Бранко Божич
Стоящие свыше. Часть VI. Грядущие в пропасть

Только дети верят, будто днем зло спит.

8–10 июля 427 года от н.э.с.

Инда глубоко вдохнул легкий, прозрачный воздух звездной летней ночи. Как прекрасен этот мир! Как хорош запах скошенной травы, как приятен ласкающий лицо ветерок с Лудоны, от которой не воняет гнилью и тиной… Как красиво солнечные камни освещают старую крепость Храста – и как весело перемигиваются огни в его окнах. И звезды, какие яркие звезды!

Иногда стоит побывать в Исподнем мире, чтобы заново оценить всю прелесть Верхнего… И как Красену не надоест сидеть там безвылазно? Явлен бывает в Славлене гораздо чаще, когда надо и не надо, Красен же предпочитает и отдыхать в своем хстовском особняке. Может, пригласить его на балет? В хорошую ресторацию? В варьете? Надо выяснить, какие ресторации Славлены сейчас в особенном почете…

Направляясь к своему авто, оставленному возле особняка чудотворов, Инда чувствовал удивительную легкость: плечи развернулись, словно с них свалился тяжелый груз, он едва не пританцовывал на ходу. Как прекрасен этот мир! Жаль, что жить ему осталось так недолго – и от этого он кажется еще более прекрасным. Сухой, насыщенный воздух действовал подобно веселящему газу: Инда понимал, что его приподнятое настроение ничем не оправдано, но никак не мог сосредоточиться и хорошенько подумать.

А подумать стоило: где «сказочник» пересечет границу миров? Где ожидать его и Йоку? Если бы не легкая эйфория, Инде никогда бы не пришла в голову следующая мысль: а зачем? Зачем искать оборотня и Врага? Зачем вообще что-то предпринимать? Может, все идет своим чередом? Ведь у чудотворов больше нет стратегических целей, что Инде и продемонстрировали ненавязчиво в Афранской Тайничной башне. И «взрежут непрочный щит» вовсе не крылья нетопыря, а целенаправленные броски разъяренного зверя – Внерубежья.

До Светлой Рощи Инда добрался, когда зарево на северо-востоке погасило звезды, а эйфория сменилась головной болью. От мыслей о бесполезности его миссии ничего не осталось: и оборотня, и мальчишку Йелена надо держать в поле зрения в любом случае, независимо от стратегических целей Афрана. И возможно, стоит позволить им добраться до профессора Важана, не чинить им препятствий на этом пути. Важан наверняка займется тренировкой парня, а это – колоссальный сброс энергии в Исподний мир. В конце концов, если Афран не пойдет на радикальные меры по сокращению расхода энергии, свод рухнет – и тогда лишь прорыв границы миров спасет Обитаемый мир от полного разрушения.

А вот девочку-колдунью стоит прибрать к рукам: это позволит и давить на ее отца, и правильно расходовать энергию в Исподнем мире. Зачем нужен свет солнца над болотами Сизого Нетопыря? Красен просто еще не понял, что на сегодняшний день тактические цели важней стратегических. Что сейчас важно поддержание статус-кво, а на большее чудотворов просто не хватит. Рассуждая подобным образом, Инда не очень-то верил самому себе: сколько времени можно лишь поддерживать статус-кво? Чего дожидаться? Никакого внезапного улучшения ситуации не будет, только ухудшение: может, медленное и планомерное, а может – резкое и катастрофическое.

Инда не пошел в Тайничную башню, направился домой – хотелось немного поспать. Нигде ему не спалось лучше, чем в собственном доме на краю Буйного поля: ни в духоте афранских ночей, ни, тем более, в сырости Исподнего мира. Но прежде чем отправиться в постель, он дал телеграмму в Исид, приглашая аналитика Ламиктандрийской Тайничной башни в гости на метеостанцию возле трещины. Ему вдруг непреодолимо захотелось с кем-нибудь посоветоваться и обменяться опытом – исидский эксперт должен был понять и разделить его опасения.

И ответ из Ламиктандрии пришел уже в восемь утра – аналитик с готовностью принял предложение Инды и собирался немедленно выехать в Брезен, а значит, через двое суток нужно было организовать встречу на метеостанции.

Вслед за телеграммой из Исида пришла телеграмма из Тайничной башни: после длительного пребывания в Исподнем мире врачи рекомендовали отдых, покой, свежий воздух и хотя бы сутки акклиматизации. И Инда воспользовался рекомендацией, потому что вместо вчерашней эйфории чувствовал сонливость и апатию, – и уже на следующее утро проснулся бодрым и полным сил. Сам воздух Обитаемого мира, его раннего летнего утра показался бодрящим, вселил жажду действия – Инда поднялся с постели в прекрасном настроении.

Он опасался только, что посещение Тайничной башни развеет его оптимизм, и потому прежде решил заглянуть к Йеленам. Если повезет, то поговорить с Ясной наедине, если нет – напомнить Йере: тот обещал немедля сообщить чудотворам о появлении Йоки.

Ему не повезло – двери открыл Йера. За романтическими погонями на болотах Исподнего мира Инда совсем позабыл об идиотском докладе Йелена на последнем заседании Думы. Шумиха в прессе уже улеглась, а Инда, листая утренние газеты за чашкой кофе, не счел необходимым просмотреть даже вчерашние новости, не говоря о субботних. Напрасно…

Ясны не было в доме – это стало понятно, стоило переступить порог. Почему-то в брошенных домах иначе разносятся звуки, иначе падает свет из окон. Казалось бы, ничто не должно измениться, но сразу видно – этот дом покинут, пусть и на время. Инде не раз доводилось отправлять семью на отдых, оставаясь в Афране, – дом сразу становился иным. Он не менялся, если жена вела мальчиков в театр или в парк развлечений, но стоило упаковать чемоданы, в доме селилась пустота.

Такая же пустота была за спиной Йеры Йелена, когда он встретил Инду на пороге гостиной.

– Что тебе нужно? – спросил Йера холодно, без раздражения и обид.

– Пришел напомнить о данном тобой обещании.

– Я не давал тебе никаких обещаний. Это ты пообещал мне, что в случае ареста Йоки вернешь его домой. Собственно, я только поэтому не уехал отдыхать вместе с семьей.

– Они в Элании? – как бы между прочим спросил Инда.

– Нет, они уехали в горы. И наверное, ты понимаешь, что причина не только в малолюдности лыжных курортов летом.

– Да? Разве? – Инда широко улыбнулся. – Наверное, ты считаешь меня слишком проницательным, я вообще не вижу причин летом ехать на лыжный курорт.

– Горы Натании дальше всего отстоят от границы свода. Тебе ли этого не знать. Разве не туда отправят население Славлены по гениальному плану эвакуации, разработанному чудотворами?

– А, вот ты о чем… – Инда изобразил унылую усмешку. – Эти мысли подтверждают диагноз доктора Чаяна: параноидная схизофрения.

Что-то за спиной Йеры показалось ему неправильным, и он приподнялся на цыпочки, чтобы взглянуть ему через плечо.

Из люстры в гостиной были вынуты солнечные камни! А вместо них, криво и неуклюже, поставлены свечи!

– Ты, наверное, разобрал и телеграфный аппарат? Выбросил на свалку авто? – Инда едко усмехнулся. – И как прислуге нравится спать без ночников?

– Оставь свой сарказм при себе. Я могу принимать решения за себя, но не за прислугу. И прекрасно понимаю, что без телеграфа и авто мне не обойтись. Я не могу остановить славленские заводы, а значит все, к чему я прикасаюсь и чем пользуюсь, – так или иначе украдено. И ты это знаешь лучше меня.

– Я бы посоветовал тебе заглянуть в школьный учебник и освежить в памяти основной постулат теоретического мистицизма. А также вспомнить правовые нормы, регламентирующие вмешательство нечудотворов в герметичные науки. Вдруг твои утверждения слышу не только я? Утешает только одно: никакой суд не признает твоей вменяемости, клеймо юродивого дает тебе возможность нести любую чушь. Ты этого добивался, Йера?

– Я знал, на что иду.

Инда поморщился: он не любил глупцов, а тем более высокоморальных глупцов. Если человек хочет быть услышанным и понятым, для этого совсем необязательно превращать себя в посмешище.

И в этот миг что-то произошло. Вот только что за спиной Йеры была пустота покинутого дома, и вдруг в один миг все изменилось. В ночь на первое мая, стоя под окнами Йеленов, Инда тоже ощутил то, что не должен был ощущать, – как два мира прикоснулись друг к другу, установили контакт. Теперь прикосновение миров друг к другу было заметней, ясней. И снова Инда не смог бы ни доказать, ни даже пояснить сделанного вывода – он чуял его нюхом, как гончий пес чует присутствие зайца: Йока Йелен пересек границу миров, он в доме.

Не надо было так откровенно издеваться над Йерой, теперь будет гораздо трудней войти…

– Заметь, я говорю с тобой как друг, ты же все время усматриваешь в моих словах насмешку. А я лишь хочу помочь тебе выбраться из той ситуации, в которой ты оказался, – обиженно сказал Инда. – И у меня есть к тебе конкретные предложения…

Никаких конкретных предложений у Инды не было, и он начал выдумывать их на ходу. Было бы глупо уйти сейчас, не воспользовавшись этим удивительным совпадением.

– Я не нуждаюсь в помощи. – Йера чуть приподнял подбородок.

– Я бы помог тебе только ради моей давней дружбы с Ясной. И если тебе наплевать, в каком положении оказалась твоя семья, то мне – нет.

– В это положение мою семью поставили чудотворы.

– Не надо считать, что все чудотворы думают и делают одно и то же, подчиняясь некоему коллективному разуму, как муравьи в муравейнике. Чудотворы – это организация со своей иерархией и со своими интригами. Так вот, я в этой иерархии занимаю очень и очень высокое положение. В моей власти сделать так, что завтра все газеты принесут извинения честнейшему человеку Йере Йелену и сделают его героем дня. Вот поэтому ты сейчас пригласишь меня в библиотеку, предложишь чашку кофе, после чего мы и поговорим.

– Мне вовсе не хочется пить с тобой кофе.

Нет, Йера не заметил перемен в доме, не почувствовал, что ситуация изменилась. Он лишь продолжал ломать из себя гордеца, невинно пострадавшего за свои принципы.

– Я тоже предпочел бы более подходящую мне компанию. Но я пришел, Йера, и этот разговор тебе гораздо нужней, чем мне.

– Впусти его, Йера Йелен, – вдруг раздался голос с лестницы. – Очень хочется, чтобы он ответил за свои последние слова.

Йера похолодел и медленно оглянулся, тогда и Инда увидел оборотня – тот спускался по ступенькам, обнимая за плечо Йоку, оба они были одеты в богатые плащи с меховой оторочкой – по моде аристократов Исподнего мира.

– Выдумать предлог, чтобы проникнуть в дом, несложно, – невозмутимо продолжал сказочник, в то время как Йера остолбенело смотрел на появившуюся парочку. – А вот выполнить обещанное… Итак, Инда, завтра все газеты должны принести извинения честнейшему человеку Йере Йелену и сделать его героем дня. Я правильно тебя понял? И что ты хочешь взамен? Ты же не от широты души бросаешься столь привлекательными предложениями.

– Отчего же? – улыбнулся Инда. – Я вполне бескорыстен. Мне не безразлично будущее семьи Йеленов. Впрочем, газеты могут писать что угодно, доктор Чаян вряд ли обратит на них внимание, когда Йера расскажет, что к нему в дом явился бог Исподнего мира в опереточном наряде.

– Не вижу в моем наряде ничего опереточного, нормальный летний плащ; замечу, из дорогой вощеной замши, тонкой и почти невесомой. Он стоил мне три золотых лота. И мех не какого-то там болотного бобра, сиречь крысы, а самой настоящей ласки. Не думаю, что в Славленском театре оперетты есть хоть что-то похожее по качеству и стоимости.

Йера продолжал стоять истуканом, загораживая проход.

– Вряд ли доктор Чаян это оценит… – сказал Инда и боком протиснулся в гостиную.

– Йока! Йока! – раздался голос из столовой, и вскоре показался старый дворецкий Йеленов. – Мальчик наш дорогой! Ты дома!

Парень посмотрел в его сторону и тут же отвел взгляд, стесняясь появившихся на глазах слез.

– Дома, дома. И очень хочет есть, – ответил за Йоку оборотень.

Дворецкий обнял мальчишку, нисколько не обращая внимания на его странную одежду, и тут наконец очнулся Йера.

– Йока… Откуда ты? Как ты вошел? Дверь через кухню заперта…

– Ах, господин Йелен, какая разница! – всплеснул руками дворецкий. – Вы слышали? Мальчик хочет есть. Сейчас, у меня как раз готов завтрак.

– Что у тебя с головой? Зачем повязка? – бормотал Йера.

– Кстати, я бы рекомендовал пригласить доктора, – язвительно вставил оборотень. – У Йоки Йелена сломан ушной хрящ, и было бы неплохо заполучить на этот счет какую-нибудь официальную бумажку, потому что эту травму ему нанесли в Брезенской колонии…

– Не думаю, что из этого что-нибудь выйдет, – ответил ему Инда. – Никто не видел, как Йока получил эту травму. Вполне возможно, он подрался с кем-нибудь уже после побега из колонии.

– Да, конечно… Я дам телеграмму доктору… – растерянно сказал Йера. – Но, в самом деле, откуда эта одежда?

Суета, во время которой Йока не сказал ни слова, продолжалась еще с четверть часа. Инда никак не мог понять его молчания, пока не догадался: он хочет что-то сказать отцу, но не знает, как его назвать… Ведь это их первая встреча с тех пор, как мальчишка узнал о своем усыновлении.

Конечно, Инда предпочел бы поговорить с оборотнем наедине. Ну или хотя бы в отсутствие Йеры. Но в конечном итоге решил, что Йера, во-первых, ничего не поймет, а во-вторых, если и попытается с кем-то об этом заговорить, то ему все равно никто не поверит.

В отличие от темноватой гостиной, в столовой было светло и солнечно. И хотя Инду на завтрак никто так и не пригласил, он все равно сел за стол вместе со всеми. Завтрак был скромным, домашним – яйца всмятку, гречка с жареными колбасками, кипяченое молоко с гренками. Йока накинулся на еду, и Инда хорошо его понял: после пресной пищи Исподнего мира нормальный славленский завтрак ему самому показался верхом кулинарного искусства. Даже повара Явлена, признанные мастера своего дела, никогда не пользовались сковородками – их просто не было в кухонном обиходе. Чаще всего еду варили или парили, иногда тушили, редко запекали и еще реже жарили на открытом огне. А Инде в каждом блюде мерещился запах торфяных катышей, которыми там топили печи.

Оборотень уселся рядом с Йокой, напротив Инды.

– Давай, Инда Хладан, говори быстрей, зачем ты так хотел меня видеть. Я, признаться, собирался немного поспать после завтрака.

– Я всего лишь хотел получить право заявить во всеуслышание, что видел тебя живым своими глазами, – ответил Инда.

– Мог бы и соврать, все равно другим чудотворам придется верить тебе на слово.

– Я не люблю лгать своим.

– Да ладно, ты только и делаешь, что лжешь, как своим, так и чужим. Ну, право, я не верю, что ты не видишь того же, что и я, – угрозы обрушения свода. Ведь видишь. И наверняка тебе приходится лгать своим, подкреплять свои прогнозы какими-то липовыми расчетами, вместо того чтобы честно написать в отчете, как оно шепчет тебе: «Я иду». А?

Инда похолодел. И понял, что это стало всем заметно, потому что столовая хорошо освещена, – а он чувствовал, как кровь отливает от лица.

Откуда оборотень знает? Он тоже слышит голос Внерубежья? Или читает мысли?

– Голоса слышат пациенты клиники доктора Грачена. У некоторых еще бывают видения. – Инда покосился на Йеру. – Исподнего мира, например. Неживая природа не может ни шептать, ни кричать, ни посылать мыслей на расстоянии; чтобы это понимать, не надо быть доктором прикладного мистицизма.

– Представляю, каково доктору прикладного мистицизма услышать голос Внерубежья. Это обескураживает, правда, Инда? Я тоже не верил в зов болота, полагая, что неживая природа не умеет говорить. А вот не обладающие учеными степенями болотники, казнь которых мы с тобой наблюдали позавчера, почему-то поверили в этот зов и – надо же! – не прогадали. Болото продлевает жизнь смертельно больным в обмен на человеческие жертвы. Я не вполне могу объяснить механизм этого явления, но оно существует и доказывает, как мало мы знаем о неживой природе. И единственное, что нам остается, – столкнуть две силы, которые хотят пожрать нас всех: магма Внерубежья – твоих соотечественников, трясина – моих.

– Послушайте… – кашлянул вдруг Йера. – Простите, я не знаю, как вежливо к вам обратиться…

– Меня зовут Змай.

– Да… – поморщился Йера. – Скажите, вы в самом деле бог Исподнего мира?

Инда еле-еле сдержал смех.

– Ну да, – пожал плечами оборотень. – Только не вздумай говорить об этом с кем-нибудь, тебя посчитают ненормальным. Это я могу говорить правду, потому что мне совершенно все равно, считают меня чокнутым или нет. Опять же, чокнутым меня считают ровно до той минуты, пока не видят королевскую кобру на журнальном столике в своей библиотеке. Но, Йера Йелен, кобра – это не самое интересное, на что я способен. Ты же видел меня в ночь на второе мая на Буйном поле, как и вся Светлая Роща. Хочешь, выйдем из твоего милого садика на дорогу, и я покажу тебе этот фокус еще раз?

– Не надо! – оборвал его Инда.

– Инда, не стоит на меня кричать. Ты живешь на этом свете только благодаря моей странной прихоти. Я люблю убивать чудотворов. Остановить меня может только фотонный усилитель, но ты один знаешь, чем закончится его использование для твоего мира. Ведь знаешь?

– Йока, человек, которому ты доверился, – убийца. В чем он сейчас нам и признался, – заметил Инда между прочим. Угроза вызвала у него раздражение и злость – наверное, потому, что была не такой и пустой…

– Самый отвратительный вкус, который остается на губах после превращения в опасных тварей, – это вкус смерти, – мрачно, без тени привычного шутовства, сказал оборотень. – Он безобразен с человеческой точки зрения. Чем-то похож на запах вспоротого брюха. На твоих глазах кому-нибудь вспарывали брюхо, Инда? Человек ко всему привыкает, и ты бы привык. Но привычка не делает это действо приятным глазу. Я не буду рассказывать здесь о войне на стенах Цитадели, где я видел это десятки раз в день. И о раздутых чумных трупах в логе Змеючьего гребня я тоже рассказывать не буду. Я не скажу и о десятках призраков-сирот, которые бродят по Выморочным землям и даже не подозревают о том, что убивают глупых духов, забирая у них энергию. Глупые духи, Йера, это такие, как ты, только без ночников в спальне. Я не буду говорить о кинских мальчиках, которых чудотворы превращают не в животных даже – в ходячих мертвецов. Йера, чтоб ты знал: здесь это называют опытами Исида по сбросу энергии в Исподний мир – детям моего мира делают лоботомию, что открывает в них способности… хм… призраков. Нет, Инда, ко всему этому ты имеешь лишь косвенное отношение. Но бездымный порох… Ведь это твоя идея, лично твоя. Йера, ты не слышал этой истории, я тебе ее расскажу. Вкратце. Этот аналитик Афранской Тайничной башни передал дикарям Исподнего мира рецепт бездымного пороха и технологию изготовления разрывных снарядов. В то время как фортификация там рассчитана на навесной огонь чугунными ядрами. Так кто из нас убийца? Ради того, чтобы выманить меня в Исподний мир, ты подставил под удар десятки тысяч людей. И не только молодых и сильных мужчин, но женщин и детей – величайшую ценность Исподнего мира. Не только для меня, но и для вас! И что самое обидное, эти убийства не оставят на твоих губах вкуса смерти.

– Ты же понимаешь, что во мне не проснется совесть.

– Конечно не проснется. Я пытаюсь объяснить, что многие жизни, которые прервутся столь варварским образом по твоей воле, мне много ближе и дороже, чем твоя. Хотя бы потому, что речь идет о людях Исподнего мира, моего, а не твоего. Ты для меня чужак, враг, которых не только можно, но и нужно убивать.

– Так почему же ты этого до сих пор не сделал? – усмехнулся Инда.

Оборотень усмехнулся в ответ, и в ту же секунду Инда увидел межмирье… Темную силу, что стояла за плечами этого человека в межмирье. Развернутые кожистые крылья и треугольные головы на гибких шеях. И почему-то ясно представлялся холодный зимний закат и крутой берег реки… Нет, многоглавый змей не был ее сущностью, лишь воплощением, личиной. Эта сила напомнила молнии и воронки смерчей над светящимся потоком магмы – неживая, неразумная, она неумолимо наступала, жаждала не крови, но смерти тех, на кого обращалась. И Инда понял, что оборотень не подчиняется этой силе, а противостоит ей, сдерживает ее жажду. Нет, не благородство заставляет его это делать, не отвращение к «вкусу смерти», не жалость к врагам. Что-то иное.

Оборотень словно захлопнул дверь в межмирье – в его власти было показать свою силу или скрыть ее от постороннего взгляда. У Инды сбилось дыхание. Он забыл, что такое страх, и теперь сомневался: а страшно ли ему стало? Это больше походило на азарт; наверное, с таким чувством воины идут на верную смерть, и Инда увидел возможность своей смерти, но ничто не заставило бы его остановиться, сойти с пути, ведущего к гибели. Он не до конца разгадал замысел оборотня, но чувствовал: разгадка где-то рядом, он вот-вот ее нащупает, вот-вот поймет, зачем оборотню его, Инды, жизнь.

– Я же говорю: это моя прихоть, – как ни в чем не бывало ответил тот.

Это снова вызвало раздражение, словно оборотень хотел вывести Инду из себя. Нарочно подталкивал его к какому-то ответному ходу. И в глубине души Инда уже знал, как ответит: не запальчивой речью и не встречной угрозой – он напишет в Афран. Подробный и обстоятельный отчет о чудовище Исподнего мира. И тогда Афран будет принимать решение о том, что с этим делать, а уж Инда сумеет направить это решение в нужное русло.

– Айду Очена ты тоже убил из прихоти? – поинтересовался он.

Утверждение нисколько не удивило оборотня, а должно было, – Инда считал свою догадку уникальной.

– Смерть Айды Очена изменила будущее. – Оборотень пожал плечами. – Вместо слащавого пророчества Драго Достославлена твой мир получил вторую часть Откровения Танграуса.

– Ты же понимаешь, что никакое откровение не может изменить будущего, откровение – выдумка, фантазия, плод больного воображения. Это не более чем слова.

– Однако если бы не было этих слов, профессор Важан никогда бы не создал Вечного Бродягу. – Оборотень посмотрел на Инду с презрением, свысока.

– Брось! Профессор – ученый, он не хуже нас с тобой знает цену подобным пророчествам. – Инда махнул рукой с деланной уверенностью, понимая, что оборотень совершенно прав: если бы не Откровение, никому не пришло бы в голову проводить столь серьезные эксперименты по созданию гомункула.

– Профессор верил в Откровение. И не ошибся. Потому что это и в самом деле откровение, в отличие от стишков Достославлена. И если бы ты знал эту историю досконально, так, как ее знаю я, ты бы тоже в него поверил. В своей книге о чудовищах Исподнего мира Айда Очен не написал главного: об откровениях, которые являются чудовищам. То, ради чего он сам и затеял игру со змеем. Ты ведь еще не успел изучить его дневники, которые я так любезно тебе подарил. Он хотел, чтобы чудотворы владели и высшей мудростью тоже. И своего, в некотором роде, добился.

– Отстегнул, значит, немного высшей мудрости? С барского плеча? – Инда попытался рассмеяться, но получилось немного фальшиво.

Оборотень слегка пригнулся вперед, и в глазах его была самая настоящая, непритворная ненависть. Инда не впервые видел эту ненависть в глазах сказочника, и каждый раз от нее мороз пробегал по коже, теперь же он понял: это из межмирья выглядывает иная сущность оборотня. Не человеческая.

– А ты хотел, чтобы я отдал всю? Айда Очен тоже этого хотел. Только высшая мудрость не пошла чудотворам на пользу, вторая часть Откровения так и осталась для вас сказкой. Вместо того чтобы погасить солнечные камни и остановить магнитные, начать пахать землю сохой и провозгласить мрачунов спасителями мира, вы продолжаете сосать энергию и выбрасывать ее за пределы свода. Йока Йелен спасет хотя бы часть Верхнего мира от гибели, все же в случае прорыва границы миров только половина энергии Внерубежья упадет на Обитаемый мир. А без Йоки Йелена от Обитаемого мира не останется камня на камне.

– Я знал… – прошептал Йера с большим чувством. – Я так и знал… Значит, я угадал верно? Йока не Враг, не разрушитель…

– Нет, не разрушитель, – успокоил его оборотень и снова повернулся к Инде: – Кстати, о высшей мудрости. Не знаю, воспользуются чудотворы ею или нет, но считаю своим долгом отстегнуть еще немного: моей дочери было видение о том, что свод рухнет не через десять лет, а раньше. Я не могу сказать, насколько раньше. Через пять лет, через год – в любом случае времени очень мало. Она слышала голос Внерубежья, оно сказало ей: «Я иду».

– Вот как? – натянуто усмехнулся Инда. – Я знаком с десятком подобных пророчеств, которые предсказывают еще и точные даты.

Если бы в Афране не пренебрегли его расчетом, можно было бы с чистой совестью забыть о видениях какой-то колдуньи Исподнего мира. Но Инда-то знал, насколько это пророчество близко к истине. Разве не говорил он на совете в Афранской Тайничной башне, что через год потребуются новые уступки? Разве сам он не видел разъяренного зверя, бросавшегося на свод, не слышал его страшного: «Я иду»?

– Инда, ты же неглупый человек, ты и без меня понимаешь, что это возможно. Разве тебе нужны доказательства? Разве твоя интуиция не говорит тебе то же самое?

– Позвольте… – снова вступил Йера. – Но если это так, то почему чудотворы ничего не предпринимают? Почему, в самом деле, мы до сих пор не погасили солнечные камни и не остановили магнитные? Инда, мне кажется, в этой ситуации поведение чудотворов не только глупо, но и преступно.

– Ты в этом уверен? – Инда смерил его взглядом. – Мы с тобой уже говорили об этом однажды. Хочешь знать, почему мы не погасили солнечные камни? Изволь, я объясню. Потому что энергия нужна нам для поддержания свода в первую очередь. Поэтому воззвание погасить солнечные камни – это демагогия. Свод потребляет сейчас гораздо больше, чем все заводы Обитаемого мира. Но если ты вдруг попробуешь вылезти с этим воззванием к народу…

– Что, чудотворы снова выставят меня на посмешище?

– Нет, Йера. Не чудотворы. Что сделала твоя жена, узнав о страданиях Исподнего мира? Кинулась гасить солнечные камни? Нет, она предпочла не думать о том, что явилось причиной бедности детей. Она пропустила это мимо ушей. И я объясню, почему и все остальные жители Славлены поступят точно так же. Йера, твоей дочери не пришло в голову отдать детям Исподнего мира все свои игрушки, она ограничилась старой куклой, давно выброшенной на чердак. Твоя жена не продала дом, а лишь купила несколько мешков сахара. И это все, чем готовы пожертвовать люди нашего мира, на большее они не способны. Потребуй большего – и они объявят тебя лжецом, лишь бы не расстаться с привычным образом жизни. Люди считают, что свет солнечных камней принадлежит им по праву, и не захотят так просто отказаться от этого права. Расскажи им, что чудотворы привели мир на грань катастрофы, и они охотно будут поносить чудотворов. Но попробуй объяснить людям, что на грань катастрофы мир привело их собственное благополучие, и в это они поверить не захотят. Более того, они с негодованием отвергнут эту мысль и объявят врагом того, кто им об этом расскажет. Врагом или сумасшедшим, что еще удобней.

– Эх, твоими бы устами да хрен сосать… Я имел в виду, что ты, Инда, несомненно прав, – сказал оборотень. – Но согласись, если люди безответственны, то кто-то должен взять ответственность на себя. К тому же, заметь, людям столько лет дурили голову основным постулатом теоретического мистицизма, что им простительны некоторые заблуждения. Я же пока вижу лишь одно желание чудотворов: ни в коем случае не признавать, что они привели мир на грань катастрофы.

– Ты видишь не дальше, чем Йера Йелен.

– Инда, – усмехнулся оборотень, – ты тоже видишь далеко не все. И я отстегну тебе еще немного, на этот раз не высшей мудрости, а знания, – думается, им владеет первая ступень посвящения. Поразмысли на досуге о том, что я тебе сейчас скажу.

– Я непременно поступлю так, как ты советуешь. – Инда растянул губы в улыбке.

– В четыреста двадцать втором году я побывал не только в Кине, но и в Исиде. Я искал авторов методики превращения кинских мальчиков в скотов. Но нашел я совсем другие опыты – это были опыты по нейрофизиологии, которые проводили на подростках-мрачунах. Ты же понимаешь, во что такие операции превращают подростка. Но пусть Предвечный разбирается с совестью хирургов, это не главное. Главное то, что целью этих опытов было создание гомункула с бесконечной емкостью. Мрачуна, способного прорвать границу миров.

Оборотень помолчал, давая Инде время осознать услышанное. И Инда осознал. Не в одну секунду, но довольно быстро: если сказочник не врет, если он правильно понял цели опытов Исида, то стратегия у клана чудотворов все-таки есть. Некогда было подумать об этом как следует, а ведь следовало еще на это возразить, но оборотень вовремя продолжил:

– Ты когда-нибудь задумывался, почему профессора Важана нельзя арестовать? Почему он может позволить себе чуть не в открытую выступать против чудотворов, а за ним сохранится и место в университете, и общественное признание, и богатство? Признайся, думал! Но ответа не нашел. А ответ – вот он, в опытах Исида: Афран надеялся, что попытки профессора создать мрачуна из мрачунов увенчаются успехом. И, заметь, не просчитался.

– Подобного рода опыты ведутся в рамках стратегии максимального сброса энергии, – как ни в чем не бывало ответил Инда и равнодушно пожал плечами. Отлично понимая, что сказочник прав… И от этой его правды стало не по себе.

– Ну да, разумеется! – рассмеялся оборотень. – Инда, тебе ли не знать: только для того чтобы уравновесить потребляемую твоим миром энергию, Йока Йелен должен выпивать четыре линейных молнии в сутки, а на это не способен ни один мрачун, какой бы емкостью он ни обладал. Это невозможно по естественным законам: время жизни молнии слишком коротко.

– Это если Йока Йелен будет единственным мрачуном с бесконечной емкостью. Но если их будет сотня, тысяча?

– Ох, Инда, ты же сам понимаешь, что на это потребуется время, много времени, много жизней, много росомах… А у чудотворов времени нет. И не говори мне, что свод простоит еще сто лет, ты сам в это не веришь.

– Хорошо, хорошо, – снисходительно отмахнулся Инда. – Я уже оценил то, что ты мне сказал. И в ответ готов сделать тебе предложение. Акт доброй воли чудотворов, так сказать.

Идея только что пришла Инде в голову, и он принял решение не получать санкции на это предложение. В случае чего санкцию можно получить и постфактум.

– Не может быть, – осклабился оборотень.

– Мы согласны предоставить Йоке Йелену возможность жить неподалеку от свода, заниматься с профессором Важаном и… сбрасывать энергию в Исподний мир. И чем больше он ее сбросит, тем лучше для всех. Но при условии, что ни он, ни профессор, ни ты, мой дорогой сказочник, не будете появляться в крупных городах Обитаемого мира.

– Мой дорогой чудотвор… – Оборотень хмыкнул. – Вы позволите это Йоке Йелену безо всяких условий. Более того, это он будет выдвигать условия.

– Нет. Никаких условий он выдвигать не будет, – жестко ответил Инда. – Иначе замок Сизого Нетопыря сравняют с землей, Государя убьют, твою дочь поместят в хстовскую башню Правосудия, а Йока Йелен будет жить неподалеку от свода под присмотром чудотворов, которые за две недели научат его подчиняться. И, уверяю тебя, это не так уж сложно. Как ты считаешь, Йока, сколько ты продержишься?

– Инда, ты в своем уме? – Йера привстал. – Ты угрожаешь моему сыну вот так, в открытую? Он несовершеннолетний, и я найду…

Инда коротко глянул в его сторону, и Йера осекся.

– Так что, мой дорогой мальчик? Ты будешь выдвигать условия?

Парень побледнел и вцепился в вилку и нож изо всех сил.

– Йока Йелен, не надо сейчас требовать освобождения всех мрачунов Обитаемого мира. – Оборотень подтолкнул парня локтем в бок. – И даже освобождения Брезенской колонии сейчас требовать не надо. Этого условия они не выполнят. Будем смотреть на добрую волю чудотворов как взрослые люди. Требуй оправдания профессора Важана и обеление в глазах общественности своего отца, это им ничего не будет стоить, на это они согласятся. А, Инда? Ну и, конечно, никаких запретов на появление в городах, тем более что нам это не особенно и нужно.

– Я хочу, чтобы естествознанию меня учил профессор Камен… – выговорил вдруг Йока. – И чтобы отпустили Стриженого Песочника. И Малена.

Это были его первые слова за время завтрака.

– Да, Инда, и это тоже, – кивнул оборотень. – По-моему, это невысокая цена.

Инда подумал немного – цена в самом деле была невысока. Но… Если хоть раз уступить, требованиям не будет конца. Впрочем, пока в Исподнем мире не готово новое оружие, пока дочь оборотня в замке…

– Хорошо. При условии, что других требований не будет.

* * *

Инда ушел сразу после завтрака, и Йока выдохнул с облегчением – ему дорого стоило вести себя непринужденно в присутствии чудотвора. Он оказался дома неожиданно для себя, ему и в голову не приходило, что границу миров можно перейти в любом месте. К тому же здесь она была существенно тоньше, да и чувствовал он себя перед переходом гораздо лучше.

Но даже не возвращение домой ошеломило так сильно – воздух Верхнего мира. Он дышал и не мог надышаться. И с каждым вздохом на душе становилось легче и веселей. До тех пор пока он не увидел отца, не вспомнил о его письме в колонию… Сильней всего ему хотелось расплакаться, и когда Сура бросился ему на шею, Йока с трудом удержал слезы. Он дома! Но… Разве это его дом? Разве теперь он посмел бы взять в подвале бутылку вина, в полной уверенности, что она принадлежит ему в той же мере, что и отцу? Разве не должен он теперь помнить свое место в этом доме – бедного сиротки, которого приняли на воспитание добросердечные Йелены?

– Йера Йелен, будь столь любезен, предложи мне принять ванну… – Змай зевнул, поднимаясь из-за стола.

– Да, конечно, – растерянно ответил отец. – Сура сейчас все приготовит. И… вы можете занять комнату для гостей, это напротив спальни Милы.

– Не забудь дать телеграмму доктору Сватану. – Змай снова зевнул и протопал к кухне. – Сура, Йера Йелен сказал, что ты приготовишь мне ванну…

Он нарочно ушел, Йока сразу это понял. И… присутствие Змая тоже тяготило, но стоило оказаться наедине с отцом, и Йока совсем растерялся.

Но тот начал разговор сам, и совсем не о том, чего ждал Йока.

– Я тоже знаком с профессором Каменом… Его арестовали у меня на глазах, и я ничего не мог сделать. Мы с ним ходили за пределы свода и едва не погибли, а потом… его арестовали.

Отец словно оправдывался. И Йоке вдруг стало его жалко – до слез. Инда издевался над ним, смеялся… И следующие слова вырвались сами собой, Йока забыл подумать, прежде чем их сказал:

– Пап, Инда злой. Он… очень злой. Он только притворяется добрым.

– Нет, Йока, он не злой. – Отец улыбнулся и поднял глаза. – Он… скорей расчетливый. Как и все чудотворы. Скажи, ты в самом деле был в Исподнем мире?

– Да, конечно. Откуда бы я взял эту одежду? Там всегда идет дождь.

– Ты не обманываешь меня? Знаешь, иногда мне кажется, что я в самом деле схожу с ума. И что твое появление, и этот человек… Змай, и этот разговор за столом – это все мне привиделось.

– Пап, хочешь, я тебя ущипну?

Отец улыбнулся.

– Понимаешь, сынок, ты и Змай – единственные люди, которые были там. И говорили за столом как раз о том, о чем я слышал лишь от сумасшедшего Горена, а он в самом деле сумасшедший.

– Нет, пап, не единственные. Я знаю одного чудотвора, который помог нам выбраться из Хстова, так вот он тоже там бывает. Верней, он там живет, а бывает здесь. Он не такой, как все чудотворы. Он против Инды. Он писал статьи в энциклопедию Исподнего мира, он мне сам это сказал. Его зовут Крапа Красен.

– Вот как? – Отец встрепенулся. – Ты знаком с Красеном? Но… Нет, это в самом деле похоже на бред… Я читал его статьи, у меня было три тома этой энциклопедии, но потом мне сказали… Инда сказал, что никакой энциклопедии не было. Сначала я ему не поверил, думал, что он украл у меня эти книги, но с каждым днем я все больше и больше убеждаюсь в том, что это бред… что эта энциклопедия мне привиделась.

– Пап… – Йока вдруг испугался. – Это не бред. Ну ты что, не видишь – я сижу перед тобой. Я не вру, я в самом деле виделся с Красеном, мы выехали из Хстова в его карете. Я еще спросил его про эту энциклопедию. И… знаешь, он ведь посоветовал мне, верней тебе, никому не рассказывать об Исподнем мире, потому что чудотворы тебе этого не позволят.

– Почему он посоветовал это мне? Он разве знает, что я видел Исподний мир? Все это похоже на сон, на странный сон… Я многое прочитал о психических расстройствах…

– Да нет же! – крикнул Йока. – Никакой это не сон! Пап, ну ты что!

– Надо дать телеграмму доктору Сватану. И… тебе, наверное, лучше переодеться к его приходу.

– Нет уж, – проворчал Йока, кусая губы. – Я не буду переодеваться. Пусть он посмотрит на одежду Исподнего мира. Я… Я только умоюсь… Мне надо умыться…

Он выскочил из-за стола, чтобы отец не увидел его слез, заперся в умывальной и сел на пол, размазывая слезы по лицу.

Это Инда, снова Инда! Чудотворы решили свести отца с ума, и, похоже, им это удалось!

Как странно все вышло. Может, добросердечные Йелены и пригрели бедного сиротку, и, конечно, бедный сиротка должен ответить им тем же добросердечием. Но почему-то Йоке хотелось помочь отцу вовсе не потому, что тот его «пригрел». А потому что жалко было отца, и страшно, и противно смотреть, как Инда над ним смеется. Задушить Инду хотелось. Почему Змай не хочет его убивать?

Доктор Сватан был обескуражен видом Йоки, но не поверил в существование Исподнего мира. Не поверил он и в то, что ушной хрящ ему сломали чудотворы в Брезенской колонии, но Змай, вышедший из ванной в халате и босиком, настоял на получении официальной бумаги. Доктор выписал ее неохотно, вздыхая и оглядываясь на дверь.

– Скажите, Сватан. – Змай уселся рядом с ним, напротив отца. – Вы что-нибудь смыслите в психиатрии?

– Ну, общий курс я, конечно, прослушал в университете…

– А каково, по-вашему, главное отличие психически больного человека от человека с нервной болезнью?

– Ну, для этого не нужно быть психиатром! – улыбнулся доктор Сватан. – Эта шутка ходит по медицинскому факультету со времен моей студенческой молодости: невротик знает, что дважды два – четыре, и его это сильно беспокоит. Сумасшедший знает, что дважды два – пять, но его это совершенно не волнует.

– Йера, ты слышал? – Змай развалился за столом, подпер голову рукой и устало посмотрел на отца. – Главный признак сумасшествия – отсутствие критического отношения к своему бреду. Психически больной не сомневается в своем здоровье, и только человек с расшатанными нервами на полном серьезе может принимать реальность за бред и видения. У сумасшедших – наоборот.

– Я не понял, что вы хотите этим сказать… – пробормотал отец.

– Мы поговорим потом. Доктор, я правильно уловил смысл этой шутки?

– Совершенно правильно.

После ухода доктора Змай отправил Йоку мыться и спать, сам же остался в столовой, чтобы поговорить с отцом.

Сура встретил Йоку из ванной и намеревался уложить его в постель, в чем Йока, конечно, не нуждался, но и отказать дворецкому не посмел.

И первое, что он увидел, окинув взглядом собственную спальню, – детский рисунок в рамке над кроватью.

– Сура, а это что?

– Это Мила для тебя нарисовала: твой отец, мама, Мила и ты. Она очень скучала по тебе, все время спрашивала: «Где Йока?», а когда тебя должны были забрать из колонии, нарисовала к твоему приезду.

– А меня должны были забрать из колонии? – переспросил Йока, стараясь поскорей сглотнуть комок, вставший в горле. Наверняка Мила не знала, что Йока ей вовсе не брат…

– Да, отец добился твоего освобождения… Но, я думаю, у него бы все равно ничего не вышло.

– Сура… Скажи, а ты тоже знал, что я… что я приемный ребенок?

– Конечно. Я же служил у твоего отца, еще когда он сам был мальчиком. И ты, и Мила – вы мне как будто внуки…

– А… Скажи, разве можно любить неродных… внуков?

– Конечно. Иногда сильней, чем родных. Если же ты о том, что отец и мама тебе по крови не родные, то это тоже ничего не значит. Любовь к детям тем крепче, чем больше в них вложено. В младенчестве ты был очень беспокойным ребенком, и, знаешь, твои родители даже ссорились, кто из них будет качать тебя на руках.

– Но мама точно больше любит Милу… – проворчал Йока, кутаясь в одеяло.

– Это не так. Девочка для матери всегда ближе и дороже, особенно младшая, а отцу интересней сын, тем более старший. Так бывает во многих семьях. И, знаешь, больше всего твои родители боялись, что ты узнаешь о своем усыновлении, будешь сомневаться в том, что они тебя любят. Понимаешь, какая это ловушка? Им бы пришлось доказывать тебе свою любовь, а ты, противный мальчишка, пользовался бы этим. И всегда считал бы себя несправедливо обиженным или обделенным.

– Но, Сура, ведь получается, что я… ну, что я в этом доме… чужой, понимаешь?

– Нет. Во-первых, ты усыновлен по всем правилам и по закону ничем не отличаешься от родных детей Йеленов. А во-вторых… Например, Дара был сиротой и воспитывался в богатом доме, но он всегда помнил свое место, никто не называл его сыном, и он своих воспитателей не звал папой и мамой. Прислуга не обращалась к нему «господин», он ходил в обычную школу для простолюдинов, не имел таких же игрушек, как родные дети этих людей, не садился за стол с этой семьей – вот он был чужим. А ты? Разве тебя чем-то обделили?

Йока представил себя на месте Дары и ужаснулся… Сура вышел, подоткнув ему одеяло, а Йока расплакался снова и сам не знал, от чего плачет: то ли от страха оказаться в положении Дары, то ли от счастья, что с ним этого не произошло, то ли от того, что с ним это должно было произойти и теперь надо быть благодарным Йеленам за то, что этого не случилось. Собственная спальня (и собственная ли?), привычная и уютная, напомнила о тех счастливых временах, когда он был просто Йокой Йеленом и ничего о себе не знал, принимал и этот дом, и эту спальню, и отца с мамой как должное…

Он уснул в слезах, а когда проснулся, не сразу вспомнил, что с ним произошло за последнее время, словно и не было этих двух месяцев, словно он просто, как всегда, проснулся в своей спальне и в любую минуту Мален может бросить камушек ему в окно… Однако, вспомнив все, плакать над своей горькой долей Йока уже не хотел, наоборот, посчитал, что на него нашло какое-то затмение, если он, как маленький, ревел полчаса напролет.

А когда он спустился вниз, Змай и отец все еще сидели в столовой и о чем-то спорили. При этом отец выглядел гораздо бодрей, чем утром.

– Йока! – улыбнулся он, стоило тому появиться. – Даже не знаю, пожелать тебе доброго вечера или доброго утра.

– Привет, пап… – Йока зевнул и сел за стол. – А ужин скоро?

Он сначала спросил и только потом подумал, пристало ли чужому мальчику так фамильярно говорить с Йерой Йеленом и требовать еды.

– Сура! Йока встал! – вместо ответа крикнул в сторону кухни отец.

– Сейчас-сейчас, – отозвался дворецкий.

– Сура сделал твоего любимого заливного карпа, но карп, наверное, еще не застыл. У нас будет по-настоящему праздничный ужин сегодня.

На столе стояла початая бутылка вина – наверное, Змай решил начать праздник, не дожидаясь, когда подадут закуски.

– Йока Йелен, ну скажи своему отцу, что никто тебя не подговаривал дурить ему голову, что мы с тобой в самом деле были в Исподнем мире.

– Пап, ну ты что… Зачем я буду дурить тебе голову?

– Может быть, ты и сам искренне заблуждаешься, может быть, кто-то разыграл и тебя? – не очень уверенно спросил отец.

– Пап, я видел слишком много убогих и больных людей, столько не наберется во всем Обитаемом мире. А еще там другой воздух и совсем нет энергии. Вряд ли меня можно было так разыграть, это был бы очень сложный розыгрыш.

– Твой сын едва не женился там… – сказал Змай между прочим. – Я имел неосторожность сказать ему, что у нас приняты ранние браки, и что ты думаешь? Он хотел жениться на моей дочери!

– Надеюсь, это шутка, – ответил отец, улыбаясь.

– Отчего же? – Змай подлил вина в бокалы. – Йока Йелен, скажи, что это правда!

Следовало бы обидеться на Змая, но Йока уже давно понял, что обижаться на него глупо.

– Пап, мне в самом деле… понравилась дочка Змая. Ее зовут Спаска, и она очень красивая. Но у нее уже есть жених, поэтому жениться на ней все равно не получится.

– Да ладно «жених», видали мы этих женихов… – проворчал Змай.

Отец сглотнул удивленно и выдавил:

– Йока, мне кажется, тебе об этом думать еще очень и очень рано. Тем более о взрослых девушках.

– Спаске тринадцать лет, – пожал плечами Йока.

– Через месяц будет четырнадцать, – уточнил Змай. – По деревенским меркам она засиделась в девках. По городским – входит в возраст. Йока Йелен, ты тоже считаешь, что она красивая? Я всегда думал, что это мое субъективное мнение, а остальные мне просто льстят. Эх, я бы выдал ее замуж за Государя, но тогда во дворце нельзя будет зажигать солнечные камни…

– Ты шутишь? – хмыкнул Йока.

– Пожалуй. Сдался ей этот Государь, ей больше нравятся деревенские парни, из тех, кто бьет – значит любит. Йера, что ты смотришь на меня как на ненормального? У тебя через десять лет будут такие же проблемы. Представь, если твоя дочь захочет выйти замуж за какого-нибудь сытинского хлебопашца с неоконченной семилеткой.

– Да-да, пап! Это очень даже возможно, если ты ее будешь воспитывать, как меня, – засмеялся Йока. Ему вдруг стало весело и уютно. И Сура уже накрывал на стол, вполуха прислушиваясь к разговору и улыбаясь. И отец был обычным, нормальным, таким, как всегда.

– Ну что ж… Значит, придется отдать Милу замуж за сытинского хлебопашца, – ответил отец. – Я всегда говорил, что люди равны между собой и сословные различия не должны влиять на их судьбы.

– Я тоже так говорил, пока моя дочь не собралась замуж… – кивнул Змай. – Представь себе, этот… герой… в самом деле счел неприличным даже то, что она отрезала косу. Что уж говорить обо всем остальном!

Змай хотел продолжить сетования, но отец вдруг изменился в лице и переспросил:

– Отрезала косу?

– Ну да, она хотела прикинуться мальчиком. Это долгая история, но дело не в этом, а в том…

Отец снова перебил:

– Девочка-призрак?

– Конечно, она приёмник Йоки Йелена, если ты что-нибудь понимаешь в энергетической модели двух миров…

И ужин в самом деле был по-настоящему праздничным, отец позвал за стол и Суру, подтверждая свои слова о сословных различиях и равенстве, Йока даже выпил немного вина, отчего ему стало еще веселей, а Змай к десерту был совсем пьяным и рано ушел спать.

А когда стало темнеть, Сура зажег свечи, а не солнечные камни.

– Понимаешь, сынок… – ответил отец на вопросительный взгляд Йоки. – Я отдаю себе отчет, что не только чудотворы ограбили Исподний мир – все мы так или иначе приложились к этому. И я понимаю, что отказаться лишь от света солнечных камней так же глупо, как отдать детям Исподнего мира старую куклу с чердака. Но… Мне просто неприятно видеть этот свет, он вызывает во мне чувство вины и бессилия.

– Ага, значит, ты все-таки веришь в то, что Исподний мир существует!

– В любом случае нашему миру вреден свет солнечных камней, – усмехнулся отец.

Они говорили до самого рассвета. Йока рассказывал и о Важане, и о колонии, и об Исподнем мире. Отец – о том, как получил разрешение забрать Йоку из колонии, о своем злополучном докладе, и о путешествии за свод, и о сумасшедшем Горене. Иногда Йока вспоминал, что он чужой мальчик для Йеры Йелена, но почему-то эта мысль уже не казалась здравой. Наверное, отец бы сильно обиделся, если бы Йока ему об этом сказал.

А уже под утро отец вдруг спросил:

– Йока, мой вопрос может показаться тебе странным… Но скажи мне, там, за сводом, ты видел шаровые молнии?

Йока в самом деле удивился, но ответил, не скрывая некоторой гордости:

– Я не только их видел. Тебе это, наверное, неприятно, но я самый сильный мрачун Обитаемого мира. В первый раз шаровая молния едва не убила меня, я не успел выпить ее энергию полностью. Но во второй раз… В общем, сейчас я могу справиться с сотней шаровых молний. Не разом, конечно…

– И, выпивая шаровую молнию, ты отдаешь ее девочке-призраку?

– Да. Не саму молнию, конечно, а ее энергию.

– Послушай, а тот первый раз… Когда это случилось? Какого числа?

– Я не помню точно… Сейчас… В колонию я попал пятнадцатого июня, а это было дня за два до этого. Да, точно, в ночь на субботу, тринадцатого. А почему ты спрашиваешь?

Отец отвел глаза и ответил не очень уверенно:

– Мне приснился сон, и я никак не мог его понять.

Не хотелось уезжать. Не только потому, что дома было хорошо, – не хотелось оставлять отца одного. Но Йока понимал, что надо ехать. Что это нужно для всех. И стоило подумать о штормовом ветре Внерубежья, о черных воронках и шаровых молниях, как тут же появлялось нетерпение, жажда… Йока хотел за свод: пить энергию и отдавать ее Спаске. А еще он понял, что его не надо уговаривать прорвать границу миров, – он чувствовал, как в нем растет потребность сделать это, непреодолимое желание это сделать. Когда он вспоминал, как кинул в границу миров собранную за сводом энергию, внутри появлялась дрожь.

Змай собирался ехать поездом до Славлены, а потом до Брезена, но отец сказал, что это излишне – Дара отвезет их куда надо. И предлагал Змаю денег, но тот отказался, сославшись на богатство профессора Важана. Зато продукты, за которыми отец еще утром снарядил Дару, Змай взял с удовольствием. И еще надел старый костюм отца, хотя тот предлагал взять новый, еще не ношеный.

Резюме отчета от 9 июля 427 года. Агентство В. Пущена

Наиболее вероятным (а то и единственно возможным) видится нам следующее предположение: Югра Горен получил установку на смерть при попытке разглашения информации, а сын и был тем самым человеком, с которым он собирался поделиться этой информацией. Огненная река, возможно, лишь помогла установке сработать.

Скорей всего, Югра Горен знал об установке на смерть (возможно, даже имел официальное предупреждение еще при подписании бумаг о неразглашении информации). Потому его казавшееся столь странным поведение (пророчества и попытки выдать их за плод экстатических переживаний, зашифрованная в стихах информация) было (в том числе) попыткой обойти установку на смерть. По нашему мнению, Югра Горен собирался дать сыну ключ к прочтению своих дневников, не надеясь на его сообразительность. Более того, если бы Югра Горен считал, что его записи могут быть расшифрованы без ключа, установка на смерть сработала бы значительно раньше.

Однако он опасался не только смерти, но и изъятия самых важных своих записей, а потому постарался сделать так, чтобы при беглом просмотре их содержания никто не догадался о важности записанных там сведений.

Очень важным нам кажется то, что эту информацию Югра Горен стремился донести как минимум до сына, рискуя собственной жизнью и осознавая этот риск.

Несмотря на то что сработавшая установка на смерть является противоправным действием со стороны тех, кто проводил или курировал работу Югры Горена в Ковчене, нам кажется невозможным ни доказать существование такой установки, ни привлечь кого бы то ни было к ответственности за смерть Югры Горена. Однако мы считаем необходимым продолжить расследование с целью получить информацию, попытка разглашения которой убила Югру Горена, так как именно это важно для работы думской комиссии.

10 июля 427 года от н.э.с.

Жители Магнитного прощались со своим городком. Кого-то перевели в Торфяной, кому-то дали жилье в Славлене, кто-то сам нашел работу в другом городе – чудотворы выделяли деньги на переезд и новое жилье, способствовали трудоустройству, и, казалось, жаловаться не на что, никто не будет обижен или обделен, но… Люди не хотели уезжать. Инда видел, как уезжавшие оглядываются, видел слезы на глазах у женщин, слышал назойливое детское «почему».

На вокзале было много людей, вот-вот должны были подать пассажирский состав, а поезд, на котором прибыл Инда, тут же встал под погрузку. За ним тянулось еще несколько магнитовозов с товарными вагонами, грузовые вездеходы вереницей шли к сортировке и обратно – вывозили заводское оборудование; каторжную тюрьму переносили в наскоро сколоченные посреди леса бараки. Разбирали и паковали в контейнеры детские и спортивные площадки, оградки газонов, лавочки и карусели. Переезжали школы, больница, пожарная часть, магазинчики, почта, банк – Инда шел по улицам и везде видел собранные вещи и брошенные дома со снятыми дверьми и вынутыми оконными рамами. И лица магнитогородцев – угрюмые, похоронные.

Странно выглядел мусор, вываленный из ведра прямо перед дверью в дом… В самом деле, нет смысла идти до мусорных баков… Но более потрясла Инду сломанная скамейка в садике, а на ней – старые игрушки. Не брошенные, а рассаженные рядком, лицом к границе свода. Остальные скамейки выкопаны и увезены, а эта, сломанная, никому не нужна. И игрушки – кукла без волос, одноглазый заяц, клоун со смытым лицом… Они сидели и будто ждали смерти.

Это только начало. Славлена не заметит первой уступки Внерубежью, в газетах об этом напишут скупо и официально и обязательно отметят, что все расходы людям и государству покроют чудотворы. Но никто в Славлене не поймет и не задумается, каково это – уезжать с насиженного места, бросать все, что было дорого, составляло предмет гордости. Без возможности вернуться когда-нибудь, вспомнить молодость, повстречать друзей детства и пройтись по тем местам, где впервые шел в школу, впервые поцеловал девушку… Случайно наткнуться в чулане на свои старые игрушки…

Инда дошел до ресторации на карьерах – все уже было вывезено, осталась только мощеная площадка и несколько ломаных стульев и столов. Несмотря на июльское тепло, вокруг карьеров было пусто, прозрачная зеленоватая вода неподвижно застыла меж крутых берегов, с городских пляжей забрали лежаки, зонтики и навесы, сняли причал лодочной станции. От этой пустоты посреди теплого солнечного дня стало страшно вдруг, будто жители города не толпились вокруг вокзала, а вымерли в одночасье. Бегство. Это бегство от разъяренного зверя. Организованное, спланированное – но это бегство. И никто еще не видит за этим первым отступлением крошечных островков под силовыми полями посреди мира землетрясений, смерчей и действующих вулканов. И чем меньше будет островков, тем чаще людей будут «забывать» вывезти из опасных мест.

Инда собирался развернуться и уйти, как вдруг заметил, что не один разглядывает унылую картину брошенного города – над обрывом карьера стоял человек в форменной куртке чудотвора. Инда удивился тому, что человек ничем не занят, – чудотворы Магнитного сбивались с ног, командуя переселением. Значит, он не из Магнитного?

Неизвестный стоял к Инде спиной, и пришлось обойти его сбоку, чтобы незамеченным взглянуть ему в лицо.

Нет, он смотрел не на карьеры, его взгляд устремлялся дальше – за пределы свода. Где в густом тумане перемигивались молнии. Инда не сдержал изумленного возгласа, разглядев лицо неизвестного.

– Вотан? Что ты тут делаешь?

Тот нехотя повернул голову, нисколько не удивленный встрече с Индой, но явно раздосадованный ею. Будто Инда отвлек мозговеда от чего-то важного.

– Я просто смотрю. Хотел подойти поближе, но дорогу так разъездили, что нужны сапоги.

– К чему поближе? – переспросил Инда, хотя не сомневался – к границе свода.

Вотан не ответил. И устраивать ему допрос Инда не имел никакого права. Но что же понадобилось мозговеду в Магнитном? Он курирует службу здоровья, а не состояние свода и не расселение городов. И… он голосовал за это глупое решение – сжать свод. И злорадствовал при этом.

– Я любил здесь бывать. – Вотан снова обратил свой взор на Внерубежье.

– А ты часто здесь бывал?

– Приходилось. И эту ресторацию я тоже любил. Жаль Магнитного, славный был городок. Но… что ж поделать.

Он говорил медленно, спокойно и отстраненно.

– Почему ты голосовал за сжатие свода? – спросил Инда без всякой надежды на правдивый ответ. Вообще на ответ.

– Потому что это решение принял децемвират, а я считаю, что ему видней. Не понимаю, почему ты не полагаешься на их мнение.

– Потому что задача аналитика – менять мнение вышестоящих, децемвирата в том числе. Моя информация могла бы изменить их стратегию.

– Брось. Они давно разработали эту стратегию, и ничего нового ты им не сообщил.

– Ты уверен? Я имею больше информации, чем ты.

– Потому что стоишь на второй ступени, а я на третьей? – усмехнулся Вотан. – Это ерунда. Я слишком много знаю о людях вообще и о чудотворах в особенности. Я знаю не только как устроен их мозг, но и как формируется личность чудотвора. Ты будешь сильно удивлен, когда тебя допустят к информации первой ступени, а тебя допустят, я уверен.

Отстраненность, спокойствие и манера говорить чуть свысока должны были вызывать раздражение, но почему-то не вызывали. Инда слышал, что Вотана более интересуют способности чудотворов к внушению и медитациям, нежели к примитивному перекачиванию энергии, но применять эти способности к себе подобным считалось еще более неэтичным, чем мериться силой энергетических ударов.

– Я недавно узнал об опытах Исида. По перекачке энергии в Исподний мир… – начал Инда, чтобы заполнить паузу в разговоре. Обсуждать свое продвижение по службе с Вотаном не хотелось. А опыты Исида напрямую касались нейрофизиолога.

– Да, некоторые теоретические основы в них заложил и я, – кивнул Вотан.

– Тебе они не показались бесчеловечными?

– Не более чем передача в Исподний мир бездымного пороха. – Вотан даже не усмехнулся. – И даже менее, потому что бездымный порох, несомненно, это гораздо бо́льшие жертвы.

– А в других опытах, на исидских мальчиках-мрачунах, ты тоже принимал участие? – подумав, спросил Инда. Он не надеялся на ответ, хотел лишь взглянуть на реакцию Вотана.

– Да, конечно, – невозмутимо ответил тот. – Я заметный специалист в нейрофизиологии.

– Насколько мне известно, это информация для первой ступени посвящения… – пробормотал Инда.

– К этой информации иногда допускают и нечудотворов, только берут с них подписку о неразглашении. Право, не могут же в таких разработках участвовать лишь посвященные. И тебе эта информация уже известна, так зачем же мне лгать?

– Эту информацию я получил от оборотня, которого не сумел убить Прата Сребрян.

– Инда, ты очень неглупый человек, но твоими поступками иногда управляют эмоции. – Вотан говорил медленно, спокойно, от его голоса Инду тянуло в сон. – Зачем тебе понадобилась смерть оборотня? Ты же знаешь, что никакие крылья не могут обрушить свод. Ты борешься с оборотнем за влияние на Йоку Йелена, и только. Ты видишь в нем соперника, и не в борьбе за Обитаемый мир, а в игре. А это существо, между тем, слишком интересно. Хотя бы своим знанием истории Исподнего мира.

– Тебя тоже волнует история Исподнего мира?

– Я бываю там иногда. И иногда встречаюсь со Сребряном. Меня не занимает политика, сейчас я интересуюсь болотниками. Воздействием на мозг неживой субстанции, если ты понимаешь, кто такие болотники.

– Третьего дня я наблюдал казнь… этих людей. Но я сомневаюсь, что их культ имеет под собой какие-то объективные основы.

– Имеет. Конечно, самовнушение – важная вещь в исцелении болезней, но не до такой степени, чтобы продлевать жизнь смертельно больным на годы. А болотники в самом деле продлевают себе жизнь, принося болоту жертвы. Погляди туда. – Вотан указал вперед. – Внерубежье – антагонист болот Исподнего мира, их противоположность. Столкнувшись, они уничтожат друг друга. Мужское начало наступает на женское. Тебе это не кажется интересным?

– Я бы предпочел их не сталкивать.

– Если их не столкнуть, мы все умрем. И довольно скоро.

– Расчеты прикладных мистиков дают своду еще сто лет, – едко заметил Инда.

– Не ты ли доказывал центумвирату обратное?

– Однако ты прислушался не ко мне, а к решению децемвирата, – проворчал Инда.

И тут до него дошло, о чем говорит Вотан, что имеет в виду… Даже пот выступил на лбу от этой догадки.

– Представь себе, что будет, если они не столкнутся, – как ни в чем не бывало продолжил Вотан – так же медленно, словно нехотя. – Рано или поздно рухнет свод, и на месте Обитаемого мира будет безраздельно властвовать бездумная стихия. Лава и пепел, разносимый бешеными ветрами. Растресканный камень и молнии… Ничего живого. И гниющий Исподний мир за непробитой границей миров, тлен и в итоге смерть…

Голос Вотана завораживал, и Инда поневоле представил себе будущее обоих миров. Услышал монотонный гул ветра на голой каменной равнине. Почуял смрадный запах болотной гнили. Но не ужас ощутил, а странное спокойствие. И осознал величие этого страшного – и закономерного – итога. Преклонился перед небывалой силой неживого…

Прибыв на метеостанцию, Инда убедился: год до новой уступки – это слишком оптимистично. Если, конечно, не предпринять более радикальных мер, чем сжатие свода на две жалкие лиги.

Он отправил отчет о встрече с оборотнем в Афран, постаравшись быть предельно точным и объективным, но при этом подвести экспертов к однозначным выводам и действиям. Да, он задумался над словами Вотана – об игре и влиянии на Йоку, – но решил, что Вотан неправ. Напротив, в глубине души Инда смерти сказочника не хотел. И на основании намеков куратора службы здоровья, имеющего третью степень посвящения, менять свою собственную стратегию пока не собирался.

Со «смертью» оборотня и Красен, и Явлен несколько расслабились, да и храмовники не проявляли особенного рвения. Афран нашел бы способы подстегнуть и тех, и других.

Метеостанция готовилась к переезду, но еще принимала гостей. Инда прибыл туда незадолго до ужина, ламиктандрийский аналитик уже выехал из Брезена, но до метеостанции не добрался, и Инда отправился на край Обитаемого мира в одиночестве.

Трещина ползла вдоль свода в сторону Брезена. Собственно, с обрыва, где стоял Инда, можно было прыгать прямо в лаву… Он даже отступил на несколько шагов, опасаясь, что обрыв осыплется под его весом.

Черные воронки одна за одной скользили по земле в сторону свода, словно он притягивал их магнитом, и Инда вдруг заметил странную закономерность в их движении… Они двигались с разных сторон, но встречались лишь в нескольких точках свода, подтверждая его мысли: так молоток бьет по пробойнику. Он уже хотел вернуться на станцию и посмотреть на карту, чтобы понять, какие именно точки выбирает «разъяренный зверь».

Ливень хлестал по капюшону, заглушая гром и свист ветра, и Инда заметил незнакомца, только когда тот подошел вплотную. Судя по всему, это и был ламиктандрийский аналитик, потому что кивнул Инде как доброму знакомому, пожал протянутую руку и уставился на простершуюся под ногами картину с тем же жадным любопытством, что и Инда. Говорить было бессмысленно, Инда лишь потуже затянул тесемку на капюшоне.

Аналитик, минут пять наблюдавший за черными воронками, указал Инде на те же самые точки, которые тот вычислил сам. Не сговариваясь, они повернули к метеостанции и, лишь только дождь немного утих, скинули капюшоны. Первые слова коллеги потрясли Инду…

– Я думал, только у нас ветер бьет в направлении аккумуляторных подстанций.

Вот оно! Вот что это за точки! Но, право, эта сила не может быть разумной… Разрушение аккумуляторных подстанций приведет к фатальному обрушению свода, а не только к его прорыву. Разъяренный зверь хочет взять все и сразу…

– Как вы это объясняете? – спросил Инда, не уверенный в том, что получит ответ.

– Мне кажется, силы Внерубежья устремляются к источникам дополнительной энергии.

– Как хаос может к чему-то стремиться? – усмехнулся Инда.

– Это не вполне хаос. Ведь ветры дуют в область низкого давления, а вода течет сверху вниз. Мы просто не знаем физических законов, по которым происходит движение смерчей, но оно, согласитесь, далеко не хаотично.

Да, Инда думал точно так же, и поддержка коллеги лишь усугубила его опасения.

– А в какую сторону разрастается щелевидный вулкан? – спросил ламиктандриец.

Инда усмехнулся:

– Он ищет Врага. И… он верно угадывает его местонахождение. Кстати, вы могли встретить мальчишку в Брезене, он выехал туда около полудня, как раз к прибытию вашего поезда должен был добраться.

– Возможно, я просто не знал, кого встретил. У нас извергается один вулкан, на его месте в Исподнем мире стоит крепость, где содержатся так называемые «кинские мальчики».

– С моей точки зрения, это противоречит естественным законам. Ну подумайте, если нагнетать давление в оболочке, то оно будет равным во всех ее точках. По-вашему же получается, что давление будет выше там, где оболочка истончается.

Ламиктандриец помолчал и только потом ответил:

– Не совсем так. Вы когда-нибудь видели, как в костре лопается консервная банка? Если ее оболочка одинаковой толщины, то ее распирает равномерно. Но если где-то есть тонкое место, именно там оболочка сначала надувается шарообразной выпуклостью, а потом прорывается. Думаю, и аккумуляторные подстанции, и дорожки в Исподний мир – это истончение оболочки, которая уже надулась. Это, конечно, не совсем корректная аналогия, но я, если честно, не пытаюсь открыть новые естественные законы, я лишь нахожу закономерности, анализирую их и даю прогнозы.

– И каковы ваши прогнозы?

– Если мы не предпримем ничего радикального, то самое позднее через год нам придется сужать его снова. И не на две лиги вовсе.

Инда охнул. В глубине души еще теплилась надежда на то, что он ошибается, а оборотень старается его напугать, но аналитику из Исида незачем было пугать Инду.

– Вы говорили об этом в Афране?

– Разумеется. Только меня, как и вас, там не стали слушать. Мне кажется, на сжатие свода совет согласился лишь для того, чтобы мы от него отвязались…

– Мне тоже так показалось. Но верная ли это стратегия – прятать голову в песок? – спросил Инда и осекся. Потому что после разговора с Вотаном со всей очевидностью понял, в чем состоит единственно верная стратегия…

Ламиктандриец посмотрел на Инду с грустной усмешкой: он понял это немного раньше Инды.

* * *

Лодка домчала Йоку и Змая до домика в лесу всего за час. И, глядя на берега узких проток, Йока вспоминал, как они с Костой плыли по ним в сторону Брезена…

– Что, Йока Йелен, страшно показаться профессору на глаза? – спросил Змай перед последним поворотом.

Йока смерил его взглядом:

– Если бы я мог вернуть Косту ценой своей жизни, я бы это сделал.

– Это пустые слова, Йока Йелен. Хотя бы потому, что сделать ты этого не можешь. И… к сожалению, твоя жизнь стоит намного дороже, чем жизнь Косты, поэтому не надо говорить глупости.

– Змай, так нельзя… Нельзя мерить, чья жизнь дороже, чья дешевле…

– Можно. К сожалению, можно. А иногда и нужно. Только тот, кто никогда не принимал решений на поле боя, будет распускать сопли о том, что жизнь солдата так же ценна, как жизнь генерала. И если солдаты армии не понимают, чья жизнь стоит дороже, это уже не армия, а толпа. Хочешь, спроси об этом у Важана, он подтвердит.

– Спрошу, – буркнул Йока.

Домика не было видно с воды, но шум двигателя там услышали издалека: Цапа вышел на берег, долго всматривался в лодку, а потом снова исчез за кустами.

И когда Змай заглушил двигатель, на берегу уже стоял профессор Важан, за его спиной маячил Цапа, а из домика выходили и Черута, и математик, и госпожа Вратанка…

Лицо профессора, как всегда, было брюзгливым, если не сказать – сердитым.

– Йелен, я рад тебя видеть, – сказал он сухо и собирался развернуться и уйти, но вдруг добавил: – И я рад, что ты нашел в себе силы противостоять чудотворам, хотя в этом и не было смысла…

Вот так… Вот и думай, стоило противостоять чудотворам или не стоило, смеется профессор или хвалит Йоку.

– По-вашему, я что-то сделал не так, профессор? – спросил Йока, спрыгивая на берег.

– За ваше с Костой бегство вы оба наказаны сполна. Особенно Коста. Мне очень жаль, что я недостаточно хорошо пояснил вам обоим всю глупость этого поступка до того, как вы его совершили. Теперь об этом говорить бессмысленно. А все остальное… Ты хорошо держался, это признают даже чудотворы. Кстати, как ты себя чувствуешь?

– Я… хочу сегодня же продолжить наши практические занятия… – ответил Йока и вздрогнул от нетерпения.

– А я хочу еще один праздничный ужин, – сказал Змай и кивнул на мешок с продуктами.

* * *

Града Горен, державшийся во время расследования спокойно и уверенно, вышел из комнаты на террасу, когда прочитал последний отчет. Йера заметил слезы у него на глазах и хотел подняться следом, но его остановил Изветен.

– Не ходите, судья. Не надо, – он мягко улыбнулся. – Этим горем нельзя поделиться, поверьте. И… Града не любит, когда кто-то видит его боль.

Йера кивнул.

Отчет от девятого июля он прочел с опозданием – только после отъезда Йоки. И отправился к Горену, как только Дара вернулся из Брезена, – уже под вечер.

Несмотря на то что и Изветен, и Пущен игнорировали видения Грады и посмеивались над ним, Йера посчитал рассуждения Горена не лишенными смысла, уже когда тот опознал Йоку по фотографии в газете. А после разговора с Йокой и вовсе поверил в эти видения. Надо же, из всех девочек Исподнего мира Горен увидел именно ту, что отрезала косу…

– Изветен, скажите, вы уже пробовали… помочь Горену в его экстатических практиках?

– Да, хотя это совершенно бессмысленно. – Изветен старался не улыбаться.

– Право, не знаю, поможет ли мой совет… – Йера улыбнулся своим мыслям. – Если вы могли провести по Исподнему миру меня, то, наверное, сможете провести и Граду.

– Он рвется говорить с Внерубежьем… – хмыкнул Изветен.

– Отведите его в замок Сизого Нетопыря. Если вы, конечно, знаете, где это находится.

– Нет, но могу установить. – Изветен вдруг осекся и откинулся на спинку стула. – Погодите, судья… Откуда вам известно о замке Сизого Нетопыря?

– Из Энциклопедии Исподнего мира. И… у меня тоже есть кое-какие источники информации. Вы найдете там девочку, о которой говорил Града. С отрезанной косой. Может быть, это подтолкнет его к дальнейшим… находкам.

– В этом я сомневаюсь, но в замок мы заглянем обязательно. – Изветен помолчал. – Вы меня интригуете, судья. Я даже не знаю, как к этому отнестись.

Их разговор очень кстати прервал Горен, ворвавшийся в комнату с грохотом стеклянных дверей. У него дрожали губы – но не от слез, от волнения. Он хлопнул газетой, бросая ее на стол, – словно хотел разогнать мух.

– Вот! Вот, читайте! На предпоследней странице, мелким шрифтом…

Наверное, этот день приготовил Горену слишком много испытаний… Он упал в кресло и закинул ногу на ногу, изображая равнодушие, но скоро в тишине стало слышно, как у него стучат зубы.

Йера не сразу понял, какая заметка имелась в виду, – предпоследняя страница пестрела короткими статейками с неброскими заголовками. А вот Изветен догадался сразу.

– Магнитного больше нет… Они расселили целый город. И закрыли рудники.

– Почему? – Йера не понял сперва, что так взволновало Горена.

– Не знаю. Но, сдается мне, это из-за щелевидного вулкана, – ответил магнетизер. – Наверное, он угрожает городу. Надо же, никто этой статейки и не заметит…

– Вы поняли, Изветен? Вы поняли? – нервно выпалил Града.

Изветен несколько раз удрученно кивнул. И тогда Йера вспомнил: Югра Горен предсказывал это. И в отчете Пущена в скобках – как насмешка – было отмечено: не сбылось.

– Града, не все пророчества твоего отца сбываются. Не все.

– Все! – едва ли не выкрикнул Горен. И вовсе не страх был в его голосе, а нескрываемое торжество.

– Уверяю тебя, Лудона вспять не потечет.

– Посмотрим!

– Мне совсем не нравится твое настроение. Чтобы доказать правоту отца, ты сам готов броситься в огненную реку.

– Не говорите ерунду! – Лицо Горена побелело на глазах, дрогнули ставшие бескровными губы.

– Это не ерунда. Не отталкивай эту мысль, лучше запомни ее как следует. Предсказания смерти опасны именно этим: человек начинает неосознанно стремиться к предсказанному.

Йера кашлянул. Он не хотел говорить о видении Грады с Изветеном, но ему стало обидно за парня – все вокруг старались отмахнуться от его слов.

– Изветен, погодите. Я должен кое-что сказать. Вчера… Верней, сегодня утром мне стало доподлинно известно, что в ночь на тринадцатое июня Враг выпил энергию шаровой молнии и передал ее девочке-призраку с постриженными волосами.

Больше всех его слова удивили Граду, хотя он-то мог предположить, откуда Йера это знает.

– Вот как… – пробормотал Изветен. – Я надеюсь, вас не обманули?

– Вряд ли, – с улыбкой ответил Йера.

– Кстати, хотел сказать еще в кухне: вы выглядите гораздо лучше, судья…

– Я и чувствую себя гораздо лучше, – снова улыбнулся Йера. – Но позвольте вернуться к видениям Грады. Изветен, я сказал это не просто так, не для того, чтобы доказать его правоту. Мне кажется, после этого вы могли бы помогать ему с бо́льшим… доверием, с большей серьезностью.

Пожалуй, Изветен обиделся.

– Судья, вы плохо обо мне думаете. И плохо представляете себе мою помощь Граде. Но я считал и продолжаю считать, что Югра Горен не получал от Внерубежья никакой информации. И попытки Грады якобы пройти его путем – это опасная для душевного здоровья дурь.

– Вы поэтому не посчитали его видение с шаровой молнией значимым и назвали это алкогольным психозом?

– Я допускаю, что медитация может дать что-нибудь эдакое, тем более человеку с кровью чудотвора. Но к смерти Югры Горена эти видения не имеют никакого отношения.

Резюме отчета от 10 июля 427 года. Агентство В. Пущена

Анализ привезенных из Натана записей (кратко):

1. Как и ожидалось, стихи и прозаические записи, начинающиеся с местоимения «Я», продолжают контур, полученный из первой тетради, на западе и юге Обитаемого мира.

2. Записи, посвященные катастрофе, продолжают линию от границы со Станией до северо-западной границы свода.

3. Описания кошмаров в этой тетради носит совершенно иной характер: Югра Горен пишет о детях-мрачунах (зачастую мертвых), невероятной силы которых якобы боится, а также видит в кошмарах пески, окружающие Ламиктандрию.

Выводы, которые можно сделать, сложив воедино обе тетради и содержание пророчеств Югры Горена, столь чудовищны, что мы не считаем возможным доверить их бумаге.

11 июля 427 года от н.э.с.

Отчет от Пущена Йера прочел слишком поздно вечером, чтобы немедленно ехать в агентство. Как назло, по субботам Пущен никогда и никого не принимал, это было заявлено Йере с самого начала работы с ним, и он опасался, что ждать чудовищных выводов, которые нельзя доверить бумаге, придется до понедельника.

Но в субботу в восемь утра из агентства пришла короткая телеграмма: «Я не обнаружил Вас в своей приемной», и Йера немедленно выехал в Славлену.

На этот раз лицо Пущена не выражало брезгливости или недовольства, глаза его нездорово блестели, на мятых щеках пятнами проступал румянец. Он не поздоровался.

– Пока я никому не говорил о своих выводах. И никто кроме меня в Обитаемом мире не сделает этих выводов. Ну, разве что какой-нибудь доктор герметичных наук.

– А вы… знакомы с герметичными науками?.. – неуверенно переспросил Йера.

– Я знаю геометрию, этого достаточно, – поморщился Пущен. – Вот, взгляните на карту.

Пущен достал из ящика сложенную вчетверо школьную географическую карту и предложил Йере сесть с ним по одну сторону стола.

– Тут отмечены линии, обрисованные Гореном в его тетрадях.

Красная линия шла параллельно границе свода, ну, или почти параллельно. Рядом с Брезеном, Афраном и Годдендропом она вплотную подступала к своду, а на юго-востоке, севере и северо-западе отдалялась от него весьма существенно.

Синяя линия, прямая как стрела, начиналась на границе свода между Брезеном и Магнитным, проходила через Славлену и упиралась в красную линию на северо-западе.

– Вспомните пророчества Горена: Лудона потечет вспять, а рудники Магнитного будут закрыты, – заговорил Пущен. – Кстати, теперь они в самом деле закрываются. И печальное стихотворение «Я не увижу северных морей…», весьма меланхоличное и навевающее мысли о скорой смерти его автора. Возможно, Горен страдал меланхолией, но в этом стихотворении имел в виду совсем другое. Догадываетесь, что?

– Не совсем… – ответил Йера.

– Это тривиально, – поморщился Пущен. – Красная линия – это линия сжатия свода. И Горен не увидит северных морей не потому, что умер, а потому, что их отдадут Внерубежью. С довольно широкой прибрежной полосой.

Йера подумал, что это не та информация, которую нельзя доверить бумаге. Если чудотворы любой ценой хотят сократить расход энергии, то сужение свода – один из самых простых способов это сделать.

– Разумеется, Горен не стал бы рисковать жизнью, чтобы оповестить Обитаемый мир о грядущем сжатии свода. – Лицо Пущена потихоньку снова обретало брезгливое выражение, и он вздохнул. – Поверьте мне на слово, судья, новая конфигурация свода наиболее приемлема для его обрушения с минимальными для Обитаемого мира потерями. Горен указал линию максимальных разрушений, а я предположил, что это будет локальное отключение аккумуляторных подстанций в двух точках – на пересечении этой линии с новыми границами свода. Я тут сделал несколько рисунков…

Пущен зевнул и разложил перед Йерой несколько школьных контурных карт с заштрихованными областями.

– Не буду утомлять вас геометрическими построениями… – Он зевнул снова. – Упоминания Горена о первом ударе – это элементарно: прорыв границы миров уравновесит энергии не в одну минуту, и первый удар Внерубежья может полностью уничтожить Обитаемый мир. Я не знаю, с какой скоростью Внерубежье покатится на нас от границ свода, и не знаю, насколько его замедлит прорыв границы миров. Но если при оптимально выбранном времени выбирать разные точки прорыва границы миров, можно существенно смещать зоны максимальных разрушений. Население Обитаемого мира меньше всего пострадает вот здесь.

Пущен подвинул к Йере одну из контурных карт, где штриховка красными чернилами была наиболее густой на севере и северо-востоке и постепенно сходила на нет к югу и юго-западу.

Йера кашлянул:

– Что вы хотите этим сказать?

– Та форма свода, которую изобразил Югра Горен, не случайна, а является плодом долгих и дорогостоящих научных изысканий. Эти изыскания делались для того, чтобы «правильно» обрушить свод.

– Вы хотите сказать, что чудотворы заранее готовились к этому?

– Не просто готовились, а планировали обрушить свод безо всякого участия чудовищ и росомашьих детей.

– Но для этого им нужен… – Йера едва не сказал «Йока», но вовремя спохватился: – гомункул, способный прорвать границу миров!

– Совершенно верно. Кошмары Горена описывают попытки чудотворов создать этого гомункула: операции на мозге подростков-мрачунов. И делались эти опыты, видимо, в Исиде.

И тут Йера вспомнил: сказочник говорил об этом Инде! Говорил, что побывал в Исиде и видел эти опыты! Вряд ли Пущен об этом знал…

– Но… эти опыты не увенчались успехом… – пробормотал Йера.

Пущен резко вскинул голову, взгляд его вспыхнул еще более явным безумием.

– Откуда вы знаете?

– У меня есть и другие источники информации, кроме дневников Горена, – уклончиво ответил Йера.

– Значит, я прав, – кивнул Пущен. – Но Югра Горен не знал, что опыты не увенчаются успехом. Он как раз настаивал на том, что никакого чудовища не будет – оно не требуется для обрушения свода и прорыва границы миров. И Врага описывал как мальчика-мрачуна, исидского мальчика, темноволосого и смуглого. А теперь скажите, судья, стоит ли мне подготовить официальную бумагу в адрес думской комиссии с выводом в конце: чудотворы готовы обрушить свод и прорвать границу миров, не дожидаясь, когда же это наконец сделают мрачуны, Враг и чудовище.

Йера сперва ужаснулся услышанному. А потом губы сами собой разошлись в ухмылке, вовсе Йере не свойственной.

– Мы с вами сумасшедшие, Пущен. И вы, и я стоим на заметке в клинике доктора Грачена. Как вы считаете, нам есть что терять?

– Я неплохо зарабатываю, – ответил Пущен совершенно серьезно и прошипел сквозь зубы: – Такая бумага для большинства безголовых психиатров послужит доказательством того, что Врана Пущен видит закономерности там, где их нет. Им не приходит в голову, что они просто не способны увидеть и понять эти закономерности, потому что забыли геометрию, не успев окончить школу.

– И все-таки напишите эту бумагу, – улыбнулся Йера. – Это будет достойным завершением расследования смерти Югры Горена.

– Завершением? Вы хотите завершить это дело, судья? – Пущен снова взглянул на Йеру, как на глупого ребенка.

– А… вы считаете, что его надо продолжить?

– Во-первых, я еще не понял смысла двух пророчеств. Предположим, несбывшееся пророчество о нападении призраков на Славлену в 422 году я худо-бедно могу истолковать: чудотворы изобразили заслон из прожекторов и погасили солнечные камни в Славлене с единственной целью дать призракам возможность забрать у нас как можно больше энергии. И хоть пророчество не сбылось, я делаю вывод о том, что они имеют возможность договориться с призраками об отсутствии жертв.

Йера почувствовал себя неуютно…

– Скажите, а вы тоже не сомневаетесь в материальности Исподнего мира? – спросил он, запинаясь.

– Ничего подобного я не утверждал, хотя и не сомневаюсь в материальности Исподнего мира. Я вообще не сомневаюсь в материальности сущего. Я материалист, а материя – это не только вещество, но и поле. Но в данном случае совершенно все равно, материален Исподний мир или не материален – важно, что чудотворы могут управлять поведением призраков. А это ставит под сомнение основной постулат теоретического мистицизма со всеми вытекающими из него следствиями, включая опасность, исходящую от мрачунов. Но есть еще одно пророчество, которому я не вижу никакого логического объяснения.

– О том, что свод обрушит юная девушка?

– О том, что свод рухнет по воле юной девушки; это существенное отличие. А между тем Югра Горен считал это пророчество важным, потому что именно на нем заработал репутацию полного идиота и пьяницы. А еще… Знаете, все слишком логично: эти маленькие секреты чудотворов стоят очень дорого, гораздо дороже жизни какого-то Горена. Но посвящение Грады Горена в эти маленькие секреты ровным счетом ничего не могло изменить: было бы два сумасшедших Горена, а не один. Потому у меня остаются сомнения. Вряд ли из этого последуют более чудовищные выводы, нежели я уже сделал, но… Но вы не обязаны оплачивать мое любопытство, судья.

– Я положусь на вашу порядочность и ум. Продолжайте, если считаете это важным. Но бумагу все же составьте как можно подробней, к ее изучению комиссия может привлечь не только психиатров, но и знатоков точных наук.

Когда Йера уходил, Пущен окликнул его у самой двери.

– Судья, вам ясно, что следует из понятия «первый удар»?

– Ну, в общих чертах… – пожал плечами Йера.

– Из этого следует, что существует некоторый момент времени, в который прорыв границы миров не спасет Обитаемый мир. И чем дольше стоит свод, тем больше жертв и разрушений нас ждет в случае его обрушения.

Йера замер на пороге – об этом он не подумал.

– И еще. Града Горен вспомнил не все события, предшествовавшие смерти его отца. И я все еще размышляю над этим фактом.

14–15 июля 427 года от н.э.с.

Сомнения в собственном душевном здоровье сперва сменились нездоровой эйфорией, которая быстро уступила место чувству вины и непреходящему страху: Йера боялся внезапного обрушения свода. Его страх не имел ничего общего с фоби́ей Горена – Йера не опасался за собственную жизнь. Он боялся смерти Йоки, боялся, что тот не сможет прорвать границу миров, что чудотворы не сумеют провести эвакуацию населения (или не захотят это сделать) или что эвакуация никого не спасет… Но более всего он боялся Исподнего мира, его ненависти и мести.

Слова откровения Танграуса день и ночь стучали у него в голове: «Полутысячелетняя дань вернется». Исподний мир имел право на возвращение этой «дани», имел право на ненависть и месть. Даже на бессмысленную месть, если Йока не сможет прорвать границу миров и вернуть «дань».

Каждая поездка на авто, шум насоса на кухне, подъем на лифте усугубляли чувство вины – словно Исподний мир наблюдал за Йерой, чтобы вскоре предъявить счет.

Йера ревностно отмечал каждый штрих благополучия Обитаемого мира и с ужасом глядел на беззаботных людей вокруг. Инда был прав: они считают, что свет солнечных камней принадлежит им по праву, и не захотят так просто отказаться от этого права. Обычно снисходительный к людям, Йера стал ощущать раздражение, глядя на бездумную сытость: никто не ищет причин богатства Обитаемого мира, не ставит под сомнение основной постулат теоретического мистицизма (как усомнился в нем Йока с присущим ему чутьем на несправедливость), не интересуется, откуда чудотворы берут энергию и почему.

Над этим легкомыслием витала смертельная угроза, но никому не приходило в голову, что крушение Обитаемого мира – закономерный итог его сытости и благополучия. Что каждый человек так или иначе приближает катастрофу, просто включая свет в своей комнате, не говоря о заводах, не говоря о солнечных днях… И когда эта катастрофа разразится, каждый будет считать себя невинной жертвой.

Инда был прав: люди предпочтут быть обманутыми, лишь бы сохранить привычный достаток и успокоить совесть. Вот что мучило Йеру больше всего: никто не хочет отмены основного постулата теоретического мистицизма, никто не хочет правды – и потому чудотворам так легко управлять миром. Казалось бы, энергетическую модель двух миров способен понять и школьник, но пятьсот лет люди с радостью верят в абсолютное зло Исподнего мира, потому что им удобно в это верить.

Нет, Йера не желал людям зла. Напротив, он считал, что крушение свода – слишком тяжкое наказание за легкомыслие и привычку к достатку. Но ему очень хотелось, чтобы Обитаемый мир понял, за что будет наказан столь жестоко. Было бы справедливым, если бы каждый человек, зажигая солнечный камень, понимал, что не имеет на этот свет никакого права. Да, это было бы справедливым.

Йера не был наивным и догадывался: люди не поверят в то, во что не хотят верить. Но он поставил перед собой задачу быть услышанным – и намеревался добиться цели. В суде ему не требовалось убеждать кого-то в своей правоте, но он слыл справедливым судьей именно потому, что доказывал справедливость своих решений. В политике убедительность выглядит иначе, чем в суде, на этом поприще он был новичком. Однако надеялся до окончания каникул до мелочей продумать свою кампанию – убедить Обитаемый мир в виновности перед Исподним. Не столько ради сомнительного шанса предотвратить катастрофу, сколько… в надежде на будущее, если оно вообще есть у Обитаемого мира.

Ежедневные отчеты Пущена превратились в короткие записки: ничего нового выяснить пока не удалось. Града Горен бесплодно созерцал Исподний мир и попусту слушал «голос» Внерубежья – откровения ему не являлись. Ждана Изветен, будучи убежденным в том, что никакое внушение не поможет Горену увидеть то, чего не видел его отец (по выражению самого Изветена), все равно помогал ему в экстатических практиках – лишь бы Горен не искал других способов медитировать.

Йера передал ему последние слова, услышанные от Пущена, и Изветен тщетно и без особенной надежды на успех искал пути восстановить его память. Он заказал множество книг из Славленской национальной библиотеки, но не брезговал и старинными трактатами магнетизеров из собрания своего отца – лженаучными и малограмотными.

Инда сдержал обещание: славленские газеты прославляли Йеру Йелена, только никто об этом не читал – скучно читать хвалебные речи, не содержащие «жареных» фактов. Ситуация донельзя напоминала судейскую побасенку: «Йелен не дурак? Ну тогда я извиняюсь…»

Во вторник пришла телеграмма от Ветрена с приглашением на завтрашний ужин – видимо, его толкнули на это фальшивые мадригалы в газетах. Однако Йера обрадовался приглашению, ему хотелось поговорить с Ветреном об убедительности вообще и о политических играх с народом в частности. Встреча намечалась не в доме Ветрена, а в шикарной ресторации, но Йера принял это как некую игру: сумасшедшие не ходят по ресторациям, это не сочетается с общепринятым представлением о безумцах.

В среду утром, не дождавшись от Пущена обещанной бумаги, он отправил в агентство телеграмму, но ответа не получил. Новая волна подозрений и страхов застала Йеру врасплох, он вспомнил вдруг едкие слова Пущена о том, что маленькие секреты чудотворов стоят гораздо дороже жизни какого-то Горена. И если передача секретов Граде Горену не пугала чудотворов (и тем не менее старший Горен погиб), то Йера все же был членом Государственной думы и имел возможность обнародовать известные ему факты. Он проверил, лежат ли вырезки из контурных карт, изрисованных Пущеном, в ящике стола, и, не доверяя замкам на дверях (которые запирались только на ночь), переложил все отчеты агентства в сейф. И отправился в Славлену – поговорить с Пущеном об опасности, которая могла бы угрожать им обоим, а потом, перед встречей в ресторации, собирался навестить и Горена.

В агентстве Йеру встретил секретарь, попросил извинений за то, что не ответил на телеграмму, и сообщил, что Пущен нездоров, потому пока не составил нужной Йере бумаги. И Йера поверил бы во внезапную болезнь Пущена, если бы секретарь не прятал глаза, то бледнея, то краснея, и не выглядел столь обеспокоенным.

– Скажите, а болезнь Пущена серьезна? Она не угрожает его жизни? – на всякий случай переспросил Йера, думая как о возможном отравлении детектива, так и о какой-нибудь нарочно подстроенной травме.

Секретарь покачал головой и снова отвел глаза – видимо, вопрос был для него неудобным. Будто его наниматель был болен дурной болезнью…

– Скажите, я мог бы его навестить? – продолжил Йера. – В частном порядке…

– Не думаю, что в этом есть смысл… – уклончиво ответил секретарь.

И только тут Йера догадался: доктор Чаян говорил, что Пущен морфинист, которому удалось прекратить прием наркотика. И добавил: именно прекратить, потому что избавиться от наркоманической зависимости невозможно…

Йера оглядел приемную, в которой никого не было, нагнулся ближе к секретарю и спросил вполголоса:

– Он снова принимает наркотик?

Секретарь, явно вздохнувший с облегчением оттого, что дальше лгать клиенту нет смысла, медленно кивнул. И ответил так же тихо:

– Никто этого не ждал. Ничто не предвещало… Вы вряд ли представляете, насколько трудно морфинисту вернуться к нормальной жизни, а во второй раз… Это почти невозможно. Мы опасаемся, что агентство придется закрыть. Ну, не совсем, конечно… Но без Пущена оно будет одним из ряда других агентств. Я говорю вам об этом, потому что вы и без меня наведете справки…

Йера вспомнил блестящие глаза Пущена и нездоровый румянец на его щеках… Может быть, уже тогда он находился под воздействием морфина? И не продиктованы ли его страшные выводы воздействием дурмана? Или волнение и страх толкнули этого странного замкнутого человека к наркотику?

А секретарь сбивчиво продолжал:

– Мы здесь, конечно, не столь умны, как Врана, но мы давно вместе с ним работаем… И наверное, вам следует знать о наших подозрениях… Понимаете, соблазнить человека с наркоманической зависимостью нетрудно – довольно предложить ему ампулу с морфином. Просто на видном месте оставить, вы понимаете? Или, если это не сработает, сделать всего один укол. А ваше дело столь… деликатно…

– Скажите, утечка информации из агентства возможна?

– Мы работаем над этим. Но мы же рассылали запросы, мы не скрывали, что ведем дело Горена, понимаете? Судья, скажите, а то, что Врана рассказал вам в субботу, это в самом деле очень важно?

– Я думаю, знать это смертельно опасно, – коротко ответил Йера и с тоской посмотрел в окно. – Не бросайте расследования. Мне могут понадобиться услуги, которые не требуют столь блестящего ума, каким обладает Пущен, – например, охрана.

– Разумеется, судья. Мы к вашим услугам. Врана только анализировал факты, но собирали мы их без его участия. И… у него бывают просветления…

Йера вышел из агентства, оглядываясь. И некоторое время колебался: стоит ли ехать в Надельное? Эти визиты стали для Йеры не только привычными, но и желанными, он отдыхал в маленьком уютном домике за скромной чашкой чая, где Изветен создал атмосферу спокойствия и доброжелательности (несмотря на свои препирательства с Гореном). Но если за Йерой следят, то не выдаст ли он убежище Горена чудотворам? По пути он снова оглядывался, но никакой слежки не заметил.

Дорога через Завидное стала для него привычной, но днем, проходя мимо приютского садика с детской площадкой, прислушиваясь к звонким голосам играющих детишек, он непременно с улыбкой вспоминал Ясну – и Милу, конечно…

Горен встретил Йеру радостно – он, в отличие от Пущена, еще не до конца прочел тетрадь отца, присланную из Натана, и горел желанием поделиться найденным.

– Вот, судья, слушайте. Изветен все твердит, что отец ничего не видел, и он сильно ошибается. Слушайте: «Оно хохотало. Оно смеялось надо мной и над собственной шуткой. Ты хотел откровений, Югра? Получи же откровение. Ах, так ты не хотел откровений? Ты не верил ни в откровения, ни в медитацию? Ты просто делал вид, что медитируешь?

Я ездил на рудник по просьбе маркшейдера, он часто просил меня взглянуть на выработку, чтобы решить, в какую сторону двигаться дальше. Его не смутило, что я был навеселе (а я был навеселе, а не пьян до бесчувствия, как потом решил Белен), – маркшейдер тоже знал, что в этом деле важней интуиция, а не твердый расчет.

Я вышел за ограду, повинуясь внезапному желанию оказаться с Ним наедине. И прошел всего несколько шагов, когда на фоне черных туч увидел полупрозрачное, дрожащее, как мираж, видение. Его сдувал пронзительный ветер, размазывал по небу, но я разглядел девичий силуэт: девушка взялась рукой за тело свода (который я тоже видел отчетливо, хотя он и был прозрачен) и сдернула его с Обитаемого мира, как сбрасывают покрывало с постели. Я видел, как огонь хлынул в Беспросветный лес, как под напором ветров будто спички ломались деревья, я видел, как огненная река вспарывает мягкую породу будто тупым ножом, и чудовищным фейерверком летит вверх расплавленный камень, рассыпается мириадами капель.

И тогда оно захохотало. Нет, не от радости убийства Обитаемого мира, Оно хохотало надо мной. Над моим неверием в Его разум, над моим неверием в пророчества, в прикладное значение экстатического опыта. Слушая Его хохот, я не усомнился в смысле видения, будто этот смысл кто-то извне вложил мне в голову: свод рухнет по воле этой девушки, а не мрачунов, чудотворов, Врага или чудовища. И над этим Оно тоже смеялось – над многолетней работой в Ковчене, над моими попытками предупредить Обитаемый мир о грядущей катастрофе, над Танграусом и вторым его Откровением…

Я запомнил лицо той девушки – оно явилось мне слишком отчетливо и было изумительно красивым».

Горен торжествующе глянул на Изветена, который лишь поднял брови домиком в ответ.

– Судья, я уверен: это та же девушка, которую видел я.

– Только на основании того, что она тоже красивая? – продолжая глядеть на Горена с жалостью, переспросил Изветен.

– Не только.

– А что еще подтверждает твою уверенность?

Горен замялся и неубедительно проворчал:

– Я это чувствую. Я нарисовал ее портрет. Судья, не хотите взглянуть?

Он, не дожидаясь ответа, подошел к мольберту и повернул его к Йере. На предыдущей картине Йера больше интересовался профилем Йоки, а не нарисованной девушкой, а тут, увидев ее анфас, поразился вдруг сходству с лицом сказочника. Бога Исподнего мира. Предвечный, ведь именно на этой девочке Йока собирался жениться! Тогда, сидя в столовой за праздничным ужином, после выпитого вина, Йера счел рассказ Змая лишь милой шуткой…

– Изветен, отец этой девочки называет себя богом Исподнего мира… – пробормотал Йера. – И у меня есть основания предполагать, что он и есть Охранитель Врага, чудовище Исподнего мира. И именно его крылья, согласно второму Откровению, «взрежут непрочный щит».

Изветен посмотрел на Йеру скорей с укором, нежели с удивлением.

– Я не сомневался, что председателю думской комиссии известно многое… Но зачем же посвящать в это знание Горена? – вздохнул он огорченно.

– Наверное, потому, что его видения не просто фантазия… Я не могу объяснить, откуда эти видения берутся, но Пущен обратил внимание на пророчество о девушке. Он говорил, что оно не укладывается в логику остальных пророчеств Югры Горена.

– Поймите, судья, – чуть не взмолился Изветен. – Видение может соответствовать действительности, отражать как работу сверхсознания, так и воздействие мощнейшего эгрегора Внерубежья. Но толкование видений – это порочная практика. А потому в видениях нет никакого смысла, особенно для предсказаний будущего.

– Пущен снова начал употреблять морфин… – неожиданно для себя сказал Йера. После разговора с доктором Чаяном он обсуждал душевное здоровье Пущена с магнетизером.

Изветен отшатнулся от Йеры, покачал головой и закусил губу.

– Может быть, он тоже хочет прибегнуть к экстатическим практикам? – предположил Горен на полном серьезе.

– Не говори ерунду, – глянул на него Изветен. – Ох, судья, то, что вы сказали, – это по-настоящему страшно… Дело в том, что наркоманическая зависимость не просто неизлечима – она будто бы прогрессирует внутри человека, отказавшегося от приема наркотика, не спит, а становится невидимой. Но стоит только вернуться к зелью, и она выглядит так, будто человек этот долгие годы употреблял наркотик, его личность разрушается в одночасье… Пущен образованный человек, он не мог этого не знать. Он должен был понимать, что один укол морфина для него – это разрушение личности и скорая смерть. Конечно, психика таких людей неустойчива к соблазну, конечно, тяга к наркотику может взять верх над здравым смыслом. Но мне кажется, Пущен был слишком умен для этого.

– Да, в агентстве тоже подозревают чей-то злой умысел, – кивнул Йера растерянно. Он не предполагал, что случившееся столь безнадежно.

И теперь, объяви он во всеуслышание о предупреждениях Югры Горена, никто в это не поверит: сумасшедший судья слушает морфиниста Пущена!

– Я знал, что пророчества моего отца опасны для чудотворов! – Младший Горен вскинул лицо. – Судья, а Пущен успел прочитать эту тетрадь? Нашел в ней что-нибудь?

– Да. И собирался дать заключение для думской комиссии о том, что не мрачуны, а чудотворы намерены обрушить свод…

– Я сомневаюсь, что теперь он сможет сделать заключение, – снова покачал головой Изветен. – Я, конечно, предполагал что-то подобное, но предполагать и доказать – разные вещи.

15 июля 427 года от н.э.с.

На полукруглой эстраде милая шансонетка пела нехитрые песенки о любви, однако Крапа заметил, что сделаны эти песенки с большим вкусом, хоть и стилизованы под городской фольклор, голос у девушки приятен, слух безупречен, а скрипка, гармоника и фортепиано играют на редкость профессионально. Недаром это одна из самых дорогих рестораций в Славлене.

– Как вам понравилась пьеса? – спросил Хладан, ловко расправляясь с морским раком.

– Пьеса в самом деле неплохая, но мне показалось, что главную роль следовало отдать более талантливой актрисе… – сдержанно усмехнулся Крапа.

– Зато как она хороша, эта Злата Венчанка… – Хладан прищелкнул языком.

– Мне кажется, эта роль для нее слишком драматична. Ей бы следовало играть в водевилях, там бы она добилась большего успеха у зрителей.

– Мне придется с вами согласиться. И все же… Как она хороша! Скажите, Красен, а почему вы не женитесь?

– Я был женат, но служба отнимала у меня так много времени, что жена сбежала от меня с инструктором по плаванью из Стерции, нечудотвором. Впрочем, его она тоже оставила очень быстро и сейчас замужем за почтенным преподавателем Ковченского университета.

– Прошу прощения, если задел вас бестактным вопросом… – Инда мило улыбнулся.

– В этом вопросе нет ничего бестактного. К тому же все это было давно и я не питал к своей жене сильных чувств.

– Вы моложе меня. Не хотите отбить очаровательную Злату Венчанку у постановщика пьесы?

– Признаться, нет. Она не в моем вкусе. Вот та милая девушка нравится мне гораздо больше… – Крапа кивнул на эстраду.

– У вас прекрасный вкус. Но, боюсь, именно эта девушка не станет принимать ухаживания ради дорогих подарков или из-за высокого положения поклонника.

– В этом ее особенная прелесть.

Крапа зна́ком подозвал распорядителя и заказал корзину роз, конфеты и бутылку игристого вина.

– Как вас представить девушке? – вежливо спросил распорядитель.

– Меня зовут Крапа. И попросите ее еще раз спеть «Такая простая история любви». Но именно попросите, мне бы не хотелось, чтобы мой скромный подарок выглядел платой за работу.

– Красен, вам надо чаще бывать в Славлене, – посмеялся Хладан. – Развлечения идут вам на пользу.

– Они меня утомляют.

– Смотреть с балкона на кровавые зрелища вам нравится больше?

– Это моя служба.

В тот миг, когда милая шансонетка посмотрела в сторону Крапы озорным и испытующим взглядом, Хладан как нарочно отвлек его неожиданным восклицанием:

– Взгляните-ка, Красен! Кто к нам пожаловал! Какая неожиданная встреча!

Крапа посмотрел по сторонам.

– Вон там, через столик от нас! Узнаете?

– Признаться, нет, – с трудом сдерживая неудовольствие, ответил Крапа.

– Это же заметные политики Славлены, депутаты Верхней думной палаты. Их фото часто появляются в газетах. Вы, наверное, редко читаете славленские газеты.

– Не каждый день. Обычно я пользуюсь дайджестами.

– Спиной к нам сидит один из лидеров правых, владелец завода «Ветрен и сыновья», а лицом – не кто иной, как Йера Йелен.

Крапа слишком резко повернул голову в сторону пришедших – получилось не очень вежливо, тем более что Йера Йелен заметил взгляд Крапы, удивился и долгую секунду смотрел ему в глаза. В нем не было никакого сходства с сыном, даже отдаленного. Даже такого, которое неизбежно возникает между людьми, когда они долго живут вместе.

А шансонетка приготовилась петь, скрипка уже выводила безыскусную мелодию «Такой простой истории любви», и Крапа повернулся в сторону эстрады – было бы неловко просить спеть эту песенку еще раз только потому, что он был занят разглядыванием отца Йоки Йелена.

Ах, как легко песенка слетала с губ шансонетки, порхала под высоким потолком, освещенным тысячами солнечных камней, позванивала хрустальными подвесками на люстрах, посверкивала на позолоте отделки, играла в струйках фонтана. Что за чудный голос… Крапа никак не мог понять, что так тронуло его в этой незамысловатой песне – может быть, искренность? Простота? Легкость?

«Я спою о двух без памяти влюбленных,

Это вечная история любви».

Такие стихи институтки переписывают из альбома в альбом, большего они не стоят. Крапа решил было, что современная поэзия Исподнего мира, опустившаяся от золотого своего века к льстивому классицизму и, в противовес ему, скабрезному фольклору, окончательно испортила ему вкус, но тут заговорил Хладан:

– Прелестная песенка. Именно прелестная – как деревенская простушка в венке из васильков… Да, Красен, я еще раз соглашусь с вами: Злата Венчанка не подходит для драмы, ей не хватает этой самой простоты и правдивости. И смелости. Заметьте, эта певичка не боится показаться смешной, не думает о том, в каком ракурсе ее лицо особенно привлекательно, она не играет, а потому не скатывается до пошлой уличной патетики и жеманной лирики дамских салонов. Кстати, как вам тут нравится?

– Обилием блеска напоминает резиденцию Стоящего Свыше… – усмехнулся Крапа. – Впрочем, и стол тут не хуже. Это в самом деле самая дорогая ресторация Славлены?

– Возможно. Здесь по большей части ужинают нувориши, аристократы предпочитают частные приемы, отсюда блеск и позолота. Но мне нравится все это, я немного устал от полутьмы камерных заведений, иногда мне хочется шума, света и многолюдья. Опять же, где еще я увижу, с кем водит дружбу Йера Йелен… – Инда посмеялся.

– Я почему-то думал, что Йелен социал-демократ…

– Совершенно верно, он избран в Верхнюю палату от левой партии. В этом-то и состоит самое интересное. Нет, я бы не удивился, если бы Йелен ужинал с каким-нибудь правым аристократом, – политические убеждения не должны мешать дружбе с равными. Но Ветрен – безродный выскочка, скоробогач. Думаю, он с трудом окончил семилетку. О чем Йелену с ним говорить? Неужели об Исподнем мире?

Крапа удивленно воззрился на Хладана.

– Да, представьте себе! – со смехом ответил Инда на его взгляд. – Мне пришлось изъять у него три тома энциклопедии Исподнего мира, он раздобыл их у одного шарлатана, который предлагает всем желающим совершить мысленное путешествие в Исподний мир. Жена Йелена даже собирала благотворительную помощь детям Исподнего мира, когда узнала, как бедно они живут. Крупы, сахар, рыбий жир, игрушки… Не хотите переправить это в Хстов?

– Думаю, раздача помощи бедным – слишком кровавое мероприятие для хстовичей, – кашлянул Крапа. – И что, много она собрала?

– О, да. Только рыбьего жира – около трех гектов.

– Не думаю, что это хоть сколько-нибудь поможет детям Хстова, – поморщился Крапа. – Мне кажется, три солнечных дня дадут гораздо больше, и дадут всем детям сразу. Так что помощь Йоки Йелена Исподнему миру куда существенней, чем благотворительность его матери.

– Именно, Красен. Об этом я и хотел поговорить. Не знаю, бывали ли вы в окрестностях замка в последние дни, но думаю, там сейчас вовсю сияет солнце. Потому что Йока ежедневно получает энергию за сводом…

– Его нашли? – Крапа постарался спросить об этом невозмутимо.

– Нет, но это и не важно. Я недавно говорил с Явленом, и он со мной согласился. И просил, чтобы я поговорил и с вами тоже. Так вот, он тоже считает, что солнце над Выморочными землями – расточительство, которое Исподний мир не может себе позволить. Там нет ни пахотных земель, ни густонаселенных мест, исключая окрестности Волгорода. Хстову и его землям солнце гораздо нужней.

– Хладан, вам есть какое-то дело до пахотных земель Хстова? – Крапа уже понял, куда клонит этот хитрый человек.

– Мне лично – нет, нисколько. Но с нашими стратегическими интересами в Исподнем мире эта точка зрения тоже совпадает. А мне нужен оборотень.

– Он же мертв… – усмехнулся Крапа.

– Красен, давайте я хотя бы вам не буду доказывать очевидное. Я виделся с ним несколько дней назад. Он жив, здоров и полон сил. И мне он нужен. Для чего – мне бы не хотелось объяснять, это не соответствует вашей ступени посвящения. Но мне надо, чтобы он был в полной моей власти. Поэтому его дочь должна находиться не в замке Сизого Нетопыря, а в Хстовской башне Правосудия. Любой ценой, Красен. Вы слышали? Любой ценой. Это приказ. Сровняйте замок с землей, перебейте всех его колдунов и колдуний, вешайте невинных младенцев и рассыпайте золото гектами. Но девочка должна быть в Хстове не позднее начала сентября.

– Я так и знал, что этот увеселительный вечер вы задумали ради какого-то важного дела… – добродушно проворчал Крапа, проявляя чудеса артистизма.

– Ничего подобного. Приказ я мог бы передать вам и возле портала. Продолжим увеселения. У меня на этот счет есть одна идея: давайте позовем за наш столик видных политиков Славлены… Мне кажется, у нас получится занимательная беседа.

* * *

Йера не умел быть хитрым. А потому разговор с Ветреном не клеился. Тот в самом деле пригласил Йеру в ресторацию без всякого повода для встречи, предполагая, видимо, сойтись с ним короче, ну и поддержать его реноме.

Ветрен не осознавал своего магнетизма, не задумывался о том, какой талант помог ему стать видным политиком. Как уличный певец-самоучка, не зная нотной грамоты, все равно поет красиво и правильно, если имеет слух и голос. Вряд ли поющая в этой ресторации девушка училась вокалу, но пела она премило.

Сначала они с Ветреном беседовали на террасе, но к подаче горячего перешли в зал – Ветрен решил, что плетеные из соломки столики не соответствуют заказу. Это Йера ценил изысканную простоту – Ветрен искал золотого блеска, кричащей роскоши и… шума воды в фонтане.

Сотни солнечных камней, заправленных в многочисленные хрустальные люстры, заставили Йеру содрогнуться на пороге. Роскошь в самом деле кричала – о скором конце Обитаемого мира. И Йера не удержался:

– Знаете, Ветрен… За все это нам придется дорого заплатить…

– Надеюсь, вы говорите не о стоимости ужина, – улыбнулся тот.

– Я говорю о том, что цена нашего богатства – то, что происходит за пределами свода.

– Судья, я отношусь к тем людям, которые будут хорошо жить при любой власти. А потому уверен, что ответственность за это несут господа чудотворы, а не мы с вами.

Йера уже хотел с ним поспорить, но тут неожиданно заметил Инду – и спорить с Ветреном расхотелось. Йера даже думал немедленно уйти, но это было бы невежливо. И глупо.

Приглашения за столик чудотворов он не ожидал. И надеялся, что Ветрен откажется, но тот счел предлагаемое знакомство полезным. Нет, он не был наивным, он прекрасно понимал, что ни о какой дружбе с чудотворами речи не идет, однако сам факт ужина за одним столом уже мог сослужить политику неплохую службу.

Но когда Инда представил своего товарища, Йера тут же перестал считать ужин безнадежно испорченным – это был Крапа Красен, человек, писавший статьи в энциклопедию Исподнего мира, человек, который помог Йоке и сказочнику выехать из города Хстова!

Красен тоже смотрел на Йеру с интересом, которого тот не мог понять. И конечно, Инда пытался выставить Йеру в невыгодном свете – и перед Ветреном, и перед Красеном, – но это уже не задевало.

16 июля 427 года от н.э.с. Исподний мир

– Ах какая чудная вещь! – Мамонька поворачивала выглаженную рубашку под разными углами к свету. – Такие рубашки знать по праздникам надевает. Да что знать – такую и Государю надеть не стыдно.

Волчок спрятал улыбку. Рубашку ему накануне передал Зорич вместе с письмами от Спаски. Мамонька выгладила ее к утру и принесла Волчку в комнату.

– Наденешь?

Он кивнул. Конечно, простому гвардейцу не пристало носить столь дорогие вещи – заказать такую вышивку стоило больше, чем Волчок получал за полмесяца. Но издалека это в глаза не бросалось, рубашка была повседневной, а не праздничной, что составляло ее основную ценность и говорило о хорошем вкусе владельца. Впрочем, для Волчка ее ценность состояла в другом.

– Ай, рукодельница! – продолжала восхищаться мамонька. – Ай, умница! Ну что ты надулся, как мышь на крупу? Тебе хоть нравится?

– Нравится, – ответил Волчок.

– Нет, ты просто не понимаешь! Это же какая работа тонкая!

– Мамонька, я все понимаю. И мне очень нравится.

– Ну смотри! Не порви, не испорти. Нарукавники ты надеваешь, когда чернилами пишешь? А то протрешь рукава…

– Да, я надеваю нарукавники. Всегда. Иначе бы у меня вообще рубашек не было. Мне идти скоро…

– Хорошо, хорошо, одевайся. Я на завтрак манную запеканку сделала. С медом хочешь или со сметаной?

Несмотря на кажущуюся скромность рубашки, Красен сразу ее заметил, хотя Волчок не снимал безрукавку.

– Ух ты, разоделся-то! – сказал чудотвор еще с порога. – Откуда такая вещь? Неужели купил?

– Невеста подарила. Купить такое мне не по карману.

– Рукодельница… Не всякая белошвейка за такое возьмется.

Красен явно не выспался и, похоже, мучился похмельем, но был странно весел и даже мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Волчок долго сомневался, но потом все же спросил:

– Как прошел ваш вчерашний выезд?

– На самом деле итог его довольно печален, у меня дурные новости.

– А… мне показалось…

– Но сам вечер был неплох, хотя я и отвык от подобных развлечений. И… я сегодня немного влюблен.

Наверное, Волчок слишком откровенно хлопал глазами, потому что Красен поспешил объясниться:

– А что тебя так удивляет? Или ты считаешь, что я для этого слишком стар? Когда мне было столько же лет, сколько тебе, я тоже считал стариками тех, кому за сорок.

– Я вовсе не считаю вас стариком. Но обычно отношения с женщинами у зрелых людей строятся на других чувствах… – усмехнулся Волчок.

– Это ты об Огненном Соколе и хозяйке твоей комнаты?

– Например.

– Огненный Сокол – приземленный человек, тебе не стоит брать с него пример. Хотя, конечно, победы такого сорта ценятся в среде военных, но у низших чинов, а ты собираешься пойти дальше, если я ничего не путаю. А там приняты дорогие подарки, красивые и долгие ухаживания, тайные страсти… Вот что́ ты намерен подарить своей невесте в ответ на ее подарок?

Волчок задумался и ответил не сразу:

– Думаю, домик в Хстове ко дню свадьбы ей вполне подойдет.

– Фу, как это неромантично! Домик в Хстове – это само собой.

– А… что нужно?

– Не знаю. Надо подумать. Больше всего девушки любят побрякушки – колечки, сережки, подвески… Но такие вещи чаще дарят содержанкам, невестам – только по случаю, например при помолвке. Сколько ей лет?

Волчок почему-то смутился.

– Ей? Четырнадцать… Почти…

Красен взглянул на него с удивлением и кашлянул:

– Я бы подарил ей куклу… У тебя еще есть время накопить денег на домик в Хстове. Впрочем, сегодня я влюблен в девушку, которая моложе меня лет на двадцать пять, так что мы квиты. А давай бросим все дела и отправимся в лавку к ювелиру! Может, и я найду что-нибудь такое, что не оскорбит честь юной девушки и ни к чему ее не обяжет…

– Наверное, у вас там есть вещи получше наших… – Волчок испытующе посмотрел на Красена.

– Ювелирное искусство везде одинаковое – либо дешевая штамповка, как твоя золотая булавка, либо – уникальная вещь, как твоя новая рубаха.

– У меня с собой нет столько денег.

– Я тебе одолжу. Пошли. Мне не хочется сегодня сидеть в кабинете. И писать письма третьему легату и Огненному Соколу мне не хочется тоже. Хотя придется. Кстати, завтра мы поедем на Змеючий гребень, на одну или две ночи. Я мог бы поехать без тебя, но скучно торчать там целый день одному, если в первую ночь ничего не выйдет. Да и в дороге будет повеселей.

Ага, Красен собрался встретиться со своим человеком в замке. Как и в тот, самый первый раз, когда заставил Волчка стучать по засову. Надо отправить голубя, может быть, Чернокнижнику удастся выследить чудотвора.

Красен начал с самых богатых ювелирных лавок. Нет, денег Волчку было не жалко, но Спаске бы не понравилось ничего из того, что они видели. И… в самом деле, это напоминало выбор подарка для девки с заставы, только дороже.

Только в четвертой по счету лавке Красен вдруг ткнул пальцем в выставленные на обозрение самоцветы. Лавочник, дертский купец, залебезил вокруг, начал расспрашивать, что ищут богатые гости. И Красен очень быстро выбрал заколку с веткой красной смородины из камня. Работа была тонкая, внутри каждой ягодки сквозь тонюсенькие прожилки просвечивали семечки – словно это была живая, настоящая красная смородина. Хотя сами по себе камни не были дорогими, вещица стоила немало.

– Я думаю, самое то, – довольно сказал Красен. – Со вкусом, но без кричащей роскоши. И ни к чему не обяжет.

После покупки Красена лавочник взбодрился и залился соловьем, рассказывая Волчку, какими полезными свойствами обладают самоцветы, от каких болезней лечат, в каких делах помогают, что означают.

– Вот. Кольцо с сапфиром – сапфир защищает целомудрие и скромность, предохраняет от беспочвенной ревности, это хороший подарок невесте, особенно если у нее синие глаза.

– Я не хочу кольцо… – проворчал Волчок.

– Вот, подвеска с сапфиром. В форме сердечка, в знак любви. Оправа из белого золота.

Волчок поморщился.

– Или изумруд. Тоже полезен для сбережения целомудрия, но больше подойдет к зеленым глазам. Тут золотая оправа.

– А это что? – Волчок показал на подвеску со странным сине-зеленым камнем. Он тоже был сделан в форме сердца, только настоящего, человеческого сердца. И оправлен в золотой ромб – будто распят.

– Это… – Лавочник помедлил. – Камень разлученных. Он родственник кошачьему глазу, вот, посмотрите, характерный блик – будто смотришь в кошачий зрачок. Но этот камень намного дороже кошачьего глаза, потому что обладает свойством предупреждать об опасности. Его дарят перед разлукой, и если цвет его остается синим или зеленым, то с возлюбленным все хорошо. Но если в его глубине появляется красный отлив, значит возлюбленному грозит опасность. Оправа почти не касается камня, чтобы видна была его глубина. Замечу, оправа тоже хорошей работы…

– В самом деле, оправа необычная и камень красивый, – сказал Красен.

– Я его куплю, – кивнул Волчок.

– Это дорогой камень… – скромно потупился лавочник.

– Мне все равно.

Подвеска притягивала Волчка, ему непременно захотелось подарить ее Спаске. Он не верил, что камни могут менять цвет, а потому надеялся, что Спаска перестанет за него бояться. Но кроме этого в камне было что-то манящее, какой-то тайный смысл, который Волчок никак не мог разгадать.

Он стоил не меньше, чем рубашка, присланная Спаской, а может и немного больше. Волчок не считал возможным одалживать деньги у Красена, а потому сбегал домой и сам расплатился за подвеску.

За обедом Красен оставался весел, радовался приобретению Волчка, говорил о девушках, однако с каждой минутой его веселье все сильней казалось наигранным. Иногда он замолкал задумчиво, словно просчитывал что-то в голове, и после этого продолжал разговор невпопад.

– Ладно, – мрачно сказал он, поднимаясь из-за стола. – Хватит. Пора за работу.

И Волчок понял, почему Красен тянул время и не хотел приниматься за письма: по-видимому, он получил приказ, который не очень-то стремился выполнить. Даже после того как Красен вывез из Хстова Змая со Спаской и ее добрым духом, Волчок не вполне ему доверял, да и Змай говорил, что полностью доверять чудотвору не стоит, но тот однозначно действует вразрез со стратегией своих начальников в Верхнем мире.

Диктуя письма, Красен запинался на каждом слове, требовал то вычеркнуть что-нибудь, то вставить, ходил по кабинету и надолго замолкал. Чудотворы требовали любой ценой вытащить Спаску из замка, а это означало, что Змай благополучно добрался до Верхнего мира, успел заявить о том, что он жив-здоров и мешает чудотворам. Торопить храмовников с началом войны против замка Сизого Нетопыря не требовалось, но Красен писал третьему легату и об этом: требовал отчета о продвижении дел и о том, что́ Храм предпринял в ответ на строительство оборонительной стены в замке, почему не предотвратил заранее помощь Государя Чернокнижнику.

Письмо Огненному Соколу он продиктовал быстрей: требовал обеспечить круглосуточные гвардейские дозоры вокруг замка. А также предлагал подумать, как выманить оттуда Спаску. Требовал отчета, что о ней известно Особому легиону, чтобы человек чудотворов мог этим воспользоваться. Волчок усмехался, когда писал это письмо, так что Красен даже спросил, что он находит в нем смешного.

– Если я правильно вас понял, письмо нарочно написано столь вызывающе, чтобы вывести Огненного Сокола из себя. Чтобы он ни в коем случае не поделился тем, что знает, а захотел обойтись без помощи вашего человека и присвоить все заслуги себе.

– Это бросается в глаза? – с тревогой осведомился Красен.

– Не очень. Я хорошо знаю капитана Знатуша, да со стороны и видней, а сам он этого не заметит.

– Может, немного смягчить?

– Не надо. Если, конечно, вы добиваетесь именно того, что я сказал.

– Я уже говорил, ты далеко пойдешь… А с письмом третьему легату тоже все ясно?

– Нет. Тут я не очень хорошо понял, чего вы добивались. И… было бы интересно это узнать.

– Меньше знаешь – крепче спишь, – проворчал Красен. – Но если ты в теоретическом смысле, как прием добиться своего… Третий легат только и ждет, как бы ускорить начало войны, а это не пойдет на пользу храмовникам. Они начнут рубить с плеча, поссорятся с Государем до того, как смогут ответить ему силой оружия… Впрочем, это очень мало и… слишком зыбко. Но большего я пока сделать не могу. Мы напишем и третье письмо. Государю.

– Опять? – Волчок поднял глаза.

– Нет. Я напишу его от своего имени, не беспокойся. Должен же я возмутиться тем, что Государь помогает колдунам, а заодно припугнуть его гневом Храма… Может, это заставит его быть осторожней и пресечь лишние проповеди хстовичам, а главное – армейцам.

Когда Волчок распахнул двери в «Пескарь и Ерш», сразу же увидел Огненного Сокола за ужином.

– Мамонька, это я! – крикнул Волчок, придержав рукой колокольчик.

– А тебя давно ждет капитан Знатуш. – Она улыбнулась Огненному Соколу, выйдя из кухни. Ага, уже капитан Знатуш, а не господин гвардеец… И, судя по скучающей физиономии капитана, тот получил, что хотел.

– Я вижу, – угрюмо ответил Волчок, расстегивая булавку на плаще.

– Посмотрите, капитан, какую рубашку ему вышила моя племянница, не правда ли, ее не стыдно надеть и Государю?

Огненный Сокол равнодушно глянул на Волчка и кивнул.

– Мастерица! Рукодельница! – продолжала мамонька, и чем больше она щебетала о тонкой работе и качестве арутского шелка, тем кислей делалось лицо капитана. И Волчок подумал вдруг, что мамонька не хуже Красена умеет настроить собеседника на нужный ей лад, ведь теперь Огненный Сокол ничего не спросит о рубашке, даже думать о ней больше не станет.

– Садись, чего встал? – усмехнулся капитан.

Он хотел знать, что говорил Красен, когда диктовал письмо Государю, – Волчок приврал немного, они с Красеном обсудили это заранее. Еще Огненный Сокол требовал, чтобы Волчок непременно рассмотрел человека Красена из замка, и приуныл, когда Волчок рассказал о том, как стучал по засову. Он спрашивал, что Красену известно о девочке-колдунье, есть ли у Красена план замка, знает ли он, где она ночует и как ее охраняют. Говорил ли Красен об искусственном камне, что это такое и что нужно для его изготовления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.