Испытание философии
В помощь самостоятельному мышлению. Учебное пособие
Андрей Карпов

Иллюстратор Елена Симонова

© Андрей Карпов, 2023

© Елена Симонова, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0060-3659-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВВЕДЕНИЕ

Человек думает: ему приходят в голову мысли. Иногда он делится ими с другими людьми. Каждый день обыденные дела требуют нашего внимания: мы что-то решаем, создаём себе мнение о том, что нас окружает, меняем его. Мы общаемся: спрашиваем, высказываем свою точку зрения, просто беседуем. Но иногда нас заносит. Вместо того чтобы говорить о своих делах или об обстоятельствах нашей жизни, начинаем рассуждать о том, что не имеет к нам непосредственного отношения. И тогда наш собеседник вправе заметить, что мы философствуем. Становится неприятно, будто нас уличили в чём-то постыдном. Язык подвёл нас: слова на какое-то время заслонили нам жизнь.– Слова, не приносящие пользы. Слова, от которых почти невозможно перекинуть мостик к реальным делам. И если человек по каждому поводу пускается в философствование, жизнь, оставленная им без внимания, обкрадывает его. Такова участь Чацкого. Привычка рассуждать, которой он отдаётся с упоением, оставляет его без слушателей. Желаемое счастье ускользает от него. Всюду лишний, он бежит, унося в себе причину своих страданий. Чацкий бесспорно умён. Но его ум проявляется лишь в словах. Он наполняет их энергией, и они звучат подобно грому, пугая московских обывателей, не привыкших к таким речам. Впрочем, им не о чем беспокоиться: гром, как известно, – лишь колебания воздуха. Красота слога и сила выражения Чацкого выпадают общим местам. Всякому пустяку он придаёт значение символа: анекдот из жизни дядюшки Фамусова становится символом века минувшего.¹ Подхалимаж Молчалина превращается в упрёк власти: угодничество в людях ценят выше ума.² Заезжий француз вызывает целую бурю возмущения преклонением перед заграницей.³ Чацкий заражён философствованием. Неумение мыслить и говорить просто, не принимая позы оратора, позволяет объявить его сумасшедшим. И действительно, человек с таким умом должен владеть своей способностью рассуждать, а значит применять её в нужное время и в нужном месте.

Столкнувшись с философией в виде привычки к общим рассуждениям и убедившись в её бесплодности, мы не можем иметь о ней хорошего мнения. Однако многие люди посвятили философии всю свою жизнь. Философские книги составляют обширную библиотеку. Видимо, философия представляет собой нечто большее, чем просто праздное занятие ума. Она имеет своё место в европейской истории вот уже более двух с половиной тысяч лет, – а это, согласимся, почтенный возраст, – и часто играла в ней далеко не последнюю роль, многие науки могут считать философию своей родной матерью. Во всяком случае, то основание, на котором держится привычный нашему глазу мир – мир техники и просвещённой цивилизации, и которое называется научным знанием, заложила именно она. При этом сама философия – не наука. В ней нет фактов, открытий, а значит, нет приращения знания: в результате философского рассуждения количество того, что известно человеку, не увеличивается. Единственное, что может философия, – это научить человека смотреть на то, что ему известно, другими глазами, изменить наше мировоззрение. Она – не более чем способ дать себе отчёт, каковы наши взгляды на мир, почему они сложились именно таким, а не каким-либо иным образом. Обычно мы действуем согласно нашим убеждениям, – а они есть у каждого человека. Мировоззрение уже заложено в нас – благодаря образованию, воспитанию, событиям нашей жизни. Мы исходим из него, однако если бы нас попросили высказать наши взгляды, мы попали бы в затруднительное положение. – Мы бы убедились, что не всегда можем ответить на вопрос, почему мы уверены, что надо поступать именно так, а не иначе. Кто-нибудь даже бы возмутился: а почему он должен давать отчёт в своих действиях?! Более того, выяснилось бы, что часть наших взглядов противоречит друг другу: в разных ситуациях мы пользуемся разными из них, что даёт нам счастливую возможность потакать самим себе, не нарушая наших принципов. Философия способна дать нам орудие для наведения порядка внутри себя. Её идеал: мировоззрение, в котором все принципы увязаны между собой, где ни один из них не остаётся необъяснённым. А это значит, что человек, исповедующий мировоззрение, сознательно принимает именно такие принципы: если объяснение его не устраивает, он просто не включает принцип в своё мировоззрение.

Это тяжёлая работа, и может найтись множество причин, чтобы её не делать. Во-первых, непонятно, для чего она нужна, – ведь большинство людей прекрасно себя чувствует, не занимаясь никакой философией. Во-вторых, можно воспользоваться плодами чужого труда: философы прошлого потрудились изрядно; они бы, конечно, обрадовались, узнав, что кому-то понадобились их мысли. В-третьих, а вдруг философия бессильна? – Ведь не секрет, что человек после всех рассуждении может махнуть рукой и остаться при своём прежнем мнении. И наконец, где гарантия, что философия изменит наше мировоззрение в лучшую сторону – может быть, устранив из него все противоречия и всё объяснив, мы увидим, что с таким мировоззрением и жить-то нельзя?

Возможно, что философия бесполезна; вполне вероятно, что она опасна, – но чтобы вынести ей окончательный приговор, необходимо попасть на её территорию. Приходится идти на риск. Испытывая философию, не следует забывать, что задавая вопросы о ней, мы задаём тем самым настоящие философские вопросы, а отвечая на них, – уже философствуем. Сделавшись философом хотя бы на время, человек начинает жить по тем же законам, по которым живёт и вся философия, а это не может пройти безнаказанным, – не оставив в его душе след, возможно неизгладимый. Похоже на то, что мы ставим эксперимент на самих себе, не зная заранее, чем он для нас обернётся.

Какова же программа нашего эксперимента? Море философской литературы безбрежно, но ведь в нём – ещё не вся философия. То, что вылилось в книги, – это парадный подъезд философии, ярко сверкающая вершина айсберга. Будничная работа мысли незрима. Это – идеи и сомнения, самоубеждение и саморазоблачение… Когда читающий философскую книгу философствует, соглашаясь и споря с отсутствующим автором, кто знает об этом?.. И даже сам человек порою не замечает, когда его посещают философские мысли.

Чтобы охватить разом всю философию, а не перебирать одну её форму за другой, необходимо взглянуть на неё из точки, в которой все эти формы пересекаются. Несомненно, такой точкой является её имя. Ведь первое, что объединяет всё, что называется философией, это как раз общее имя.

Люди, знакомясь между собой, называют друг другу свои имена. Имя – начало доверия. Для человека, представившегося по имени, оно заключает в себе готовность идти на контакт. Часто бывает, что, почти ничего не зная о человеке, мы стараемся по одному только имени создать себе о нём представление. Потом, конечно, окажется, что мы ошибались, – в применении к людям этот метод обрекает нас на ошибку. Можно ли ожидать, что та же участь нас постигнет и в отношении философии? Вдруг её имя обладает достаточной ёмкостью, чтобы вобрать в тебя всё, что составляет существо философии?..

Литература

Грибоедов А. С. «Горе от ума». – «Лумина», Кишинёв, 1976

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Европейская привычка мыслить последовательно. – Возможность выражения мысли в словах. – Что такое суждение и какое суждение можно считать философским. – Язык, на котором разговаривают философы. – Безумное чаепитие Алисы в Стране чудес. – Можно ли высказать одну и ту же мысль в разных словах? – Задача, которую решает каждый философ. – Философия и афинский суд. – Спор Протагора с Еватлом. – Там, где кончается право убеждать. – Логика против софизмов. – Противоречия и формальная логика. – Особенности философского метода. – В поисках обоснования. – Порочный круг. – Проблема последнего основания. – Критерий очевидности. – Искушение философа. – Загадка философии.

«Безумное чаепитие», к стр. 14

Первое, что может сообщить имя, это – национальность нашего собеседника. Философия гречанка. Её родина – Древняя Греция. Исконное написание её имени – φιλοσοφία. Но куда потом ни привела бы её судьба, философия всюду сохраняла свою греческую первооснову – привычку мыслить особым образом: чтобы всякая последующая мысль была укоренена в предыдущей.⁴ Эта поступательность мышления, когда следишь за мыслью и кажется, будто поднимаешься по лестнице, переступая со ступеньки на ступеньку, хотя и возникла как способ философского рассуждения, оказалась настолько ценным приобретением, что стала основанием для всей европейской культуры.

Открыв, что мысль можно выстроить наподобие лестницы, философия была вынуждена заняться ступеньками, из которых эта лестница складывается. Как бы быстро и широко ни текли наши мысли, осознать их умом, и уж тем более выразить для другого можно, только заключив их в слова, сделав содержанием речи. А речь человека устроена так, что распадается на отдельные блоки – фразы. Соответственно, и мысль разбивается на отрезки: слова, заключившие в себя такой отрезок мысли, обладающий самостоятельным смыслом, образуют философскую фразу – суждение.

Мы не разговариваем суждениями. Наши слова не всегда используются для выражения мысли. Гораздо чаще мы ими просто комментируем действия. Но даже если мы что-либо утверждаем, это ещё не суждение в чистом его виде. Философ найдёт, что наши фразы полны лишних слов, что на одну мысль мы тратим по нескольку предложений. И хотя обычная наша речь иногда всё же вспыхивает искорками суждений, она – скорее голос сердца, чем порождение рассудительного ума. Для чёткого и ясного выражения мысли требуется особое построение речи. Не обмен репликами – как в разговоре, а монолог, текст, сообщающий, что мы желаем сказать. Но и этого не достаточно. Добросовестный философ будет стремиться свести свою речь к цепочке суждений. Ему никогда не удастся добиться здесь совершенства, – это бы означало, что он полностью заглушил в себе голос сердца, предоставив слово одному уму. Человек же сочетает в себе и то и другое. И всё же в речи философа акцент смещается: высказать суждение становится его целью. И такая речь настолько отличается от обычной, что кажется, будто она построена совсем по другим законам – чуть ли не звучит на похожем, но всё же другом языке. Поэтому и говорят о философском языке – языке суждений.

Каковы же законы этого языка? В сказке Льюиса Кэрролла девочка Алиса, блуждая в Стране чудес, случайно оказалась в странной компании. Вместо приглашения к столу ей было предложено ответить на загадку – чем ворон похож на письменный стол?⁵ Несомненно, от Алисы требовали суждения. Как же она должна была поступить? Обычное употребление слов «ворон» и «письменный стол» помочь ей ничем не может: никому ещё не приходило в голову сравнивать столь непохожие вещи. Не имея возможности занять подходящее суждение у других, Алисе следовало бы сконструировать его самой. Для этого ей пришлось бы создать понятие ворона, включив в него всё, что только можно о нём сказать, и понятие письменного стола – точно таким же образом, а потом посмотреть – нет ли чего общего, то есть не пересекаются ли они. К счастью для Алисы, разговор пошёл дальше, избавив её от этой работы.

Правильно построенное суждение требует, чтобы слова превращались в понятия. Это превращение происходит в уме философа, когда он видит вместо различий в употреблении слова разные свойства – признаки, присущие одному и тому же, что этим словом обозначается. Само суждение для философа выражает отношение между понятиями. Не высказанное Алисой суждение установило бы отношение сравнения между понятиями «ворон» и «письменный стол».

« – По-моему, это я могу отгадать, – сказала Алиса.

– Ты хочешь сказать, что думаешь, будто знаешь ответ эту загадку? – спросил Мартовский Заяц.

– Совершенно верно, – согласилась Алиса.

– Так бы и сказала, – заметил Мартовский Заяц. – Нужно всегда говорить то, что думаешь.

– Я так и делаю, – поспешила объяснить Алиса. – По крайней мере… По крайней мере, я всегда думаю то, что говорю… а это одно и то же…

– Совсем не одно и то же, – возразил Болванщик. – Так ещё чего доброго скажешь, будто «Я вижу то, что ем» и «Я ем то, что вижу», – одно и то же!»⁶

Разговор увяз, превратившись в спор о словах. Но спор этот имеет вполне философский подтекст.

Конечно, Болванщик прав: думать, что говоришь, и говорить то, что думаешь, – это совершенно разные принципы. По смыслу они даже противоположны друг другу: человек, который избегает говорить то, что он думает, вынужден думать то, что он говорит. Впрочем, может быть существуют такие условия, когда посрамлён и Болванщик? Про глупца говорят: что у него на уме, то и на языке. И если такому глупцу вложить в уста то, что сказала Алиса, может быть тогда эти слова окажутся правдой?

В случае с глупцом утверждения «говорю то, что думаю» и «думаю то, что говорю» впадают в противоречие другого рода: наш глупец потому и глупец, что говорит, не задумываясь. Хотя, конечно, он может оправдаться: прежде чем что-либо сказать, он, как и все люди, должен это подумать, – если не продумать, то хотя бы сложить в мысль. Глупец что думает, то и говорит, и что говорит, то и думает. Но эта формула отличается от первоначальной. Суждения, о которых Алиса столь поспешно сказала, что они равнозначны, имели нормативный оттенок: они указывали, как следует поступать. – «Надо всегда говорить то, что думаешь» и «надо всегда думать, что говоришь». Но даже наш компромисс с глупцом, позволив создать похожие чисто описательные конструкции и применить их к одному лицу, не погрешив против истины, ни на шаг не приближает нас к равнозначности. Или он думает то, что выльется в слове, или говорит, что имеется в мыслях, – пока слова «думать» и «говорить» означают разные действия, это не станет одним и тем же.

Иные слова – иные понятия, – иной смысл суждений. Можно ли высказать одну и ту же мысль с помощью разных слов? Мартовский Заяц сомневается в этом, когда делает замечание Алисе. Если девочка думает, что знает ответ на загадку, а говорит, что, кажется, может её отгадать, стоит ли её уличать в том, что она говорит не то, что думает? Формально это разные фразы, но они отличаются и по смыслу. Для человека, который знает ответ, отгадать значит назвать его. У Алисы не было наготове ответа. Мартовский Заяц понимал это так же хорошо, как и мы с вами. Для неё «отгадать» значило «угадать», подобрать приемлемый вариант. Алиса надеется, что такой вариант найдётся, поэтому и говорит, что, кажется, сможет отгадать, чем ворон похож на письменный стол. Мартовский Заяц провоцирует её изменить суждение и заставляет сказать, что она знает ответ на загадку. А это – уже неправда. Хотя Алиса не лжёт: она-то считает, что, изменив слова, не сказала ничего нового.

Мартовский Заяц, проделав этот словесный эксперимент, должен был убедить нас, что смысл сообщения зависит от того, какими словами мы воспользовались, а не от того, что хотели сказать. Безошибочное понимание наших суждений возможно, только если мы будем говорить ясно, правильно подбирая слова. Однако Мартовский Заяц мухлюет. Если бы смысл фразы всегда складывался из смысла составляющих её слов, его эксперимент никогда бы не состоялся. Всякий вопрос типа: «а действительно ли Вы хотите этим сказать, что… " возможен лишь в том случае, если спрашивающий допускает и иной смысл того, что ему было сказано. Понимание не всегда зависит от слов. Когда Алиса согласилась с тем, что она знает ответ на загадку, Мартовский Заяц вопреки её утверждению понимал, что этим она хочет сказать, что ещё чуть-чуть и она сможет ответить.

Всякое разъяснение по поводу сказанного сводится к тому, что мы пытаемся выразить то же самое, только в других словах. Пока мы держим наши мысли в себе, они могут обходиться без разъяснений. Но как только мы решаем поделиться ими с другими людьми, возникает проблема: нас не всегда понимают. Приходится подбирать слова, конструировать фразы, не вызывающие вопросов, чтобы уже с их помощью довести до собеседника свою мысль. Философ, как человек, которому приходится чаше других выражать свои мысли, постоянно сталкивается с этой проблемой. Только его задача ещё сложнее. Для философа мало быть просто понятым, ему важно убедить других в собственной правоте. В этом нет преступления, для философии такой порядок вещей даже закономерен. Устанавливая и открывая принципы мышления, философия всегда надеялась, что как только ей удастся правильно его организовать, избавить от всех ошибок, в чистом зеркале совершенной мысли мир отразится без искажений, а значит и знание о нём будет бесспорно. Верный этой мечте философ не мог не думать, что его философия как раз крупица такого знания, а потому не может быть скрыта от человечества. Но и тот философ, что видел несбыточность этой мечты, должен считать свои убеждения знанием действительного порядка вещей. – Настоящий философ должен быть искренен. Он только тогда имеет право высказать свои взгляды публично, когда сам всецело уверен в их правоте. Именно сознание того, что ему – наконец-то! – открылась истина, заставляет философа высказываться на людях: ведь истина должна быть известна всем.⁷

Но высказанная мысль сама по себе ещё не создаёт философии. Искренности суждения недостаточно, чтобы с ним согласились. Если ты хочешь, чтобы тебя выслушали серьёзно, надо быть готовым к вопросу: «а почему ты уверен, что это действительно так?» Попугайчик Лори, споря с Алисой, утверждал: «Я старше, чем ты, и лучше знаю, что к чему».⁸ Подобная нехитрая аргументация выглядит неубедительно. Философу мало сказать: «Таково моё мнение». Высказав мнение, он должен как-то его обосновать, то есть показать, почему с ним следует согласиться. Философ как бы заранее готовится выступить в суде защитником по собственному делу.

Аналогия с судом для философии имеет особенное значение. Именно в суде философский склад ума, рассудительность и умение убеждать впервые нашли себе практическое применение. В Древней Греции, – скажем, в её культурной столице – Афинах, – суд проходил открыто. Профессиональных юристов не было. Истец, подав на кого-либо жалобу, сам должен был выступить в суде с обвинением. Ответчик, в свою очередь, сам должен был себя защищать. Выигрывал дело тот, чьи доводы оказывались убедительней. Умение убеждать приносило плоды: обернувшись победой в суде, оно могло обогатить человека или же спасти его имущество от разорения. Но если столь полезное качество зовётся умением, значит почти что каждый, при соответствующей подготовке, может им овладеть. Для того чтобы говорить ярко, нужен талант. Для того чтобы говорить убедительно, таланта не требуется – нужно лишь знать, как следует построить свою речь. Но знание правил построения речи – философское знание; и когда мастера убеждения принялись обучать всех желающих, это стало первым серьёзным искушением для философии.

Какой смысл учителю иметь много учеников? Если он видит свою задачу в том, чтобы передать другим своё знание, ему лучше самому отобрать наиболее достойных, способных усвоить всё, что он может им дать, так чтобы с его смертью из знания ничего не оказалось утраченным. Но когда это знание так нужно другим, что они даже готовы платить, только бы их научили, трудно удержаться и не ввести платное обучение. И сразу же осью отношения «ученик-учитель» становятся деньги; знание же в нём участвует, поскольку оно здесь – способ извлечения денег. Преподавание науки убедительно рассуждать становится весьма прибыльным делом. Впрочем, и ученики не остаются внакладе: помимо возможности выиграть собственные дела, они, окончив курс и приобщившись тем самым к славе учителя, могут получить предложение быть в суде представителем для тех, кто, не обладая гражданством, не имел право лично защищать свои интересы; а для тех граждан, что не полагались на собственные силы, можно было составлять речи, конечно, также за плату.

От тех времён до нас дошла такая история. Философ Протагор взялся обучать некоего Еватла на вполне разумных условиях: чтобы не платить деньги неизвестно за что, Еватл сначала испробует приобретённое искусство в суде и только в том случае, если он выиграет дело, заплатит Протагору за обучение. Однако, закончив курс, Еватл словно забыл о договоре. Время шло, а ученик не спешил показаться в суде, чтобы испытать освоенное им искусство. Наконец Протагору, уверенному в качественности полученного Еватлом образования, надоело ждать. Он решил добиться денег через суд. Аргументация его была следующей: если Еватл проиграет дело, суд обяжет его заплатить Протагору, а если победит, то в соответствии с договором Протагор всё равно получит причитающуюся ему сумму. Однако ученик доказал, что он не зря учился. Те же самые доводы, позволяющие Протагору считать, что деньги от него не уйдут, Еватл обернул против учителя. Действительно, если он проиграет дело, договор освобождает его от уплаты; а победить он сможет лишь в том случае, если суд признает его право не платить.

Чем закончился их спор, истории неизвестно. Впрочем, поражение в суде было бы заслуженным наказанием для Протагора: другие учителя хоть и давали уроки за деньги, учили вполне конкретным вещам – астрономии, арифметике, – тому, что мы сегодня называем наукой, а тогда было, скорее, досугом ума, а потому воспринималось как часть философии; Протагор же первым открыто назвал себя софистом, то есть учителем мудрости (σοφίστἡς в переводе означает «знаток», «мудрец»). Чистая мудрость как прикладная наука оказывалась у него умением побеждать в споре, брать верх над противником при помощи слов. Убедить другого – значит заставить его признать твою правоту. Но если ты ошибался, ошибаться будет и тот, кто согласился с тобой. А если ты лжёшь, то другой станет в твоих руках игрушкой – он будет искренне верить в то, в чём ты его убедишь.⁹ Искусство убеждения позволяет управлять или, лучше сказать, манипулировать людьми, – поэтому его часто объявляли необходимой частью искусства управления государством.

Представим себе такого правителя, желающего показать, кто в государстве хозяин, как его нам рисует английский стишок:

Я – Король. Вот мой дворец.
А ты – Бездельник и Наглец.¹⁰

Сказано сильно. Кажется, стоит показаться дворцу, и ты уже почувствуешь себя бездельником и наглецом, вторгшимся в чужие владения. Но если задуматься, одно из другого вовсе не вытекает. Даже наличие дворца само по себе не является доказательством королевского сана нашего собеседника. Убеждающая сила подобных речей – их атакующий стиль, а отнюдь не словесное содержание. Но и слова могут запутать. Следующие друг за другом вполне привычным путём, они могут вдруг заставить человека сказать то, чего он вовсе не думал, и даже потребовать от него признания самых абсурдных вещей. К этому приёму часто прибегали софисты, чтобы смешать своих противников с грязью. Вот, например, известный софизм «Рогатый»: «То, что ты не потерял, ты имеешь. Ты не потерял рога. Следовательно, ты их имеешь». Если человек соглашался и с первым и со вторым, то выходило, что ему надо признать и вывод. А поскольку вывод абсурден, возникал вопрос о смысле построения рассуждений: можно ли последовательно переходить от одной словесной формулировки к другой, не теряя при этом осмысленности своих суждений? Чтобы оправдать обычную практику произнесения связных текстов, философы были вынуждены сформулировать правила, при которых из истинных суждений делается безошибочный вывод. Эти правила получили название логики.

Законы логики обеспечивают возможность последовательного мышления. Один из них – закон тождества – позволяет расправиться с софизмом «Рогатый». Согласно закону тождества всякое высказывание значит лишь то, что оно значит. Правильно сказать: «то, что ты не потерял, ты не потерял», или же «то, что ты имел и не потерял, ты имеешь», а согласиться с софистом, что «то, что ты не потерял, ты имеешь», будет ошибкой.

Ещё один, не менее важный для логики закон – закон непротиворечия. Об одной и той же вещи нельзя одновременно высказать два противоположных суждения. Почему такой вот английский стишок вызывает у нас улыбку? —

Жила-была девчушка
С забавной завитушкой,
С забавной кучеряшкой,
Спадающей на грудь,
Она была хорошей —
Девчушка с завитушкой,
Но иногда бывала
Такой, что просто жуть!¹¹

Девчушка, с которой здесь нас познакомили, очень симпатичное существо; и когда тебе говорят, что она хорошая, этому легко веришь. Но если стишок на этом оказался бы закончен, вряд ли нам было бы интересно его читать… Несмотря на свою хорошесть, девчушка оказывается такой, что «просто жуть». Новое утверждение разбивает уже сложившийся образ вдребезги, и нам смешно. Противоречие смешит, оно – что-то особенное. Обычное течение речи боится противоречий. Для человека, пытающегося высказать свои мысли, попасться на противоречии – значит попасть впросак. Философа, а тем более логика, противоречие может скорее довести до слёз, чем рассмешить. Идеальный с точки зрения логики, то есть правильно построенный текст должен быть непротиворечивым. Для чего были определены все допустимые способы производства новых суждений из уже имеющихся. Оказалось, содержание суждения не имеет значения, важно лишь знать – истинно оно или ложно; тогда и процедуру вывода новых суждений можно записать в виде формул. Именно поэтому логика в чистом виде получила название формальной логики.

Формальная логика имеет свои границы. Самая большая её беда – то, что она не способна сказать ничего нового по существу. Правильный логический вывод, будучи новым суждением по форме, не содержит в себе нового знания по сравнению с теми суждениями, из которых этот вывод был сделан. Получается, что логика – не орудие познания нового, а лишь инструмент для наведения порядка в уже имеющемся знании. Логики с болью в сердце признали это, когда выяснилось, что с помощью логических методов нельзя установить, истинно или ложно суждение, если оно не является выводом из других, истинность или ложность которых уже известна. Нельзя указать формальные признаки, отличающие истинные суждения от ложных. Единственный способ разобраться в этом – соотнести их с действительностью.

Как и логика, философия не обладает способом проверки своих суждений на истинность. Собственным делом философии является лишь высказывание суждений. Похвально, если философ следует своим суждениям в жизни, но это оказывается уже за пределами философии. Поступок всегда отличается от рассуждения. Правда, иногда слова, сказанные в нужном месте и в нужное время, становятся поступком; однако философское значение слова получают вне зависимости от места и времени.

Истинность философского суждения нельзя определить и научными методами. Философия умозрительна, наука основывается на фактах. Сколько бы фактов не подтверждало суждение, с точки зрения философии оно не будет доказано, пока не будет словесно объяснено, а все возражения – убедительно опровергнуты.¹² Можно с уверенностью утверждать, что по большинству суждений (за исключением очень немногих) философы так и не придут к единому мнению, считать их истинными или ложными. Философия – это бесконечные споры, а история философии – история споров.

То, что философские споры имеют свою историю, свидетельствует о том, что философы слышат друг друга и корректируют свои позиции под огнём аргументов противника. Существуют общие правила философского рассуждения, позволяющие философам общаться между собой. Эти правила образуют философскую логику.

Философия интересуется содержанием суждений в большей степени, чем их формой. Философу важно, что он хочет сказать. Он не может утаить то, что кажется ему истиной, лишь потому, что не находится таких суждений, из которых это можно было бы вывести в соответствии с законами логики. Философская логика отличается от логики в узком смысле этого слова: там, где логика с математической точностью исчисляет истинность суждений согласно формальным признакам, философия обосновывает одно суждение через другое, пользуясь их смыслом. Часто такая связь уникальна, а потому философское рассуждение не может быть представлено в виде формул.

Впрочем, уклонившись от математической строгости логики, философия не избавляет себя от всех проблем, связанных с доказательностью. Философ вынужден объяснять одно другим. Его оружие – слова и только слова. Строя обоснование, философ надеется, что смысл выдвигаемых им всё новых суждений поможет убедить в истинности того, что, собственно, и составляет содержание его философской позиции. Но где гарантия, что нагромождение слов именно проясняет, а не наоборот – затемняет существо дела? И вообще, ведёт ли обоснование к согласию, – ведь каждое новое суждение в свою очередь нуждается в обосновании… На вопрос: «почему птицы летают? "можно ответить: «потому что у них есть крылья». Но следующий вопрос – «почему у птиц есть крылья? " – поставит древнего грека в тупик. Современная наука для ответа на этот вопрос будет вынуждена изложить целую эволюционную теорию, из которой следует, что крылья представляют собой результат целого ряда случайностей. Наш грек, если бы ему пришлось отвечать с ходу, вряд ли бы придумал что-нибудь серьёзнее, чем «потому что иначе они не могли бы летать».

Сама по себе фраза: «у птиц есть крылья, потому что иначе они не могли бы летать» даже сегодня не вызывает особенных возражений. Если птицы созданы для полёта (говоря языком науки, если их жизненное пространство – воздушная среда), то они, конечно же, должны летать и иметь для этого соответствующие приспособления – крылья. Нелетающие страус и курица – не более чем изменники птичьему делу, с чем согласится и теория эволюции.

Но стоит рядом с фразой: «у птиц есть крылья, потому что иначе они не могли бы летать» поставить другую фразу: «птицы летают, потому что у них есть крылья», как мы сразу почувствуем, что здесь что-то не то. Первая фраза объясняется через вторую, тогда как вторая имеет своим объяснением первую. Объяснение замкнулось в кольцо и не способно сказать нам ничего больше. Это явление получило название порочного круга.

Почему этот круг порочен, легче всего понять на примере, где слова сами по себе для нас ничего не значат. – Не встречающиеся в обыденном языке, они не рождают у нас ассоциаций, в которых мы бы черпали дополнительный смысл. Таковы слова незнакомого нам языка.

Герой рассказов Станислава Лема звёздный путешественник Ийон Тихий, собирая информацию о планете Интеропии, вычитал такую фразу о её жителях – ардритах:

«В последние годы всё большую роль в общественной и культурной жизни играют сепульки».

Дальше Дневники Ийона Тихого содержат такую запись: «Я пошёл к Тарантоге, чтобы посмотреть статью о сепульках. Нашёл короткую информацию:

«Сепульки – играющий значительную роль элемент цивилизации ардритов (см. – ссылка на статью в этой же энциклопедии) с планеты Интеропия (см.). См. Сепулькарии».

Я последовал этому совету и прочитал:

«Сепулькарии – устройства, служащие для сепуления (см.)».

Поискал сепуление, там было:

«Сепуление – занятие ардритов (см.) с планеты Интеропия (см.).

См. Сепульки.»

Круг замкнулся, больше искать было негде.»¹³

Порочный круг может содержать не два и не три звена, как в наших примерах, а гораздо больше. Мы можем блуждать в наших рассуждениях, как в лабиринте, пока не убедимся, что снова вышли туда, откуда начинали свой путь. Когда по ходу доказательства в качестве обоснования всплывёт то самое суждение, которое нам как раз и хотелось доказать, круг замкнётся, а значит, мы так и не смогли толком обосновать свою мысль.

Какова же альтернатива порочному кругу? Отказавшись замкнуть рассуждение в кольцо, мы вынуждены для каждого нового суждения подыскивать новое обоснование. Допустим, мы хотим объяснить, как устроен мир. Древнему человеку Земля представлялась в виде плоского диска. И вот древнегреческий учитель-философ во всеуслышание заявляет об этом. Любопытный ученик его спрашивает, а на чём же держится этот диск? – На четырёх слонах. – На чём же стоят слоны? – Они стоят на панцире гигантской черепахи. – А черепаха? – не унимается ученик. – Она плавает в водах бескрайнего океана.

Последнее утверждение ученику придётся принять на веру, ибо на вопрос, что находится под океаном, учитель ответить не сможет, – его объяснительная модель океаном заканчивается. А если даже он что-нибудь и придумает, поддавшись на провокацию ученика, рано или поздно ему придётся всё-таки сказать: «Стоп! Далее спрашивать бессмысленно, потому что выводить одно из другого можно до бесконечности. И если мы этим займёмся, то всей нашей жизни не хватит, чтобы хоть что-нибудь в ней понять». Другой философ, более уверенный в себе, мог бы ответить иначе. Он тоже сказал бы «стоп»: нет смысла в дальнейших вопросах, ибо мы пришли к последнему основанию, которое объясняет весь мир.

Не поступает ли подобным образом современная физика, когда разбирает строение вещества? Тела состоят из молекул, те – из атомов. «Атом» (ἄτομος) – в переводе с греческого значит «неделимый». Считалось, что атомы – это предельно малая форма организации вещества. Потом были открыты элементарные частицы. Теперь известны и более мелкие формы – кварки, путём утраты и приобретения которых одни элементарные частицы могут быть преобразованы в другие. Не родственен ли кварк в данной модели описания мира нашему последнему основанию?

Впрочем, основанием для философской позиции может быть только суждение. Суждение: «пределом деления вещества является кварк» с философской точки зрения весьма уязвимо. Если прежние попытки объявить, что такой предел уж открыт, оказались излишней поспешностью (название «элементарная частица» в этом отношении весьма показательно), то и сегодня наше представление о структуре мира не застраховано от потрясений.

Но чтобы иметь хоть какое-то представление, надо на чём- то остановиться. В конечном счёте, последним основанием является то, по поводу чего люди договорились не задавать вопросов. Поэтому в философии так широко распространено доказательство от очевидного. Очевидно то, что понятно и несомненно для всех. Хотя человеку никто не может запретить усомниться и в самом понятном, такое сомнение не даст ему ничего. – Оно разрушит ту основу, которая объединяет его представление о мире с представлениями других людей, – общее для них последнее основание, а значит и лишит возможности осмысленно вести диалог. Только имея со своим собеседником общее последнее основание – пусть оно принято даже условно, по обоюдному соглашению, – можно попробовать его в чём-нибудь убедить, то есть показать, каким образом это основание можно подвести под высказываемые тобой мысли.

Обычно люди не отдают себе отчета, в чём они согласны с другими. Философ здесь ищет полной ясности. Обнаружив такие последние основания и сделав их каркасом своих рассуждений, философ имеет серьёзные шансы приобщить других к своему видению мира. Чем меньше он позволит себе суждений, несводимых ни к одному из общепринятых оснований, – а в этом заключается принцип строгости рассуждения, – тем скорее его взгляды получат признание.

Последовательно сохраняемая строгость рассуждения породила методы современной науки. Однако сила обоснованного рассуждения такова, что может вводить в соблазн. Если у философа имеется красивая модель объяснения, он может поддаться искушению высказать её публично. Лёгкость, с которой можно убедить или поразить аудиторию, часто заставляет изменять истине. Вместо того чтобы говорить о том, что действительно считаешь истинным и значимым для человеческой жизни, впавший в соблазн философ будет идти на поводу возникшей у него модели. Окажется, что не он управляет обоснованием, а оно помыкает им, как кукольник куклой, дёргая за верёвочки.

Строгость мысли ещё не делает философии. Человек, чувствующий себя философом, не просто мыслит, – он стремится этим соответствовать определённому образцу. Стержень философии – это образец, которому она подражает. Что же это за образец? Его тайну нам приоткроет имя самой философии.

Задания

1. Попробуйте оспорить утверждение Протагора, что всё, что только может быть сказано, – истина. (См. сноску №6).

2. Как бы Вы могли доказать Зенону принципиальную возможность движения? (Аргументация Зенона – сноска №7).

3. Придумайте свой пример порочного круга.

4. Как бы Вы сами рассудили спор Протагора с Еватлом?

5. Перечитайте фрагмент из «Алисы в Стране чудес». Всегда ли, чтобы отгадать загадку, нужно знать на неё ответ?

Литература

Основная:

Кэрролл Льюис. Алиса в Стране чудес. Глава VII: «Безумное чаепитие»// В кн. Кэролл Л. Алиса в Стране чудес, Алиса в Зазеркалье. М., «Наука», 1991. С. 56—64.

Лем Станислав. Звёздные дневники Ийона Тихого. Путешествие четырнадцатое.// В кн. Лем С. Избранное. Л., «Лениздат», 1981. С. 589—610.

Дополнительная:

Диоген Лаэртский. 0 жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Книга девятая, главы 50—56. Протагор// В кн. Диоген Лаэртский О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., «„Мысль“», 1986. С. 348—350.

Кэрролл Льюис. Алиса в Стране чудес. Глава III: «Бег по кругу и длинный рассказ»// В кн. Кэролл Л. Алиса в Стране чудес, Алиса в Зазеркалье. С. 26—32.

Рифмы Матушки Гусыни. М., «Содействие», 1993.

Секст Эмпирик. Против учёных. Книга первая, главы 60—64// В кн. Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. Т.1, М., «Мысль», 1976. С. 72.

Фрагменты ранних греческих философов. М., «Наука». 1989. С. 307—309.

А также:

Аристотель. О софистических опровержениях. Гл. I – XV. //В кн. Аристотель. Сочинения. Т.2. М., «Мысль», 1978. С. 533—565. – О методах и приёмах, используемых софистами в споре.

Гиро Поль. Частная и общественная жизнь греков. Гл. десятая: «Правосудие»//В кн. Гиро П. Частная и общественная жизнь греков С.-Пб., «Алетеия», 1995. С. 319—336. – О роли суда в жизни древнего грека.

Романов А. А. Основы логического знания. Тверь 1995. – Доступное изложение логики.

Софизм «Рогатый» цитируется по: Философский энциклопедический словарь. Ст. «Софизм»// ФЭС. М., «Советская энциклопедия», 1989. С. 602.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы создаём имена. – Функция имени. – Имя начинается с личности. – Как братец Черепаха перехитрил братца Кролика. – Мир сквозь призму абстракции. – «Вещи-в-себе» и «вещи-для-нас». – То, что не высказать словом. – В мире понятий. – Мостик между людьми. – Немощь определений. – Употребление слов и вещей. – Смысл имён. – Этимология философии. – За что Иван Андреевич Крылов оставил Философа без огурцов. – Зеркало человеческого сознания. – Что мы действительно хотим знать. – Запрет – обратная сторона знания. – Пренебречь знанием – один из способов распорядиться им. – Первое приближение к мудрости.

«Брат и сестра», к стр. 52

Английская сказка рассказывает: некогда один король отправился в дальние страны. Тем временем его жена родила сына. Королеве не хотелось давать мальчику имя в отсутствии отца: «До возвращения короля, – сказала она, – мы будем называть его просто Ничто-Ничего». Однако путешествие короля затянулось. Ничто-Ничего уже успел стать юношей, так и не получив настоящего имени. Но вот, наконец-то, король возвращается в своё королевство. На его пути попадается быстрая и глубокая река, через которую нет переправы. К озадаченному королю подходит великан и предлагает свою помощь. «Что возьмёшь за то, чтобы перенести меня на ту сторону?» – спрашивает король.

«– Да что с тебя взять? Ладно уж, Ничто-Ничего! Садись ко мне на спину, и я живо тебя перенесу».

Приятно удивлённый король, не разгадав уловки, ответил:

«– Ничто так ничто, ничего так ничего! А мою благодарность получишь в придачу».

Только попав домой, он узнал, что пообещал великану. Обещанное пришлось исполнять, и принцу Ничто-Ничего выпали серьёзные испытания, прежде чем наступил счастливый конец.¹⁴

Сказка обыгрывает необычное имя принца, возникшее из отсутствия имени. Интерес подогревается тем, что в действительности такая ситуация вряд ли возможна. Человек живёт в мире, где поименовано всё. Каждое действующее лицо должно иметь имя. Каждая вещь, с которой совершается действие, – также. Если имени нет, то и действия не происходит. В Турции рассказывают, что как-то ходже Насреддину выпало разбирать спорное дело. Один человек помог другому взвалить на плечи дрова. Предварительно он спросил: «что ты мне дашь за это? " – «Ничего», – был ответ. Тот согласился, а потом через суд потребовал, чтобы ему отдали обещанное «ничего». Насреддин попросил истца приподнять коврик, на котором обычно сидел. «Что ты там видишь, дружок?» – поинтересовался ходжа. – «Ничего.» – «Вот бери его и уходи, не задерживай почтенную публику».¹⁵

Хитрый истец рассчитывал получить хоть что-то. Но поскольку ничего не было названо, его легко было поставить на место. Отсутствие имени не вылилось в конкретную вещь; оно так и осталось пустотой, ничем, так как ничего иного и не обозначает.

Имена служат для обозначения того, что нас окружает. Имя – как метка – отсылает нас к чему-то определённому. Назвав именно это имя, а не какое-нибудь другое, мы ожидаем вполне однозначного понимания, – не путаницы же мы хотим. Разнообразию в мире соответствует наличие различных имён в человеческом языке. В сказках иногда обыгрывается неожиданная неоднозначность имени. Шотландская сказка рассказывает о непослушном мальчике Перси, который не лёг вовремя спать. Засидевшись у камина дольше обычного, он вдруг увидел, как из каминной трубы выпрыгнул маленький домовой. Оправившись от замешательства, мальчик поинтересовался, как зовут его вечернего гостя.

– Сам, – ответил домовой. – А тебя как зовут?

Перси решил, что домовой плутует и постарался его перехитрить.

– Я-сам, – придумал он себе имя.

Они стали играть. Ненароком уголёк, выпавший из камина, ожёг домовёнку ногу, и тот завопил от боли.

– Кто тебя обидел? – раздался из каминной трубы голос старой злой феи – его матери.

– Это Я-сам! – пожаловался домовой.

– Тогда чего же ты кричишь? Сам себя и ругай! – был ответ.

Выдуманное имя спасло Перси от неприятностей. Оно оказалось обманным: вместо того, чтобы указать на своего носителя, оно указывает совсем на другое лицо. По существу, оно не выполняет основной функции имени. Секрет прост: Перси использовал в качестве имени местоимение. Задача местоимения – замешать любое лицо, сохраняя лишь указание на его роль в предложении и то, что называется грамматическими характеристиками. Местоимение неопределенно, его надо всякий раз расшифровывать в зависимости от контекста. Имя иногда тоже требует уточнения: «Не тот ли это господин №, который известен тем-то и тем-то?» – спрашиваем мы, когда не уверены, говорим ли мы с нашим собеседником об одном и том же лице. Мы уточняем, поскольку имён всегда меньше, чем тех, кто может обладать ими. Однако по своей природе имя есть наиболее точное указание, естественный и надёжный переход к носителю имени. Имя индивидуально – поскольку оно указывает на индивидуальность. То, что можно отличить от другого, может обладать и своим собственным именем. Имя собственное – исходная точка для понимания имени. Имя нарицательное, относящееся к целому классу индивидуальностей, объединённых по одному или нескольким признакам, – это уже вторая ступень.

В сказках бывает и так, что грань между именем собственным и именем нарицательным исчезает. Лиса или, скажем, Заяц – вполне приемлемые сказочные имена. Но иногда сказка допускает странное раздвоение, когда для одних персонажей такое имя в полной мере сохраняет значение имени собственного, а другие – например, сам носитель имени – используют возможность рассматривать его в качестве нарицательного.

В сказке «Как братец Кролик и братец Черепаха бегали наперегонки» рассказывается о том, как поспорили братец Кролик и братец Черепаха, кто из них быстрее бегает. Кролик – бегун известный, черепаха же ползает, – про неё и не скажешь иначе. Победа, конечно, должна остаться за Кроликом, это ясно не только нам, – столь же ясно это было и для самого братца Кролика, да и братец Черепаха не строил на свой счёт никаких иллюзий. Зная, что даже самая быстрая черепаха никогда не обгонит самого захудалого кролика, братец Черепаха пошёл на хитрость. Сказка сообщает нам, что братец Черепаха имел жену и четверо детей, «и каждый из них – ни дать ни взять вылитый братец Черепаха». Когда подошло время начинать гонку, сам братец Черепаха спрятался недалеко от финиша, жену оставил на старте, а детей расставил через равные промежутки по всей дистанции. Прозвучал сигнал, и братец Кролик рванулся вперёд, а жена братца Черепахи доползла до первого куста, а оттуда – прямо домой, в болото. Время от времени братец Кролик на бегу спрашивал: «Братец Черепаха, ты где?». И тот из детей братца Черепахи, кто оказывался в этот момент поближе, отвечал: «Здесь я, ползу помаленьку». Когда же братец Кролик проделал почти весь условленный путь, братец Черепаха безо всякого труда первым оказался на финише, и никто не заметил подвоха.¹⁶

Сказка позволяет самому медленному существу взять верх над самым быстрым. Но победа не стала бы возможной, если за внешним обликом черепахи для стороннего наблюдателя не потерялись бы индивидуальности братца Черепахи и членов его семьи. Интрига сказки построена на противопоставлении быстрый – медлительный, но в глубине читается и другое противопоставление: различимый – неразличимый. Человек вообще с трудом различает животных одной породы, и если научиться не путать кроликов, сидящих в одной клетке, сравнительно просто, то в отношении черепах может ошибиться даже специалист. Камбоджийская сказка на тот же сюжет идёт ещё дальше. Она называется «Как улитка обманула зайца».¹⁷ Нетрудно догадаться, что в качестве соперника бегуну-зайцу здесь выступает улитка. Улитка – тихоход. Но не менее важно, что никому и в голову не придёт различать улиток по внешнему виду, если, конечно, это улитки одной биологической разновидности. Какая бы из них ни попалась, она всегда для нас будет просто улиткой. Это почти то же самое, как если бы на свете существовала всего лишь одна улитка и то и дело попадалась нам на глаза.

Когда мы переступаем порог, за которым различия между индивидуальностями не имеют значения, мы тем самым переходим от имён собственных к именам нарицательным. Всякое нарицательное имя – абстракция. Не существует дерева вообще. Дерево – это или берёза, или осина, или ещё что-нибудь. Но не существует и берёзы вообще. В лесу растут вполне конкретные берёзы: одна наклонилась, у другой – раздвоенный ствол, мы можем попытаться описать их словами, но это будет лишь приближение с определённой степенью точности.

Нам никогда не удастся выразить всё своеобразие даже мельчайшей части окружающего нас мира. Мы воспринимаем мир с помощью ощущений, постигаем его с помощью разума. Как зрители, мы наблюдаем за происходящим вокруг нас; но вот гаснет свет, актёры сходят со сцены, – и мы можем только догадываться, какова их жизнь за пределами театра. Ощущения способны сказать нам лишь то, что мы готовы услышать. Мир преломляется в зеркале ощущений, оставляя человека в неведении о многих вещах, не нашедших себе в этом отражении места. Иногда кажется, что человеческий разум может смахнуть этот налёт неведомого с зеркала восприятия: в его распоряжении могущественные технические средства и сила аналитической мысли. Но техника ориентирована на человека, а значит и на его восприятие мира. Теории же, рождающиеся в нашем уме, только тогда имеют хоть какой-нибудь смысл, когда объясняют доступные восприятию факты.

Там, куда простирается наше восприятие, вещи как бы повёрнуты лицевой стороной – они открыты для нас. Но в то же время всякая вещь сохраняет остаток непознанного и даже более того – принципиально непознаваемого. Такую вещь, исполненную своих тайн, философия называет «вещью в себе».¹⁸

Слова, в которых мы передаём другим своё видение мира, относятся лишь к той стороне вещей, которой они повёрнуты к нам. «Вещи в себе» не могут быть названы, поскольку они не доступны для человека – на них нельзя указать. Но и явленная нам сторона мира не может быть полностью выражена при помощи слов. Не всё, что воспринимается чувствами, различимо сознанием, а так как именно сознание – владыка слов, неосознанное не находит в них места. К тому же, у человека весьма ограничен запас имён. Слово понятно нам до тех пор, пока мы помним его значение. Увеличение количества слов рано или поздно натолкнётся на предел возможностей человеческой памяти. Но даже если и представить себе невозможное: будто у нас арсенал имён столь же велик, как действительно велико количество того, что может носить имя, – то и тогда мы не сможем дать исчерпывающий портрет присутствующей в нашем восприятии вещи. Пусть мы найдём слова для описания мельчайших оттенков своих ощущений, но в тот момент, когда мы станем их произносить, наши ощущения уже изменятся. Этот процесс непрерывен, и, чтобы угнаться за ним, нам потребуется раз за разом продлевать описание. Иначе сказать: это описание никогда не будет закончено.

Получается, что когда мы называем каким-либо словом вещь, мы не представляем себе всей вещи. Границы нашего представления размыты. Мы не можем прояснить их другими словами, так как слова не вмещают вещей. Что же тогда соответствует слову? С чем его соотносит наше сознание, например, тогда, когда мы подбираем слова, чтобы наиболее точным образом выразить свои мысли, если вещи ускользают от нас?

То, что остаётся от вещи при описании её словами, это в то же время и то, как мы её понимаем. Слово, которым мы называем вещь, отсылает нас не к самой вещи, а к понятию, которое мы имеем о ней. Но люди не одинаковы: у каждого своё, особое восприятие мира, свой словарный запас для описания этого восприятия. Поэтому одно и то же слово у двух людей будет обозначать не совпадающие друг с другом понятия. Сколько людей говорит на одном языке – столько же и понятий может скрываться за каждым словом. И всё же это не могут быть понятия, не имеющие между собой ничего общего. Язык объединяет людей, позволяя им общаться друг с другом. Чтобы общение состоялось, каждый из нас должен достаточно ясно представлять, что понимает под тем или иным словом наш собеседник. Если этого нет, у нас могут возникнуть проблемы.

В японской сказке «Ямори» рассказывается, как муж и жена – старик со старухой – сидели и грелись у печки в дождливый осенний вечер, разговаривая о чём придётся. За дверью их подстерегал тигр, посчитавший стариков лёгкой добычей. Тигр, как отмечает сказка, был молод и глуп. Прежде чем перейти к решительным действиям, он решил подслушать, что говорят в хижине, тем более что как раз заговорили о нём.

Нет никого на свете страшнее тигра! – сказал старик.

– Тигр, конечно, страшен, – возразила старуха. – Он нападает на овец, коров и даже на лошадей. Но мы-то с тобой бедны, и у нас нет скота, что нам бояться тигра? Я гораздо больше боюсь ямори – они такие противные, скользкие… Смотри, один вон уже ползёт!

Тигр обиделся: он не знал, кто такой ямори, и был до сих пор уверен, что страшнее его никого нет. А выходит, ямори страшнее. Тигру стало несколько жутковато. Тут и старик закричал: «Ай, ползёт!». Тигр не выдержал, задрожал до кончика хвоста и бросился наутёк.¹⁹

Маленькая серая ящерица ямори спасла от смерти ничего не подозревающих старика со старухой. Воображение, разгулявшееся в темноте, нарисовало тигру образ чудовища, и слово «ямори» приобрело для него совсем другое значение, чем оно имело для стариков, да и для всех японцев. Тигра подвело его понимание того, что может быть страшным. Для хищника естественно счесть страшным ещё более свирепого хищника, но то, что можно назвать страшной и безобидную ящерицу, пускай и мерзкого вида, – ему не понять никогда.

Страх – это эмоция, чувство, внутреннее переживание, состояние нас самих, воспринимаемое иначе, чем состояния окружающих нас вещей. Если мы видим, что собеседник нас не понимает, когда речь идёт о чём-то, что находится вне нас, мы можем просто указать ему на то, что обозначается тем или иным словом. Если бы тигру показали серую ящерицу и сказали: «Это – ямори», он перестал бы считать ямори чудовищем. Имена, которые мы даём предметам, материальным телам, менее других способны вызвать непонимание. Различия в том, как каждый из нас видит предметы, хотя и существуют, но не так велики, чтобы мы не сообразили, что названное имя относится именно к этому, указанному нам предмету. Но человек даёт имена не только предметам. Общаясь, мы не только называем вещи друг другу, но и говорим каковы они, что нам приходится с ними делать, каково наше отношение к этим вещам. И здесь уже в полной мере проявляется индивидуальность нашего восприятия и понимания. Понятие того, что может быть страшным, своё у тигра из сказки, своё у старухи, своё у старика, а за пределами сказки – своё у каждого человека. Они могут быть различны вплоть до полной противоположности. (Христианские мученики страшились потерять душу и не боялись земных страданий; атеиста же страшит именно то, что с ним может произойти при жизни, поскольку в бессмертие души он не верит.) Единственное, что объединяет столь разные понятия в одно, хотя и неопределимое целое, это имя.

Имя способно перекинуть мостик от понятия, существующего у одного человека, к понятию другого хотя бы уже потому, что позволяет им думать, что они оба имеют в виду одно и то же. Даже если потом выяснится, что это не так, люди будут склонны, сравнивая свои понятия, видеть в них общее. Может быть, они даже их в чём-то изменят, подгоняя друг к другу.

Общие имена, которые мы прилагаем к нашим индивидуальным понятиям, дают нам возможность хоть как-то выразить наш внутренний мир, сделать его доступным пониманию кого-то другого. Более того, часто они помогают человеку лучше разобраться в самом себе, поскольку именно ими проведены границы состояний нашей души. – Грусть, печаль, тоска – за этими словами скрываются разные состояния, но убери слова – и уже не будет возможности различать эти чувства, а это значит, что они сольются в одно.

Можно ли раз и навсегда определить, что человек называет тоской, а что – печалью? Даже если бы такое определение и существовало, мы бы не смогли им воспользоваться. Наблюдая за человеком и стараясь обнаружить в нём признаки, совпадающие с нашим определением, мы никогда не будем уверены в том, что действительно знаем, что происходит в его душе. Самый короткий путь – спросить об этом самого человека. Для внешнего наблюдателя различие между тоской и печалью формально: оно лишено остроты – ведь это чужое переживание. Тот же, кого настигла тоска, знает об этом, и знает благодаря тому, что может выразить свою боль в этом слове.

Как же узнать, что обозначают слова, если порою словами это не скажешь?²⁰ Желающий вместить в себя весь смысл слова должен проследить, в каких случаях оно возникает в речи людей. Каждое новое употребление прибавляет слову иной аспект смысла. Наиболее распространённые употребления слов заключают в себе то общее, что имеют между собой наши понятия, соответствующие этим словам. Существует также и обратная связь: если появление слова выглядит закономерным для какого-то случая, сам этот случай становится составляющей частью скрывающегося за словом понятия. Имя, которым мы называем вещь, ситуация, в которой мы используем это имя, влияют на наше представление об этой вещи и даже подсказывают, каковы должны быть наши действия по отношению к ней.

Когда ослик Иа-Иа потерял свой хвост, медвежонок Винни-Пух взялся его искать. Первым делом он пошёл за советом к мудрой Сове, которая жила в Дремучем Лесу. У Совы на двери висел колокольчик, к колокольчику был привязан шнурок.

« – Красивый шнурок, правда? – cказала Сова.

Пух кивнул.

– Он мне что-то напоминает, – оказал он, – но я не могу вспомнить что. Где ты его взяла?

– Я как-то шла по лесу, а он висел на кустике, и я сперва подумала, что там кто-нибудь живёт, и позвонила, и ничего не случилось, а потом я позвонила очень громко, и он оторвался, и, так как он, по-моему, был никому не нужен, я взяла его домой…»²¹

То, что может висеть на кустике, для Совы было шнурком от звонка. Так хвост Иа-Иа получил имя шнурка. Став шнурком, он был и использован соответствующим образом. Вернуться на своё законное место он смог лишь тогда, когда был узнан Винни-Пухом как хвост, то есть сначала ему возвратили его настоящее имя.

Имя – больше, чем просто название того, с чем сталкивается человек. Оно ещё и то, что мы ожидаем от носителя имени. Имена людей, возникшие ещё в древности, – самые яркие свидетельства этого. Как правило, человеку давалось несколько имён: одно, выражающее его истинную суть, другое (или другие) – для общего употребления. Эти «имена-для- других» сменяли друг друга в течение жизни: мать называла ребёнка ласкательным именем; возмужавшему юноше, посвящая его в охотники или воины, в новом имени желали успехов; для старика именем становилась оценка всей его жизни. Когда сегодня родители называют девочку Галиной, а мальчика – Алексеем, они часто не обращают внимания на смысл этих имён, прежде всего беспокоясь о благозвучии имени. Может даже показаться, что именем может быть любое красивое сочетание звуков. Если когда-нибудь люди научатся видеть в именах только созвучия, человеческий язык потеряет более чем половину смысла составляющих его слов. К тому же он потеряет свою историю.

Имена, которые мы носим, осмысленны, поскольку указывают нам на другие слова, смысл которых мы знаем. Так, «Галина» восходит к греческому слову, обозначающему тишину или спокойствие; «Алексей» в переводе с греческого значит «защитник». Но и многие другие слова поддаются подобной расшифровке: медведь – любитель мёда, что и отражено именем («медв» – от «медовый», «едь» – еда, пища; «медведь»=«медоед»); город – прежде обносился стеной, отсюда и получил имя («город»=«огороженное место»). Этот способ создавать новые имена, пользуясь значениями старых, – основной путь развития языка. Иногда связь с другими словами лежит на поверхности, как в случае названных слов, иногда – может быть найдена путём тщательного сравнения со словарями других языков. Происхождение некоторых слов не установлено до сих пор и вряд ли уже когда-нибудь это удастся.

Существует особая наука, занимающаяся выявлением родственных отношений между словами, которая носит имя этимологии. Этимология (ετυμολογία) – греческое слово, сложенное из двух основ: ἔτυμος («истинный, правильный») λόγος («слово, суждение, определение, доказательство»). Таким образом, ετυμολογία буквально означает «первоначальный, исходный, истинный смысл слова». Этимологией также называется история происхождения каждого слова в отдельности.

Чем позже возникло слово, тем проще разобраться в его этимологии. Философии в этом отношении повезло: смысл слова прочитывается довольно легко. Подобно другим словам древнегреческого языка, образованным от двух основ, оно выражает наличие между ними связи: φιλέω («филео») в переводе с греческого означает «люблю», σοφία – «мастерство, ловкость, знание, мудрость». Таким образом, философия (φιλοσοφία) – это любовь к знанию, к мудрости, или же, если попытаться сказать одним словом, по образцу греческого, – любомудрие. Впрочем, если вместо мудрости подставить знание, получится иной перевод: любознательность – любопытство по поводу знаний, желание узнать что-нибудь.

Мы привыкли видеть ценность в образовании, поэтому и любознательность, скорее всего, покажется нам качеством, заслуживающим уважения. Между тем, цель образования – сделать человека пригодным к какому-то делу, для любознательности же новое знание – конечный продукт. Знание, полученное лишь ради желания знать всё больше и больше, бесплодно. Процесс познания сам по себе бесконечен: к чему бы ни лежал наш интерес, всегда найдётся что-то такое, чего мы бы не знали, но могли бы узнать. Только от человека зависит, прервётся ли этот процесс. Для этого он должен остановиться и сказать: «Хватит, сейчас я знаю достаточно, чтобы продвинуться к цели, которую я поставил; если же мне потребуется новое знание, я знаю, как мне его найти». При этом, конечно, он должен понимать, что сам себя ограничил и знает меньше, чем мог бы, потрать он на познание большее время.

У Крылова есть басня о двух соседях, один из которых – недоучившийся философ, по-видимому, человек не без средств, другой – простой мужик, зарабатывающий на жизнь своим огородом. Подобное соседство сподвигло на огородничество и философа. Ему захотелось доказать, что, организовав всё дело по науке, он легко обойдёт никогда не бравшего книгу в руки соседа. Философ обложился литературой и взялся изучать последние новости на огородном фронте. Видимо, не случайно он не закончил своё философское образование: по характеру это был вечный студент – человек, не умеющий обуздывать свою тягу к новому знанию. Казалось бы, философ трудился в поте лица:

«… читал, выписывал, справлялся,
И в книгах рылся и в грядах, —
С утра до вечера в трудах.
Едва с одной работой сладит,
Чуть на грядах лишь что взойдёт,
В журналах новость он найдёт —
Всё перероет, пересадит
На новый лад и образец.
Какой же вылился конец?
У Огородника взошло всё и поспело:
Он с прибылью, и в шляпе дело;
А Философ —
Без огурцов.»²²

Беда Философа в том, что огурцы его не очень интересовали. Он с удовольствием работал, но удовольствие ему приносило новое знание. Для него было важнее опробовать то, о чём пишут в журналах, чем снять урожай. Знание, сделавшееся самоцелью, оказалось бесполезным для своего хозяина.

И мысль, и любое дело, которым занимается человек, невозможны без начального знания. Именно поэтому мы тратим так много времени на обучение: мы нуждаемся в том знании, которое получаем. Чтобы действовать, надо знать – как. Но, действуя, мы используем знание, направляя всё усилие на достижение цели действия, а не на заботу о том, чтобы наше знание пополнялось. Также и мысль не рождается на пустом месте, мысль – это всегда мысль о чём-то. Во всякой мысли присутствует то, что мы знаем, но само мышление несводимо ни к простой констатации знания, ни к процессу познания. В мыслях наше сознание обнаруживает само себя, подобно тому, как человек получает представление о том, как он выглядит, с помощью зеркала. Перед зеркалом актёр отрабатывает и мимику и походку. Аналогичным образом с помощью мысли сознание контролирует свою деятельность. В мышлении главное – не само знание, ставшее содержанием мысли, а то, что оно предстало перед сознанием именно в этот момент, ввиду текущих событий. Поэтому в мысли неизбежен момент отношения к знанию: мы или доверяем ему, или отрицаем его, сомневаемся в нём, удивляемся ему, возмущаемся или испытываем удовлетворение по его поводу. Человек неравнодушен к своему знанию. Он не может отстранённо следить за ним, наблюдать его как бы со стороны, ведь от того, каково это знание, зависит, что он сочтёт для себя лучшим сделать. Поэтому из всякого знания мы стараемся извлечь то, что имеет к нам хоть какое-то отношение. Если же этого не удаётся, то ценность такого знания лишь в том, что нас не оставляет надежда когда-нибудь сделать это.

Основная цель, с которой человек познаёт мир, – понять самого себя: что он из себя представляет, каким бы он мог быть и что ему мешает добиться того, что он хочет. Человек активно ищет нового знания, когда ему не хватает уверенности в себе и в правильности своих действий. И здесь его подстерегает одна большая иллюзия. Может показаться, что знание уже само по себе предопределяет наши поступки.

Мы знаем, что дикие звери не вразумляются человеческой речью; бессмысленно что-либо пытаться объяснить африканскому льву, когда он собирается тебя съесть. В этом случае рекомендуется либо стрелять в воздух, либо прятаться в автомобиль и поднимать стёкла. Если мы знаем, что громкий звук в горах может вызвать лавину, мы уже поостережёмся там кричать. Благоразумный человек, то есть тот, кто разумеет, в чём его благо, не станет без крайней нужды сходить с тропинки в болоте.

Герой одной сказки попадает в город, где происходит то, что кажется ему странным. Дочери правителя города захотелось взять себе сыру из глиняного горшка, но рука её застряла внутри. Городской лекарь, к которому отвели девушку, предложил на выбор два варианта: надо было либо разбить горшок, либо отрезать девочке руку. Поскольку рук у девочки было две, а горшок такой – только один, остановились на втором варианте, и если бы вовремя не подоспел герой сказки, девочка осталась бы без руки. Он заставил её разжать пальцы и отпустить сыр, после чего она могла свободно вынуть руку из крынки. Герой знал, что надо было делать, местные жители не знали этого, и сказка зовёт их глупцами.²³ Отсутствие знания в данном случае могло стоить руки дочери правителя города. Так же жестоко обстоятельства наказывают и тех, кто, обладая знанием, забывает им пользоваться.

В японской сказке «Бамбук до самого неба» старик взялся показать своей старухе лунные чудеса – упросила его старуха. На небо надо лезть по стеблю бамбука. Чтобы руки и ноги были свободны, посадил он старуху в мешок, наказал, чтобы молчала, пока до Луны не доберутся, а мешок – в зубы. Высоко залез; старухе в мешке темно сидеть, скучно, – не удержалась, стала донимать старика вопросами: далеко ли Луна? Он возьми и ответь, мешок, конечно же, выпал, и старуха разбилась.²⁴ Таково было наказание за то, что она не вняла запрету.

Запрет по своей сути – знание в концентрированной форме. Когда мы не знаем, мы можем допустить любую возможность, но стоит нам что-то узнать, как возможности начинают отпадать одна за другой, и на их месте возникают запреты. С помощью запретов знание заставляет прислушиваться к себе. Складывается впечатление, что знание предписывает нам поступать единственно правильным образом, а тех, кто по неразумию, а чаще всего – по любопытству, забывает об этом, настигает справедливая кара.

То, что нарушивший запрет осуждён на возмездие, жизнь подтверждает нам ежечасно. Нельзя высовываться из окна высоких этажей: нарушивший запрет может упасть и погибнуть. Конечно, бывали случаи, когда выпавшие из окна девятого этажа оставались в живых, но статистически, то есть исходя из общего числа происшествий, это практически невозможно. Однако неправда то, что свои запреты знание налагает на нас лишь в силу нашего здравомыслия. Недостаточно просто не быть глупцом, чтобы подчиниться запрету, нужно ещё и внутренне согласиться с ним. Не стоит выпадать из окна, но всё же бывают такие ситуации, когда человек выбирает возмездие обстоятельств и, зная и меру наказания, и то, что оно неизбежно, переступает через запрет.

В грузинской сказке «Брат и сестра» сестре удаётся подслушать зловещие предсказания духов судьбы, сделанные в ночь накануне рождения её брата. Брату было суждено умереть в юном возрасте. Три смерти ожидали его. В детстве он должен будет упасть с высокого дерева и разбиться. Если же этого не случится, то в шестнадцать лет его сбросит молодой конь, и он разобьётся насмерть. Если же его минует и эта смерть, то в двадцать лет в день свадьбы из праздничных одежд, подаренных тёщей, выползут змеи и ужалят его. Тому же, кто слышал эти предсказания и расскажет о них, духи судьбы предрекли, что он превратится в камень. Сестра заставила отца спилить дерево и убить коня, праздничные же одежды потрясла над огнём, змеи выпали из них и сгорели.

« – Сестрица, откуда тебе было известно, что в этой одежде гнездятся проклятые твари?! – спросил её ошеломлённый брат.

– Прошу тебя, не спрашивай об этом, а то как бы не пришлось нам всем пожалеть, – ответила сестра.

– Если ты на самом деле так любишь меня, то должна сказать мне правду, – просил её брат.»²⁵

И сестра уступила. В сказках предсказания не обманывают: она раскрыла свою тайну и окаменела. Впрочем, духи судьбы, пообещав кару, не обошли и надеждой. Окаменевшего человека надо было окропить той водой, которой умывалось Солнце, и он оживёт снова. Но это только подсказка. Захотят ли люди (в нашем случае – брат) ею воспользоваться, удастся ли им это на деле?.. Иными словами, будет ли оправдана твоя надежда, зависит уже не от тебя самого, а от того, на кого ты надеешься. Между тем, возмездие за пренебрежение запретом, установленным нашим знанием, уже ни от чего не зависит. Оно как бы встроено в ситуацию: переступил через запрет – автоматически включается механизм кары. Более того, существуют и такие варианты сюжета, в которых герой ничего не знает о счастливой возможности вернуться к жизни. И всё-таки он рассказывает свою историю, нарушая запрет, и превращается в камень.²⁶

Воля, сознательный выбор последствий делает человека свободным от оков, налагаемых знанием. Если возмездие сулит смерть, пренебрежение запретом почти сливается с самоубийством, и всё же в определённых случаях оно становится самопожертвованием с именем подвига. Чаще, однако, мы платим гораздо меньшую цену. Компенсация может быть самой различной и поэтому не бросаться в глаза. Мы даже позволяем себе оставаться глухими к голосу знания, – мы не слышим, когда оно говорит нам «нельзя». И тогда мы расплачиваемся за то, что совершать не хотели, не беря на себя ответственности ни за поступки, ни тем более за их последствия.

Умение распорядиться знанием – расслышать его «нельзя», определить, где следует им подчиниться, а где – всё равно сделать по-своему, с полной ответственностью за то, что за этим последует, – образует особое качество человека, иногда презираемое и осмеиваемое, иногда возносимое и чтимое как дар Божий. Несомненно, оно принадлежит к тому, что называется мудростью.

Тем самым, мы возвращаемся к первому переводу имени философии, который звучит как «любомудрие». Здесь слышен призыв: нас призывают любить мудрость. Но почему только любить? Почему – не быть мудрыми? Если мудрость – столь ценное качество, что заслуживает нашей любви, естественно было бы стремиться им обладать.

Чтобы разобраться в этом, следует уделить мудрости больше внимания. Для начала – хотя бы обнаружить её в том мире, что нас окружает. Каков из себя человек, обладающий мудростью, что его делает таковым, – вот основной вопрос, на который предстоит нам ответить.

Задания

1. Если мы не можем судить о вещах самих по себе, есть ли у нас основания считать, что они действительно существуют? Английский философ Дж. Беркли (годы жизни 1685—1753 от Рождества Христова) считает, что – нет. Он рассуждает так. Все вещи, которые составляют для нас мир, – не более чем комбинация наших чувств, ощущений. И если мы утверждаем, что они существуют, существование их состоит в том, чтобы быть воспринимаемыми или же познаваемыми. Если мы закроем глаза и перестанем видеть, к примеру, стол, не воспринимая его каким-либо другим образом, это равнозначно тому, что стол исчез. Во всяком случае, он исчез для нас. Он может сохраниться для кого-то другого, кто ещё воспринимает его. Следствие из этого рассуждения следующее. Истинным существованием обладает лишь способность восприятия, то, что воспринимает, или – дух. Весь мир размещается внутри духа, вернее, духов – поскольку речь идёт о совокупном восприятии. У множества духов картины восприятия сменяют друг друга, и в этом – всё существование мира. Готовы ли Вы согласиться с такой философией? Если нет, попробуйте её опровергнуть. (Позицию Беркли см. в Беркли Дж. Сочинения. С. 172, 173, 180)

2. В Средние века в философии видное место занимала проблема универсалий. Универсалии – общие понятия. Конкретный пёс у нашего подъезда, без сомнения, существует. Но когда мы называем его собакой, мы говорим уже не только о нём. Мы как бы разом упомянули всех возможных собак, в разговоре возникло странное действующее лицо – собака вообще. В каком смысле о собаке вообще можно сказать, что она существует? Собака – это род, к которому принадлежит лающее под окном существо. Можно ли о родах и видах говорить, что они существуют? «… Существуют ли они самостоятельно, или же находятся в одних только мыслях, и если они существуют, то тела ли это, или бестелесные вещи, и обладают ли они отдельным бытием, или же существуют в чувственных предметах и опираясь на них…»? (Постановка вопроса принадлежит Порфирию, цитируется по: Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты. С. 19). Этот вопрос расколол философов-богословов. Одни, их точка зрения получила название номинализма, утверждали, что универсалии не существует в действительности, что общие понятия – лишь имена, порождённые языком (имя по-латински nomen, откуда «номинализм»). Другие – представители реализма – считали, что универсалии существуют реально вне человеческого сознания. Была и третья точка зрения – концептуализм, видевшая в универсалиях за именами общие черты, присущие единичным вещам. Попытайтесь найти свою позицию. (О мнениях отдельных филососров-богословов см.: Неретина С. С. Верующий разум. С. 240—281).

3. Как Вы считаете, можно ли понять что-либо, не прибегая к помощи слов?

4. Приведите примеры «прозрачной» этимологии слов.

5. Переступая запрет, человек знает, что это может для него закончиться смертью. Как он должен воспринимать смерть, если готов встретиться с нею в любую минуту? Философское отношение к смерти хорошо выразил Цицерон – римский оратор и политический деятель 1-го века до Рождества Христова: «Смерть либо надо полностью презирать, если она погашает дух, либо её даже надо желать, если она ведёт его туда, где он станет вечен. " (Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. С. 24.). Примером первого поведения является Эпикур (древнегреческий философ IV—III веков до Рождества Христова), который учил, что «смерть не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет». Следовательно, смерть – ничто. (Цит. по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. С. 403). Столь же легко привести пример противоположных взглядов. Другой древний грек, Гераклит (VI—V века до Рождества Христова) видел в смерти освобождение: «Всё, что мы видим наяву, – смерть; всё, что во сне – сон; всё, что по смерти, – жизнь» (Фрагмент 21 ДК, цит. по: Фрагменты ранних греческих философов. С. 217). Как Вы считаете, можно ли путём подобных рассуждений преодолеть страх смерти? Или это становится возможным только тогда, когда человек обретает надежду, неподдающуюся рациональному объяснению?

Литература

Основная:

Бамбук до самого неба. (Японская сказка) // Земляника под снегом. Японские сказки. М., «Содействие», 1993. С. 109—117.

Брат и сестра. (Грузинская сказка) //Грузинские народные сказки. Книга 1. М., «Наука», 1988. С. 304—310.

Глупцы. (Персидская сказка) //Персидские сказки. М., Изд-во вост. лит-ры, 1959. С. 409—418.

Заходер Б. В. Винни-Пух и Все-все-все (сказку А. Милна рассказывает Борис Заходер). Глава Четвёртая, в которой Иа-Иа теряет хвост, а Пух находит. // Заходер Б. В. Стихи и сказки. М., «Детская лит-ра», 1991. С. 338—343.

Как братец Кролик и братец Черепаха бегали наперегонки. (Сказка афро-американцев США) //Сказки народов мира. М., «Правда», 1987. С. 557—560.

Крылов И. А. Огородник и Философ// Крылов И. А. Басни. М., «Художественная лит-ра»», 1979. С. 96—98. Ничто-Ничего. (Английская сказка) // Шотландские и английские сказки. М., «Гендальф-Мет»», 1993. С. 285—291.

Турецкие народные анекдоты о ходже Насреддине // Сказки народов мира. М., «Правда», 1987. С. 161—166.

Я-сам! (Шотландская сказка) //Шотландские и английские сказки. М., «Гендальф-Мет»», 1993. С. 9—12.

Ямори. (Японская сказка) // Поле заколдованных хризантем. Японские народные сказки. М., ГПИ «Искона», 1994. С. 210—213.

Дополнительная:

Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания. §§4—20// Беркли Дж. Сочинения. М., «Мысль»», 1978. С. 172—180.

Боэций. Комментарий к Порфирию.//Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты. М.,«Наука»», 1996. С. 19—20.

Гераклит. Фрагмент 21 ДК// Фрагменты ранних греческих философов. М., «Наука», 1989. С. 217.

Как улитка обманула зайца. (Камбоджийская сказка) //Пропавшая

палица. (Легенды и сказки Камбоджи) М., «Наука»», 1972. С. 169—170.

Неретина С. С. Верующий разум. Архангельск, 1995. С. 240—281.

Про нужду. (Русская сказка) //Мудрость народная. Жизнь человека в русском фольклоре. Вып. 2. Детство; Отрочество. М., «Худ. лит-ра», 1994. С. 367—369.

Цицерон. О старости. Гл. XIX// Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., «Наука»», 1993. С. 24—26.

Эпикур. Письмо к Менекею//Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., «Мысль», 1986. С. 402—406.

Яблоко и Кожура (Итальянская сказка) //Итальянские сказки, обработанные Итало Кальвино. М., «Худ. лит-ра», 1959. С. 57—62.

А также:

Витгенштейн Л. Философские исследования. §§1—79// Людвиг Витгенштейн. Философские работы. (Часть 1). М., «Гнозис», 1994. С. 80—117. – Об именах и понятиях.

Декарт Рене. Рассуждение о методе. Гл. IV//Декарт Рене. Избранные произведения». М., «Политиздат», 1950. С. 282—289. – О мышлении как зеркале сознания.

Декарт Рене. Метафизические размышления. Размышление второе//

Там же. С. 341—351. – Об этом же.

Кант И. Критика чистого разума. §8. Общие примечания к трансцендентальной эстетике// Кант И. Критика чистого разума. М., «Мысль», 1994.

С. 61—68. – О вещах в себе.

Уорф Бенджамен Л. Отношение норм поведения и мышления к языку// Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960. С. 135—139. – О том, как имена воздействуют на человека.

Этимологии слов приводятся по: Черных П. Я. Историко-этимологический словарь русского языка. Т. 1—2. М., «Рус. язык», 1993.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Есть ли у мудрецов свои профессиональные тайны? – Мечта дураков: один рецепт на все случаи жизни. – Царь Соломон во славе своей. – Суд царя Соломона. – Мудрость на склоне лет. – Отношение к старости вчера и сегодня. – Письменность как отчуждённая память. – Возникновение письменности: причины и место в человеческой жизни. – Индустрия знаний. – Печать порока на челе чистого знания. – Жизнь знания – внутри жизни. – Деятельности создают нас. – Наследство традиции.

«Глупый Сабуро», к стр. 63

Пожалуй, мудрость нельзя представить в качестве навыка, которого человек может достичь путём упражнений.

Всякую человеческую способность можно развить, если подобрать ключик к тому уникальному миру, который представляет собой каждый из нас. Не все люди гении. Невозможно вырастить великого художника из того, в ком нет соответствующего таланта, но и его можно научить рисовать. Главное, чтобы тот, кто обучает, знал, что необходимо его ученику в каждый момент обучения. Можно только позавидовать тому, у кого столь прозорливый учитель. Но как ему удаётся превратить сырой человеческий материал в умельца, владеющего своей профессией?

В каждом деле, будь то занятие живописца или каменщика, за всю историю его существования, часто насчитывающую несколько веков, а иногда – даже тысячелетий, теми, кто жил до нас и зарабатывал этим делом себе на хлеб, накоплено множество приёмов, позволяющих делать его быстрее и лучше. Эта совокупность приёмов, обычно называемая техникой – техникой ремесла, составляет самую большую тайну всякого мастерства, в чём бы оно конкретно ни выражалось. Тайна эта бережно хранится мастерами своего дела и передаётся от одного к другому по наследству – скорее в прямом, чем в переносном смысле этого слова. Основу техники мастер получает ещё в пору своего ученичества, работая под началом учителя, а потом по крупицам прибавляет к ней то, что ему удаётся узнать в течение жизни. Настоящий мастер – тот, кто не растерял ничего из наследства учителя, а наоборот обогатил его своими находками. Именно к такому в первую очередь придут ученики нового поколения.

Старые мастера не спешили поверять свои тайны. Ученичество было долгим и часто тяжёлым трудом. Иногда самые сложные и уникальные приёмы своего мастерства мастер раскрывал ученикам, только чувствуя приближение смерти. – Иначе, породив конкурента, он рисковал уменьшить свои доходы. Даже сегодня, при обилии книг и существовании системы образования, стать мастером, то есть умельцем и профессионалом, можно, лишь работая бок о бок с тем, кто уже владеет тайнами мастерства, пользуясь его подсказкой и советом, в которых есть знание, ещё не нашедшее своего места в книгах.

Основная сложность, возникающая, когда мы от ремесла и искусства обращаемся к мудрости, в том, что она не знает никакой техники. Не существует рецепта мудрости, применимого более чем к одной ситуации. В японской сказке, которая называется «Глупый Сабуро», рассказывается про мальчика по имени Сабуро, который был так глуп, что соседи звали его не иначе, как Глупый Сабуро. Однажды отец послал его на поле выкопать бататы. Зная, что на сына положиться нельзя, он как следует проинструктировал его. Всё, что Сабуро достанет из земли, следовало разложить на грядке для просушки на солнышке. Работая мотыгой, мальчик вывернул из земли горшок с золотом. Следуя полученным указаниям, он разложил золотые монеты на грядке просушиться и пошёл рассказать родителям о своей находке. Когда родители прибежали на поле, монет, конечно, уже не было.

– В следующий раз, – сказал отец, – как найдёшь что-нибудь, так заверни и неси домой.

Сабуро так и сделал. То, что он принёс домой, оказалось подобранной на дороге дохлой кошкой.

– Надо было выбросить её в реку, – вздохнул отец.²⁷

Нетрудно догадаться, что и в реку Сабуро выбросил не то, что нужно. Рецепт правильного действия, пригодный для одного случая, подводил Сабуро, как только он применял его в следующей ситуации.

Сказка по замыслу её рассказчиков должна вызывать смех. Никто из слушателей, конечно, никогда не стал бы поступать так, как Сабуро, поэтому они могли с чистой совестью смеяться над совершаемыми им нелепостями. Чтобы как-то сгладить бросающуюся в глаза несуразность повеления, в начале сказки говорится, что Сабуро ещё ребёнок, недоросль. В итальянском фольклоре подобные приключения выпадают на долю недотёпы постарше. Итальянский герой – Джуфа – переросток. Будучи годами уже мужчиной, он так и не нажил ума.²⁸

Джуфа, как и Сабуро, – своеобразный образец послушания: его поступки полностью соответствуют полученным указаниям, хотя часто противоречат здравому смыслу.²⁹ Впрочем, сказка оставляет впечатление, что Джуфе пришлось по вкусу валять дурака. Конец его приключений печален – он попадает в сумасшедший дом.

Сабуро и Джуфу окружающие их люди так и не смогли научить разумному поведению. Общая беда и того и другого – неумение владеть ситуацией. Вместо того, чтобы каждый раз искать решение заново, они подставляют уже готовое, нимало не заботясь о том, что это – решение от другой задачи. В жизни каждого из нас достаточно подобных ошибок. Сабуро и Джуфа интересны именно тем, что в них этот недостаток доведён до предела: они не могут не ошибаться. Глупость – их основная черта. Поэтому они не в состоянии ничего толком сделать. В жизни таких людей нам жалко, в сказках мы смеёмся над ними.

Мудрость обычно противопоставляется глупости. Теперь мы знаем, как выглядит дурак, каков же облик мудрого человека?

Мудр был царь Соломон. Царствуя над Израилем, он так устроил государственные дела, что его правление стало для страны поистине золотым веком. Никто не покушался на царскую власть, а, следовательно, государство не раздирала смута. Отовсюду в Израиль стекались богатства – вследствие успешной торговли и удачных экспедиций в далёкие страны, а также – в виде подношений могущественному царю от соседних правителей. И это была не только дань, выплачиваемая побеждёнными, но и попытка заручиться расположением такого человека, с которым лучше не ссориться. Нельзя было ни ввести Соломона в заблуждение, ни сделать что-либо без его ведома, ибо всякий обман раскрывался. Знания Соломона были обширны. Он прекрасно разбирался в живой природе: не было такого животного или растения, о котором было бы что-либо известно, и чего бы ни знал царь Соломон. Согласно мусульманским легендам Соломон мог слышать, о чём говорят звери и птицы. Ещё лучше Соломон понимал людей. В соответствии с обычаями того времени творить суд над своим народом было одной из важнейших обязанностей царя. Авторитет суда Соломона был очень высок. Не только люди Израиля, но жалобщики со всего мира прибегали к нему как к последнему способу установить истину. Соломон аходил ключ к любой ситуации, какой бы запутанной она ни была, и его решение всегда было справедливо. Поэтому оно не вызывало споров. (Его нельзя было оспорить, поскольку проигравшая сторона не могла найти основания для просьбы о пересмотре дела, так как и рассмотрение дела и заключение по нему были безупречны.) До сих пор решение, без возражений принимаемое обеими сторонами, мы называем соломоновым решением.

Имеется описание первого дела, разобранного на суде Соломона. Две женщины, пришедшие к нему на суд, жили под одной крышей. Не так давно у каждой из них родилось по сыну; разница в возрасте мальчиков составляла три дня. Дети спали в постелях своих матерей; и вот одна из женщин нечаянным образом придавила своего ребёнка, и он задохнулся. Новорождённые очень похожи, и только мать может с полной уверенностью отличить своего ребёнка от чужого. Женщина, в постели которой был обнаружен мёртвый младенец, утверждала, что это – не её сын. Таким образом, получалось, что вторая женщина, не желая оставаться без сына, тайком подложила мёртвого мальчика вместо живого. Каждая из женщин говорила, что оставшийся в живых ребёнок – как раз её сын. Одна из них явно лгала, но как сторонний человек – не мать – мог достоверно определить, чей это ребёнок?.. Соломон приказал разрубить мальчика надвое – по половине для каждой. И тут одна из женщин упала на колени и стала умолять царя отдать ребёнка своей сопернице, только бы он оставался жив. Другая сказала: «Правильно. Если не мне, так пускай же он не достанется никому.» Мальчика, конечно, отдали его матери, поставившей жизнь сына выше своих желаний, а бывшие при этом дивились мудрости Соломона.³⁰

По одной из легенд Соломон мог читать мысли и потому уже заранее знал истину, на суде же ему оставалось найти путь сделать эту истину ясной для каждого. Во всяком случае, души людей были открыты ему. Его прекрасное знание человеческой психологии позволяло всегда добиваться желаемого. Соломону удавалось так многое, что казалось, это невозможно без власти над потусторонними силами. Согласно легендам, Соломону служили демоны, которых он подчинил себе с помощью своего знаменитого перстня. Он мог управлять ветром. Слава Соломона столь велика, что он стал героем самых разнообразных историй, разошедшихся по всему свету.

Несомненно, столь громкой славой Соломон обязан собственной мудрости. Ещё будучи молодым человеком, он рассудительностью превосходил умудрённых опытом старцев, и те не боялись просить у него совета. Однако в детстве Соломон был обыкновенным ребёнком, хотя и принадлежал к правящему царскому роду. Казалось бы, пример Соломона может приблизить нас к разгадке тайны происхождения мудрости. Изучив его жизнь, мы могли бы понять, как немудрый человек становится мудрым. Но это не так. Никакого постепенного овладения мудростью не было. Мудрость была ниспослана Соломону как дар Божий. Единственно, что Соломон вменяет себе в заслугу, это то, что он испросил у Бога именно мудрости, а не славы или богатства. Но в этом нет никакой техники. Всякий может просить в молитве о даре мудрости, но это ещё не значит, что мудрость будет ему дарована.

Мудрость принесла Соломону и богатство и славу, поскольку самым лучшим применением, которое он ей нашёл, было решение сохранить своё сердце чистым, то есть использовать мудрость только для праведных дел. Однако роскошь, которой был окружён Соломон, не позволила ему остаться верным этому правилу. Склонный к вину и женщинам (в его гареме содержалось до 700 жён и 300 наложниц), он не мог сохранить чистое сердце. Золотой век для Израиля закончился раньше, чем правление Соломона. Народ, отягощённый трудовыми повинностями, чтобы поддерживать великолепие царского двора, взроптал. Появились претенденты на царский престол. Ослабла вера; даже сам царь позволял себе молиться чужим богам. Со смертью Соломона не стало и единого государства: оно распалось на два независимых царства – Израиль и Иудею. Мудрость возвысила Соломона, но чтобы не запятнать себя, одной мудрости оказалось мало.

В старости Соломон понял, что та роскошь, которой он был ослеплён, и тот образ жизни, которому подчинялся, по сути своей не содержали в себе ничего ценного. И из груди его вырвался стон: «Всё – суета и томление духа», – так записал он в Книге Проповедника (по-гречески – Екклезиаста)³¹, в которой подвёл итог своей жизни, вышедший довольно печальным. В преклонные годы, когда душа уже устала увлекаться соблазнами жизни, мудрость проясняется: не служа ничему другому, она может служить только истине.

Осенённая мудростью старость внушала к себе уважение всегда и везде. Почёт, оказываемый старикам, соединял в себе два чувства: преклонение перед мудростью – у тех, кто пришёл в этот мир позже, а потому – ещё не научившихся смотреть на него бесстрастно; и благодарность за жизнь – у прямых потомков (для остальных это чувство приобретало вид уважения к главе многочисленного семейства, которое не могли не испытывать все члены рода).

Современное общество, привыкшее всё мерять экономической меркой, своей благодарности также придало вполне экономический вид. Пенсия, выплачиваемая старикам, позволяет им жить независимо от детей. Она же позволяет детям забывать о своих родителях. Иногда возникает ощущение, что давая старикам деньги на жизнь, общество тем самым откупается от них, как бы платит за освободившееся место под солнцем. Пенсия позволяет обществу оправдаться в том, что оно уделяет мало внимания своим старикам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

– Сам анекдот таков. Дяде Фамусова довелось служить при императрице Екатерине II. Во время приёма во дворце дядя оступился, упал, больно ударился и потому громко заохал. Екатерина улыбнулась, должно быть выглядело всё это довольно забавно. Старик встал, хотел поклониться императрице и снова упал – теперь уже нарочно. Екатерина рассмеялась в голос. Шутка удалась. Усердный служака и в третий раз растянулся на полу. Усердие оценили: старик попал в милость. – (Грибоедов А. С. «Горе от ума», с. 29—30). Дядюшке Фамусова угодно было оказаться шутом. Чацкому претит угождать. Но из различия между ними нельзя сделать вывод, что современники Чацкого более благородные душой, чем люди прежнего времени. Вообще, всякое высказывание о веке в целом сомнительно, поскольку «век» этот состоит из людей, каждый из которых отличается от всех прочих, так что вряд ли возможно вывести что-то среднее.

Вернуться

2

– Чацкий о Молчалине: «… дойдёт до степеней известных, / Ведь нынче любят бессловесных.» – (С. 24) Из частного случая делается общий вывод.

Вернуться

3

– Исповедь француза проста: он думал, что едет к варварам; однако же, к своему удивлению, нашёл в России знакомые черты европейской цивилизации: те же светские разговоры, та же мода, знание французского языка… Можно ли в этом найти повод для гнева? Непосредственной причиной, заставившей Чацкого вспыхнуть, была реакция слушателей: «Ах! Франция! Нет в мире лучше края! / – Решили две княжны, сестрицы, повторяя / Урок, который им из детства натвержён.» (С. 86) – Пустая болтовня двух барышень. И вот уже, гремя, Чацкий ставит клеймо на всю Россию: «Москва и Петербург – во всей России то, / Что человек из города Бордо, / лишь рот открыл, имеет счастье / Во всех княжён вселять участье…» (С. 87)

Вернуться

4

– То, что человек может изучить свои мысли, а, следовательно, и сознательно выстроить их так, как он хочет, было открыто не только в Греции. Приблизительно в это же время (около седьмого века до Рождества Христова) такое же открытие сделали в Индии и в Китае. Соответственно, нам известны древнеиндийская и древнекитайская философии. Однако имя философии к ним не очень подходит. Та же абстрактность мысли, те же темы, но другой строй ума, иное ожидание: философский текст не должен развёртываться, стремясь посредством детализации обрести ясность для основной мысли, как это практикует европейская философия, выросшая из греческой. Наоборот, слово должно быть по возможности ёмким, сказанное становится ясным не в результате понимания разъясняющих его более простых вещей, а через погружение в слово, сосредоточенное усилие понять, впустить в себя его смысл. То же, что европейскому мышлению в философских текстах Востока кажется разъяснением, не ведёт к пониманию, а вытекает из понятого. В Европе основная мысль – это итог усвоения текста; восточный текст исходит из того, что вы уже готовы усвоить центральную мысль. Это – другие корни мышления, другой его тип. Другой ареал философии. Не принадлежа к нему, мы не будем его касаться.

Вернуться

5

– «Письменный стол» – это осовремененный вариант перевода. Алису опрашивали, конечно же, о конторке. Проблема в том, что современный человек вряд ли способен создать у себя в воображении образ конторки.

Вернуться

6

– Кэрролл Льюис «Алиса в Стране чудес», с. 58.

Вернуться

7

– Более слабый вариант кодекса философской чести гласит: если высказываешь мысль, в справедливости которой до конца не уверен, обязательно извести об этом. Но у нас нет гарантии того, что это правило всегда соблюдалось. Возможно, что некоторые из тех, кого мы считаем философами, сознательно лгали – утверждали то, во что не верили сами. Но это – дело их совести. Мы же, никого не обвиняя, можем сказать, что такие-то взгляды считаем ошибочными.

Вернуться

8

– «Алиса в Стране чудес», с. 26.

Вернуться

9

– У Протагора имелось и оправдание софистики. Мы говорим, что о вкусах не спорят. Одному покажется прекрасным то, что другой сочтёт безобразным. Об одной и той же вещи у разных людей складывается различное мнение. Из этого Протагор делает вывод, что именно человек является мерой всех вещей: «существующих, что они существуют, не существующих же, что они не существуют». Существование вещи утверждается её соприкосновением с человеком. Следствием этого является то, что ложь невозможна. Чтобы солгать, человеку надо сказать то, чего нет. Но то, что не существует, никак не участвует в его жизни. Оно не пересекается с ним и потому не может быть выражено в словах. Следовательно, всё, что может быть сказано – правда. Поэтому дозволительна любая игра со словом, любой приём убеждения. – (О Протагоре см. – Диоген Лаэртский, Книга девятая, 50—56, С. 348—350. Цитата дана по: Секст Эмпирик, «Против учёных», Книга первая, 60—61. Т. 1, с. 72).

Вернуться

10

– «Рифмы Матушки Гусыни», с. 19.

Вернуться

11

– «Рифмы Матушки Гусыни», с. 112

Вернуться

12

– Философ Зенон (Зенон Элейский жил в V веке до Рождества Христова), к примеру, считал, что несмотря на то, что в видимом мире многое движется, существуют основания сомневаться в возможности движения вообще. Вот одно из его возражений, известное как «Дихотомия» (διχοτομία– рассечение на две части). Прежде чем пройти весь путь, надо пройти его половину. Но для того, чтобы одолеть половину, надо прежде пройти половину от половины, а до того – половину и этого отрезка пути. Мы можем делить так до бесконечности. Прежде чем сделать первый шаг, надо сделать полшага. Наш путешественник никогда не тронется с места. Или, вернее: весь путь, состоящий из бесконечного количества точек, потребует у него бесконечного времени. Такое движение нельзя ни увидеть, ни даже помыслить. – (О «Дихотомии» Зенона см. «Фрагменты ранних греческих философов», с. 307—309).

Вернуться

13

– Лем Станислав «Путешествия Ийона Тихого.» «Путешествие четырнадцатое», с. 590—591.

Вернуться

14

– Шотландские и английские сказки. С. 285—291

Вернуться

15

– Сказки народов мира. С.165

Вернуться

16

– Сказки народов мира. С. 557—560.

Вернуться

17

– «Пропавшая палица». С. 169—170

Вернуться

18

– Обыденное употребление слова «вещь» предполагает, что всякую вещь можно взять руками или хотя бы без особого труда переместить с места на место. Мы говорим: «надо собрать вещи», укладывая чемодан. Переезд на новую квартиру заключается в перевозке вещей. Вещь ощутима, она имеет протяжённость и плотность. Говоря языком философии, вещь телесна, она может быть воспринята человеком как элемент окружающего его мира. Не менее важно, что это – вполне самостоятельный элемент, легко выделяемый из общей картины мира. Вряд ли кому придёт в голову, переезжая, забрать с собою со старой квартиры и батареи центрального отопления, ведь для этого их придётся отсоединять от труб. Отсоединённая батарея сразу же попадает в разряд вещей, тогда как чтобы назвать вещью её же, вмонтированную в отопительную систему, нужно выйти за пределы обыденного употребления слов. Вещи отдельны одна от другой не потому, что они не связаны между собою, – в мире всё взаимоувязано, хотя бы косвенным образом, – а потому, что мы можем увидеть их в качестве отдельных вещей, сделать предметами счёта, подумать о каждой из вещей, как о чём-то едином, в принципе отличном от её окружения. Как правило, мы называем вещью то, что сделано человеком. Это неудивительно, ведь такие вещи сопутствуют нам на каждом шагу. Может показаться странным, что и в них есть остаток непознаваемого. Казалось бы, мы должны знать то, что производим на свет. Однако создавая вещь, человек лишь меняет форму материала и сочетает одни природные вещества с другими. Тайны вещества становятся непознанной стороной вещи. Но не только: новое сочетание элементов способно пробудить ранее дремавшие и потому неведомые мастеру-человеку силы. Последствия всякого научного открытия, каким бы незначительным оно ни казалось, не могут быть просчитаны до конца. Новые технические возможности приводят человечество к новым проблемам.

Вернуться

19

– Поле заколдованных хризантем. С. 210—213.

Вернуться

20

– Что значит по-настоящему узнать значение слова? В одной русской сказке вздумалось барину поинтересоваться, зачем мужик в лютый мороз работает на улице – дрова рубит. «Эх, сударь, нужда рубит», – ответил мужик. Разыгралось у барина любопытство: какова она, эта нужда. Взялся мужик показать. Сел к барину на тройку, отвёз в чистое поле и послал заглянуть за бугор – там-де нужда и прячется. Пока барин ходил, мужик выпряг из саней лошадей и был таков. Как пришлось барину тащить самому сани обратно, тут-то он и узнал нужду. (Мудрость народная. Вып. 2. Детство; Отрочество. С. 367—369). Сказка не признаёт научного, отстранённого интереса к значению слова. Иной раз лучше не понять, о чём речь, чем, докопавшись до смысла, навлечь на себя то, что именуется этим словом.

Вернуться

21

– Заходер Б. В. Стихи и сказки. С. 342.

Вернуться

22

– Крылов И. А. Басни. С 96—98

Вернуться

23

– Персидские сказки. С. 413—414.

Вернуться

24

– Земляника под снегом. С. 115—117.

Вернуться

25

– Грузинские народные сказки. Книга 1. С. 304—308.

Вернуться

26

– Сказка «Яблоко и кожура» //В сборнике Итальянские сказки, обработанные Итало Кальвино. С. 57—62

Вернуться

27

– Поле заколдованных хризантем. С. 127—129.

Вернуться

28

– Итальянские сказки, обработанные Итало Кальвино. С. 180—189.

Вернуться

29

– «Не забудь про дверь! " – сказала, мать Джуфе, выходя вместе с ним из дома. И Джуфа взвалил дверь на плечи, вместо того, чтобы запереть на ключ. Мы были бы так же смешны, как и Джуфа, если бы вместо того, чтобы понять, что от нас хотят, слепо следовали словам, с которыми к нам обращаются. В Японии изобрели даже соответствующую форму протеста: когда владелец давал распоряжение, идущее вразрез с интересами служащих компании, они начинали работать по инструкции, строго следуя букве и несмотря на то, что происходит в действительности. Последствия были достаточными, чтобы хозяин понял, что был неправ.

Вернуться

30

– Третья книга Царств. Гл. Третья, стихи 16—28.

Вернуться

31

– Екклезиаст, Глава Первая, стих 14.

Вернуться