему и ложилась рядом. Расстояние между ними все сокращалось и сокращалось, и вскоре они уже засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Но обычно Алекс долго не мог заснуть, но не потому, что испытывал возбуждение, как это случалось раньше, когда он оказывался в постели с женщиной. Нет, просто каждая клеточка его тела от соприкосновения с ее кожей ощущала тепло, негу и, пожалуй, радость. Может ли тело радоваться? Наверное, нет. Возможно, это радовалась его душа, но ощущал он это кожей. Только сейчас он понял смысл выражения, которое всегда казалось ему очень странным: «Avoir quelqu’un dans le peau»¹. «Интересно, а как же это выражение переводится на русский? – подумал Алекс. – Вроде бы ничего похожего нет. Въелась в кожу? Так не говорят. Есть только что-то про печенку. По-моему, въесться в печенку? Но это ведь означает что-то плохое. Надоел человек, что ли. Надо будет посмотреть в словаре». Подумав, он решил, что переводить французское выражение надо так: запала в душу. Правда, при чем здесь душа? Но чего удивляться. У русских душа всегда при чем. Без нее ни шагу. И не только они сами в это верят, но и других убедили в том же. Не случайно даже иностранцы, говоря о русских, вечно вздыхают: «Ах, эта загадочная русская душа!»

А что же его душа? Она была полна нежности и счастья. Алекс и не помнил, когда еще он был так счастлив, как в эти минуты, слагавшиеся в часы, в дни, в недели. Вновь и вновь он пытался понять, а был ли он когда-либо счастлив с женщиной? И не мог ответить утвердительно на этот вопрос. Алекс точно знал, что был счастлив, когда работал. Он даже не воспринимал это как работу. Сам процесс создания ваз всегда делал его счастливым. Как это ни банально звучит, он жил работой. Хотя почему банально. Не так уж много людей могут похвастаться тем, что живут на работе, а не пережидают часы, которые вынуждены там проводить. Да, это редкость и большое счастье. И, наверное, справедливо, что у него не было другого – счастья любить и быть любимым. Слишком много было бы для одного. А что же с ним происходит сейчас? Разве он любит Алеку или она его? С Алекой все понятно. Она просто устала от нелюбви, страха, несчастий, чуть-чуть успокоилась и пригрелась около него. Что же нашел в ней он? Разве это можно объяснить? Скорее всего нет. А если попытаться? Какая-то химия. Последнее время об этом много писали. О притяжении и отталкивании магнитных полей людей. О совпадении или несовпадении химических компонентов…

Насчет загадок химии он и сам может порассказать немало. Сколько раз бывало, начинаешь окрашивать стекло, сделаешь все по науке, а выходит не стекло, а скучная серая глина. А иногда вдруг случайно добавишь что-то – и вдруг все ожило, заиграло, засветилось. Сам стоишь и удивляешься – надо же, как здорово получилось!

Наверное, нечто похожее случается и у людей. Вот ведь с Мартой они прожили вместе столько лет, а чуда так и не произошло. Когда-то он, наверное, любил ее. Наверное… Странно, разве он сомневается в этом? Нет, конечно. Но это было так давно, что осталось только в памяти ума, но не в памяти сердца. Его пленило в ней то, что в молодости она светилась и переливалась всеми оттенками белого: белокурые волосы, кожа цвета чайной розы, нежная розоватость губ. Даже глаза, будто лишенные зрачков, смотрелись как две огромных отливающих серым жемчужины. Она вся была похожа на стеклянную статуэтку, но сделанную не из хрупкого и прозрачного хрусталя, который ему никогда не нравился, а из матово-перламутрового стекла Лалика, так восхищавшего его тогда. Но она была и холодна, как это стекло. Их так называемая супружеская жизнь была удовлетворением изредка возникавшей физической потребности и сводилась к пятиминутному сеансу быстрых соприкосновений двух скорее отталкивающих, чем притягивающих друг друга тел. Да и то происходило это раз в месяц, не чаще.

С Алекой все по-другому. Иногда они лежали, обнявшись, часами. И не спали, а разговаривали о чем-то. Или просто молчали. Отогревали друг друга. Он – ее замерзшее от невзгод тело и уставшую от несчастий душу. А ей удалось разморозить его сердце. В ней столько тепла и жизненной силы, что небольшая их часть перелилась в его сердце и разбудила его. Конечно, так оно и есть. Ведь в свою работу он вкладывал душу и ум. Но сердце его никогда ничем и никем не было затронуто. Даже дети были ему в общем-то безразличны. Он умудрился не заметить, как они выросли и разъехались кто куда. Теперь от них лишь приходили открытки на Рождество и Пасху.

Он очень удивился, когда однажды понял, что она пробудила не только его сердце. Почувствовал себя страшно неловко и резко отодвинулся. Побоялся испугать и оттолкнуть ее. Но Алека уже догадалась, что произошло, прижалась к нему и начала ласкать его. Он пытался остановить ее, но она просто закрыла его рот поцелуем. Первый поцелуй в его жизни, от которого так сладко напряглось все тело и закружилась голова, что уже не хотелось ни о чем думать.

На следующий день она предложила ему поехать в Женеву. Они несколько раз выбирались туда вместе. Но он побоялся растерять в городской толпе и суете то удивительное чувство, которое поселилось в его душе. И потом ему казалось, что он просто светится от радости, и это невозможно не заметить. А в его возрасте такое свечение просто неприлично. И еще ему хотелось побыть наедине со своим счастьем, похолить его и полелеять. Вот и отпустил ее одну, правда, очень неохотно…

Вернулась она домой очень скоро, и он сразу же понял: что-то произошло. Но попытался сделать вид, что не заметил ее необычного возбуждения, и не стал ни о чем расспрашивать. Она сама заговорила об этом.

– Я встретила в городе Анну.

– А кто это?

– Девушка из Косово. Она работает на Зденко и его брата. Раньше – в Париже, а теперь вот в Женеве. Рассказала, что Зденко меня повсюду ищет и страшно зол на меня.

– Ну и что? Что из того, что она тебя встретила? Ты же ей не сказала, где ты живешь?

– Нет, но все равно. Это конец, – на лице Алеки вновь появилось то выражение страха, которое так поразило его тогда на пляже в Таннэ.

– Зачем пугаться раньше времени. Это же твоя знакомая. Разве она плохо к тебе относится? Почему ты считаешь, что Анна расскажет Зденко о тебе?

– Анна всегда меня ненавидела и не скрывала этого. Завидовала тому, что я со Зденко. Она мечтала занять мое место, он ей очень нравился. Так что у нее теперь прямой шанс со мной расквитаться, – от волнения Алека говорила с трудом, и он едва разбирал ее речь.

– Это еще ничего не значит. Ведь она не знает, где ты живешь. Надеюсь, после встречи с этой своей знакомой ты была внимательна? Она за тобой не могла проследить?

– Не знаю…

– А как ты добралась до вокзала? На автобусе?

– Нет, я была недалеко от вокзала, пешком дошла. А что, неправильно?

– Да нет, ничего страшного… А на вокзале ты ее не видела?

– Я не знаю… Как ты не понимаешь, я была так расстроена и напугана, что думала лишь об одном – быстрее добраться домой. Боже мой, какая же я дура! Ты думаешь, она следила за мной?

– Да нет, успокойся. Вряд ли… Это не так просто. Ты бы ее заметила. А потом, для нее главное – это доложить Зденко или его подручным, показать, как она ему предана. А заниматься слежкой – это уж не ее дело.

Алека успокоилась, и больше за весь день о происшествии не было сказано ни слова. После ужина Алекс сказал, что хочет написать пару писем, и отправился в свой кабинет. Надо было обдумать ситуацию. Хотя он и успокоил Алеку, ему самому было ясно, что нельзя исключать и худшего варианта: Анна проследила за подругой. Если ей действительно не терпелось выслужиться перед Зденко, то в голову вполне могла прийти такая мысль. И сделать это было нетрудно: дойти следом за Алекой до вокзала, сесть на тот же поезд и посмотреть, где выйдет Алека. А найти ее в Женжене совсем не сложно, городок маленький, и все на виду. Тем более, что народ давно уже насчет них языки чешет. Следовало что-то предпринять. И срочно. Решение пришло довольно быстро.

Весь следующий день ушел на подготовку задуманного: надо было дозвониться до Франца и договориться обо всем. Его не пришлось долго уговаривать. Слишком многим он был обязан Алексу. Франц пришел к нему в подмастерья совсем мальчишкой. И всем, чему он научился и чего достиг, он был обязан старшему другу.

Было решено, что Франц приедет за Алекой завтра же – нечего рисковать и откладывать. Франц теперь жил в своем родном городе на юге Баварии. Езды от его городишка до Алекса всего-то часа четыре, от силы пять. Через границу он Алеку перевезет, в этом можно не сомневаться, теперь на границе между Швейцарией и Германией редко где проверяют документы. А потом Франц обещал сделать ей вид на жительство. И ему можно верить. Его старый приятель никогда не любил слов на ветер бросать. К тому же у него полгорода родни. Его семья там испокон веков живет.

Вечером Алекс обо всем рассказал Алеке. Сначала она и слышать не хотела, чтобы без него ехать в Германию к незнакомым людям. Но он убедил ее, что ему нельзя уезжать. Во-первых, так он сможет узнать, разыскивает ли ее кто-то или нет. Во-вторых, если ее разыскивают, а они уедут оба, то легче будет узнать, куда они отправились, так как Алекса в этих местах все знают и он не сможет уехать незамеченным. Они договорились: если все будет в порядке и их тревога окажется ложной, то через пару недель он приедет и заберет ее.

А потом была еще одна ночь. Ночь, когда они не только согревали, но и любили друг друга. Вторая и последняя. Хотя тогда еще ни он, ни она не знали об этом, но словно предчувствовали. И не столько любили друг друга, сколько прощались друг с другом. Может быть, так всегда любят перед расставанием? Он не мог ответить на этот вопрос. Он слишком мало знал о любви. Но этой ночью он понял, как бывает трудно, почти невозможно, разжать объятия. И еще узнал, что такое страх потерять человека, которого ты любишь. «Какое счастье, что я узнал этот страх так поздно», – подумал он. Наверное, лишь великий писатель может описать, что ты чувствуешь, когда понимаешь: скорее всего ты обнимаешь любимую последний раз. Алекс не был писателем. Поэтому в эту ночь он просто подумал: если ее не будет рядом с ним, как жить дальше?

После ее отъезда Алекс каждый день ездил на пляж в Таннэ. Приезжал, ставил машину на маленькой стоянке около кафе, шел к той скамейке, стоящей у самой воды, где он тогда увидел ее первый раз, садился, смотрел на озеро и вспоминал.

Тогда, когда он увидел здесь Алеку, вода была почти настоящего антрацитного цвета. Не глубокого черного, а с легким налетом голубизны и серебра. Именно такие оттенки антрацита были и у одной из его самых удачных ваз. Франц тогда еще удивился.

– Ты чего это такую траурную вещь сделал? Кто ее купит?

Франц все правильно понял, Алекс как раз и хотел сделать траурную вазу. В память о недавно умершем деде.

Он долго бился над секретом этого стекла. Похожего на драгоценный жемчуг южных морей. Пожалуй, впервые в жизни практичный Франц оказался неправ. Вещи из этого стекла имели огромный успех. Именно Алекс и ввел моду на черное стекло. Как позднее ювелир Мовад – на черные бриллианты. Он мог бы тогда здорово разбогатеть. Но ему это было неинтересно. Он был мастером, а не подельщиком, настоящим художником по стеклу. Так же как его отец и дед. Они жили в Нанси – городе, история которого связана со стеклом. По вечерам дед любил потягивать зеленоватый абсент – привычка, от которой он не отказался до самых последних дней, – и рассказывать о тех временах, когда Нанси воистину был столицей стекла.

Дед работал у Огюста Дома, которого боготворил. Он и сам был Мастером с большой буквы. И мог бы встать вровень с теми, кто создал славу стилю ар-нуво и ар-деко. Но его погубил абсент, который он где-то доставал, хотя его уже давно запретили продавать во Франции.

Своему пороку дед умудрился найти философское объяснение. Он заявлял, что это единственный напиток, достойный художника. И действительно, если вспомнить картины Домье, Эдуарда Мане, Тулуз-Лотрека, Пикассо и многих других живописцев, можно подумать, что они сговорились прославлять «зеленую фею» – так в свое время называли абсент.

Алекс возразил деду, что, изображая любителей абсента, сами художники вовсе не обязательно следовали их примеру. Но куда там! У деда в запасе оказалось множество историй о том, кто и как из прославленных живописцев пил абсент. Алекс узнал, что им особенно злоупотреблял Тулуз-Лотрек. Дед сам с ним никогда не встречался, но в Париже бывал в компании его близких друзей. Они и поведали деду о знаменитой «абсентовой трости» художника, с которой тот не расставался. Трость была с секретом, внутри хранилось пол-литра особого напитка, который Тулуз-Лотрек нарек «Землетрясением». Это была убийственная смесь абсента и бренди. Тулуз-Лотрек пристрастил к «зеленой фее» и Ван Гога, с которым они поначалу были довольно близки. В общем, если верить деду, без полынного напитка не обходился ни один стоящий художник Парижа!

Дед и Алекса пытался пристрастить к абсенту. Но тот заявил, что не может пить напиток, больше напоминающий расплавленную вазу Леца. И правда, у Леца зелень стекла может быть то желтовато-болотистой, то – бутылочно-изумрудной. И абсент, в зависимости от того, какие травы добавят в него, а добавляют туда не только полынь, но и кориандр, ромашку, петрушку и даже шпинат, тоже меняет цвет. А когда дед уж совсем его доставал, он говорил, что название напитка происходит не от латинского названия полыни – artemisia absinthium, а от греческого же слова apsinthion, что означает «непригодный для питья». После этого дед на некоторое время оставлял внука в покое. «Надо будет все-таки попробовать дедовский напиток, – подумал Алекс. – «Его вроде бы уже реабилитировали. Доказали, что он не так вреден, как считали раньше. Может зря и не попробовал, вдруг и вправду у меня открылся бы третий глаз и я бы создал нечто невероятное…»

Про Алекса говорили, что он делал вещи не хуже деда. Может быть, смог бы сделать и лучше. Если бы не та дурацкая история. Почему это произошло? Чья вина? Наверное, его. Но что теперь гадать. Спасибо, еще легко отделался. Лишь пальцы после того ожога потеряли гибкость и чувствительность. Это произошло вскоре после гибели отца. Наверное, Алекс тогда и на работе был рассеян, потому и обжегся паяльником. Все не мог успокоиться после такой нелепой гибели отца. Надо же, утонул, купаясь в реке. Странная история. Мозель не такая бурная река, чтобы вот так запросто утонуть. Возможно, сердце прихватило, его врачи предупреждали, что надо подлечиться и вина пить меньше. Дед абсентом злоупотреблял, а отец вино уважал, особенно местное белое, мозельское. Дед даже грустно так пошутил, что отец утонул не в Мозеле, а в мозельском…

Работать после несчастного случая Алексу было сложно. А тут как раз Лотар Нейман позвал его в Женжен. Коллекция стекла, которую он собирал много лет, так разрослась, что ему нужен был помощник. Алекс с ним познакомился, когда тот со своей женой Верой приезжал к ним в мастерские по каким-то делам. Алекса им представили как лучшего специалиста по многослойному стеклу. Выяснилось, что Нейманы и отца его знали, и о деде наслышаны были. Они и уговорили его сюда в Швейцарию перебраться, им помогать. Позже, когда Лотар умер и Вера в память о муже музей открыла, он в музее начал работать.

Когда же это было? Лет пятнадцать назад. Ему тогда как раз пятьдесят исполнилось. Отпраздновал он свой юбилей в Нанси, а потом они с Мартой все распродали – только коллекцию ваз он сам лично упаковал – и налегке сюда перебрались. Сначала квартиру недалеко от музея снимали. А вскоре и дом купили. Тогда ведь большая семья была. Даже дед с ними в Женжен перебрался. А потом? Дед умер, дети разъехались, а вскоре и Марта умерла. Один он остался, ну и вазы, конечно…

Их еще дед начал собирать. В те времена можно было купить по-настоящему прекрасные вещи. Ажиотажа никакого не было. А сейчас все с ума посходили: «Ар-нуво! Ах ты! Ох ты!» Разохались. Деньги какие-то безумные платят за фальшивки. Бедный Эмиль Галле! Видел бы он, в каком количестве штампуют безликие подделки, на которых ставят его имя!

Сейчас от их коллекции уже мало что и осталось. Большая ее часть в том же музее Нейманов, а кое-что и в Женеве, в музее Арианы. Когда ему поначалу деньги нужны были – на дом, на обзаведение – он многое продал, особенно Лотару. Наверное, Нейманы и сюда, в Женжен, позвали его работать, надеясь потом уговорить коллекцию продать. Они ведь давно о ней знали. Еще в Нанси приходили смотреть, все восхищались. Так что его коллекция, возможно, тогда помогла ему работу найти.

Алекс не знал, что его коллекции предстоит сыграть еще одну, очень важную, роль в его жизни.

Они пришли через три дня после отъезда Алеки. Ему надо было давно еще одну собаку завести. Помоложе и позлее. От Барди все равно никакого толка нет. Он и молодым-то был совсем ласковым. Никогда на чужих не лаял. Так, иногда, чтобы лакомство получить. Но Алекс боялся брать еще одну собаку: а вдруг та с кошкой не уживется? Барди с кошкой всегда прекрасно ладили. Кошка – это наследство Марты. После ее смерти Алекс хотел от нее избавиться, отдать кому-нибудь, но не смог. Уж больно красива. Сибирская порода. Глаза зеленые. Только цвет не желтоватый, как у многих кошек, а салатовый, когда она в хорошем настроении, и цвета морской волны, когда в плохом. А шерсть… Она вообще переливалась всеми цветами радуги. Палевый, бежевый, оранжевый – каких только тонов там нет.

Похожую кошку дед изобразил когда-то в начале века на вазе, которая сделала ему имя. Ее так и назвали «Кошка». Дед получил за нее одну из высших наград Парижского салона. С чем только ее не сравнивали. Писали, что по тональности она напоминает палитру знаменитой серии Моне «Лондонские туманы». Она действительно переливается всеми цветами радуги, а в центре морда кошки, смотрящей на вас такими вот удивительными зелеными глазами.

Алекс как раз вытирал пыль наверху, в шкафу, где эта ваза стоит, когда раздался звонок в дверь. Он спокойно открыл дверь – дело утром было, соседка должна была зайти по делам. За дверью стояли двое. Вели себя сначала вежливо, Извинились за беспокойство, представились друзьями Алеки, сказали, что хотят с ней поговорить.

– К сожалению, Алеки здесь нет, – стараясь не показать своего волнения, ответил Алекс.

– А где же она?

– Представления не имею. Она человек независимый. Сегодня здесь, завтра там. Пожила у меня и уехала, – он все еще надеялся, что ему удастся отделаться от незваных визитеров.

Но он явно недооценивал приехавших за Алекой. Оттолкнув его, они вошли в дом. Алекс, воспользовавшись тем, что они разошлись по комнатам, проверяя, не прячется ли где-то Алека, подошел к телефону и набрал номер полиции. Раздались гудки, но потом они резко оборвались. Алекс повернулся и увидел, что один из бандитов перерезал шнур. В это время в гостиную спустился и второй парень.

– Так, значит, не знаешь где она, – процедил сквозь зубы, переходя на «ты», тот, что был постарше и посолиднее. – Ну что же, придется вспомнить. Мы так отсюда не уйдем, не надейся.

Алексу он почему-то сразу же показался похожим на жирного наглого ворона, как тот, которого он когда-то увидел во дворе лондонского Тауэра. У него были темные зачесанные назад напомаженные волосы, длинный острый нос, а тело с выпирающим пузом было затянуто в черный облегающий свитер. «Типичный мафиози из плохого американского боевика», – подумал о нем Алекс.

– Ну, что будем с ним делать? – спросил мафиози Ворон, обращаясь к тому, что явно ходил у него в подручных. – Бить? Так он сразу душу богу отдаст. Хиловат, больно.

– А где его жена, дети? – спросил второй. – С ними надо пообщаться… Тогда, небось, сразу заговорит.

– Да у него никого нет. Кому он нужен, пенек гнилой. Поэтому он и змеюку эту пригрел.

Ворон даже не подозревал, насколько близко было то, что он сказал, к истине. «Только еще неизвестно, кто кого больше согревал», – подумал Алекс. И вдруг спазмом сжало сердце: ему померещилось, что этот вот жуткий тип подсматривал за ними. Может быть и ночью. «Да нет, не может быть, – тут же успокоил он себя, – тогда бы они ее сейчас не разыскивали. Господи, о чем я волнуюсь! – удивился он. – Меня сейчас пристукнуть собираются, а я переживаю, видел ли кто, чем мы тут занимались».

– Слушай, давай-ка его дом спалим, – предложил помощник.

– А что? Неплохая мысль, – одобрил Ворон. – Уж дом-то тебе дороже какой-то девки? – не столько спросил, сколько констатировал он, обращаясь к Алексу. – Не захочешь же ты всего своего добра лишиться!

И вот тут Алекс совершил ошибку. Он невольно взглянул в сторону шкафа, стоявшего в гостиной, за стеклами которого переливались, светились, сверкали, истекали красотой остатки коллекции – три вазы. Но какие! Все три – уникальны. Он не смог расстаться с ними, решил, что пока жив, еще на них полюбуется, а уж музею оставит их в дар, по завещанию. Вот этот его взгляд и перехватил Ворон.

– Ах, вот оно что… – ухмыльнулся он. – Мы, оказывается, коллекционеры.

Продолжая издевательски улыбаться, он подошел к шкафу, открыл его дверцы, поцокал языком и взял самую большую. Она была создана в мастерской братьев Дом, у которых осваивал профессию стеклодува отец.

– Ну так как, будем вспоминать, где Алека? – спросил Ворон и небрежно повертел вазу в руках.

У Алекса перехватило горло. Он невольно протянул руки к вазе и шагнул вперед, пытаясь схватить ее. Но тут подручный подставил ему ногу. Алекс упал и, падая, зацепил вазу. Он наблюдал – это было замедленное, как при специальных съемках, – падение вазы: вот она в воздухе, вот, сделав красивую дугу, соприкасается с полом, а вот уже весь пол усеян разноцветной мозаикой. У самого лица он увидел большой кусок стекла, на котором светился, переливался всеми оттенками красного цветок мака.

– Ну что? Вспомнил? Или тебе еще помочь? – раздраженно спросил Ворон и пнул его ботинком в бок. – А ну вставай! Нечего разлеживаться. Будешь говорить?! Ах, так… А ну открой глаза, сволочь! Смотри сюда!

Он взял вторую вазу. Галле. Ее купил еще дед. Она положила начало коллекции и была необыкновенно хороша. Огромная коричневая стрекоза с зелеными вытаращенными глазами как будто присела на минутку отдохнуть. Стрекоза полетела в стену.

– Будешь говорить, ублюдок!? – Ворон явно впадал в раж.

– Да я же правду вам говорю, я не знаю где она!

– Ну, негодяй, ну падла. Ты так, а я тогда вот так!

И об стол была разбита и третья ваза. Рассказывают, что идея посадить на стекло улиток пришла в голову Антонину Дому, когда он увидел, как живая улитка, почему-то оказавшаяся в ателье, залезла на дожидавшийся обжига кувшин. В детстве Алекс был уверен, что на вазе, стоящей у них в шкафу дома, сидят настоящие улитки. Ему стоило большого труда удержаться и не сделать того, что хотелось: открыть дверцы, вытащить вазу, отковырнуть улиток и выпустить их на волю.

Алекс чувствовал, как помимо его воли из глаз текут слезы. На полу валялись осколки таких дорогих для него вещей. Нет, не вещей, а осколки жизни деда, отца и его самого. И с удивившей его самого злостью он сказал еще раз.

– Не знаю я, где она, и знать не желаю.

После этого он уже мало что помнил. Вернее помнил, что оказался на полу и его начали колошматить ногами. А потом, как сквозь туман, услышал: кто-то звонит в дверь. Когда он очнулся, было уже темно. Шевелиться было тяжело, каждое движение отдавалось болью во всем теле. Он кое-как встал. Зажег свет. В комнате был разгром. Пол был весь в осколках разноцветного стекла. «Как панно Тиффани, – пришло на ум сравнение. – Можно собрать все осколки, склеить, и действительно получится удивительная картина». Он наклонился и поднял с пола маленький коричневый комочек. Это была одна из улиток. Она оказалась совсем не поврежденной. «Надо же. Вот и осуществилась моя детская мечта. Остается только пойти и выпустить ее в сад», – подумал Алекс.

И тут он увидел на столе большой лист бумаги. Большими буквами – так, что он смог прочитать даже без очков, – было написано: «Поживи. Пока. И вспомни. За тобой следят, так что не вздумай дергаться. Все равно достанем. Ты уже убедился. Мы так просто не отпускаем. Ни друзей, ни врагов».

«Так, значит они вернутся. Наверное, их звонок спугнул. Это всего лишь отсрочка», – понял Алекс, прочитав записку. С трудом передвигая налитые свинцом ноги, он добрался до кресла и рухнул в него. «Сколько же у меня времени? Я думаю, немного. Дадут очухаться, а завтра возьмутся за меня снова. Да, наверняка завтра. Им же не терпится ее разыскать: боятся, вдруг она кому-то все расскажет. Нет, им растягивать удовольствие не резон».

И тут он вспомнил надпись на одном старом здании Женжена. На его башне находились солнечные часы. Над ними по-латыни было написано: «Ultima latet». Алекс часто раздумывал, как лучше перевести эту надпись, и сейчас вдруг понял: она может означать только одно: «Последний час сокрыт от нас». Конечно! Так оно и есть! Тогда становилась понятной и вторая фраза под часами по-французски: «Il est plus tard que tu le crois»². Прямо про него. Разве он мог предполагать еще несколько месяцев назад, что таков будет конец его жизни. А теперь, когда он знает, уже поздно что-либо предпринимать. Или не поздно…

С колокольни церкви, находившейся рядом с музеем, донеслись удары. «Так, семь часов. Не так уж много времени осталось. Ночь. Надо собраться с мыслями и решить, что делать». Но мысли собираться не хотели, а разбегались во все стороны. А скорее всего их и не было вовсе. Была лишь боль, тоже разбегавшаяся, растекавшаяся по всему телу – от головы до кончиков пальцев на ногах. «Эх, взять бы и помереть вот сейчас. И все. Какой тогда с меня спрос. Но ведь не помрешь. Они знали, что делали. А вдруг будет еще больнее… Тогда не выдержу. Что же делать?» Алексу показалось, что он отключился лишь на мгновение, но очнулся от того, что на колокольне пробило восемь раз.

Звон… Колокольня… Церковь… Эти три слова вновь и вновь возникали в голове. Он вспомнил сеанс гипноза, в котором когда-то участвовал. Там, гипнотизер держал в руках металлических шарик, раскачивавшийся на нитке, и заставлял смотреть на него. Так вот. Эти три слова, как тот блестящий шарик, качавшийся туда-сюда перед глазами, помогли сосредоточиться. Возможно потому, что все три напоминали об одном и том же – об Алеке. Она всегда замолкала, когда слышала звон колоколов. Она говорила, что он ее успокаивает. Объяснила, что последние годы в ее городе почти не звонили колокола. Их разбили. Или, хуже того, сравняли с землей сами церкви. В лучшем случае переделали их под мечети. В этом не было почти ничего странного. Так делали иноверцы всех эпох во время вторжений в города христианской веры. Правда, его слова были слабым утешением для Алеки. Но он и не пытался ее утешать. Сначала он хотел просто ее накормить и дать возможность поспать в нормальных условиях.

И еще было желание защитить ее. Ну, конечно, именно это желание возникло у него тогда на пляже. Наверное, поэтому все так просто и ясно для него теперь. Ведь если его не будет, как они узнают, где Алека? Никак. Он обязан защитить ее. И имя у него такое, что обязывает. Еще дед говорил, что Александр означает «защитник». Так что ничего не поделаешь…

Телефонный шнур бандиты перерезали, дозвониться Франц не сможет. Может начать беспокоиться и приехать сюда узнать, что с ним случилось. Да еще, не дай бог, с Алекой. Как же этому помешать?

Поможет ваза. Ведь у него наверху в спальне осталась еще одна. Та самая «Кошка». Франц, тоже собиравший стекло, всю жизнь восхищался ею. Один раз, после того несчастного случая, когда он руку обжег, Алексу пришлось много потратить на лечение, у него возникли проблемы с деньгами, и он рассказал об этом Францу. Они сидели тогда в маленьком уютном баре в Нанси.

– Послушай, я знаю, ты не захочешь взять у меня деньги просто так. Давай сделаем вот что. Я куплю у тебя твою «Кошку». Я давно все думаю, как предложить тебе это. Готов заплатить любую сумму, – предложил вдруг Франц.

– Ну уж с «Кошкой» я не расстанусь никогда, – категорически отверг его предложение Алекс. – Разве что после смерти. Давай сделаем так. Я завещаю ее тебе.

– Да ты что, я готов заплатить, – пытался возразить Франц.

– Нет, решено. Все равно мои дети в этом ни черта не смыслят. Уж пусть лучше она достанется тебе. Ты-то хоть понимаешь, чего она стоит. Так что придется тебе теперь ждать моей смерти, – рассмеялся тогда Алекс.

– Хватит, пошутили и довольно, – оборвал его Франц. – Может, я раньше тебя умру. Не настолько ты старше. И вообще, хватит об этом.

Но Алексу страшно понравилась мысль завещать вазу Францу. Может быть, конечно, сказывались три кружки пива, которые он к тому моменту выпил.

– Решено и обжалованию не подлежит. Когда получишь «Кошку», знай, что это мой тебе прощальный привет с того света.

Алекс не сомневался: получив «Кошку», Франц поймет, что с ним произошло. Сейчас он вазу упакует и попросит соседку ее отправить. Она часто для него разные поручения выполняла, так что его просьба удивления не вызовет. А ее кто же заподозрит…

Через час, когда церковный колокол пробил девять раз, все дела были сделаны. Ваза тщательно упакована и отнесена соседке, которая обещала завтра с утра первым делом отправиться на почту и сделать все, как просил сосед.

Алекс вернулся в дом, взял на кухне упаковку снотворного, оставшегося еще от Марты, и поднялся к себе в спальню. Но когда он лег на кровать, вдруг понял, что не сможет сделать этого здесь, что-то мешало… А ведь было бы вполне в духе романтических историй умереть на этой кровати. «На ложе любви», если выражаться романтическим стилем. Жена обожала романы о любви, пыталась подсовывать и ему. Но он их никогда не читал. А вот сопровождать Марту в театр ему приходилось. Выбор пьес она всегда оставляла за собой, и все они тоже были о любви. Последний раз в каком-то провинциальном театре они смотрели греческую трагедию «Алькеста» Еврипида. Как созвучно: Алькеста, Алека, Алекс… Странно… И даже действие античной драмы перекликается с тем, что происходит с ним сегодня. Только там женщина – Алькеста – приносит себя в жертву во имя любви.

До чего он договорился! Видите ли, в жертву он себя приносит! Да никакой здесь жертвы нет. Просто трусость. Не хочет он мучиться. Ни от боли. Ни от жизни без Алеки. Был бы он посильнее или поумнее, а главное помоложе, возможно, придумал бы что-то пооригинальнее. А так собирается сделать именно то, что совершали герои, над которыми он всю жизнь подсмеивался. Смеялся, смеялся – вот и досмеялся…

Господи, о чем он думает! О какой-то ерунде. А о чем он еще должен думать? Об Алеке? Но ведь о чем бы он ни размышлял, он на самом деле думает только о ней. Она присутствует во всех его мыслях и рассуждениях. Он даже постоянно видит ее. Он может смотреть вокруг и видеть сад, шкаф – да что угодно, – она все равно где-то здесь. Ее лицо – перед его глазами. Он постоянно чувствует ее рядом с собой и говорит он именно с ней. Это так странно. Такое ощущение, будто Алека была в его жизни всегда. А не вошла в нее три месяца назад осенним вечером, встав со скамейки на берегу озера.

И тут Алекс понял, что ему делать. Он встал, оделся потеплее, ночи уже по-настоящему холодные. Сунул снотворное в карман, а заодно прихватил маленькую бутылочку воды – надо же будет чем-то запить таблетки. Тщательно запер дверь дома. Вывел машину из гаража, выехал за ворота. Остановился. Запер ворота. Постоял несколько минут молча, снова сел за руль, выехал из города и на перекрестке свернул в сторону указателя, на котором было написано «Таннэ».

Reposoir³

Лето 2003 года оказалось необычным и для Женевы, и для меня.

В июне после окончания занятий в университете я устроилась официанткой в небольшой ресторанчик, располагавшийся на берегу озера. Мне повезло. Студентам в Женеве не так легко найти работу на время каникул. Кто-то просто хочет заработать карманные деньги, а кому-то, как и мне, без этого просто не продержаться долгие месяцы учебы. Родители, жившие в Москве, как могли помогали мне. Но хотя и отец, и мать неплохо зарабатывали, они отнюдь не были из разряда «новых русских».

Перспектива протрубить несколько месяцев официанткой вместо того, чтобы проваляться с книжками на подмосковной даче, меня не слишком-то радовала. Но я утешала себя тем, что работа в ресторане принесет новые впечатления и ощущения, которые я тогда старательно копила, лелея надежду заделаться когда-нибудь писательницей.

Неказистое сооружение, гордо именовавшееся рестораном, было больше похоже на обычное летнее кафе с террасой, на которой размещалось с десяток столиков под разноцветными зонтиками. Немало подобных заведений можно было отыскать в Парке культуры и отдыха имени Горького, рядом с которым мы жили с родителями. У меня всегда вызывало удивление, почему в названии парка фигурирует слово «культура»? В этом парке нужно вести себя культурно? А в других – необязательно?

Женевский ресторанчик, как и пляж, на котором он находился, именовался Reposoir. В переводе с французского это означает «временный алтарь». Согласитесь, странное название для пляжа и ресторана. Правда, потом узнала, что раньше эта территория была частью большого поместья. Но почему владельцам пришло в голову дать своему имению именно такое название, выяснить не сумела. Так это и осталось для меня загадкой.

Ресторан со столь странным названием находился совсем недалеко от многочисленных международных организаций, предпочитавших бороться с мировыми проблемами, находясь в комфортной Швейцарии, а не где-нибудь в Уганде. Вот как раз их сотрудники и устремлялись к нам пообедать или поужинать, утомившись от непрестанной борьбы – кто за права человека, кто за мир во всем мире, а кто и просто от безделья.

Обычно в такие заведения, как наше, публика идет из-за желания перекусить на открытом воздухе. Важно вырваться из душного помещения поближе к природе. Но у нас и кормили неплохо. Особенно хороши были приготовленные на особый манер кальмары. Готовил их повар Бронко.

Бронко, уже не первый год приезжавший на лето в Женеву из Хорватии подработать, привечал живших в этом городе соотечественников, многие из которых находились здесь на птичьих правах. Они стекались к ресторанчику, когда Бронко заканчивал работу. И далеко за полночь, когда уходили последние посетители, засиживались на террасе опустевшего ресторана, подъедая неиспользованные припасы и ведя, совсем на русский манер, бесконечные разговоры «за жизнь». Некоторые из них потом даже пристраивались на ночь на скамьях в закрытой с трех сторон галерее, находившейся под рестораном и служившей ему подсобным помещением. Шутя, Бронко называл эту галерею кемпингом. Редкие обладатели собственного транспорта спали в своих машинах, пристроенных на пустевшей к ночи стоянке у ресторана. Один хорват, под стать его совершенно русскому имени Иван, оказался обладателем весьма побитых «Жигулей», странно смотревшихся в Женеве. Но он очень гордился автомобилем и однажды объяснил мне, как он к нему попали.

– Представляешь, купил я его у одного русского, бизнесмена. Многие ваши после того, как началась драчка между Сербией и Хорватией, от греха подальше уезжали из Загреба.

– Да, а почему? – я никогда не интересовалась политикой.

– Ну, ты даешь, темнота. Вы же сербов поддержали. У нас и до этого русских не очень жаловали, а тут, сама понимаешь, всякое могло быть… А машину как с собой потащишь? Вот я и купил ее почти задаром, благо жил с этим русским по соседству.

Необычно жарким был уже май. А в июне ртутный столбик термометра все упорнее и упорнее подбирался к отметке тридцать. Сначала всех это радовало. Заключались пари: сколько продлится canicule, как здесь называют сильную летнюю жару. Некоторые предсказывали три недели. Но июнь заканчивался, а термометр по-прежнему упорно показывал тридцать градусов. Женевцы, не приспособленные в такой жаре ни жить, ни работать, начали все чаще включать вечерние новости в надежде услышать, что ожидаются дожди, которые принесут хоть какое-то облегчение. Но мощный антициклон, стоявший на страже canicule, никуда не желал уходить. Его можно понять, всем хочется подольше побыть в Швейцарии.

Хорошо было тем, кто мог уехать из все больше и больше накалявшегося города в горы. Но период традиционных отпусков еще не начался, поэтому по вечерам женевцы, уставшие и от работы, и от жары, штурмом брали все общепитовские заведения, в которых была терраса или хотя бы имелось несколько деревьев, под тенью которых можно было укрыться. Что уж говорить про находившиеся на берегу любой водной поверхности, от которой по вечерам чуть-чуть веяло прохладой.

Наш ресторан просто ломился от посетителей. К ночи я так выматывалась, что хотелось тут же рухнуть где-нибудь и заснуть, а не тащиться через весь город в свою комнатушку. К тому же, моя конура, гордо именовавшаяся на французский манер «студия», находилась под самой крышей. За день она настолько накалялась, что когда я заходила в нее ночью, чувствовала себя так, будто по ошибке попала в больших размеров разогретую духовку. Чтобы избежать печальной участи однажды утром проснуться в полузажаренном состоянии, я позвонила подруге и попросила ее одолжить раскладушку. Последовала реакция, которую я, честно говоря, ожидала.

– Ты что, с ума сошла? Собираешься там ночевать среди бомжей?

– Ты знаешь, мне больше нравится, как их здесь называют по-французски – sans domicile fixe⁴. Это звучит как-то элегантнее.

– Как ни называй, а суть от этого не меняется.

– Да успокойся, нет там никаких бомжей.

– Как нет, я на днях была с ребятами вечером на пляже, мы барбекю устраивали, там полно этих твоих sans domicile fixe.

– Да знаю я, где вы тусуетесь, «на камушках». Это другой пляж. И кстати, там тоже вовсе не бомжи обретаются, а цыгане. Они из Румынии понаехали. А у нас место очень даже приличное. Хозяин ресторана за этим следит. Если кто и ночует, так это знакомые повара Бронко, народ исключительно приличный.

– Смотри, выйдут тебе боком эти ночевки, не говори потом, что не предупреждала.

Подруга еще немного поворчала, но раскладушку дала. Я стала ночевать в той самой галерее при ресторане. По крайней мере, у меня теперь было шесть часов полноценного сна. А потом мне крупно повезло: один из постоянных клиентов ресторанчика, узнав о моих проблемах, предложил ночевать на его яхте. На поверку яхта оказалась просто катером с небольшой крытой кабинкой, в которой помещались тахта и столик. Но зато этот катер стоял в маленькой бухточке, находившейся в двух шагах от ресторана.

Подруга как в воду глядела. Мои ночевки на берегу озера действительно вышли мне боком. Но совсем не тем, каким можно было ожидать. Я влюбилась в молодого парня, также подрабатывавшего в нашем ресторане на кухне. Его звали Дражен, он не так давно приехал в Женеву из Хорватии, с острова с труднопроизносимым названием Крка, погостить к родственникам, потом почему-то рассорился с ними и вот теперь подвизался на кухне. Влюбилась я, конечно, не сразу, но в первый же день обратила на него внимание. Это было естественно, так как в ресторане мы с ним оказались единственной работающей молодежью, все остальные были гораздо старше. К тому же Дражен отлично говорил по-русски. Ну и, наконец, он отличался очень привлекательной внешностью – артистически-аристократической, – как пошутила позднее моя подруга. Я же, впервые увидев его, подумала: «Если этого парня причесать и одеть в соответствующий костюм, то он – вылитый испанский гранд».

Дражен сначала вел себя в моем присутствии настороженно и даже несколько враждебно. А если изредка и обращался ко мне, то не иначе, как «эй, ты, homo sapiens sovietikus», хотя прекрасно знал, как меня зовут. К тому же, исходя из моего возраста, нетрудно было предположить, что для меня советская эпоха – понятие довольно абстрактное. Возможно, еще более абстрактное, чем для него, поскольку он был несколько старше. Позже я поняла, что он был из разряда тех выходцев из стран, раньше принадлежавших к социалистическому лагерю, кто нелюбовь к советским автоматически перенес на русских. Такие люди редко, но встречались мне и до, и после знакомства с Драженом.

Перелом в наших отношениях произошел после довольно неприятного инцидента. Однажды, когда Дражен вышел из кухни покурить под большой агавой, которая стояла в кадке на пляже, к ресторану подъехала полицейская машина. Обычно в таких случаях все те, кто работал, как и он, не имея на это официального разрешения, прятались внизу в галерее. Но Дражен, о чем-то задумавшись, не заметил подошедшего стража порядка. Увидев это с веранды ресторана, я поспешила вниз. Выяснение отношений было уже в разгаре. Если это можно считать выяснением. Дражен, помимо русского, неплохо изъяснялся по-английски, но почти не знал французского, а полицейский оказался из франкоговорящей части Швейцарии. Так что это был скорее диалог двух глухих. При этом Дражен вместо того, чтобы всячески демонстрировать свою лояльность, наоборот, вел себя если не агрессивно, тo, во всяком случае, дерзко.

Подходя, я услышала, как полицейский несколько раз повторил слово papiers, что означает «документы», а увидев меня, ткнул в сторону Дражена пальцем и не столько спросил, сколько заявил: bohémien? Я поняла, что он принял Дражена за цыгана. И неудивительно: высокий, худощавый, черноглазый, с длинными, слегка вьющимися темными волосами, он вполне мог бы затеряться среди обитателей «кочевого племени». В довершение картины наряд на нем был соответствующий: какая-то выцветшая заляпанная майка и потерявшие форму и цвет шорты. А в каком он мог быть виде, работая целый день на раскаленной кухне?

В общем, если бы не мое вмешательство, то загремел бы Дражен в полицейский участок. Но я, изобразив на лице самое почтительное из всех доступных мне выражений, на хорошем французском вежливо и подробно рассказала стражу порядка, как я, бедная студентка, подрабатываю здесь, устаю страшно, и вот попросила своего petit ami⁵ помочь мне мыть посуду, а то ведь никаких сил больше нет. Сбегала за своими документами, которые, естественно, были в порядке. Полицейский, молодой и в общем-то симпатичный парень, выслушал меня с сочувствием. Поинтересовавшись для видимости, где же документы моего друга, он вполне удовлетворился объяснением, что они дома. А поскольку я тут же назвала и свой адрес, то он, для проформы записав его, вежливо попрощался и пошел в ресторан – выпить наконец чего-нибудь прохладительного.

Я ожидала, что Дражен просто поблагодарит, но вместо этого он внимательнее, чем обычно, посмотрел на меня оценивающим взглядом, а потом вдруг выдал:

– Ну что же, раз тебе этого хочется, придется стать твоим petit ami.

– Вот еще, очень нужно, – его странное заявление застало меня врасплох.

– Уж раз начала меня спасать, то придется эту роль доиграть до конца. Взгляни, полицейский-то на нас смотрит.

Тут он подошел ко мне, притянул к себе и поцеловал прямо в губы.

Ошарашенная такой наглостью, я не решилась дать ему пощечину. А так хотелось! Но уж слишком театральный жест. К тому же полицейский действительно смотрел на нас. Пришлось просто повернуться и уйти.

Я была уверена, что на этом все и закончится, но вечером, когда все собрались на террасе, Дражен подошел к парню, сидевшему на стуле рядом со мной, и заявил.

– Пересаживайся, здесь я буду сидеть. Ты что не знаешь, что она моя girl friend⁶?

Я попыталась обратить все в шутку, рассказав о происшествии, но Дражен не унимался. Он оказывал мне преувеличенные знаки внимания, обращался ко мне не иначе, как amore mia⁷, говорил какие-то избитые комплименты, а его рука, лежавшая на спинке моего стула, постоянно соскальзывала на мое плечо.

– Слушай, прекрати сейчас же! – мне действительно надоел этот спектакль.

Дражен угомонился, но не отсел от меня, а просто перешел на нормальный язык, и мы смогли впервые за все время по-человечески поговорить. Кстати, тут я и выяснила, где Дражен выучил русский. Оказалось, что он долго жил в Москве, где его отец работал в отделении хорватской фирмы. Узнала также, что он приехал в Женеву в надежде устроиться на работу в одну из многочисленных международных организаций.

Надежды Дражена найти приличную работу, не имея здесь практически никаких знакомств, показались мне весьма наивными. Но он уже и сам достаточно пообивал пороги в различных учреждениях, чтобы понять, насколько это трудно. Дело осложнялось тем, что Дражен выучился ни много ни мало как на философа. Очень нужная в наше время специальность! Тем более в Женеве. Времена, когда жители Женевы снисходительно относились к такому бесполезному, по убеждению всякого истинного кальвиниста, занятию как философия, остались в восемнадцатом веке. Да и то, исключение сделали лишь для Жана-Жака Руссо, – ведь он родился в этом городе. А вот Вольтер, поселившись сначала в Женеве, вскоре предпочел переехать в небольшой приграничный городок во Франции. Видимо, женевцы дали понять, что одного философа, с которым у них было немало хлопот, им явно более чем достаточно.

За разговорами мы не заметили, как все разошлись. Я взглянула на часы – была уже половина второго. Мне так не хотелось идти спать. С озера наконец-то слегка повеяло прохладой. Дражен как будто почувствовал мое настроение и предложил еще посидеть, послушать хорватские песни.

Он сходил куда-то и вернулся с плеером. Над озером поплыли протяжные, немного заунывные звуки музыки. Меня пленила и мелодия, и сильный томный, чуть с хрипотцой, голос. В хорватских песнях было что-то и от неаполитанских серенад, и от цыганских романсов, и от молдавских напевов. Дражен назвал имя хорватского певца – Горан Каран. А на обложке диска я увидела худощавого мужчину, немного напоминавшего Дражена, но не такого красивого и не такого молодого. Поскольку пел Горан на языке, довольно похожем на русский, иногда мне казалось, что я слушала русские песни. От этого и музыка, и сам певец становились еще более близкими и родными.

На французской стороне озера, там, где из-за Альп всегда выплывало солнце, уже начинало светлеть. Дражен пошел провожать меня к моей летней резиденции, как я называла свой катер. Я протянула ему руку на прощанье. Он вдруг нагнулся, при этом удивительно изящно и непринужденно откинув назад полы воображаемого плаща, и поцеловал ее.

– Надеюсь, сеньорита, вы проведете спокойную ночь на каравелле. А я останусь здесь на страже, охранять ваш бесценный сон.

Я не выдержала и рассмеялась.

– Послушай, а твои предки не из Испании?

– Вроде нет, – пожал плечами Дражен.

«Да какая разница! – подумала я. – Главное, что он похож на испанского гранда, и это мне нравится. И вообще… Сейчас все мои друзья на каникулах, отдыхают, веселятся, а я вкалываю, как бобик. Имею я, в конце концов, право…» Мои колебания длились недолго. Песни хорватского барда явно оказали на меня расслабляющее действие.

– Не соизволит ли сеньор оказать честь сеньорите и выпить бокал риохи на борту каравеллы?

Сеньор соизволил. И в эту ночь я впервые занималась любовью, можно сказать, в великосветских условиях – почти на яхте. Видимо, для того, чтобы оценить преимущество такого места для тесного общения с представителем противоположного пола, лучше иметь настоящую яхту. Мой маленький катер под воздействием наших упражнений на его борту начал довольно сильно раскачиваться. А поскольку мне не понаслышке известно, что такое морская болезнь, то в эту ночь наши занятия закончились, едва начавшись.

Последующие встречи привели меня к выводу, что моя склонность к морской болезни здесь ни при чем. Просто Дражен при всей своей утонченной наружности, оказался весьма безыскусным любовником. Во всяком случае, не лучше других мужиков. Под «другими» подразумевались два однокурсника, эпизодическими любовями с которыми и ограничивался мой тогдашний опыт сексуальной жизни. Он свидетельствовал о том, что для мужчин главное – это натиск, быстрота и удовлетворение собственного желания. А на ощущения партнерши им, грубо говоря, наплевать. Конечно, для них лестно, если у тебя тоже вдруг получается. Но прилагать для этого усилия… Такое только в эротических фильмах бывает. Именно так сказал один из моих молодых людей. Тогда я намекнула на то, что ему стоило бы посмотреть такой фильм и почерпнуть из него кое-какую информацию, полезную для наших будущих встреч.

– Если уж смотреть, то вместе, чтоб завестись… – предложил он.

А потом, когда в соответствии с его советом мы посмотрели фильм и, не стану отрицать, несколько возбудившись, оказались в постели, он, упредив мои возможные ожидания, сразу заявил:

– Только не думай, что я буду выделывать те же штучки, что и тот мужик.

По сравнению с тем неандертальцем Дражен стоял на гораздо более продвинутом цивилизационном уровне. Он даже иногда спрашивал, получила ли я удовольствие. Порой со мной это случалось. Но чаще всего, кроме тошноты, регулярно подкатывавшейся к горлу в такт с колебаниями лодки, я мало что испытывала. Дражен однажды даже сострил по этому поводу.

– Ничего удивительного. Ты же выросла в стране, где девять месяцев в году холод собачий. Да это просто чудо, если у вас не все женщины фригидные.

– Ну, знаешь, по такой логике мужчины все должны быть импотентами, а у нас населения, слава богу, хватает, – парировала я.

Несмотря на то, что наши ночные встречи не вполне соответствовали моему представлению о том, каковы должны быть в постели испанские гранды, я все больше привязывалась к Дражену. Мне нравились его решительность и спонтанность, способность смотреть на мир не только через экран ноутбука. Я настолько устала за несколько лет жизни в Женеве от стереотипного мышления, зашоренности, а порой и откровенной ограниченности многих моих однокурсников, что Дражен был для меня просто как стакан холодной воды в это жаркое лето. К тому же он был весьма начитан, что для меня было очень важно. В то утро я получила этому очередное подтверждение.

– А у нас дама с собачкой появилась, – заявил Дражен, вернувшись с пляжа, где делал зарядку.

Я бы, возможно, не обратила внимания на эту фразу, если бы не слова «дама с собачкой».

– А ты что, Чехова читал? – я не могла скрыть своего удивления.

– Ну, слушай, ты меня уж совсем за темноту принимаешь, – Дражен изобразил возмущение.

– Извини, но я до тебя не встречала иностранцев, которые действительно читали Чехова, а не просто слышали его имя.

– Ладно, не буду врать. Так бы и я не прочитал. Но у нас был семинар по русской литературе. Вот тогда и пришлось проштудировать всех этих ваших Чеховых, Толстых и прочих…

Я не стала реагировать на его явно непочтительный тон в адрес писателей, которых я любила. Особенно Чехова. Всегда возила с собой один из томиков его рассказов и могла перечитывать их вновь и вновь.

Из интереса решила посмотреть, кого это он сравнил с героиней любимого мною писателя. Вдали на лавочке я увидела одинокую женскую фигуру, а по пляжу бегала собачка.

– Ну и при чем здесь Чехов? – я была совершенно разочарована увиденным. – Обыкновенная женщина, ничего особенного. Чеховская героиня была красивой элегантной блондинкой. А эта маленькая, худенькая, да к тому же рыжеватая. И вообще на даму никак не тянет. А собака тем более не имеет ничего общего с собакой Анны…. Черненькая, бородатая… Ничего похожего. А она здесь впервые?

– Собака? Нет, регулярно приезжает уток гонять.

Дражену с трудом удалось увернуться от полотенца, которым я попыталась его хлестнуть.

– Да ладно, уж и пошутить нельзя… Я эту русскую уже несколько раз видел. Плавает она здорово.

– А с чего ты взял, что она русская?

– А вот послушай!

До нас донеслось, как женщина, выйдя из воды, позвала собаку, убежавшую в дальний конец поляны: «Черныш, ко мне! Быстро! Кому сказала».

На следующее утро Дражен разбудил меня опять.

– А к нашей даме с собачкой Гуров пожаловал.

– Не к нашей, а к твоей, – ответила я, но любопытство взяло верх, и я вылезла на берег.

Действительно, к скамейке, на которой сидела женщина, направлялся мужчина. Подойдя к ней, он обнял ее сзади за плечи. Она обернулась, и он поцеловал ее в поднятое к нему лицо.

– Ну вот, начинается, – с каким-то раздражением прокомментировал Дражен.

– Что начинается?

– Чеховские штучки – ахи, охи, вздохи, тайные свидания при луне и прочая чушь.

– Во-первых, солнце только взошло. А во-вторых, почему тайные? Может это муж и жена?

– Как же! Они на разных машинах приезжают. Интересные муж и жена.

Я промолчала. Действительно, они целовались и обнимались слишком уж упоенно. Если я сначала и возразила Дражену, то лишь потому, что мне очень не понравился его тон. Парочка явно вызывала его раздражение.

С этого дня так и повелось. Рано утром, часов в семь, когда на берегу озера еще никого не было, приезжала женщина со своей собачкой и садилась на одну и ту же скамейку в противоположном от ресторана конце пляжа. Потом приезжал мужчина. Они разговаривали, иногда чему-то смеялись, но чаще просто целовались. Потом, с явной неохотой оторвавшись друг от друга, шли к воде. Мужчина лишь окунался, а вот женщина была заядлой пловчихой. Она уплывала так далеко, что часто совсем исчезала из виду. Дражен – сам отличный пловец – проникся к даме с собачкой, как он ее по-прежнему называл, если не восхищением, то уважением. Зато еще более невзлюбил Гурова.

– И чего он сюда ездить заладил? Ну, она, я понимаю, плавать любит, а ему что здесь надо?

– Господи, ты совсем дурак или только прикидываешься? – не выдержала я. – Ты что не видишь, что у них любовь.

– Как же, любовь! Да ты посмотри на него, ему же уже, наверное, за пятьдесят. Старик!

– Сам же первый сказал: Гуров. А теперь старик.

– Да я тогда еще не разглядел его. Старик он, а туда же. Терпеть не могу сладострастных стариков. В любовь поиграть захотелось, видите ли. Да просто его на молоденькую потянуло.

Но насчет молоденькой Дражен ошибался. Вскоре мы в этом убедились. Я так полюбила песни Горан Карана, что порой слушала их утром, собираясь на работу. И вот однажды я увидела, что женщина направляется прямо к катеру. В тот день она приехала раньше обычного, и ее кавалер еще не появился.

– Доброе утро! Извините, что я вас беспокою, – обратилась она ко мне по-французски. – Вы не скажете, кто это поет?

– Вы, наверное, говорите по-русски? – спросила я больше из вежливости, так как ответ был мне известен.

– Да, конечно, – улыбнулась женщина. – Я из России.

Тут в разговор вмешался Дражен, второй раз за наше знакомство перевоплотившийся в испанского идальго. Он был сама учтивость и галантность. Сначала Дражен подробно рассказал женщине о том, кто такой Горан Каран, а потом вдруг вынул диск из плеера и отдал его женщине. Та, естественно, пыталась отказаться, но если уж Дражен решил что-то… Упрямства ему было не занимать. Когда мы, наконец, остались одни, я набросилась на него.

– Интересно, ты же сам мне его подарил! Как ты мог!

– Успокойся, я тебе еще дам, у Бронко есть.

– Не нужно мне другой! Нет, ты даешь! А главное, ведь она действительно старуха, а ты растаял.

– Да какая она старуха? Ты что!

– Старуха! Такая же, как и ее хахаль. Она только издали ничего, а сейчас я ее разглядела. Ей уж лет сорок точно, если не все пятьдесят. Тоже мне дама с собачкой!

С тех пор так и повелось: я вовсю критиковала пловчиху, а Дражен со все большим раздражением отзывался о ее кавалере. Порой мне казалось, что он не соглашался со мной просто из стремления самоутверждаться. Его натура была соткана из противоречий. Он мог быть очень интересным, умным собеседником, внимательным и галантным кавалером. И вдруг раз – и перед тобой уже закомплексованный парень с весьма хрупким эго.

А разговоры о влюбленной парочке уже перешагнули за борт нашего катера. Оказалось, что многие из тех, кто оставался на ночевку в галерее ресторана, их тоже заметили. И на утренние «обжиманцы», как говаривала моя бабушка, смотрела не одна пара любопытных глаз.

А Женева тем временем задыхалась от жары. Июль заканчивался, а ртутный столбик упорно полз все выше и выше. Двадцать восемь, тридцать, тридцать пять, тридцать семь… Настал день, когда изумленные женевцы узнали, что температура в их городе достигла сорока! В газетах все чаще появлялись тревожные сообщения о рекордном уровне смертности среди людей пожилого возраста, особенно уязвимых при такой жаре. По радио дикторы вымученно острили: «Сегодня будет холодно – ожидается, что температура не превысит тридцати пяти градусов».

Дражен становился все раздражительней. Сначала я объясняла его возросшую нервозность жарой и удивлялась: вроде бы здоровый парень, к тому же отнюдь не из северных широт, а так раскис. Но потом поняла, что дело не только в летнем зное. А вернее, совсем не в нем. Дражен все больше и больше тосковал по Хорватии. Постоянным припевом всех разговоров стало «А вот в Загребе», «А вот на Крке», «А вот в Хорватии». В Женеве теперь его раздражало все. Когда я пыталась возражать, он взрывался.

– Да что здесь может нравиться? Здесь же не жизнь, а тоска! Тут рай для пенсионеров и миллионеров. А нормальным людям жить здесь – маразм!

– Так, значит, я ненормальная и маразматичка!

– А разве тебе здесь нравится?

– Сначала было непросто, но сейчас я привыкла, и многое меня здесь устраивает.

– Что например?

– А то, что за учебу в университете плачу гроши. Не как в Штатах или в Англии. И учат при этом на совесть, не халтурно, как последнее время у нас в институте.

– Ну, хорошо, а еще что?

– То, что через три часа езды на поезде я могу быть в Париже, через четыре – в Милане. Вся Европа – вот она, рядом. Живу в городе, а могу купаться в озере. Знаю, вода чистая. А воздух? Можно дышать, не то что в Москве. А горы? Села на поезд – и через час я уже в горах, катаюсь на лыжах.

– Ты рассуждаешь как пенсионерка. Воздух, горы…

– Так, значит, теперь я еще и старуха?

– Я этого не говорил, не передергивай…

Мы все чаще стали ссориться. По поводу и без повода. Парочка, вот уже второй месяц с удивительной регулярностью, появлявшаяся на пляже, также оставалась предметом для стычек. Дражен по-прежнему благоволил даме с собачкой, а я защищала честь Гурова, которую Дражен все агрессивнее и агрессивнее ставил под сомнение.

– Вот увидишь, он ее бросит, – в очередной раз каркал он.

– С чего ты взял? Да может все идет к счастливой развязке? А если и нет, почему ты так уверен, что это он ее бросит, а не она его?

– Да нет, он ее бросит. Вон у него какая физиономия бульдожья.

– И никакая не бульдожья. Ну, может быть, немного грубоватая. Зато какой он ласковый. Это у нее ни рожи, ни кожи. И чего он в ней только нашел.

– Да ты ей просто завидуешь! Вот почему ты ее так невзлюбила.

Я разозлилась, и мы опять поссорились. Но в глубине души я знала, что Дражен попал в точку. Последнее время я уже не пыталась скрывать от себя: эта молодящаяся мадам вызывает мое раздражение, скорее всего, потому, что я ей завидую. Завидую тому, что она получала в избытке от своего Гурова и чего совершенно не способен был мне дать Дражен – нежности.

Меня вся эта история так захватила, что я решила даже написать рассказ. Довести, так сказать, до логического завершения тему, начатую Драженом. Взяла в библиотеке и перечитала «Даму с собачкой». Меня поразило, насколько Чехов смог удивительно точно выразить суть истории, пережитой его героями и множеством людей, попавших в подобные ситуации. «Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, и положение в конце концов становится тягостным», – так Гуров подводит итог своим отношениям с Анной Сергеевной. Единственную поправку, которую я внесла бы в чеховский текст – это вместо «у москвичей» поставила бы «у мужчин».

Прежде чем приступить к написанию своей истории, я попыталась определить, на какой же стадии находятся отношения нашей парочки: легкого приключения или уже тягостного положения? По тому, с каким печальным выражением лица сидела наша Анна Сергеевна в ожидании своего Дмитрия Дмитриевича, я заключила, что отношения перешли уже во вторую стадию. Это облегчало мою задачу, поскольку еще более сближало наших героев с чеховскими. Само собой пришло на ум название: «Дама с собачкой с берегов Женевского озера», и я потихоньку взялась за работу. Однажды Дражен застал меня на месте преступления.

– Так, чем это ты тут занимаешься? Писательский зуд? – он заглянул мне через плечо.

– Да тут еще нечего смотреть, – я захлопнула блокнот.

Но от Дражена так легко не отделаешься. Он вырвал блокнот у меня из рук.

– Эге… Да ты про нашу парочку пишешь. Интересно, чего ты тут накропала…

По мере того, как он читал, его лицо приобретало все более язвительное выражение.

– Боже мой, ну нельзя же так… Что это за сентиментальщина. А фразочки… Сплошные избитости и банальности…

– Оставь, я знала, что тебе не понравится.

Я попыталась отнять у Дражена блокнот, но безуспешно.

– Нет, это сплошные романтические бредни. Послушай сама, что ты пишешь. – И начал читать: – «Он поцеловал ее, вложив в этот поцелуй всю тоску по любви, накопившуюся за целую жизнь». А вот еще почище: «Они приходили на этот пляж не случайно. Изо дня в день они несли к этому алтарю под открытым небом свою любовь…» Какой алтарь? Ты что?

– Ты ничего не понимаешь! Наш пляж и ресторан как называются? Reposoir? – взвилась я. – А это как раз означает «временный алтарь»! Так что я очень даже интересно придумала!

Но на Дражена мои доводы не подействовали.

– Все эти страсти и сентиментальности остались в восемнадцатом веке. Читать это в двадцать первом – невозможно!

– А вот и нет! Ты читал Колетт?

– Кого? Первый раз слышу!

– Знаменитая французская писательница Сидони-Габриэль Колетт. Каких только наград у нее нет! На все языки мира переведена. А фильмов о ней – множество! И даже площадь в Париже перед зданием Комеди Франсез ее именем названа!

– Допустим, ну и что?

– Вот, возьми, почитай, тогда поймешь…

Я протянула Дражену книгу Колетт «Преграда», лежавшую на столике. Он взял книгу и полистал. Потом, остановившись на одной из страниц, прочитал, имитируя плохих чтецов и нарочно растягивая слова: «И вот я, униженная, выслеживаю его сон. О сокровище рассыпанных на моем ложе фруктов, может ли быть, что я пренебрегаю тобой, потому что начинаю тебя любить? Может ли быть, Красота, что я предпочитаю твою душу, даже если она недостойна тебя?»

– Не знаю… По мне, так это ужасно. Если тебе нравится такая литература, не удивляюсь, что ты там про поцелуй написала…

Слова Дражена, а главное, его тон, ранили меня, но я понимала, что переубедить его не смогу.

– Хорошо, раз ты такой умный, придумай, что написать про то, как они целовались. Надеюсь, ты не будешь отрицать, что целовались они классно!

Дражен на минуту задумался.

– Напиши просто: они целовались как люди, которые любят друг друга. Это и то будет лучше.

– Ага, значит ты признаешь, что он ее любит, – взвилась я.

– Господи, да при чем здесь это?

– Да при том. То ты говоришь, что он развлекается и вообще чуть ли не в подонки его записываешь, а теперь вот попался, любит он ее, оказывается. И вообще, мне давно ясно, что ты меня не любишь.

– Так, а это еще почему?

– Потому! Ты-то меня никогда так не целуешь!

– Типично женская логика, – Дражен бросил блокнот на стол, сошел с катера и направился к ресторану.

Когда он ушел, я с тревогой прислушалась к себе: зачем я с ним заговорила о поцелуях? Неужели я по-настоящему влюблена? Мне это совсем ни к чему. Скоро начнется учеба, последний решающий год, а Дражен… С ним так все непросто.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, я взяла книгу Колетт, небрежно брошенную Драженом на стол. Надо же, с каким сарказмом он ее цитировал, а мне «Преграда» нравится. Это была уже не первая книга Колетт, которую я читала, и все лучше понимала: вот тот стиль, вот та манера, которая мне близка. Вскоре я наткнулась на фразу, которая как будто была специально подобрана, чтобы описать мое состояние: «Я чувствую, что разрастающаяся тень любви скоро накроет меня целиком, и я стану еще более жалкой, и мысли мои будут вертеться вокруг таких ничтожных вещей, как: «Любит ли он меня? Предает ли он меня? Пусть небо устремит все его мысли ко мне!”…»

Я очень хорошо запомнила тот день, когда видела моих героев вместе в последний раз. Утро началось удивительным рассветом. Я проснулась раньше обычного, заснуть не смогла и решила пойти искупаться. Когда вышла на берег и посмотрела вокруг, мне показалось, что я оказалась перед увеличенным до гигантских размеров полотном Моне. Наверняка, именно увидев нечто подобное, основоположник импрессионизма написал свою знаменитую картину «Впечатление. Восходящее солнце», давшую название целой эпохе живописи. За озером, из-за гор, почти растворившихся в заливавшем их свете, медленно выплывало огромное рыжее солнце. И по мере того, как оно, явно нехотя, расставалось с землей, небо начинало окрашиваться во все цвета радуги. И вскоре от солнца во все стороны потекли слоистые желтые, сиреневые, голубые и вишневые облака, отражавшиеся чуть менее интенсивными тонами в озере. Магия полотна, создаваемого художником по имени Природа, заключалась в том, что изображение постоянно менялось. Перед вами проходила целая череда пейзажей. Сколько живописцев бились над тем, чтобы передать вот такое безостановочное движение природы. Мне кажется, что лучше других это удавалось Ван Гогу. Но какой болью и горечью пронизаны все его письма, в которых он описывает свою изначально обреченную на провал попытку перенести на полотно эту бесконечную изменчивость.

Я позвала Дражена. И долго еще мы с ним любовались на импрессионистский шедевр под названием «Рассвет над озером Леман».

Вот в то утро я и увидела в последний раз нашу парочку, сидевшую, как всегда в обнимку, на своей любимой скамейке, также явно завороженную великолепным зрелищем.

День, начавшийся так ярко, и закончился, подарив на прощанье острые ощущения. Природа явно решила продемонстрировать, что она, как всякий истинный творец, способна создавать не только лирические произведения, но и драматические. Вечером мы с Драженом поехали на концерт рок-группы, проходивший в одном из пригородов Женевы. Но оказавшись на месте, идти на концерт раздумали. Солнце исчезло, небо заволокло тучами, потянуло легким ветерком и стало прохладнее. Захотелось погулять, хоть немного подышать свежим воздухом.

Мы пошли по тропинке к виноградникам на холме. Ветер становился все сильнее, а пейзаж все тревожнее. С одной стороны тропинки стояли, склонив головы, пожухлые подсолнухи. С другой стороны на скошенном поле из земли торчала выжженная добела стерня. Ветер становился все сильнее. В воздухе закружились почти черные листья, опаленные солнцем. «Как стаи галок», – подумалось мне. Для усиления чувства тревоги, охватившего меня, не доставало только аккордов марша Шопена. И они раздались. Откуда-то из-за невысокой горной цепи Юра прозвучали первые раскаты грома. Как будто этого было недостаточно для полноты впечатления, природа решила еще добавить и световые эффекты: сначала изредка, а потом все чаще и все больше совпадая по времени с грохотом, засверкали молнии.

Пожалуй, такой грозы Женева давно не видела. Всего было с излишком. Ураганного ветра, который, казалось, сломает даже толстенные вековые дубы. Грохота такого, будто начали разрушаться и обваливаться многотонными глыбами горы. Казалось, на землю обрушилась вся нерастраченная сила стихии, накопившаяся за долгие месяцы затянувшейся жары, когда даже ветру было лень шевелиться.

Мы решили, что вполне уже насладились весьма впечатляющим зрелищем и лучше не оказаться непосредственными участниками последнего акта спектакля под названием «Ливень». Мы едва успели добежать до небольшой церквушки, стоявшей на краю поселка. Дождь был такой, что все вокруг просто перестало существовать. Нас окружали со всех сторон серо-белые стены водопадов. В голову поневоле полезли строки из Библии о всемирном потопе. Стало по-настоящему страшно.

Когда гроза наконец утихла, вдосталь отгрохотав и отсверкав, мы решили идти к нашему пляжу пешком. Тем и хороша Женева, что здесь все в пределах досягаемости для любителя пеших прогулок. Духоты, мучившей нас все эти долгие месяцы, как не бывало. Вокруг был воздух, о существовании которого мы уже почти забыли. Наконец-то можно было дышать, а не втягивать в себя жар. В теле появилась легкость и радость. Я наслаждалась переменой, а Дражен был как-то странно задумчив.

– Да, это была настоящая гроза, – тихо проговорил он.

– А бывают синтетические? – не без язвительности спросила я.

– Не ерничай… – оборвал он меня. – Теперь понятно, почему такие грозы называют очищающими. Они помогают решиться на что-то важное.

Дражен явно не захотел воспользоваться предложенной мною возможностью перевести все в шутку.

– Послушай, хватит. Ты меня недавно высмеивал за излишнюю сентиментальность и за банальные фразы, а сам теперь впал в патетику.

– Думай что хочешь, но я уезжаю в Хорватию.

– Как же так? Тебе же на днях должны дать разрешение на проживание и учебу!

– Не нужно мне их разрешение!

– Чего это так вдруг?

– Не вдруг, мне здесь давно плохо. Пусть дома зарплата меньше, но я не буду человеком второго сорта. Насмотрелся я здесь на наших… Даже те, что давно живут…. Кто они такие? Апатриды, даже если у них и паспорт швейцарский в кармане. Они и здесь чужие, и дома – уже не свои. Так и сидят между двух стульев. Я хочу пусть на табуретке, но всей задницей, а не так, чтобы, извини меня, яйца по воздуху болтались.

Я предприняла еще одну попытку убедить Дражена.

– Швейцарский диплом тебе и в Хорватии не помешает. Вот и я вовсе не собираются здесь оставаться. Закончу университет, получу приличное образование и вернусь в Россию.

– Да? Что-то не верится. Все так говорят. А потом цепляются за эту Швейцарию, будто здесь всех медом кормят.

– Не кормят медом, а намазано медом…

Я думала, что шутка поможет мне закончить разговор, который заставлял меня все больше нервничать. Но не тут-то было. Дражен не на шутку разошелся.

– Работают черт-те где и черт-те кем… Ноют, жалуются, а цепляются. Комфортно им, видите ли, здесь. А меня от этого комфорта тошнит. От всей этой стерильности. Здесь даже красота какая-то лубочная!

Я больше не могла и не хотела делать вид, что не воспринимаю его разговор всерьез.

– Слушай, это уже перебор! Все-то ему здесь не нравится. А я, значит, тоже? Раз так – не держу, уезжай на свой паршивый остров и сиди там в обнимку со своей гордостью. Хотя какая гордость? Ваши же рассказывали, как вы в своей Хорватии перед иностранцами стелетесь. Вон, Бронко говорил, они уже пол-острова твоего скупили. А скоро весь скупят. Да если бы не иностранные туристы, вы бы там вообще с голоду померли.

– Прекрати! Я ведь правда возьму и уеду завтра.

Но теперь уже не могла остановиться я.

– И уезжай. Плакать не буду. И за тобой не побегу, не надейся.

Я ожидала, что после этих моих слов Дражен еще больше разозлится. Но к моему удивлению, он вдруг посмотрел на меня то ли с горечью, то ли с сожалением и сказал примирительным тоном.

– Слушай, хватит на сегодня, а? Мы сейчас оба явно взвинчены, наговорили друг другу гадостей. Надо остановиться.

Мы уже давно пришли к нашему ресторану. Мне было очень не по себе от нашего разговора, от того, что я наговорила Дражену. Очень не хотелось расставаться вот так, сразу после ссоры. Но Дражен, сухо кивнув мне на прощанье, пошел к ресторану. Мне не оставалось ничего другого как поплестись на свой катер. Слова Дражена об отъезде меня огорчили, но зная его спонтанную натуру, я надеялась, что завтра он может изменить решение.

На следующий день было воскресенье. Я плохо спала ночью. Когда шла к ресторану, обратила внимание на то, что наша дама с собачкой сегодня на пляже одна, но не придала этому значения, я слишком была погружена в мысли о случившемся вчера. Зато Дражен не преминул прокомментировать сей необычный факт. Довольно хмуро поздоровавшись со мной, он кивнул в сторону пляжа.

– Да, гроза не только на меня подействовала отрезвляюще, – ухмыльнулся он. – Гуров-то не явился.

– Я смотрю, ты у нас скор на выводы. Мало ли, почему человек не смог приехать, а тебе уже все ясно.

Спорить опять нам обоим не хотелось. Да и некогда было. В воскресенье народу всегда было очень много, и расслабляться даже с утра не удавалось.

Дражен уехал через неделю. Он уговаривал меня приехать к нему в Хорватию, когда закончу работу в ресторане, но делал это как-то вяло, неубедительно. Я тоже пыталась отговорить его от отъезда, но без большого энтузиазма. Мне было понятно, что свое решение он принял и мне его не переубедить. Нам обоим было также ясно, что наши чувства как-то вдруг сникли, увяли. В отличие от деревьев, травы и вообще растительности, которая явно воспряла к жизни после грозы.

Единственный, кто все дни перед отъездом Дражена горячился, был Бронко. Он то меня пытался уговорить поехать с ним в Хорватию, то его остаться в Женеве. Прибегал он, по определению Дражена, и к мерам эмоционально-психологического воздействия. Поздно ночью, когда мы, закончив дела, шли посидеть на берегу, над озером раздавалась одна и та же волнующе-призывная мелодия, и голос Горана Карана начинал умолять из темноты: «Stay with me. Stay with me. When the angels disappear, be my shelter, stay with me».⁸

Первое время после отъезда Дражена мне было не то чтобы плохо, но как-то нерадостно. И, возможно, поэтому я немного со злорадством смотрела каждое утро на одинокую женскую фигурку, сидевшую на скамейке. Мужчина так больше и не появился. И меня в тот момент это даже утешало: не одну меня бросили.

Становилось прохладнее, особенно по утрам. На пляже все реже перестали появлялись купальщики. Да и те, кто отваживался забираться в озеро днем, когда вода немного прогревалась, сделав пару-тройку энергичных бросков, выходили на берег, поеживаясь, и старались поскорее одеться. Лишь нашей даме с собачкой все было нипочем. Она по-прежнему быстро заходила в воду и плыла спокойно и размеренно. Но однажды утром я не дождалась и ее. Это было так странно. Женщина и собачка настолько вписались в утренний пейзаж, что ее отсутствие заметила не только я одна.

– Я знаю, вы с Драженом подглядывали за ней… – как-то обратился ко мне Бронко.

– За кем за ней, – я сделала вид, что не понимаю.

– Ну за этой, за пловчихой и ее хахалем.

– А чего было подглядывать, они и не скрывались.

– Да я и не говорю ничего такого. Просто хотел спросить, кто они такие. Вы узнали что-то?

– Да нет, только то, что они из России.

– А мужик так и исчез?

– Да, после грозы больше не появлялся…

– Да, дела… Видно вроде тебя, не сумела мужика удержать… – прокомментировал Бронко.

– Да нужны они очень! – фыркнула я.

– Гляди, прокидаешься! Как бы потом поздно не было!

Бронко не выдержал и в очередной раз выразил мне свое неудовольствие по поводу нашего расставания с Драженом.

– Да ладно, ладно, слышала уже, останусь в старых девах. А что, лучше быть женой такого вот мужика, который к другой бегает на пляж по утрам?

– С чего ты взяла, что он женатый? А может разлюбил…

– Ну да, вчера еще был весь из себя влюбленный, а назавтра исчез.

– А что, так не бывает? Вон как у вас с Драженом? Любились и разлюбились…

– Да не было у нас любви! Вот у этой пары – была, а у нас так, летний роман.

Мне показалось, я сказала это очень уверенно. Интересно, кого я пыталась убедить: Бронко или саму себя? Наверное, больше себя. Я почему-то все больше скучала по Дражену.

– Ну ладно, не горячись. Может еще вернутся твои влюбленные.

Но они больше не вернулись. Правда, однажды я встретила даму с собачкой. Дело было в центре города. Я стояла на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора. И вдруг услышала знакомую мелодию, полную нежности и грусти. Она так странно звучала на этой женевской площади! В двух шагах от меня остановилась машина, из которой и доносились звуки песни Горана Карана. А в ней сидела наша Анна Сергеевна. Она и не она. Если бы не песня, я бы и не узнала ее. Передо мной была женщина, вполне соответствующая марке дорогой престижной машины, в которой она находилась. Элегантно одетая, как будто только что из парикмахерской, с лицом несколько даже надменным. А возможно, такое впечатление она производила, поскольку была погружена в себя и совершенно не обращала внимания на происходящее вокруг. Меня она тоже не заметила.

А в один из последних дней моей работы в ресторане я увидела и нашего Гурова. Он был не один. Рядом с ним за столом сидела женщина: средних лет, высокая, статная, уже начинавшая несколько полнеть. Лицо у нее было несколько грубоватое, но в то же время властное. Описывая ее, точнее будет употребить слово «дама». Пожалуй, она единственная внешне походила на свой прототип из чеховского рассказа. Я подумала, что, наверное, как и чеховский персонаж, наш Дмитрий Дмитриевич побаивается своей жены. В том, что передо мной муж и жена, сомнений не было. Об этом говорила вся их манера общаться, а вернее, не общаться друг с другом, не говоря уже о том, что третьим за их столом был молодой человек лет двадцати, явно сын, настолько он был похож на отца.

Приняв заказ, я отошла и стала раздумывать, как бы сделать так, чтобы испортить им вечер. У меня даже возникла идея, ставя бутылку на стол, будто бы случайно опрокинуть ее так, чтобы залить явно недешевый костюм мужчины. Но потом одумалась. Что за ребячество? Кто она мне, эта дама с собачкой? Нарываться на скандал из женской солидарности? Что мне, в конце концов, за дело до их неудавшегося романа?

Но невольно я время от времени поглядывала на Гурова. Он явно постарел и как-то сник. Подумав так, сразу же оборвала себя: наверняка мне просто хочется, чтобы он плохо выглядел, а на самом деле он ничуть не изменился. Да и как человек мог постареть за месяц?

Чуть позже меня вдруг поманил из кухни Бронко.

– Смотри, смотри пришел этот ваш, как вы его называли?

– Гуров. Да я его видела.

– Странно, чего это он сюда с семейством приперся?

– Ну может, это не он захотел, а жена.

– А ты права, женатый он…

– Да, жаль нашу пловчиху, – эти слова ненароком сорвались с моих губ. На самом деле мне совершенно не хотелось обсуждать с Бронко историю дамы с собачкой.

– А мне его жаль, – вдруг заметил Бронко. – Ты посмотри, как он сдал… Я тут видел, как он курил. Пошел к той самой ихней скамеечке и сидел там долго, пока его жена не позвала. Тоже, небось, страдает…

– Страдает он, как же, а что ему мешало уйти? Вон сын уже совсем взрослый. Негодяй! – я сама не поняла, почему это слово вдруг сорвалось у меня с языка.

– Ну ты даешь! – Бронко был явно ошарашен моим определением.

– Конечно, трус и негодяй! – отступать было некуда.

– Много ты понимаешь, – вздохнул Бронко. – Вот поживешь, как я, со своей женой тридцать лет, может и поймешь. Столько прожито вместе. А если хорошо прожито, то рвать – это все равно что себе добровольно руку там или ногу отрезать. По молодости-то оно гораздо легче…

– Ну не знаю, не знаю… Нечего было тогда все это затевать… А то ездил тут, обнимался, целовался, голову морочил…

Тут Бронко позвали на кухню, и наше бесплодное пререкание закончилось. Слова Бронко заставили меня задуматься. Конечно, в нем говорила мужская солидарность, поэтому он и защищал Гурова. Но после разговора с поваром то смешанное чувство презрения и осуждения, которое я испытала, увидев спутника дамы с собачкой, улетучилось, и я впервые за этот вечер посмотрела на него с какой-то долей сочувствия. «А ведь, действительно, страдает, – подумалось мне. – Иначе не постарел бы так, вон и Бронко подметил».

Вечером, забравшись на свой катер, я все никак не могла отделаться от мыслей о сегодняшней встрече в ресторане. Спать не хотелось. Решила почитать, но лампочка перегорела, а в запасе имелся лишь остаток свечи. Я вышла на пляж. Было полнолуние, и мягкий серебристый свет луны делал все вокруг удивительно красивым и таинственным.

И мне вдруг показалось, что я поняла, почему так изменился наш женевский Гуров. Я вернулась на катер, зажгла свечу и написала: «Она поняла, почему его лицо перестало быть красивым. Раньше его освещала нежность. Но нежность – эта верная служанка любви – осталась со своей госпожой там, на пляже Женевского озера, на той самой каменной скамейке, стоящей у самой воды». Лавры Колетт явно не давали мне покоя.

Наутро, перечитав написанное, я все порвала. Мне стало ясно, что сюжет получается чересчур мелодраматичным. Но я обязательно напишу этот рассказ. Возможно, в нем все-таки останется налет романтизма. Какой же рассказ о любви без этого? Тем более, о любви, которая так красиво началась и так печально завершилась. Как будто Дражен накаркал, назвав незнакомку дамой с собачкой, а незнакомца – Гуровым.

Хотя, может быть, это будет рассказ не только о любви, закончившейся по-чеховски. Нет, пожалуй, я просто напишу об этом необычном лете. О жаре, пахнувшей раскаленными песками, о рассветах, соперничавших с полотнами Моне, о грозах, похожих на конец света, о песнях, выворачивавших душу, и о чужой нежности, которой я завидовала чуть-чуть черной завистью. Возможно, кто-то, прочитав этот рассказ, скажет мне: «Послушай, ну ты и выдумщица. Такое да в чинной Швейцарии…» Я не стану спорить. Я просто спрошу: «А вы бывали в Женеве на пляже со странным названием Rеposoir летом 2003 года?»

Телефонные звонки

В то утро Алена ждала звонка от Саши. Сначала в восемь. В это время он всегда звонил, завершая утреннюю пробежку. Потом в восемь тридцать – Саша связывался с ней из машины по дороге на работу. Третьего привычного звонка – в девять, с работы, она уже не стала дожидаться и позвонила сама. Делала Алена это крайне редко. Так уж было у них заведено, что по утрам Саша звонил первым. Алена раз и навсегда предоставила ему право самому решать, хочет он ее видеть или нет.

Рабочий телефон не отвечал. Но волноваться было пока рано – может, сегодня чуть позже встал. Такое редко, но случалось. Больше ее поразило другое: она впервые пыталась дозвониться ему сама. Алена физически чувствовала, как легкая тревога, нет, вернее, беспокойство, начинает запускать свои цепкие щупальца внутрь нее. По дороге на работу она заскочила в аптеку и купила лекарство, которое, как ей сказала аптекарша, помогает при невралгических болях в сердце – последние три дня Саша не очень хорошо себя чувствовал. Как и большинство мужчин, он терпеть не мог болеть и тем более признаваться в плохом самочувствии, но тут пару раз пожаловался на тяжесть в левой стороне груди. На все уговоры сходить к врачу лишь отмахивался.

– Если будешь и дальше приставать со своими уговорами, разлюблю, – пригрозил он.

– Даже так? – удивилась Алена. – Неужели ты так боишься врачей?

– Нет, но это единственный способ вылечить мое сердце, – заявил он.

– Не вижу связи, – удивилась она.

– Ну как же! Она очевидна. Сердце у меня болит весь последний год. И как раз год назад я встретил тебя. Значит, оно болит от избытка чувств. И чтобы перестало, я должен хотя бы любить тебя поменьше. Ты этого хочешь?

На этом все разговоры о походах к врачу, естественно, и закончились. Алена позвонила еще раз – решила завезти лекарство Саше на работу. Телефон не отвечал. Войдя в кабинет, первым делом просмотрела звонки, полученные в ее отсутствие. Саша не звонил. Это было уже почти невероятно. За год она так привыкла каждое утро видеть на экране номер его телефона, что всерьез забеспокоилась. Было уже почти десять часов – Саша уже должен был быть на работе, по крайней мере, час. Не выдержала и набрала номер его мобильного телефона. Раздались гудки, а потом, наконец-то, его голос.

– Привет!

– Ты где?

– У врача. Ты знаешь, я неважно себя чувствовал всю ночь и решил все-таки пойти к врачу. Сейчас жду результата электрокардиограммы.

– У какого врача?

– Да у своего терапевта. Ты его знаешь. Утром ему позвонил и он согласился меня принять. Не волнуйся, наверняка ничего особенного. Как только приеду на работу, позвоню.

В трубке раздались короткие гудки.

«Так я и знала, вернее, чувствовала. Ну, ничего, главное, он у врача. Сейчас все проверят, выпишут ему какие-то лекарства, и все будет в порядке», – успокоила себя Алена.

Но успокоиться не удалось, и Алена решила съездить к врачу, подождать Сашу там. Въезжая во двор здания, где находился кабинет врача, чуть не столкнулась с машиной скорой помощи, оглушившей ее сиреной. Сашина машина стояла на парковке. Увидев ее, Алена сразу успокоилась. «Успела, он здесь. Сейчас я его увижу и все узнаю», – с облегчением подумала она, входя в приемную врача. Вскоре из его кабинета вышла медсестра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Буквально: «иметь кого-либо под кожей». Переводится как «очень любить кого-либо» (фр.)

Вернуться

2

У тебя меньше времени, чем ты думаешь. (фр.)

Вернуться

3

Название пляжа и ресторана на берегу Женевского озера.

Вернуться

4

Без постоянного места жительства (фр.)

Вернуться

5

парень (фр.)

Вернуться

6

подружка (англ.)

Вернуться

7

любовь моя.

Вернуться

8

Останься со мной. Останься со мной. Когда улетят ангелы, будь моей защитой, останься со мной.

Вернуться