Яна Вальд
Амулет Островов

– Твоих братьев можно спасти.

Но хватит ли у тебя мужества и стойкости?

Вода мягче твоих нежных рук

и все-таки шлифует камни,

но она не ощущает боли…

Андерсон. “Дикие лебеди”

Говорят, волны уносят прошлое. Говорят “смыто прибоем”. Но куда исчезает смытое? Оседает на дно, как амфора с затонувшего корабля, и бережно хранится вечностью. Только Море бескрайнее способно вместить в себя всех живших и все бывшее. Его узоры пены на волнах можно читать, как хронику, а шум прибоя – слушать, как древнюю песнь.

На Острове Леса Терий, один из отцов-наставников, собирал детей вокруг костра и пересказывал им легенды. Он говорил о богах и об Ариде, великой колдунье древности, о женщине, что повелевала волнами, как воинами.

– Она была из нашего народа, дети. Она приходит и теперь, если позвать. А Региния помнит мощь Моря и боится нас, – он хитро подмигивал и добавлял. – Но вы одолеете регинцев без чудес, когда научитесь хорошо владеть оружием.

– А я умею! Я уже умею! – отвечал ему хор звонких голосов.

Игн и Меда, Санда и Глор, Теор и Наэв, малыш Ирис, Ана, Ора, Кэв и Урса, будущие названые братья, тэру, следующее поколение островной Общины – темные головки покачивались в такт. Костер превращал в дым смолистые ветки, рождая аромат горьковатый и пряный. Песок, прожаренный летним пеклом, оставался теплым, как лежанки их далеких домов, согретые телами их многочисленных родных сестер и братьев. Словно сама от себя устав, жара окуналась в Море вместе с солнцем. Море брызгалось, ночь шевелилась бризом, ласкала прохладой, в которую трудно было поверить днем. Каждый бесконечный день дети Острова Леса почти не верили, что наступит вечер и отдых. Тогда никто из них еще не стриг волос и не носил кинжала.

Любимица Терия сидела за спинами других детей, вычерчивала на песке игру костра и теней, слушала внимательней всех. Однажды она спросила:

– А колдунья была Жрицей Алтимара, как Мудрые?

– Смертные женщины становятся Жрицами, а Арида не родилась от людей. Ее нашли… Ты ведь помнишь, Дельфина?

Девочка с готовностью продолжила:

– Ее нашли на островке посреди Моря и назвали Аридой, что значит "Суша". Потому что она была на суше посреди воды.

Терий говорил о том, как встретились на заре времен Дэя и ясный Каэ, и о первых жителях Островов. И о том, как грозная богиня Мара умерла и стала владычицей царства мертвых, а земля, небо и Море были созданы из ее тела. В темноте угадывались деревья Мары – устремленные ввысь пирамидки кипарисов. Небо в тысячах огоньков походило на диадему из прошлогодней добычи. Давший острову название лес шуршал дубами и соснами, прибой вторил голосу Терия, теплая южная ночь навевала грезы. Малыш Ирис засыпал на руках у Дельфины. Многие засыпали – матушка Маргара считала своим долгом загонять воспитанников до изнеможения. Девочка слушала, широко раскрыв синие глаза, наяву видела древних героев. Море перекатывалось в такт ее воображению, крабы и морские девы выбирались на берег послушать, каменный Инве, Господин волков, склонял голову в полудреме. А над волнами, над Островами и братством, над маленькой Дельфиной царил ее бог и покровитель – Алтимар, Душа Глубины.

Меч

Он сказал: ты лучше, чем этот мир.

Он сказал: правильно, что даже ты не можешь меня простить.

Дважды по пять десятков шагов от сарая до берега Дельфина пробежала на пределе дыхания. Мимо обгоревших развалин. Через полу-закопанный ров, через Холм, по холодному песку, по серому пеплу, по острым ракушкам бежала, как от погони. Схватилась за скользкий валун на линии прибоя и рухнула на колени в воду. Взвыла:

– Алтимар!!!

Старик-из-Холма проводил ее удивленным взглядом. Божку плодородия нечего сказать, когда зовут великого Господина Моря, но жители деревни редко топтали Холм без поклона его Хозяину.

Не жаловаться Дельфину приучили еще в детстве на Острове Леса. Ей всегда хватало выдержки, чтобы захлебываться отчаянием молча.

– Ты все видел, Алтимар, все слышал. Когда-то он был одним из нас!

Море беззвучно гудело, словно запертое в ракушку – так было в ее снах. Море есть прозрачная кровь богини Мары, отданная во владение Алтимару, ее сыну. Оно не отвечало Дельфине. Островитяне – порождения Моря, так думают и враги, и они сами. Дельфина не сомневалась, что Острова появились из соленых волн, как плод из цветка. По ту сторону воды живут извечные противники – странный народ Регинии. Они молятся Распятому богу, позволяют знати из замков править собой и не подпускают женщин к оружию. В регинских хрониках предки Дельфины маячили как “беры”, побежденные и бежавшие со своей земли пять веков назад. Уже пять веков народы Побережья живут в страхе перед парусом на горизонте, а новую родину беров называют Островами Морского Дьявола или мягче – Разбойничьими Островами. Монахи очень приблизительно отмечают Острова на картах, но те редко попадают на глаза простецам. Иногда карты горят вместе с другими пергаментами во время набега, а разбойники и не догадываются, что подожгли изображение своего дома.

Всю жизнь Дельфина знала, что вода теплее, надежнее, проще суши, всю жизни она выходила на этот берег. Совсем крошкой бежала по косе, кидалась в волны со скал, ныряла в омуты и доплывала почти до горизонта. На расстоянии вытянутой руки видела и акулий серый бок, и черно-красную чешую змеи, чей укус смертелен, и многоцветных жгучих червей – ни разу не назвала опасным свое Море. Она будет приходить сюда и старухой, а когда она умрет, ее тело отдадут волнам. Дельфина – женщина Островов. Женщина-воин. Для врагов – существо дьявольское, едва ли не бесполое, для своих же – тэру ,“названый брат”. Таких, как она, народ Побережья зовет морскими сучками, распуская о них слухи, один другого глупее.

Дельфина еще на бегу сбросила плетенные сандали. Стала машинально развязывать коноплянную веревку, служивший поясом ее простому наряду. Cтянула тунику из серой шерсти и чулки, а потом и нижнюю льняную рубаху, не заботясь, что кто-нибудь увидит ее. Без Акульего Зуба, своего верного кинжала, она и в одежде ощущала себя голой. Да и одежда, кроме рубахи, была с чужого плеча. В Море женщина вошла, не оставив на себе ничего, сделанного человеческими руками. Разве что, Синие Ленты, вплетенные в пять тонких кос, – знак Жрицы. Но Ленты принадлежали к сакральному, пусть даже Дельфина сама их ткала и сама красила в отваре из листьев травы-синедара.

Осенняя вода обдала тело холодом, отразила еще не старую женщину, лукаво подметив, что прическа не так чиста и аккуратна, как следовало бы. Не до того было. Густо-черные сакральные косы пятью змеями терялись среди распущенных волос, что ниспадали до самых бедер. Разменяв четвертый десяток, двадцать лет проведя в морских набегах, Дельфина все еще была хороша. Коже повезло остаться без шрамов, груди и живот не смотрелись рыхлыми медузами, как у соседок, – потому что рожала и кормила всего дважды. Она не была могучей, как матушка Маргара, но всегда оставалась крепкой. Не как скала или железо – как вода, которая все поглотит и покроет, всякую форму примет и везде пробьет дорогу.

Песчаная коса далеко вдавалась в Море, и, закрыв глаза, Дельфина пошла вперед, зная, что может оступиться и полететь в воду. В эту игру она играла с детства, и давно уже оступалась только по своей воле. Жрица с нежностью подумала, что вода холодна лишь в первый миг. Потом Море узнает ее и обнимет, как мать или любимый. Она скользнула на глубину и перестала шевелиться, погрузилась. В покой – лишь на поверхности бывают бури. В безопасность – Море защищает Острова от гнева Побережья, которое они ежегодно грабят. В родную стихию – вода принадлежит супругу ее, великому Алтимару. Дельфина не понимала, как можно в воде утонуть, чаще ей казалось, что она захлебнется на суше.

В Море она окунулась, как в память.

– Почему, Алтимар? Как мы пришли к нынешнему дню?

Когда-то они были детьми, играли на этом берегу – вчетвером, неразлучные. Их готовили к жизни в Общине. Потом детство кончилось в день Посвящения юных воинов – не с него ли все началось? Ей было четырнадцать в тот год, она носила Белые Ленты Невесты. Потом была целая жизнь. Вот оно, на дне, в копилке прошлого – то лето и первые сражения. И первый шаг в нынешнюю пропасть. Дельфина широко распахнула глаза и вцепилась в воду обоими кулаками – это не возможно, но ей удалось.

– Неужели нельзя было все изменить?

Лето. Побережье. Местные жители эту крупную регинскую сеньорию называют Ландом. Для Дельфины это просто Земля Герцога – слова, которые не приходится объяснять, все равно, что сказать “опасность” или “добыча”. Каждый год Совет Островов рассылал гонцов по селениям с наказом: снарядить корабли. Совету решать, сколько тэру отправятся в рейд, сколько останутся дома тренироваться, пасти скот, обрабатывать виноградники. Корабли рыскают по Регинии, нападают и грабят, и, если милостив бог Инве, возвращаются, набитые зерном, тканями, серебром и прочим добром на продажу. Региния против воли кормила юную разбойницу и охотно повесила бы ее, если б поймала. В Ланде Герцог славился такой изобретательной жестокостью к пленным разбойникам, что удивлял даже соседей. “Опасность”, “добыча” – вечная дилемма. Ни одна прибрежная сеньория так не манила островитян богатыми церквями, полными амбарами и знаменитым на всю Регинию янтарем, который дорого ценят меркатские купцы. Мать рассказывала Дельфине о схватке, в которой сражалась еще девушкой. Совсем молодой ландский Герцог был тяжело ранен тогда, и, говорят, дал клятву небесам: если выживет, сделать возможное и невозможное, чтобы уберечь свою землю от набегов с Моря. За сорок лет правления Герцог сдержал слово – приучил разбойников думать дважды прежде, чем вторгаться в его владения.

Одномачтовая галера “Удача” пристала к берегу не ради грабежа. Западный Ланд был изрезан укромными бухтами. Вечнозелёные дубы, кривые от морских ветров, сплетались ветвями в шатры, закрывая проход и обзор хранили тайны этих мест. Ежевичная лоза перевила ветви, как шнуровка по рукавам дорогого женского платья. Кто не знает местность, будет плутать три дня. Разбойники местность знали. Как дети, лакомились сочно-черными лопающимися в руках ягодами. В ручьях ловили вялую от жары форель. Ландцы не любили чащу, считали домом злого бога по имени Дьявол. В лесу прятались развалины древних камней. Розовый лишайник веками стирал рисунки, но на них еще можно было различить вереницы быков и рогатого исполина. Когда-то здесь поклонялись Каэ – островитянам это было понятно, регинцам давно уже нет. Быть может, Каэ гневался на людей Побережье за то, что приняли новую веру? Разбойникам кстати пришелся ландский страх, а Дьявол, кем бы он ни был, благосклонно встречал морских гостей. Наблюдал, как они пополняют запасы воды, отсыпаются на суше, зализывают раны. Потом оставляют ему жертвы и скрываются вдали, и – Дельфина сама видела – этот странный бог махал им рукой с песчаной отмели.

Может, тем летом стало скучно регинскому богу зла? Жрица Маргара гадала, и четко выпал ответ: здесь, в Рогатой Бухте, быть Посвящению.

Отражение в воде говорило Дельфине, что она похожа на проворного зверька, вроде кошки или ласки, только с черной гривой. (“На молодую кобылицу”, – страстно сказал Игн.) Она выросла до среднего для островитянок роста, и была теперь не ниже замужних сестер. По словам старших, ей шел четырнадцатый год. Ей объяснили, что четырнадцать – это пальцы обеих рук и еще четыре ракушки. Следует прибавлять по одной ракушке каждое лето. Девочке нравилось раскладывать их на песке, добавлять, отнимать и воображать: “Вот так мне исполнится шестнадцать, и Мудрые отдадут меня Алтимару – выберу самую красивую ракушку для этого года. А вот тааак, – сыпет года кучей, – я буду старухой! Мне будет сорок!”. Она дошла до глубокой дряхлости шестидесяти трех лет, когда мужчины вернулись и притащили пленников. Четверых!

Наставница Маргара рявкнула:

– Завтра! Да, все четверо, хоть это и глупо! – и пнула Дельфину, свалив с ног. – Хватит играть, как дитя! Что это такое?

Воспитанники Маргары всегда были в чем-нибудь виноваты, а Дельфина и еще трое совершили преступление с самого утра – бегали купаться за каменный хребет без спроса. Девочка оторвалась от узора на песке, объяснила:

– Матушка, это – моя будущая жизнь.

Маргара нависла над ней, огромная, всегда взлохмаченная, пропахшая смесью пота и целебных трав. Криво улыбнулась и раздавила ракушки, кивнув на регинцев:

– Вот так завтра один из этих молодцов раздробит твой безмозглый череп! – камни отразили ее бас, перекрывший ругань пленников с охраной. – Иди готовиться! Все четверо идите! Посмейте только проиграть, щенки паршивые! Хвостом Мары удавлю!

Могла бы и не говорить. Проигравшие становятся дэрэ – “никем”.

От успеха летних рейдов подчас зависит выживание полу-бесплодных Островов. Во времена предков было иначе, а теперь всех детей растят добытчиками-воинами. Когда Дельфина начала шевелится в утробе матери, ей выковали первое оружие – Акулий Зуб, кинжал-амулет, подобный тому, что у самого Алтимара на поясе. Кинжал был готов – значит, и новое дитя морского народа обрело душу.

Она научилась плавать раньше, чем ходить, а её первой игрушкой стал обрубок дерева, обтёсанный в подобие меча. Ее одели, как мальчика, и забрали от родителей, едва начала говорить, воспитывали в детской Общине на Острове Леса, не так уж много лет прошло – начали брать в Море. В двенадцать девочку опоясали мечом и благословили носить его. В тот же год у нее впервые пошла кровь, и Мудрые вплели ей в волосы Белые Ленты, объявив Невестой морского бога. Отныне девушке было запрещено есть мясо белых быков, сквернословить, а более всего – прикасаться к мужчинам.

Дельфина шла тем же путем, что и все дочери Островов, и к четырнадцати годам была готова: корабли привычней родного дома, по звездам найдет дорогу хоть в царство Мары и назад, из лука по мишени почти не промахивалась, мечом владела настолько хорошо, насколько это доступно девчонке. И самое главное, привыкла всем нутром, всей сутью ощущать себя частью островного братства, в первую очередь – тэру, потом уже Дельфиной. Остров Леса сделал свое дело. Трижды ее брали в рейды, набеги юная воительница видела издали, со строгим наказом: “Ни на шаг от взрослых! Под страхом смерти!”. Но страха смерти она не знала пока, больше боялась затрещины.

Завтра все изменится. Посвящение либо убьет ее, либо сделает взрослой.

Маргара означает Жемчужина. Словно в насмешку, это имя досталось женщине на редкость крупной и плечистой, с квадратным лицом и железными мускулами. Жители Регинии такими представляли себе всех островитянок. Маргара ростом превосходила многих мужчин, силой им почти не уступала. В битве одним махом рубила головы, на пиру пила взапой, не пьянея. А ругалась так, что покраснел бы видавший виды бродяга. Теор как-то шепнул друзьям, что “матушка” мочится стоя. “Сам видел”, – сообщил он гордо. Дельфина немела от его дерзости, хоть и подозревала, что братец ее все выдумал. Маргара была Жрицей, супругой морского бога. Едва ли нашелся бы кто-то еще, готовый взять ее в жены. Она полжизни провела в наставницах на Острове Леса, вырастила десятки детей. Девочке из ее уроков лучше всего запомнилась плетка, всегда готовая к действию. Но наставница учила науке, что многократно сохранит воспитанникам жизнь, и обычай велел называть ее матушкой.

Маргара приказала готовиться, и остаток дня девочка до блеска начищала меч, для которого бой тоже станет первым. Зимой отец выковал его специально ради ее Посвящений. Гарда формой немного напоминала морского ежа. Кузнец украсил ее спиралями волн, и, подобно ряби на воде, они легонько вздрагивали под рукой хозяйки. Волны колыхались и на клинке – узком, с ромбовиным сечением, длиной от запяться до плеча Дельфины. То ли сотни ударов молота, то ли чары сплели эти полосы из стали и железа. Легкие и грозные, они играли на солнце, сплетаясь и расходясь, как морские течения. Все кузнецы немного колдуны. А Дельфине снилось, будто сам Господин Морской кует ей меч, закаляет в морской воде и оплетает рукоять дельфиньей кожей.

Оружейники Островов ковали и чинили столько оружия, сколько приказывал местный старейшина, и обязаны были снабжать несколько деревень. В сплошном потоке мечи и копья мало чем отличались друг от друга, почти не украшались и редко имели имена – не то, что у славных регинских рыцарей. Но меч Дельфины сам подсказал, что зовут его Меч Волн. Двадцать лет спустя не ей служит это верное, как собака, лезвие, а тогда меч с ней говорил. Отец на языке огня и железа приказал своему творению беречь и защищать дочку так, как он сам бы хотел ее защищать, а, значит, ей нечего бояться. Маргара вот ничего не боится – первый раз в жизни девочке захотелось стать похожей на нее.

Дельфина принесла в жертву Маре петуха, умоляя насытиться кровью птицы, а ее собственную кровь пощадить. Мысленно склонилась перед каменным истуканом на Острове Леса, – Инве, богом войны – просила послать ей удачу. Маленький кусочек этого бога носил на шее ее названый брат – нашел возле идола камешек с аккуратно пробитой дырочкой в середине. Наэв уже два месяца хвалился находкой к месту и не к месту, давал каждому приложить к камню руку, убедиться, что он всегда остается теплым.

Дельфина взмолилась душам умерших Жриц и Ариде. И решила, что сделала все возможное.

Издали девочка наблюдала за пленниками. За ними мужчины ходили далеко и отсутствовали несколько дней, ведь непростая задача – захватить подходящих. Да скрытно и тихо, чтоб местные жители не всполошились. Их привязали к сосне, венчавшей известняковый утёс – на виду у каждого, сбежать невозможно. Кому-то из тэру предстояло стеречь их всю ночь. Пленники были мальчишками, почти одного возраста с посвящаемыми – равные по силам противники. Выбранный Главарь Аквин втолковывал им на ломаном регинском, тыкая в грудь кинжалом: если хотите жить, будете сражаться. Одолеете нашего человека – отпустим на свободу, проиграете – пеняйте на себя. Дельфина понимала, на Острове Леса их учили языку врагов. Двое парней ответили молчанием, двое резко отказались – должно быть, сыновья рыцарей, помнящие и в плену о породистой гордости своего рода. Аквин кивнул девочке: “Подойди”, а двух упрямых по его жесту отволокли в лес. Дельфина знала, что ночью услышит крики, и что завтра они станут сговорчивей.

Аквин, сын Коры и Хаста, вопреки обыкновению, не приказал Дельфине что-нибудь принести, вычистить или залатать. Чуть растерянно спросил:

– Помнишь все, чему тебя учили?

– Конечно, – заверила юная разбойница его и себя.

– Что сильнее силы, девочка?

– Хитрость!

– Что ценим больше храбрости?

– Благоразумие!

– А что следует ценить больше всего?

На Островах даже младенцам известно, впитано с молоком матери:

– Верного друга!

– Ну, беги. Ты готова. Нет, постой! – Аквин не приказал, а попросил. – Состригла бы волосы. Они будут тебе мешать.

В который раз предлагал, и Дельфина в очередной раз мотнула головой: нет. И убежала. Внимание Аквина ее смущало. Не потому, что это Выбранный Главарь рейда (большая честь, а выбирают Аквина почти каждый год!), и не потому что, он лучший оружейник Островов и старейшина ее родной деревни. По обычаю, она обращалась к нему только по имени, а Аквин в рейдах никак не выделял ее между другими. Аквин был ее отцом. Воспитанная на Острове Леса, девочка не видела родителей месяцами и не привыкла к заботе. И странно было сознавать: Выбранный Главарь тревожится не просто за юного воина, а за дочь, которую очень любит. Трое братьев Дельфины погибли в рейдах еще до ее рождения. Ей, самой младшей, было неловко перед отцом за то, что кончилась ее безопасная жизнь. Дельфина убежала к Морю, к богу Алтимару – отцу Островов, который всегда был рядом.

Песок

Вот так все начиналось. Она была девочкой, а будущий предатель – ребенком на грани юности. Все друзья и подруги уже обрезали волосы под шлем, как взрослые воины, только Дельфина упорно повторяла: нет. Берегла свою черную гриву для Господина Морского Алтимара. Жрицы не стригут волос, она хотела во всем подражать Жрицам. Не считая этого, воспитанница Острова Леса всегда была послушна старшим.

Два десятка лет минуло с того лета…

Она цеплялась за дно, за бородатые водоросли. Осенью лопнули пузырьки, что держали их в воде вертикально, и вся бурая морская трава полегла, как побитое войско. Глубина и долгая задержка дыхания действовала на Дельфину, как отвары грибов и меркатская смола , которую пьют во время Обряда. В Море душа освобождается от тела. В Море тело становится безграничным, как душа, не скованная земными законами. Под водой жило королевство, куда больше Регинии и Мерката. Многоцветный подводный мир ждал зимы. Пурпурные актинии закрылись, серебрные кефали метались стайками, раковины улиток почернели от холода. Разноцветный мир готовился к зиме. Хрустальные чертоги Алтимара еле светились из глубины своим волшебным светом надежды и радости. Еще глубже лежали тихие пещеры, омут матери всех богов Мары, приносящей смерть. “Дом богини покоя”, – решила Жрица когда-то. Но помнить об этом было не легко.

В детстве Дельфину учили, что ей дана невиданная для девушки свобода. Кивали на регинок, объясняли: на Побережье женщины живут без собственной воли. Отцы и мужья следят за ними, чтобы не кормить бог весть от кого прижитого кукушонка. А дети Островов родятся, чтобы служить Общине, и родителям не принадлежат. Не так уж важно, кто отец, если дитя все равно заберут на Остров Леса. Язык Общины не породил слова “названая сестра”, не делал различий между тэру – мужчинами и женщинами. Девушке, прошедшей Посвящения, носящей меч на поясе, Совет давал те же права и ту же долю добычи, что и братьям ее.

В четырнадцать лет Дельфина верила всему, что говорили. Шагнула бы в огонь, не задумываясь, если б так приказали старшие. Острова дали ей равенство, а, значит, у них есть несомненное право требовать взамен ее покорность, храбрость и жизнь. Раз ей говорят, что она свободна, – значит, так и есть. И подчиняться надо только Выбранному Главарю и наставникам, и Старухам–Жрицам, и родителям, когда она их видит, и Отцам-Старейшинам из Совета Островов, если те найдут, что приказать девчонке. Подчиняться Дельфина умела. Она была девочкой с черной гривой, ей предстояло стать воином.

Женщина протягивает руку через годы, словно может дотронуться до себя, четырнадцатилетней.

Рассвет дня, к которому ее так долго готовили. Комочки перекати-поле на песке. Лес колышется на холмах, на изъеденных Морем скалах. К Дельфине, словно чужеземное войско, подступает дуб и можжевельник. Солнце медленно закипает. Плавится на ветру запах пота на телах и жира на кольчугах. Соль от воды мешается с ароматом смолы, которой истекают сосны. Пленники за ночь испачкались смолой. Море, как ткань на ветру, чуть топорщится мелкой рябью. В такт ему качает парусом красавец-корабль. Вернее, красавица, ведь корабли, подобно людям, рождаются мужчинами и женщинами, каждый со своим нравом, душой и судьбой. Гордая матрона “Удача” помнила Дельфину малюткой.

Вчетвером они сидят на теплом от солнца валуне, смеются – стараются, по крайней мере. Теор играет кинжалом, всаживая его в песок между пальцами на сумасшедшей скорости. Рукоять изрезана символикой акульих зубов, знаком Алтимара. Дельфина гадает по камешкам, как ее учила мать. Спрашивает: “Жизнь или смерть?” и поднимает камень. Найти внизу какую-нибудь морскую тварь считалось добрым знамением.

Два мальчика и две девочки родились в один год у матерей-соседок, росли вместе, неразлучные, друг другу, как родные. И Посвящение их состоится в один день. Теор и Наэв, Дельфина и еще одна девочка, хромоножка с необычным для Островов именем – Ана. Вот-вот Посвящение сделает их побратимами-тэру, свяжет крепче любого родства.

Какими же они были? Дельфина очень ясно видит себя испуганной девочкой на камне. Ее волосы как ночь, а миндалевидные глаза, как Море, – темно-синие. Дитя морского народа, она невысокая и смуглая. Ее тело отшлифовано годами тренировок, словно галька в волнах прибоя. Пахнущее Морем, обласканное загаром, оно упругое и гибкое, сильное и надежное, как тетива ее лука. Одеты они с Аной, разумеется, как мальчишки. Одеты, как воины, куда богаче, чем дома. На такой жаре Дельфина согласилась снять верхнюю тунику, а Ана сделала это с кокетливым удовольствием, подмигнув мальчикам. На них остались некрашеные рубахи до бедер и короткие льняные штаны. Ниже штанов тэру – как и регинские крестьяне – обматывали ноги грубыми льняными полосами, чтобы песок не набивался в сандалии. Люди Побережья сказали бы, что девушке так ходить – нарушение Божьих законов, искушение и позор. А на Острове Леса для девушек до Посвящения позором было бы носить женское. Дельфина отчаянно старалась не залиться краской. Невестам Алтимара никто не велит одевать побольше слоев одежды, как она обычно делала. Господин Морской получит ее однажды девой, но смотреть-то на нее мужчинам не запрещено. Даже так, как смотрит Игн. Она обрадовалась, когда пришло время натянуть шерстяной поддоспешник, а потом кольчугу. Повязала пояс с мечом и Акульим кинжалом. Щит и шлем ждали своего часа. Все как у Теора и Наэва, за исключением толстой косы. (Та была крепко сплетена и убрана под одежду, но все равно опасно длинная.) Кольчуга в то утро показалась особенно тяжела, особенно горяча под солнцем. Островитянка то ли в шутку, то ли всерьез, задумалась: а может ли железо бояться?

Напротив четверых друзей четверо пленников. Им предстоит поединок, поэтому их не пытали, только выбили спесь и пару зубов. Двое выглядят помятыми и больше не спорят. Интересно, что происходит с пленниками, которых не удалось сломить? Бывают ли такие? Дельфина не спрашивала об этом наставников, Острова не жаловали лишние вопросы. В одном девушка была уверена – регинцам куда страшнее, чем ей, она-то хотя бы среди своих.

Хромоножка Ана заговорщически шепнула:

– Посмотри на Игна, сестрица. Уж постарайся выйти целой. Представить страшно, что сделает Игн с регинцами, если на тебе будет хоть царапина.

Она была удивительно спокойна, главное испытание уже прошла – несмотря на хромоту, допущена к поединку. Вчера Маргара до хрипоты наспорилась с Терием, но проиграла спор. Да и гадание четко сказало: все четверо! И вот Ана здесь, а Маргара может сколько угодно бормотать себе под нос слова, за которые девочкам вымыла бы рот песком. Осталось дело за малым – победить.

– Как думаешь, – прошептала Дельфина в ответ, – если регинцы нас поубивают, их действительно отпустят?

Подруга чуть подняла бровь:

– Им обещали. Будут драться, как бешеные, – хромоножку, похоже, это радовала.

Очередность определяет жребий. Дельфине выпал первый черед – милостью богов ей не пришлось ждать. Братья горячо желают ей удачи, подают щит, Ана помогает надеть последнюю защиту – шлем. Взрослые образуют живой круг, развязывают одного из пленников, вталкивают его в центр. И так же резко, словно чужую, толкают ему навстречу посвящаемую. Никакого оружия, кроме меча и кинжала, оно не будет заменено, если сломается. Они будут сражаться, пока один из двоих не признает поражения или не будет убит. Все по-честному. Один на один.

Девочка косится на Море – смотрит ли оно на нее?

“Господин мой, Алтимар, сегодня ты не станешь меня защищать?”

“Ты сама знаешь, Дельфина, – я не должен”.

“Знаю, Господин. Испытание должно быть настоящим”.

Она взвешивает свои шансы, примеривается, как учили. Она слабее мужчины, даже такого юного, но ловкость и хитрость на ее стороне. На Острове Леса Маргара сотни раз ставила ее против мальчишек. Регинцу выдали короткую кольчугу с вытертыми кольцами (трофей прошлого набега), круглый щит из тополя с облезлой краской, кинжал и меч – добротный, но не выкованный с отцовской любовью. Кроме неприклонного взгяда, Дельфина отметила рубцы на костяшках, стойку всадника и добротную тунику болотного цвета с вышивкой по кайме рукава. Не самая богатая одежда, а все же не крестьянская. Парень наверняка из знатной семьи, возможно, оруженосец какого-то рыцаря. Он рассматривал девушку с удивлением и презрением. На регинском сказал, что бой с ней – насмешка. Что в нее бы сначала ### всадить, а меч – потом. Эти слова были б страшным оскорблением, произнеси их кто-то из своих. А что взять с чужака, который даже не понимает, зачем в ее волосы вплетены Белые Ленты? Дельфина не воспринимает грубость всерьез, а он не воспринимает всерьез Дельфину – и тем дает ей еще одно преимущество.

Она удивленно ловит себя на мысли – страх остался за пределами круга.

Посвящения друзей запечатлелись в памяти разбойницы лучше, чем собственное. Скорость, ловкость, немного хитрости, немного удачи. Автоматически, не задумываясь, подчиняясь годами вбиваемым инстинктам. Парень налетел на нее с силой дикого вепря, думал растоптать одним ударом. Пришел в ярость, когда девчонка увернулась. Он попробовал иначе. Меч скользнул вверх, будто целил в шею, но в последний момент сменил траекторию на колющий выпад в живот. Дельфина едва успела отбить клинок щитом, почувствовав, как дрогнули мышцы предплечья, но осталась возмутительно невредима. Регинец сквозь зубы назвал ее морской сукой.

Дельфина долго не решалась атаковать сама. Выжидала, как змея в засаде, и, наконец, не решила, а почувствовала кожей: сейчас! Рванулась вперед и позволила отшвырнуть себя на землю. Сама, предупредив движение противника, оказалась на песке, незаметно запустила руку в его теплые недра. Кто это вообразил, что Дельфина будет сражаться в одиночестве, если каждая песчинка здесь за нее? Он видел, что щит она потеряла, неловко бросив ему под ноги, – не видел, какая лукавая улыбка мелькнула на ее распаренном лице. Бросился добивать, но снова удар пришелся в метал. Взвыли на много голосов кольца кольчуги в такт крику хозяйки. Где-то глубже поддоспешника сотряслись ребра, по коже разлился синяк. Дельфина извернулась и вскочила на ноги. А в следующий миг швырнула ему в лицо полную горсть песка с ракушечной крошкой пополам. Оруженосец вскрикнул, зажав лицо – острые осколки впились в кожу. Наполовину ослепнув, парень увидел, как она заносит руку для удара, инстинктивно прикрыл голову щитом – и сделал именно то, чего девочка добивалась. Меч устремился к его оставшимся без защиты ногам.

Сколько раз Маргара проделывала этот трюк с самой Дельфиной. И награждала подзатыльником, если воспитанница позволяла себя обмануть.

Клинок скользнул вдоль бедра, кожу и мышцы разрезал, как сырого моллюска на обед. Дельфине показалось, что меч, впервые лизнув крови, извивается в руке радостно и изумленно. А потом Меч Волн словно сделал все за нее – улучил момент и впился в шатающегося противника еще раз, потом еще. И, наконец, он упал. Девушка отскочила назад, чуть отдышаться – не спуская глаз с регинца, в любой момент готовая продолжать. Запомнила жгучую ненависть в его гаснущем взгляде. Удивилась, что он не закричал, – с тремя ранами она наверняка вопила бы на весь берег. Разом ощутила и ликование: сумела! – и смутную растерянность: впервые в жизни намеренно причинила человеку зло. Ликование в ее душе все-таки победило.

– Признавай поражение, регинец!

Он так и не ответил. Он рухнул навзничь – то ли потерял сознание, то ли, претворился, чтобы не просить пощады у девчонки. Победа была несомненной.

Дельфину разбудил дикий вопль, победный рев, и, как со стороны, удивилась мысли – это она так кричит. Не одна, а вместе с толпой поздравлявших ее тэру. Она не видела, кто и куда отволок бесчувственного парня. Его раны не смертельны, если вовремя перевязать. Дельфина задушила в себе желание помочь, но надеялась, что кто-нибудь другой это сделает. О дальнейшей судьбе регинца островитянка решила не думать – не ее это забота.

Произнесла положенное ритуалом:

– Вот, моя победа перед вашими глазами.

Уже в полной тишине подошла к линии прибоя, поклонилась своему любимому наставнику Терию, которому предстояло говорить от имени всех.

– Дельфина, дочь Цианы и Аквина, сегодня перед нами, перед всеми богами и духами земли и Моря ты станешь взрослой. Известен ли тебе наш закон? Будешь ли исполнять его? Будешь ли верна Островам больше, чем самой себе?

Кинжалом она надрезала правую руку, опустила ее в Море, и соленая вода обожгла, словно раскаленное железо. А ей сейчас того и хотелось – боли. Каждый воин Островов проходил этот обряд, кровь смешивалась в воде, делая их побратимами с живыми и с давно умершими, с богом Алтимаром, с самим Морем. Дельфина всем существом так и впитывала чувство сопричастности.

– Слышит Алтимар и слышат мои братья, – произнесла она священную клятву. – Мне известны законы. Я буду покорна Совету и Мудрым. Я пойду в рейд, когда мне прикажут и останусь, когда велят. Я рожу Островам столько детей, сколько будет угодно солнечной Дэи. Островам будут принадлежать две трети любой моей добычи или больше, если так решит Совет. Слышит Алтимар и слышат мои братья. Да будет так.

Пятьдесят голосов повторили за ней:

– Да будет так!

Нерушима клятва, данная возле Моря.

Терий произнес слова, которых она ждала:

– Дельфина, дочь Цианы и Аквина, отныне ты тэру нам и одна из нас. Ты равна остальным и никому больше не поклонишься иначе, как по собственной воле. Никто не вправе ударить тебя, но лишь судить, как равную. Сегодня в первый и последний раз ты сражалась в одиночестве, каждый твой враг будет нашим врагом, и защита Остров будет над тобой на всю жизнь. И если ты предашь нас – ты умрешь.

Она была бы счастлива умереть за Острова, не сходя с места.

Свершилось! Женщины кинулись ее обнимать, мужчины, даже Аквин, приветствовали, не прикасаясь. Господин Морской, невидимый, но ясно ощутимый, улыбнулся ей тепло, как отец. Оглушенная, девушка заняла место в кругу. Все должно было повториться еще трижды – для Наэва, Теора и Аны.

Хромоножка

Теор, самый решительный из четверых, был несколько разочарован, что следующим жребий выбрал не его, а Наэва, сына Авы и Сагитта. Это Теор вчера увлек приятелей сбежать без разрешения. (“А кто не со мной – тот регинская девчонка!”). Гнев Маргары ему нипочем, а какие-то вражеские воины – не страшнее крабов под камнями.

Наэв разглядывает своего противника, а Дельфина легко угадывает мысли обоих. Обоим до смерти страшно. Регинец одет победнее первого и без синяков на лице – значит, вчера не упрямился. Выше островитянина, взгляд пустой и смирившийся, но кулаки кажутся крепкими. Всегда ли хватало юному разбойнику силы, ловкости и удачи? Наэв, к сожалению, знает ответ. Против воли высматривает на горизонте змеиный хвост Мары, ждущей крови, – Мару легко увидеть, когда ее боишься. Если меч регинца окажется проворней и первый поединок станет для мальчика последним – это еще не худшее. Вот, если он проиграет и останется жив, и назовут его дэрэ… А неразлучный друг Теор обезоруживающе искренно скажет: “Хотя бы мне ты все равно будешь братом. Я после каждого рейда буду рассказывать тебе обо всем, что мы видели”. Скажет так, чтобы слышали все. И Ана тоже. И станут о нем шептаться, как о бедняжке Акоре, что питается отбросами на окраине деревни. Как об Ульнмаре, который строит Островам корабли и уже сорок лет не смеет поднять глаза на воинов Общины. Как о том пареньке три года назад, что повесился после неудачного Посвящения. Наэв сжимает рукой всегда теплый камень Инве, а в мыслях слышит насмешку приятеля: “Да он же нагревается просто от твоего тела!”. Теор не верит в амулеты. А Наэву уже поздно признаваться, что милость Инве – выдуманная. Он сам сделал отверстие в обычном базальте и теперь врет друзьям и богам. Жалкая попытка хоть немного поверить в себя.

Теор хлопает его по плечу, успокаивает:

– Ты с этим парнем справишься, брат. Он трясется от страха еще больше тебя!

Наверное, говорит искренне. Теор всегда такой – бесхитростный, беспечный. Привык, что все его любят. Хотя бы пару раз за день Наэву хочется придушить лучшего друга, и одновременно – он даже часа не представляет без него рядом, без его задора и упрямства. Жаль, что регинский паренек ничем на Теора не похож, вот был бы желанный поединок. Но будь регинец хоть вполовину таким как Теор, следовало бы сдаться сразу. В свои четырнадцать этот мальчик мастерством превосходит иных взрослых, играючи ему дается то, на что другие тратят месяцы. Когда наставники ставили их с Наэвом друг против друга, Теор без особых усилий втаптывал братца в песок.

Позади звонкий смех Аны, та поддразнивает:

– А вдруг не ты сегодня победишь?

Мальчишка хохочет, ведь такого не может быть. Дельфине известно, что это не бравада: он действительно полон радостного предвкушения, ему совсем не страшно. О Теоре ей известно все и всегда, понимает его лучше, чем он сам себя. Из них четверых только он пренебрег жертвой богам, посмеялся над остальными: “Из петухов лучше сварить похлебку!”

– Обещаю, – шепчет Теор Ане, – первое же сокровище, которое я сорву с регинки, будет твое.

– А я не возьму, – кокетничает она. – Подари украшение своей матери, она всем ради тебя рисковала.

Наэв сжимает кулаки. Почему он не додумался обещать подарок? На Острове Леса девочкам не позволяют носить драгоценности. Каждая завидует старшим сестрам и предвкушает свои кольца, обручи и расшитые пояса не меньше, чем первый набег. Смотрит ли Ана? Наэв входит в круг…

Назад он вышел победителем. Не настигли его ужасы, которые он себе представлял. Довольно ловко справившись с противником, юноша произнес клятву и занял место среди тэру. Теор первым кинулся его обнимать – конечно же, он желал брату только победы. Сквозь мимолетное торжество Наэв подумал: о первом поединке Теора, лучшего из лучших, будут говорить годами. Ну, а кто вспомнит, как умело он, Наэв, выбил у противника клинок? Скорей вспомнят, сколько вмятин осталось на его щите и как регинец один раз его свалил. Да и был регинец, наверное, слугой каким-нибудь, не воином.

А потом оба мальчика затаили дыхание: следующая – Ана, дочь Унды и Корвилда.

В древности таких младенцев бросали в Море. Это было в Плохие Времена, о которых не любят вспоминать, это было до Общины. Ане повезло жить много позже, когда любому ребенку, даже калеке, Острова дают шанс.

Она родилась хромой, из-за ноги и получила странное имя. В честь Святой Аны – одной из почитаемых в Регинии богинь, чье святилище стоит в Лусинии. (Образованные церковники произносили "Анна" и богиней не называли). В день, когда сотня вопящих тэру сшибла ворота, смела защитников и ворвалась в святилище (монастырь, как говорят регинцы), рыжая Унда шла с ними и не подозревала, что носит ребенка. Никто не знает, чем визгливые регинские жрецы рассердили обычно не злобную лучницу, но она выпустила стрелу в саму хозяйку святилища. Говорят, попала изображению Святой Анны в ногу. Женщина до сих пор уверена: ее пятая дочка родилась с изъяном из-за проклятия обозленной богини. Хоть и уверяют Старухи, что чужеземному колдовству не под силу пересечь Море, Унда принесла святой жертвы и назвала дитя в ее честь, чтобы покровительница Лусинии больше не вредила. После многих сомнений, наставники стали обучать хромую девочку так же, как всех.

К четырнадцати годам она ничем не хуже ровесников – только нога, единственная помеха. Успехи Аны никого не обманут, особенно, ее саму. Лучница, каких поискать еще, в поединке лицом к лицу она не выстоит, даже убежать не сможет. Маргара предрекла, что ее убьют в первом же набеге.

Хмурая, как небо в шторм, Маргара подала ей щит и толкнула в круг:

– Иди, раз так хочешь. Пусть регинец прибавит тебе ума!

Девочка улыбнулась, словно ее благословили на победу.

Ана прелестна на загляденье – даже ее противник должен залюбоваться, если не слеп. Нежно-карие глаза, загорелая кожа южанки в противовес волосам цвета спелой пшеницы, девичья грация пополам с мальчишеской решимостью. Народ Островов веками мешался с еще более южными меркатцами, островитянам были в диковинку волосы светлее черных. Ана и казалась диковинкой в каждом жесте своем, жаркой мечтой, солнечным сокровищем, которое хочется удержать в руках. Ее красота была дурманящей и отчаянной, черты тонкого лица были неправильны, если присмотреться. Но не присматривались счастливчики, поймавшие ее улыбку. Красота зари над Морем, думала Дельфина, ослепляющая. Девушку не портила даже хромая нога, лишь делала трогательно беззащитной. Трогательно смелой. Тело Аны, переплавляясь из детского в женское, стало округлым и манящим, и мальчишеский наряд сладко подчеркивал формы. Ее младшие сестры – очаровательные куклы, которых хочется приласкать, старшие – рыжеволосые красавицы, чьим мужьям позавидуешь. Ана обещала всех превзойти. Три года, как Белые Ленты отделили ее от мужчин. Для Наэва и Теора, недавних товарищей по играм, она – словно вишня за чужим забором.

Дельфина изучает пленника, который по жребию выпал подруге. Да понимает ли регинец, что сейчас решит судьбу девушки? Должен же он понимать, как сильно она рискует! Юноша не рассмеялся, не сказал какую-нибудь мерзость. Дельфина вглядывается, стараясь угадать его мысли, и вроде читает на его лице – уважение? Она отчаянно хочет в это верить.

Сталкиваются – и Ана, отскочив, неловко падает. Встает, не задетой отбегает в сторону, ухмыляется с вызовом – но каждому ясно, что ее слабая нога не выдерживает темпа. Да и противник ей достался менее самоуверенный и более искусный, чем его товарищи. А, впрочем… Дельфина отчего-то уверена, что регинец уже проткнул бы столь медленного воина, если б хотел. Для победы ему достаточно оглушить ее, может, он и вправду не желает причинять девушке вреда? Новоиспеченную тэру эта мысль удивляет куда меньше, чем должна бы. Ей кощунством кажется поднимать руку на Ану, которую она и все вокруг любят. Странно, если так же не считает весь мир, – и богиня Мара тоже.

Зрители замерли в молчание.

– О, Инве и Нера! – шепчет пышнотелая красотка рядом с Дельфиной. – Она проиграет…

Кокетка и хохотушка Меда, дочь Унды и Корвилда, Ане приходится родной сестрой. Очаровашка с ямочками на щеках, имя она получила за редкий для Островов цвет шевелюры – умеет рыжая Унда рожать красивых рыжих дочерей! Меда старше на пару лет, уже сняла Белые Ленты. Она в ужасе прижалась не к лучшим подругам Урсе и Санде, а к одному из парней – так переживать за сестру интересней. Случайно или нет повезло Кэву, родному брату Дельфины. Успокаивая, он обнимает рыжую девушку все крепче.

А Ана снова оступается и не с первой резвостью вскакивает на ноги. Капает первая кровь, Теор и Наэв еле сдерживаются, чтобы не кинуться на помощь. Но регинец благородно отступает, давая ей время прийти в себя. И, когда девушка, задыхаясь и хромая больше обычного, делает шаг вперед, всем ясно: он не хочет продолжения. Но поединок не кончен, пока кто-то не признает себя побежденным, и Дельфина знает, что это будет не Ана.

… как во сне слышит слова, которые только она слышала от подруги: “Мне, как регинке трусливой, сидеть дома! Не бывать тому!”. Ана не говорила вслух, что без Посвящения лучше не жить. Все существо Дельфины восстает: “Не бывать тому!”. Женщины Островов – чтоб там ни воображало о них Побережье – лишь в ранней юности ходят в Море, переживают несколько бурных лет, потом выходят замуж и растят детей. Бывают и неугомонные. Иногда сам Совет приказывает талантливым лучницам продолжать молодые подвиги – так было с Ундой. А еще бывают проигравшие, дэрэ.

Их не убивают, как в старые времена, им дано право – служить Общине. Ни брака, ни братства, ни той прославленной свободы равных, которую изливает Община на своих тэру. Быть дэрэ – быть призраком среди живых, не заслужить права на существование.

“Не бывать тому”, – шепчет Дельфина. Ана должна победить…

Маргара кричит сдаваться, требует прекратить поединок. Но даже Жрица не вправе нарушить богами заповеданный ритуал. Если девчонка решила вставать до тех пор, пока не упадет замертво, – это ее выбор. Дельфина собственной кожей ощущает жар песка, боль порезов. Она хочет, чтобы любимая сестра ее победила, – и желание, как вода, пробивает себе дорогу.

“…возьми все мои силы, поднимись…”

Скрепя сердце, взрослые подталкивают в спину регинца:

– Сражайся или пожалеешь!

Юноше обещали свободу за победу, жаль ему Ану или нет – выбора ему не оставили.

“…увернись. Ты сможешь. Он тоже устанет когда-нибудь, он устанет раньше тебя – я так хочу… ”

“Что ты делаешь, Дельфина? Разве забыла – даже боги не должны помогать в поединке?”

Господин Морской часто говорит с ней, но сейчас Дельфина предпочла не услышать. Зажмурившись, она видит перед глазами ядовито-яркие солнца, видит боль и слабость – да растворятся они в Море! Самой схватки девочка больше не видит, чувствует, что Ана, вопреки всем ожиданиям, держится на ногах. И, наконец – толпа взорвалась ликующим криком, Дельфина открыла глаза. “Да!”

Никто не понял, как хромоножке это удалось, но она выбила меч из рук противника, и мгновенно приставила клинок к его горлу:

– Хороший ли обмен, регинец: моя победа – на твою жизнь?

Дельфина думала потом – уж не поддался ли парень? Неужели и вправду не хотел убивать смелую островитянку и рискнул ради нее обещанной свободой? Вряд ли. Оставалось поверить, что целая армия не удержала бы Ану на пороге ее мечты. Не смущаясь, он признал, что победу она заслужила.

– Мы враги, – произнес он, – но я восхищен таким врагом. Если бы нам довелось столкнуться вновь, клянусь, я не стал бы тебя убивать.

– И я тебя, – искренне ответила девушка. – Спасибо тебе.

Дельфина чуть не задушила ее в объятьях. Маргара назвала дурой. Но поединок был выигран, пусть и чудом. Сама Ана не поняла, как досталась ей победа, и потом говорила, что боги послали ей откуда-то извне прибывающие силы.

Обнимая Дельфину, Ана тихонько шепнула ей:

– Взгляни, сестренка! Какой же он красивый! Как смотрит на меня!

Сияющий взгляд устремлен на мальчиков. Ее слова справедливы для них обоих, но для златовласой островитянки существует лишь один, и она даже не уточняет, о ком говорит. Дельфина и так все знает.

Кровь

Теор кажется старше на пару лет, выше, взрослее приятелей, над верхней губой пробивается темноватый пушок – огромная гордость для мальчишки. Он мало похож на островитян, еще меньше на меркатцев или регинцев, но его внешности досталось лучшее от всех трех народов. Черты лица правильны и мужественны, как у статуй, созданных еще при Империи. Кожа загорела до бронзы, волосы, цветом чуть темнее каштановых, мягко вьются и отчего-то никогда не путаются. На Островах длинные волосы лишь у женщин и малых детей, но юноша – по небрежности, а может, и нарочно – всякий раз не торопился стричь свои прекрасные кудри. В тот день они выбивались из-под шлема, украшая и хвастаясь. Другого бы засмеяли, но давно было молчаливо признано: этот мальчик – особенный. Ему можно чуть больше. Матушка Теора говорила: еще год–другой – и все девы Островов увешают идол златовласой Акрины ожерельями, шепча его имя.

Ана игриво вздохнула:

– Обняла бы тебя, братик, если б было можно, – и, словно случайно вспомнив, обернулась к Наэву. – Ну и тебя, конечно, тоже.

И за обоих обняла их младшего приятеля, малыша Ириса, которого еще рано было считать мужчиной.

Да, это было в день Посвящения: Дельфина впервые новым взглядом посмотрела на своих братьев. Нескладный подросток Наэв, черноглазый, темноволосый и смуглый, как кора деревьев, выгоревших под южным солнцем. Должно быть, в него подмешана изрядная доля меркатской крови. И Теор, непобедимый, прекрасный, словно из сказки, мальчик-юноша. Впервые девушка призналась себе: они – соперники. За мастерство в поединках, за успехи в рейдах, за манящую улыбку Ану. Наэв не хуже других, но он хуже Теора, и до края переполнен обидой и завистью. Ужасно быть вечно вторым! Воспитали их братьями, и даже самому себе он не признается в задушенной ярости, что точит его долгие годы. Но никому не дано обуздать – морской шторм и свои чувства.

Пока Ана носит Белые Ленты, она запретна для обоих. Но состоится ее Священный Брак с морским богом, а после Старухи позволят, даже велят ей выбрать земного мужа, от которого она родит Островам детей. Дельфине было подумать страшно, как двое будут оспаривать ее любовь.

Обряд оставалось провести в последний раз. Кульминация дня – Посвящение лучшего из лучших. Украшение церемонии. Именно с таким чувством его Посвящения ждали все, особенно сам Теор. Дельфина потом часто об этом думала. Если мальчишку нарекли непобедимым, стоит ли удивляться, что он поверил? Она ведь тоже поддалась поветрию, ждала чего-то великого.

Из четырех пленников Теору достался самый старший и сильный, почти взрослый парень. Жребий ли выпал не случайно, по человеческой, а не божественной воли? Или даже боги верили, что этому мальчику любой бой по силам? Никого не удивило, что противник лучшего из лучших на три года старше его самого.

Поначалу все шло так, как они воображали. Теор сияющий, уверенный, в центре круга. Едва прикрывается щитом, стоит на месте до последнего момента, смотрит будто сквозь опасность. И неизбежной кажется рана, и меч летит ниже кольчуги – и все же полосует воздух. Островитянин на пол-шага в стороне смеется и небрежно достает противника, оставляет глубокий порез на щеке. На лице того кровь, ярость, растерянность. И страх, который Теор принимает, как дань. Теор играет. Движения его настолько легки, что кольчуга кажется невесомой. Он мог бы и вовсе без нее обойтись – по крайней мере, сам он так считает. Зрители восхищены, Маргара кричит, чтобы перестал дурачиться. Но Теор обожает быть в центре внимания и не спешит заканчивать поединок. Мастерство, думает Дельфина, у него в крови. Это талант, которому нельзя научиться. И представляет праздник до рассвета, что устроят в честь них, четверых, мысленно уже примеряет ожерелье из ракушек и первое платье, что осенью сошьет ей мать. Она ведь теперь взрослая, может вернуться в родительский дом и, наконец, одеваться, как девушка! Дельфина думает о первом набеге, которого так ждет ее брат. В тот момент она была уверена, что Посвящение уже кончено, можно праздновать.

Островитянка почувствовала что-то за миг до того, как все случилось. Порыв ледяного ветра, взгляд, скользящий по толпе, ищущий. Она не увидела, а догадалась: “Мара!”. Богиня Смерть, которой братец самонадеянно отказался принести жертву. Близко! Девочка успела беззвучно вскрикнуть:

– Теор…!

Противники стояли довольно далеко друг от друга и вроде бы только примеривались перед новой атакой. Вдруг меч невозможным вошёл под ключицу, разорвав шейную артерию. Кровь брызнула ритмично, отсчитала три удара. Регинец успел отступить назад и удивленно как-то поднять руку. И, захлебываясь кровью, рухнул к ногам Теора. Толпа в неистовстве закричала: “Добей!”, и это следовало сделать хотя бы из жалости, но он не слышал. Человек на земле метался в агонии, а разбойник на сочащийся алым меч смотрел так, словно тот превратился в гадюку. Игра, в которой ему равных не было, вдруг перестала быть игрой.

– Клятва, – напомнили ему, когда регинец затих. – Иди к Морю.

Он не пошевелился. Но Обряд следовало завершить, и Терий подтолкнул его, заставил подчиниться.

– Надо произнести клятву…

Теор был на его памяти не первым и не последним мальчиком в ужасе после первого убийства.

– Дай руку. Теперь повторяй за мной. Ничего, сынок, это со всеми однажды было.

Наверное, Теор все-таки произнес положенные слова, но никто, кроме Терия, их не услышал. Юного разбойника назвали “тэру, одним из нас”, стали поздравлять, а он совсем по-детски расплакался, повторяя, что “не хотел”. Дельфина ужасно жалела, что не вправе к нему прикоснуться, но это мог сделать Наэв. Он пробрался через толпу, повел друга прочь, уговаривая:

– Но ведь к этому нас и готовили. Разве нет?

Еще вчера Дельфина не задумывалась о гибели врагов, хоть и видела много раз, как их убивают. Срочно решила не задумываться и впредь – а то ведь и с ума сойти можно. Теор, забыв всю браваду, всхлипывал на плече названого брата, и юной тэру показалось: нет и не может быть никакого соперничества. Она все придумала. Вот же Наэв, здесь, утешает, как может. Сколько их помнит Дельфина, лучший из лучших шагу не делал без приятеля, хоть и мнит себя главным.

И последнее, что запомнилось Дельфине из того дня – признание Теора:

– … это было…так легко…

Жрица рванулась к поверхности, и воспоминания рассыпались на тысячу текущих по лицу капель.

Поединок – всем известная часть Посвящения, есть и потаенная его часть. На берегу шло пиршество. Тэру уплетали жареного кабана, рыбные лепешки и редкий лесной дар – плоды древесной земляники. Шутливо делали вид, что не узнают новопосвященных. Говорили: акула Мары сожрала детей, которыми еще вчера были эти четверо. Сожрала детей – вернет воинов. Маргара всем четверым поднесла древнюю чашу из черепа черепахи, сказала: они достаточно взрослые, чтоб попробовать меркатскую смолу. Теперь Дельфина все знает о тайной стороне Посвящения, а тогда просто делала, что велели. Осушила похожее на мед питье, не морщась от горьковатого привкус земли и дыма, стало веселей и теплей. За спиной Маргары стояла змеехвостая богиня Мара. Девочка едва подавила смех, представив, как богиня дальних глубин волокла свой змеиный хвост от самой линии прибоя. Дельфина не удивилась, не испугалась: Госпожа Смерть пришла на ее праздник и ждет угощения, как и все. Маргара протянула руку: "Твой Акулий Зуб, дева", – и Дельфина отдала кинжал. Не спрашивала, какой обряд свершится в лесу. И Теор не спрашивал, но все понял.

Ныне Акулий Зуб ее погребен в пучине. Она нащупала ногами дно и почувствовала в нем дрожь. Или дрожала она сама – для Дельфины иногда стиралась грань между стихией и собственным телом. Может, Море готово извергнуть назад всю кровь, что слизало с берега за века? И ту, что запеклась на ее кинжале, тоже.

Нетвердой походкой она пошла на берег.

Молоко

На память о морском народе в Регинии осталась область Бера – его древняя прародина. Это по ее берегу когда-то бродила великая колдунья Арида, чьим именем и теперь пугают регинских детей. Островитяне не вели хроник, но в их преданиях слышался древний гул поражения: и предки проиграли борьбу с народами пришлыми и сильными. Острова стали убежищем бером от рабства.

Родина Дельфины – десять упрямых клочков суши. В голове четырнадцатилетней девочки плохо укладывалась мысль, что мир, подобно человеку, взрослеет и меняется, но она знала, что это так. Непостоянны даже боги. Острова в младенчестве были зелены, изобильны и безлюдны. По их каменистым берегам бродил Алтимар, Господин Морской Глубины, оглядывал, как добрый хозяин, владения – готовил дом своим детям. Первой из людей на Острова ступила дева, и была она из рода колдуньи Ариды. Потом морской народ заселил эту благословенную землю, возделывал почву, растил виноград и оливы, охотился в лесах, ловил рыбу, множился и процветал. Боги не ошиблись, избрав своими любимцами островитян, потому что Региния скоро променяла старых богов на Распятого.

В неурожайные годы островитяне привыкли обращать взгляд на Побережье: если высшие силы не дают благополучия, значит, велят его украсть. Прежде было, не как теперь. Походы и набеги были делом отчаянных, остальным и дома жилось не плохо. Но Острова иссякали, не в силах прокормить растущее население. Рыба уходила от берегов, исчезла крупная дичь, измученная земля год от года давала меньше урожая. Овечий навоз и птичий помет со скал уже не могли накормить почву. Господин Морской щедро выбрасывал на берег бурые водоросли, а островитяне вилами зарывали их в пашню, и молили о плодородии матушку Дэю. Не помогало. И все заманчивей казались богатые Лесные Земли по ту сторону Моря – сколько же там полей, сколько добычи! Постепенно складывалась военная Община. Родившись на Острове Леса, она скоро все Острова взяла под свою твердую руку.

Современники Дельфины смутно помнили, как чуть было не собрался морской народ перейти от набегов к завоеванию. И кто знает, чем бы это закончилось для регинцев. То ли Распятый Бог вступился за своих, то ли Мара не знает разницы между своими и чужими. Сначала в порту Мерката люди стали падать замертво с чёрными пятнами под мышками. Потом зараза на кораблях причалила к Островам и стала кошмаром для замкнутого мирка. С ужасом повествовали легенды о Плохих Временах мора, голода и безвластия. Смерть добралась и до Побережья, больно прикусила его города и деревни, но островитянам было уже не завоеваний.

Тэру – потомки выживших. Эпидемия навсегда изменила облик Общины, сплотила–заперла остатки морского народа в единую семью под непререкаемой властью Старейшин. Эпидемия же подсказала кому-то мысль: заменить умерших сыновей дочерьми. Когда мужчин не хватает, женщины могут пахать землю, управлять и сражаться – нужно лишь их правильно воспитать. Во времена Дельфины население Островов вновь росло, а земля медленно, но верно, превращалась в камень. Никто уже не помнил года без набега. Инве и его волков чтили больше, чем богов урожая. А первее всех чтили Алтимара, что открывает дорогу к добыче.

Господин Морской правит великой стихией, от которой зависят Острова. Ему поклоняются в Святилище, его Жрицы благословляют в битву. Каждая девочка становится его женой прежде, чем будет отдана смертному мужу. Мужчины Островов знали, что лучше руку себе отрубить, чем коснуться Невесты, носящей Белые Ленты в волосах. Пять Старших Жриц, Мудрые, были наделены даже большей властью, чем трое Отцов-Старейшин. Их слово священно, их мнение на Большом Совете не оспаривалось, и не было важного вопроса, что решался бы без их участия.

Много лет назад Циана, дочь Цианы и Алтима, явилась на Остров Обрядов с кувшином молока и маленьким сыном, который увязался за ней вприпрыжку. Боги Островов, кроме Мары и Алтимара, считались детьми царственной четы – матушки Дэи и Каэ, повелителя голубого неба. В древности у каждого культа были свои храмы и жрецы, но в Плохие Времена боги пожелали жить единой семьей под властью Алтимара. Отчего-то лишь Жрицы Алтимара верно истолковали их волю. Служители других культов, особенно гордые жрецы Каэ, возражали, но не долго. С тех пор нет на Островах жрецов-мужчин.

Циана привязала лодку. Напомнила сыну вести себя тихо. Тщательно расправила покрывало на голове, чтоб ни пряди седеющих волос не было видно. Умылась, выжала и отряхнула намокший подол рубахи. Поверх рубахи была надета лучшая из двух ее туник – почти без заплат и крашенная отваром желудей в коричневый. Трудно являться к богам опрятной, если до них несколько часов гребли против течения. Циана была простой и набожной женщиной, при одной мысли о Святилище ей хотелось пасть ниц.

В полном молчании она минула колоннаду, с которой начинались владения высших сил. Склонила голову перед Стражницами Ворот – самыми юными женами Алтимара. Их было десять, по числу колон, и на Циану они обратили не больше внимания, чем на палящее солнце. Остров Обрядов тонул в крупнолистной сочной зелени, за которой почти не видно было построек. У малыша Кэва глаза разбегались от цветов всех форм и ароматов, похожих то на кровавые когти, то на ядовитых морских червей. За частоколом стволов и кружевом лиан едва угадывались каменные стены. Тэру мало размышляли о том, кем и когда было построено Святилище. И не удивлялись, что растения земли богов не встречаются больше нигде на Островах и в Регинии, и даже на родине всех диковинок – в Меркате.

Циана прошла мимо рощи Нат, мимо Пряхи на серебряном троне, и, наконец, остановилась у Террасы Супругов. Никто ей не встретился. Ни один звук не нарушал тишину, кроме рокота Моря и пения Стражниц. Кожей Циана ощущала, что за ней наблюдают, но, подобно духам природы, Жрицы оставались не видимы. На ступенях красовались Каэ-бык и золотое дерево Дэи – рогатый череп с последнего Бычьего Праздника и ветви, тяжелые от золотых украшений. “Дерево” было вертикальной жердью с неловко прилаженными “ветками”, но таким оно могло показаться лишь чужаку. Циана твердо верила, что перед ней воплощение богини. Одиннадцатый раз в жизни она пришла полить воображаемые корни молоком белой телки. Циана не ощущала радости, за которую благодарила богиню, но таков был обычай. Она знала, что отвар спорыньи избавляет от лишних даров свыше, но не смела так поступить без разрешения Старух. Совет учит, что родить Общине ребенка – деяние столь же достойное, как сражаться за Общину. Ведь единственное плодородие Островов, которое не идет на спад, – в их женщинах.

Анфилада виноградных арок привела Циану к последнему пределу, за который не дозволялось заходить простым смертным, – к самому храму Алтимара. Густо высаженные деревья Мары преградили путь, не давая даже рассмотреть священное здание. Женщина склонилась и заставила поклониться Кэва. И произнесла свою просьбу:

– Никогда прежде, Мудрые, я так не поступала. У моих старших детей уже растут свои дети. Я рожала десять раз, и с каждым годом это все тяжелее. Что, если в одиннадцатый я умру?

Возможно, позади зелени открылись ворота или калитка. Гроздья желтых цветков чуть задрожали, чуть шевельнулись хвойные лапы дерева Мары. Островитяне умели бесшумно двигаться. Жрицы владели этим искусством настолько, что их появление казалось чудом. Перед Цианой замаячило синее платье.

– Молись Матери Дэе, – произнес голос над головой. Кэв восторженно прошептал "Рыбки!" и потянулся к серебряной вышивке на подоле Жрицы. Мать машинально дала ему по рукам. – Ты крепкая женщина, – говорила Мудрая, которую все привыкли звать Медузой. Она была так стара, что люди успели забыть, имя это или прозвище. – Твой младший уже говорит и не сосет молоко, скоро ты отдашь его Острову Леса. Тебе рано еще быть засохшей лозой. Кто знает, быть может, одиннадцатый ребенок будет тебе дороже остальных?

– Они все мне одинаково дороги, – сказала Циана, но спорить не посмела. Поклонилась и пошла обратно. Маленький Кэв из всего сказанного понял, что скоро не будет самым младшим.

Мудрые правы, рассудила Циана. Злое дело – оборвать чью-то жизнь, а ей доводилось делать это в юности чаще, чем хотелось. “Незачем поступать с моим ребенком, как с регинцами”, – решила Циана и в очередной раз подчинилась долгу.

Позже к Старухам явилась другая женщина из той же деревни, но в синем платье Жрицы. Совсем юная Стражница Ворот лишь недавно сменила Белые Ленты на Синие, жреческие. Тина, дочь Круды и Нависа, услышала приговор:

– Твои бедра слишком узкие. Дитя застрянет и убьет тебя.

Тина была тоненькая и щуплая, угловатая и острая на язык – особенно, когда упоминали ее рост. Казалось, всю отпущенную длину ее тело потратило на волосы – угольно-черные, они с бешеной яростью вились, жесткие, неподвластные даже ветру на Море, не то что гребню. За девушкой словно повсюду следовал густой водопад из смолы. В рейдах она бывала отчаянней иных здоровых громил и гордилась этим. А наставники гордились Тиной как шедевром Острова Леса: даже такую пигалицу можно воспитать правильно! Достигать и не жаловаться – вот чему ее научили хорошо. Тринадцать из своих шестнадцати лет она провела на Острове Леса, не помнила давно умерших родителей, почти не знала иной жизни, кроме детской общины. Она выбрала жизнь Жрицы. Значит, у нее не будет иного супруга, кроме Алтимара. А дети ее должны родиться от таинств при полной Луне, когда Жрицы пируют на берегу с богом Моря.

– Я дала клятву служить Островам и быть плодоносной! – заспорила Тина. – Моя утроба должа служить Общине, как служат лук и меч.

– Твоя утроба – как пустой кувшин, – возразили Старухи. Разобьётся о камень, но воды не даст. Ты не давала клятвы умереть без всякой пользы. Боги знают, как ты смела во время рейдов. Но не каждая создана быть матерью.

Дельфины

Этот берег отчего-то называли Берегом Чаек, хотя морские птицы кричали здесь не громче, чем повсюду. В ста шагах от воды раскинулась большая (но не самая большая на Островах) деревня. Тэру приучены были ничего не считать своим. Земля и виноградники, скот и лодки принадлежали Общине. Региния делила людей на молящихся, трудящихся и сражающихся. Людей и деревьев на Побережье всегда было больше, чем на Островах. Но разбойникам, как и их врагам, приходилось сеять и жать, полоть и молотить, косить и пасти. Поэтому трудились, как и сражались, вместе, чередуя обязанности. Хлеб и улов делили по слову старейшины. О сиротах и немощных заботились всей деревней. Никто не голодал, никто не ютился в покосившейся хижине – кроме дэрэ, конечно. В хороший год посланцы Отцов-Старейшин шли по домам и забирали столько излишков, сколько считали нужным. В год саранчи и засухи зерно из амбаров Совета раздавали людям.

Циана вернулась на Берег Чаек, домой, и мужу сказала, что их одиннадцатое дитя появится на свет по воле Дэи и Медузы. Вернулась и Тина несколько дней спустя, когда кончился ее черед петь перед Воротами. Мудрые дали ей отвар. Велели выпить перед грядущим Полнолунием, чтобы семя бога не стало в ней ребенком. Тина вылила отвар в Море. Она никогда не отступала перед опасностью. И ненавидела приказы.

Много слухов потом ходило о первом для Тины Обряде. Шептались о предсказание. Говорили, будто в ночь Обряда жрицы бросили в костёр раковину-жемчужницу, и та лопнула с криком чайки. И Медуза исталковала это как знак, что родится на Островах великий воин. Тина быстро поняла, что боги благословили ее, и возгордилась милостью Алтимара и своей смелостью. Молоденькая Жрица, единственная в деревне, не имела близкой родни и жила одна. С соседками она держалась колючим морским ежом, а с соседями начала флиртовать, едва сняв Ленты. Никто не заметил ее секрет. Как и всегда, Тина выходила на лодке за летним зубастиком и сар-рыбой; упражнялась с оружием; вместе с другими женщинами таскала тяжелые ведра морской воды к сушильным котлам, где вода испарялась, оставляя соль. Растущий живот она прятала под одеждой не по размеру. Дитя в ней жило, как звереныш, без человеческой души, потому что Тина не могла просить кузнеца выковать Акулий кинжал ее ребенку. После месяца жатвы пашня заснула под беспощадным солнцем. Деревня снаряжала корабль, мужчин и молодых женщин летом останется дома не больше трети. Накануне рейда Жрица нарочно проколола руку рыбьей костью, чтобы остаться дома. Хвалила себя за находчивость, тихонько смеялась над Старухами из Святилища. Родить она решила тайком и тогда уже предъявить Мудрым живое и здоровое дитя Алтимара как победу над их приказами.

Она не испугалась, когда воды отошли до срока, даже обрадовалась, что небольшой еще плод родить легко. Что дитя Алтимара, даже недоношенное, выживет, Тина не сомневалась. Она ходила кругами по дому, пока могла, потом каталась по кровати, выгибалась так и сяк, убедилась, что нет позы, в которой схватки хоть сколько-нибудь менее ощутимы. Боль рождения оказалась унизительной и бесконечной, не сравнимой с поркой, с застрявшей в теле стрелой, со сломанной костью – Тина-то была уверена, что терпеть умеет. Долго еще она торговалась со своей гордостью и медлила позвать на помощь, а ребенок будто ломился в закрытую дверь. Солнце село и встало вновь – Тина сдалась. Из соседок выбрала очень милую и веселую женщину по имени Ава, и пообещала себе открыться только ей. Из всей деревни только с Авой эта упрямица еще не успела рассориться.

Она встала – и свалилась, придавленная болью и тяжестью. День был в разгаре. По соседним дворам бродили лишь злобные гуси. Немногие оставшиеся мужчины работали в винограднике, Тина слышала, как они перекливаются и смеются , передавая друг другу кожаные бурдюки с водой. Ей было не дотянуться до воды в гляняном кувшине. Женщины ушли на лодках ловить рыбу, дети и подростки тренировались на Острове Леса. За стрекотом цикад стонов Тины не услышали, и она перестала звать. А потом перестала молиться, потому что Алтимар и Арида тоже не услышали ее. Тина знала всякую смерть. Насмотрелась в рейдах и дома на тех, кому стрела попала в горло и в глаз, на умерших от тифа и холеры. Она не умела бояться смерти. Корчась на циновке из травы, она думала о том, как завтра деревня посмеется над ее глупостью.

– Великая Дэя! Как же мы не замечали! Авмита! Авнора! Быстро сюда! Ну-ка бегите за Хоной. Тина, деточка, давай, глотни воду. Ну потерпи, потерпи, первенец всем тяжело дается.

На рассвете Ава нашла ее сама. С корзиной улова в руках и спящим Наэвом на спине она шла с ночной рыбалки и заподозрила неладное. Тине следовала благодарить светящихся кальмаров, что всплывают только по ночам, да своих расшумевшихся от голода кур.

Сбежались соседки. Роженицу обвешали амулетами. Глиняные кошки в честь Нат, деревяные коровы – знак Дэи. Тину напоили отваром можжевельника и кориандра. Лоно натерли смесью воска и козьего жира, чтоб облегчить ребенку путь. Тина пообещала себе держаться достойно и каждую схватку проигрывала борьбу с собственной волей. Вначале отчаянно старалась молчать, в конце со стоном цеплялась за Аву. От ее гордости один за другим отламывалось по куску. Она отлично знала, что та же Ава прошла через очень тяжелое появление на свет двойняшек; что совсем недавно Унда родила увечное дитя, а Дэлада – одних лет с юной Жрицей – успела потерять первенца. Тина всю жизнь знала этих женщин, называла их тэру. Ссорились они или дружили – они были вместе в рейдах и на суше, выхаживали друг друга в болезни, делились едой и кормили грудью соседских младенцев. Тины не смогла бы объяснить, почему воспринимает их доброту как кромешное унижение.

Пришла Хона, высокомерная Жрица постарше, насмешница и ворчунья, которую Тина терпеть не могла. На Острове Леса она то и дело получала от Хоны оплеухи. Обругала Тину за самодурство: "Да как тебе в голову пришло рожать одной, словно лиса в норе!". Приложила ухо к каменному от схваток животу, ощупала и объявила, что дитя живо, но застряло. Замахнулась: "Тебя же предупреждали! Молись теперь, кому хочешь, упрямая дурища". Тина – в который раз – дала себе слово не унижаться хотя бы перед этой мегерой. И не закричала. Пару мгновений праздновала победу. И вдруг, будто предательство, – липкий пот, тошнит, в глазах темнеет, голоса звучат, как издалека. Кажется, ее облили водой. "Просто обморок, деточка, сейчас пройдет. Наклонись к тазику". И вот ее сгибает пополам хлещущий наружу желудок. Между спазмами она тряпочкой висит на руках Авы, ее умывают и щебечут, что наверняка она носит мальчишку.

– А могла до сих пор валяться на полу и захлебнуться, – наставительно сказала Хона.

Ава и Унда зашипели на нее – та еще стерва с детства! – но она была Жрицей и последнее слово было за ней. Больше Тина не обещала себе ничего. Когда перестало полоскать, она уткнулась в Аву и разрыдалась.

Время неумолимо шло. От отчаянья роженице вливали ядовитую спорынью, разведенную в молоке белой телки. Хона раз двадцать шарила рукой внутри, пытаясь развернуть ребенка. Разорвала Тину в клочья, но не сдвинула дитя даже на волос. Циане пришло в голову развязать все узлы и отпереть все замки в доме. Она сама донашивала последние дни беременности, магия замков подействовала на нее. Вздохнув, женщина решила, что богам и соседкам сейчас не до нее, и тихо ушла домой. Нагрела воду, выставила Кэва за дверь, в руке сжала коралл-талисман – и отдалась на милость Дэи.

На третий день Тина взмолилась рассечь и вынуть плод по частям.

– Это дитя Алтимара, – отрезала Хона. К третьем дню это красивая двадцатипятилетняя женщина выглядела растрепанной и взмокшей не меньше роженицы.

– Он давно задохнулся, – взвыла Тина.

– Надо было слушать Мудрых! Я разрежу его, когда перестану слышать его сердце. А если сначала умрешь ты – значит, разрежу брюхо, как тюленью тушу, и вытащу ребенка. А пока вы оба живы, замолчи и слушай меня!

Крики Тины разносились по всей деревни, гордости у нее не осталось. Сама бы распорола живот, чтоб только демон внутри перестал ее пытать. От спорыньи ее скрутила одна непрерывная схватка. Она теряла сознание, бредила морскими чудищами, хваталась за живот, где, как ей казалось, шевелились щупальца. Она вывернула в тазик все, что влили, но тошнота только усиливалась. У нее не было подруг, но половина женщин деревни в этот момент подносили кто кольцо, кто шелковую ленту белой телке, чтоб смилостивилась Дэя. Ава и Урса бесконечно терпеливо обнимали и успокаивали. Тэру оставили все дела и молились, говорили в пол-голоса, притихли даже дети. Человек двадцать перед домом ждали новостей. Тина не знала об этом. Перед собой она видела лишь раздраженное лицо Хоны.

Циана между тем легко родила девочку. Из десяти отпрысков Цианы все дожили до зрелости, что было редкой удачей. Трое сыновей погибли в рейдах, одну дочь ужалил скорпион, еще шестеро были живы. Ее последняя девочка родилась круглой, как луковка, здоровой и неприхотливой. Когда Циана была моложе, ее как самую плодовитую мать в деревне выбирали изображать Дэю на Бычьем Празднике. Соседки выпрашивали поносить ее платок или пояс, чтоб вместе с одеждой одолжить силу ее утробы. Циана хорошо знала, что удачей надо делиться. Она кое-как поднялась, уложила дочь в корзинку и пошла назад.

Тина мучилась четвертые сутки, никого не узнавала и кричать перестала. К этому моменту Ава уже просто гладила ее по голове, напевая колыбельную. Испробовано было все, что можно, а Хона по-прежнему уверяла, что ребенок жив, и не давала им пожертвовать. Продолжала пытки-попытки вытащить его. Тину одели в рубаху Цианы, саму Циану устроили рядом и велели держать роженицу за руку. А в корзинке на полу, всеми забытая в суматохе, лежала девочка. Мать тихонько велела ей пищать пореже: “Не тебе сейчас хуже всех, доченька,” – и только иногда брала покормить. Малышка как будто поняла и не требовала внимания. Женщины не нашли время ее спеленать, поэтому она свободно тянулась ручонками вдаль – быть может, к существам того мира, из которого только что пришла. Помнила, что в том мире у нее был братец.

Солнце встало и село вновь – одни боги знают, почему они сжалились. Хоне, наконец, удалось повернуть ребенка. Тину отхлестали по щекам. “Тужься! Сильнее! Можешь!”. Говорили, что плод очень большой – истинное дитя богов – поэтому так тяжело. Тина мало, что соображала, но запомнила: Алтимар проклял ее этим ребенком.

– Мертвый, – вздохнула Ава, когда голова пробилась сквозь лоно. – Уже почернел от удушья, бедняжка. Что поделаешь. Давай, деточка, еще одно усилие, извергни его.

Узкий таз Тины хрустнул. Хона, давя на живот, сломала ей пару ребер, но выжала из нее неживого младенца. Более милостивого исхода никто и не ждал. Кроме Хоны. Чертыхаясь, она высосала изо рта и носа ребенка слизь, растирала его, трясла, шлепала и все-таки заставила закричать. И, наконец, восславила Алтимара за чудо.

И вот усталые женщины поздравляли другу друга над изломанным телом Тины и обнимали Хону – ту еще стерву, но лучшую знахарку Островов. Хона вынесла ребенка толпе, словно наследного принца, – теперь Алтимара и его сына славила вся улица. Тина лежала, как раздавленное насекомое. Ей показали младенца, и она бессмысленно повторила: “Разрежьте его на части”. Циана по-матерински положила ей руку на лоб: “Я его сама покормлю. Отдыхай, моя хорошая, все позади”. Хотя все знали, что для Тины борьба со смертью только начинается. А вот мальчик ее быстро оживал. Он поместился в одной корзинке с девочкой, Циана забрала его к себе и с тех пор относилась к своему и чужому ребенку, как к близнецам.

Через десять дней Циана взяла детей в лодку, чтобы представить новорожденных Алтимару и Морю. Старшего сына на Островах называли в честь отца, старшую дочь – в честь матери, но мать одиннадцати детей давно отдала дань этому обычаю. Когда она подняла девочку над головой, подставив ее морскому ветру, на горизонте показалась стайка дельфинов. Женщина сочла это добрым знаком.

– Вот, Господин, дитя, которое дала мне Дэя, – произнесла она и окунула дочь в воду. – Я назову ее Дельфиной, ибо твои слуги пришли ее благословить.

Тина, когда бывала в сознании, не желала слышать о ребенке, ничего не говорила о том, как его назовет. Он был сыном Алтимара, а имени его земного отца Циана не знала. Она редко задумывалась о богах, исполняла их волю, а размышления оставляла Мудрым. Но ребенок воистину навевал благоговейные мысли. Абсолютно здоровый после такого рождения. Недоношенный, он был крупнее, чем девочка Цианы. Он высасывал из кормилицы все соки и – женщина могла поклясться – осознанно ей улыбался. Ручонки цеплялись с не-младенческой силой, а глаза, еще бессмысленно голубые, приобретали нечеловеческий, слишком светлый оттенок. И вправду, божественное дитя.

– Вот, Господин, младенец, которого Дэя дала Тине, – произнесла Циана, подняв странно тяжелого ребенка к небу. Подумала и добавила: – Тот, которого Тина взяла у нее сама. Он жил без души и умер, не родившись. И все же жив. Он твой сын, поэтому я назову его Теор – Божественный.

Теор, сын Тины, брат Дельфины. Росший с ней за руку на коленях одной матери. Не названый, а более родной, чем ее кровные братья. Дельфина верила, что в подводной кузнице Алтимара ее и Теора души ковали одновременно. И они в самом деле близнецы, пусть и от разных земных родителей.

Обычно дети Обрядов знали своих смертных отцов, но отец лучшего из лучших оставил лишь домыслы о себе. Полнолунные Пиры были тайной для непосвященных, слухи о них скупо просачивались сквозь молчание Жриц. Много лет шептались, будто незнакомец увел тогда Тину в ночь. А кто, кроме бога, может появиться на затерянных в Море Островах?

Тина очень тяжело болела, раза три была на грани смерти, а, может, и за гранью – и, говорят, просила дать ей умереть. Ее вытащили забота Авы и упорство Хоны. Она не вставала четыре месяца. Потом еще долго ходила утиной походкой, и сомневалась, сможет ли когда-нибудь натянуть лук, взойти на корабль, лечь с мужчиной. Или хотя бы естественные надобности отправлять без мучений. Почти год спустя, когда тело ее зажило, мудрые призвали Тину в Святилище и сказали, что не накажут.

– Госпожа Дэя наказала тебя достаточно. Гадания говорят: Алтимар дал тебе дитя с особенной судьбой. На Островах много детей Обрядов, и все они просто люди. Но мальчик твой – он другой.

Тина только что зубами не скрежетала – о чуде Алтимара она слышала каждый день. Ни разу за год она не навестила сына в доме Цианы. Она не желала видеть и саму Циану – уже старуха, а родила, словно по нужде сбегала! – и Хону с ее язвительными напоминаниями. И Унду, которая вроде бы ничем ее не обидела. Ава оставалась единственной, кого Тина сколько-нибудь выносила, но даже ее не поблагодарила ни разу.

Молодая Жрица попросила:

– Отпустите в рейд. Мои кости срослись. У меня нет молока, ребенку я не нужна.

Дельфина слышала разговоры старших. В том рейде Тина, как с цепи сорвалась, и потом не угомонилась. Бесстрашная всегда – она стала искать опасность люто и безумно. И столь же люто упивалась наслаждением. Тело ее – не женственное, мальчишеское – бог весть чем привлекало мужчин, а Тину влекли все молодые мужчины вокруг. Скоро заговорили, что в объятьях она так же неистова и неутомима, как бою. Женская кровь больше никогда не приходила к ней, словно вся вытекла при родах. Теперь она и без отваров была бесплодна, как песок на пляже.

Теор раньше положенного выучился ползать и ходить – казалось, лишь за тем, чтоб успевать за своим неразлучным братцем Наэвом, который был немного старше остальных. А скоро на Острове Леса никто не мог обогнать сына Жрицы. Никто из сверстников не побеждал его в единоборстве – на деревянных мечах или голыми руками. Из лука разве что Ана чаще попадала в мишень. Острова быстро перестали удивляться ему – это же дитя морского бога. Лучший из лучших, чудесно рожденный. Даже грозная Маргара баловала его, прощая своеволие и упрямство.

Цветы

В год, когда Дельфина прошла Посвящение, в далекой Лантисии парнишка лет семнадцати напрочь рассорился с семьей и ушел из дому. Сбежал от деспотичного нрава отца и – в первую очередь – от планов родителей женить его на дочери соседа. Сын уважаемого кузнеца, который самому сеньору изготавливал оружие, парень считался завидным женихом. Пригожий, статный, зеленоглазый. Крупный слегка плоский нос, густые брови – как у его отца – не портили лицо, не казались грозными, а будто арку создавали над зелеными глазами – теплыми, ворожащими. Соседская дочь целовалась с ним украдкой, и не только она. Парень и не скрывал, что любит не одну, а многих, а обласканные девушки почему-то его прощали. Семнадцатилетний лантис мечтал о богатстве, о славе, о подвигах, о лихой вседозволенности. Мечтал окунуться в войну без жалкого страха крестьян перед господами и их армиями. Он был сыном оружейника и немного умел обращаться с мечом – решил научиться всему, что надо. Лишь бы не коротать жизнь в кузнице, как отец и дед, не пахать землю, как односельчане. Родня поворчала вслед непокорному сыну и смирилась. Старухи говорили: чего еще было ждать от человека, который владеет левой рукой лучше, чем правой? Это же верный знак сатаны. А молодые девушки не говорили ничего, и тайком от родителей плакали, вспоминая нежные слова и жаркие ласки паренька.

Регинские жрецы, называемые монахами, рассказывали о страшном месте, полном огня. Уверяли, что именно там окажутся морские разбойники. Дельфина признавала, что они вправе так говорить: набеги с Моря были одной из тысяч бед Регинии. В придачу к голоду, что заставлял крестьян жевать кору зимою. К хаосу междоусобных войн и эпидемиям. От непокорного Монланда на Западе до урожайной Сургурии на Востоке, Побережье было чередой сеньорий, и сеньоры насмерть грызлись с соседями. Островитяне смотрели на эти земли, как на свой курятник, законную долю сильного. А местные распри упрощали Островам задачу – налететь с Моря, взять добычу и уплыть.

Дельфина отлично помнила первый рейд, в котором четверо посвященных участвовали наравне со взрослыми. На борту “Удачи”, под руководством Аквина. Иногда было весело, иногда хотелось домой. Крестьяне разбегались в ужасе, стрелы били в цель, а корабль заполнялся краденым зерном, вином и маслом. Дельфина плескалась в Море на стоянках, а вечерами заливисто хохотала с подружками, обсуждая парней. Из полусотни тэру убили семерых. Но на Берегу Чаек за то же лето умерло пол-дюжины младенцев, иные вместе с матерями, кто-то из соседей утонул, кого-то добила гноящаяся рана. Мара всегда бродила рядом. Как зловеще повторяла матушка Теора: только пытать себя не давай – а сдохнем однажды все. Девушка не стыдилась бояться, верила, что страх надо скрывать от врагов, а не от друзей. Но она быстро научилась не думать о смерти, пока вокруг кипит жизнь.

Первый набег Дельфины и набегом-то не назвать. Из опасного Ланда “Удача” отправилась искать добычу по-проще. В Вирлею. В преданиях морского народа эта земля маячила как непримиримый противник. Вирлейцы и теперь могли показать курган, где покоился древний правитель, изгнавший предков тэру с их прародины, Беры. Но слава Вирлеи затерялась в войнах и усобицах. Последние лет сорок этот феод и вовсе откупался данью, стоило островитянам только причалить. Аквин решил, что потребовать дань успеет всегда, а сперва напомнит вирлейцам, от чего они откупаются.

То была деревушка из пяти домов, отделенная лесом от всего мира и от помощи сеньора. Крестьяне ничего не могли противопоставить прекрасно обученным воинам, и просто удрали, завидев парус на горизонте. Щедрой добычи здесь не было, но взяли все железное, что нашли, запасы муки, яйца из-под несушек и дары леса – мед, орехи, сушеные грибы, да еще свинью, которую здесь же зарезали и изжарили. Островитяне чувствовали себя совсем вольготно и не спешили. Дельфине деревня показалась похожей и не похожей на Берег Чаек. Крестьяне выращивали лен и рожь, как и на Островах. На огородах те же капуста, салат и лук, именуемые общим словом "трава". Дома деревянные, не каменные – в Регинии сколько угодно леса. Такие же темные и маленькие, как дом Цианы и Аквина, только грязнее и беднее. И к земле жмутся, будто напуганы. Регинцы, по словам наставников, боятся даже собственной знати, их властители рождаются властителями, никто их не выбирает. Для девочки с Островов это звучало дико – зачем исполнять приказы тех, кому не веришь?

Не найдя противников, юные тэру разбрелись по деревне. На них лаяли собаки и удивленно смотрела пара волов. А они, словно дети, гонялись друг за другом между домами, опрокидывали скамьи, вспарывали матрасы и закидывали друзей соломой. Просто потому, что здесь было можно все разгромить. Ана выбрала мишенью кур и на них оттачивала меткость. Санда и Урса, подкравшись, толкнули Меду в лохань с водой, в которую та смотрелась. А Теор наконец ожил. Два дня после Посвящения он не ел, не мог спать и лишь Наэву односложно отвечал на вопросы. Внутри домов была та же мебель – кровать, скамьи, сундуки – и те же вещи, что и дома. Плетенные корзины, обмазанные глиной для защиты от крыс. Топоры и ножницы – их немедленно украли – веретена, деревянная и глиняная посуда. Огонь здесь разводили в доме, а на Островах очаг чаще был во дворе. Теор и Дельфина попробовали похлебку из бобов у какой-то хозяйки. Признали, что варево лучше, чем знаменитое нечто – дрянь, которую им доводилось хлебать на Острове Леса. Там о провизии заботились старшие воспитанники – искусные и не очень. В котел порой шло все, что растет или ползает под ногами.

А потом над деревней разнесся крик ненависти.

Выскочив на улицу, островитянка увидела на западной окраине регинца. И Ану, которая слишком далеко отошла. И теперь была шагах в пятисот от своих, и в пяти – от врага. Позади нее раскинулись деревья с огромными цветами, зловеще кровавого цвета – Дельфина первый раз видела такой буйный цвет летом и не знала названия. Ана медленно пятилась под защиту ветвей. Что крестьяне прячутся в лесу, было ясно, но сопротивление от них не ждали. Регинец был тощий, но рослый, со следами оспы на лице и топором в дрожащих руках. Он, наверное, совсем обезумел, глядя, как громят и грабят его скудное имущество. И вышел он на верную смерть – один против пятидесяти. Но это все сестра Аны обдумала потом. Пока же она, холодея, смотрела на то, чего боялись братья и наставники: хромоножка один на один с врагом. Пусть он и не воин, это сильный, взрослый мужчина. Человек двадцать бросились ему наперерез, Дельфина схватилась за лук, но было ясно, что никто не успеет. Регинец жаждал хоть с одним разбойником расправиться и шел к цели. Быть может, принял молоденькую островитянку за парня. Не моргнув глазом, Ана метнула в него кинжал. Когда Наэв и Теор добежали и заслонили ее, регинец уже катался по земле с клинком, глубоко вошедшим над коленом. Тэру, казалось, хором выдохнули. А хромоножка осталась стоять невозмутимая и смиренная под руганью Маргары.

– Да, матушка. Прости, матушка. Больше не буду отходить далеко, – и всем видом показывала, что справиться с ней не так просто. В руках за спиной она сжимала что-то яркое.

Маргара пообещала посадить ее голой задницей в муравейник и, наконец, утихла. Тогда Ана обернулась к Наэву и Теору, словно к верным своим пажам:

– Мне нельзя дотрагиваться до мужчины. Кто из вас, братья, вернет мне кинжал?

И вот Ана по-королевски взирает, как мальчишки наперегонки стараются ей угодить. Акулий Зуб в крови, ее улыбка солнечно-прелестна. Теору она кивает благодарно, Наэву – утешительно. Все это – под безумные вопли регинца.

Дельфина видела, как брат ее попытался убить во второй раз. Пока не остыл яростный страх за Ану, он занес меч над тем, кто посмел ей угрожать. Никто ему не приказал и не запретил – наставники, как и Дельфина, наблюдали. Человек с развороченной в мясо ногой перестал кричать. Обреченно закрыл глаза, сдавшись не мальчишке-разбойнику, а воле своего Бога. Это его и спасло. Дважды Теор поднимал меч и дважды не смог опустить.

– Он даже с девой Островов не справился! – сказал мальчик Терию. – Этот крестьянин не опасен. Пусть еще лет двадцать хромает по своей деревне и напоминает другим, чтоб прятались в лес поглубже.

Отец-наставник еле заметно нахмурился, но согласился. Регинца привязали к дереву в назидание остальным и оставили стонать.

Ана закрепила в волосах алый бутон, большой, не уместно нежный. Вот, что привлекло ее в лесу, – цветы, какие на Островах не растут. Островитянки любили украшать одежду безделушками из всего, что дает земля и Моря. Камни, ракушки, лепестки – даже на корабле Ана не забывала надеть браслет из ягод. Внешность для нее была, как канва для талантливой вышивальщицы. На Острове Леса она не смела красоваться под грозным взором Инве, но была из тех, на чьей одежде не задерживаются пятна. Чьи волосы вечером вымыты и расчесаны, как бы ни трепал их день. Невеста Алтимара, она имела право и должна была оставаться красивой.

В захваченной деревне – как и дома каждый свободный миг – Ана выбрала дерево и целилась в лист, и в черенок листа. Шутливо соревновалась с Дельфиной и Медой, и выигрывала. Тренировались они все очень много, но Ана, кажется, не опускала лук с тех пор, как Унда научила ее натягивать тетиву. К четырнадцати годам она попадала в мишень с двухсот шагов с закрытыми глазами. Ей, не способной даже ходить быстро, стрелы давали власть бьющего кречета. Руки, натренированные тетивой, могли сжаться в крепкий кулак и при случае выбить зубы.

А позже, под светом звезд, разбойница сидела у костра между обоими братьями, с кокетливым цветком в волосах. Смеялась с Теором, что влюблена только в свой лук. Наэв в их воркование вклиниться не умел, поэтому молча смотрел в огонь. В изгибах пламени видел изгибы лица и тела, до мельчайшей черточки знакомые. Он знал свою Ану, всю, без единой тайны, как звездную карту над головой. Ее привычку откидывать назад стриженные волосы таким движением, будто они по-зимнему длинные. Ее нос чуть длиннее идеального, и пальцы на руках – чуть короче, чем у большинства. Все родинки, все шрамы от детских падений он помнил с давних времен, когда малышами они плескались в Море раздетыми. Ее напряженную походку, босые пятки и то, чего давно не видел сам, – исполосованные голени. На Острове Леса они в полном вооружении пробегали путь от южной бухты до северной, а отставших матушка Маргара гнала плеткой, как ленивых кляч. И хромоножку не жалела. Тысячу раз Ана доковыляла последней, но не остановилась. Его Ана. Хотя бы в мечтах – всегда его. Смеется с Теором, бросает сладкие взгляды на второго. Наэв смирился, что ей, как и Теору, нравится его дразнить.

Дельфина той ночью, наконец, призналась себе, чего она боится. И упрекнула красавицу:

– Что ты творишь? Хочешь, чтоб они друг друга поубивали?!

– Хочу! – отвечала Ана без тени сомнения. – За меня можно и умереть. – И тут же рассмеялась, искренне превратив все в шутку: – Да что ты, сестра! Мы ведь не регинцы, поединков между собой не устраиваем. Даже за меня.

Волки

– Ну, а ты, – шептала Ана ей ночью, – о ком из братьев ты думаешь?

На ночь галера старалась бросить якорь. Невесты Алтимара спали в обнимку на песчаном берегу, подальше от общей кучи тэру. Дельфина утыкалась головой в плечо подруги и очень тихо отвечала, что в ее мыслях нет никого, кроме Господина Морей.

– Игн смотрит только на тебя. Когда, наконец, ему улыбнешься?

– Я – Невеста, – отвечала Дельфина. – Пусть смотрит в другую сторону.

– Но глаза-то у тебя не завязаны Белой Лентой! Быть не может, чтобы все мужчины были тебе безразличны, – в карих глазах Аны иногда мелькало подозрение. – Дельфина, но ведь не…

– Нет, – смеялась та. – Мне он брат. Он – твой.

Ей не надо было видеть в темноте лицо названой сестры, чтобы знать, что оно сияет. Ночью Ане приснится любимый, и даже Жених Алтимар не осудит ее за сладкие сны. Дельфине тоже во сне являлся тот единственный, кого она выбрала.

– Умерла великая Мара, – шептала девочке мать, когда та была совсем крохой. – Прежде, чем сойти в Царство Мертвых, она призвала своих детей и велела сотворить мир из ее тела.

– Алтимар? – лепетала Дельфина.

– Алтимар, Каэ и Дэя – дети Мары. Они поделили между собой мир.

– Алтимар там, – указывала Дельфина на Море. Ночами ей снилось подводное царство, которое она еще помнила и знала лучше мира человеческого.

За малышами присматривала Дэлада, в то время все еще бездетная. Циана знала, что скоро отвезет дочь на Остров Леса, и старалась не приучать ее к нежности. Лишь рассказывая о богах, обнимала и брала на руки, чтобы отнести на берег. Дельфина и теперь до мельчайших деталей помнила ветерок, трепетавший в ее волосах, мягкое тело матери, визг Теора, что цеплялся за подол Цианы и, как обычно, требовал внимания. Циана качала ее на руках и повторяла:

– Алтимар повсюду, всегда с тобой.

“Алтимар защитит тебя там, где меня не будет”, – звучало в ее мыслях. Малышка не понимала слов, но мысли были ей видны – струились в воздухе, как разноцветные ленты. Ласка матери казалась зыбкой, как капли росы. Вокруг Цианы веяла темно-голубая покорность судьбе, а ее тревога была цвета запекшейся крови. Радость сияла золотом, боль могла разливаться темной лужей, а по земле ползали невысказанные жалобы Дэлады, серые, как ужи: “Почему я не красивая, как ее дочери? Почему эта старуха родила здоровую девочку, а мои младенцы умирают?” Едва научившись ходить, Дельфина научилась удирать от Дэлады – на берег, к Алтимару. У Господина Морского всегда находились для нее самые красивые ракушки и слова утешения. Дельфине еще не рассказали, что души приходят из воды и уходят в воду, но она была уверена, что может спрятаться под волнами и не выныривать вовсе.

В три года девочка, как и все дети Островов, пережила великое потрясение – Циане пришлось отвезти ее на Остров Леса и оставить там на долгие годы.

– Пришло время, девочка, тебе стать истинной дочерью Островов.

До сих пор Дельфина видела свой Акулий Зуб лишь в руках у матери. Зубом Циана срезала с ее головы четыре пряди и четыре раза отреклась:

– Это дитя говорит – потому оно не мое теперь. Это дитя больше не ползает – оно больше не мое. Это дитя не сосет мою грудь – оно не мое теперь, матерь Дэя! Она готова надеть кинжал – она не моя!

Пряди волос Циана сожгла в знак того, что Дельфины-младенца больше не существует, совсем другого ребенка она отдаст Острову Леса.

– Сегодня я одену тебя, как сына. Я повешу Акулий кинжал на пояс и отдам тебя великому Инве, Господину Волков, чтоб он вырастил тебя воином. На Острове Леса ты не должна носить девичье платье и украшения. Нельзя прясть, шить, стирать. Тебе позволят иногда навещать меня – но Зуб останется на Острове Леса.

– Не прясть? – это больше всего удивило девочку. Матушка постоянно сидела за веретеном, как любая регинка или островитянка, и даже богиня Дэя.

– Это женское занятие. Женщины не приходят во владения Инве.

Украшения Дельфине были безразличны, остальное – слишком сложно. Будь она старше, спросила бы про Жриц – они ведь живут на Острове Леса и обучают детей. Островитяне никакого противоречия здесь не видели: женщинам нельзя приближаться к богу войны, тэру в мужском платье – можно. Ей хотелось спросить, где кинжалы тех акул, которых она видела? И зачем акулам кинжалы, если у них нет рук? И почему Циана называет ее не-своей твердо и гордо, хотя в мыслях Цианы совсем другое? Самое первое воспоминание Дельфины – братишку ее Наэва опоясывают кинжалом и уносят. И Теор отчаянно ревет, потому что впервые их разлучили. Ава обнимает жмущегося к ней сына, повторяя, что обязательно за ним вернется. С Дельфиной никто так нежно не обращался, та же Ава разве что могла приласкать.

Циана провела обряд и для Теора, усадила обоих детей в лодку. А с берега им махала рукой Ана рядом с Ундой, просилась с ними. Но в три года хромоножка ходила слишком нетвердо, и верили в лучшее только ее родители. Лодка не причалила к Острову Леса, детям велено было добираться вплавь – словно родились они из воды, а не от матери. Девочка точно знала, что цепляться за подол и проситься домой бесполезно, и сделала, как велят.

На Острове Леса детей посвятили Инве, что стоял, в окружении каменных волков, лицом к северу, к Регинии. Инве и сам был камнем, огромным утесом, которому стихия придала смутные черты человеческого лица. Акулий кинжал Дельфины теперь был в руках наставниц – с нынешнего дня и до ее первого рейда, когда она станет достаточно большой, чтобы носить на поясе оружие. Вечером перед идолом разожгли костер, лили в него вино и пели гимны. Волки Инве беззвучно выли, черный дым стелил тропинку к небесам, а в глубине огня метались воины давних сражений, все убивавшие и убитые. Тень бога войны витала над ними, и Дельфина даже различила в его руках знаменитый меч – великолепное древнее оружие, украшенное золотом и темно-кровавыми гранатами. Она знала, что меч навеки зарыт под идолом-утесом.

Дельфина давно знала отца-наставника Терия, друга ее родителей. Ее отдали на попечение старшим сестрам, которых она раньше с завистью провожала в детскую общину. И, конечно, с ней были Наэв и Теор. Но всего этого было недостаточно для малышки, оставшейся без матери. Несколько лет спустя оставленный так же, как она, Ирис рыдал целый день, пока Дельфина не взяла его под свою опеку. Она не умела рыдать навзрыд. Синеглазая девочка была истинным порождением своего народа – как только позволили, она спустилась на берег. Не искать мать (уже поняла, что не найдет), просто ощутить, что бог рядом. Ринулась в волны, и Алтимар подхватил, заверил, что никогда ее не бросит. К Острову Леса Дельфина привыкла, как привыкали все, – подчиняться старшим, называть матушкой Маргару, вскакивать мгновенно по ее совсем не материнскому окрику, не подсматривать чужие мысли. Научилась жить с нагрузкой бесконечных тренировок и не удивляться запретам. (На Острове Леса, разумеется, пряли, шили и стирали, но воспрещали об этом говорить). Морской Господин каждый вечер ждал ее на берегу – все можно было пережить, зная, что он обнимет.

В три года Алтимар казался Дельфине сильным и надежным, как отец, когда он возвращается из рейдов и подбрасывает ее к небу. В четырнадцать островитянка была влюблена в морского бога, как девочка любит взрослого мужчину. Соперничать с ним не мог Игн или любой другой, и Дельфина не замечала других.

Шкатулка

Настал черед Вилании.

Снизу вверх Дельфина смотрела, как Теор карабкается по скалам. От Моря они отошли на пол-дня пути, двадцать самых юных во главе с Терием – в поисках чего-нибудь ценного и приключений. На вершине островитянин припал к камням и сделался не виден тэру, а главное – не виден с дороги, если найдется там неосторожный путник. По ту сторону скалы вилась змеистая тропа. Каменистая, едва проходимая для всадников, она виляла между зарослей можжевельника и уходила в редкий лес. К полудню Теор с горящими глазами докладывал Терию:

– Карета и семь или десять всадников с ней! Отец-наставник, мы ведь узнаем, что они везут?

Терий, скрывая улыбку, испытывающе посмотрел на свой отряд:

– Это не крестьяне беспомощные. Пешему тяжело справиться с конным. Одолеют ли мои волчата рыцарей?

Знал, что только Меда задрожит от страха, остальных его слова раззадорят. Региния много презрительного говорила о разбойниках. Для тэру победа измерялась добычей, а не подвигами. Они и правда, если могли, не встречались с настоящими воинами Побережья. Но только не сегодня.

Карета оказалась довольно неуклюжим ящиком на колесах под синим, выцвевшим от солнца, балдахоном. Ее сопровождали семь всадников. Заморенные жарой кони шли медленно, а всадники полу-спали, варясь под стеганными доспехами поверх кольчуг. Не ждали опасности.

С пяти шагов стрела пробивает кольчугу наверняка. Лучницам редко удавалось подойти так близко, но низко свисающие ветви елей укрыли засаду по обе стороны дороги. Дельфина стреляла будто дома в мишень – вдох, задержка, выдох. В грудь – и регинец валится назад, судорожно маша руками. В живот – с воем сгибается пополам. В пяти шагах любая стрела приносит смерть. На лицах регинцев замешательство и ярость на лицах, женский крик из кареты. Тэру обступают всадников со всех сторон, колют копьями лошадей, стараясь повалить регинцев на землю. Пешие против конных, молодые против опытных. По два-три человека против каждого врага. Всадникам в тесноте не размахнуться мечом, разбойники легко уворачиваются от их рубящих ударов. Дельфина с луком подальше от толчеи копыт. Меч Волн она достанет лишь в крайнем случае. Рядом Ана нашептывает что-то стреле прежде, чем отпустить в полет. Попадает. Лошадь, обезумев об боли, встает на дыбы, сбрасывает всадника Теору под ноги. Он оглушает регинца. Не убивает. Вместе с Терием и Наэвом теснит другого на коне, в самой гуще, к отцу-наставнику поближе, чтоб себя показать. Теор вцепляется в противника, тащит с лошади с силой, которой не бывает у четырнадцатилетнего мальчика. Если только он не сын божества. Регинец в крови, но отбивается неистово, и наконец на земле. Его тоже Теор оглушает, не убивает. Один из всадников меж тем выхватил из кареты женщину, вскидывает ее на седло и рвется вперед под крики ужаса. Едва не растоптав Кэва, заставляет его отскочить и дать дорогу.

– У нее шкатулка в руках! – орет Кэв вслед. – Наверняка, самое ценное!

Ана натягивает лук:

– От меня не уйдешь!

И конечно Теор. Как-то поладив в лошадью, оставшейся без седока, он взлетает в седло:

– Я их поймаю! – приказа и позволения он не ждет. По силам ли ему воин вдвое старше, который провел верхом пол-жизни, – у чудо-мальчика нет сомнений. Сестре кричит на ходу, разворачивая лошадь: – Нет, осторожен не буду!

Кажется, Дельфина еще не видела своего близнеца таким счастливым. Регинец со стрелой в спине покачнулся, но удержался. Попытался мечом достать островитянина – тот ускользнул, обогнал и преградил дорогу. Копья у всадника уже не было, а у Теора было, и он выставил его вперед. Его почти не учили сражаться верхом. Да и лошадь – непривычно крупная регинская кобыла – плохо слушалась чужака. Но ничто не могло удержать лучшего из лучших. Он упивался яростью на лице регинца. Видел изумление – тот ошалел от самоуверенности молодого разбойника. Регинец придержал коня, женщину в полу-обмороке столкнул на землю: "Беги, госпожа!", и почти зарычал:

– Иди сюда, щенок! Сдохни сегодня!

Шкатулка упала на дорогу, в пыли заблестело кольцо – наверняка золотое. Но для Теора драгоценностью был сам бой. И враг – наконец-то, сильный, стоящий поединка. Наконец-то, победа, которой он вечером будет хвалиться перед тэру. Теор, не привычный держать равновесие верхом с копьем в руках, просто тыкал им вперед, как пеший. Регинец дважды уклонился он неловкого выпада, но и Теора задеть не мог. Стрела в спине сковывала его и, наконец, одолела. Резкие движения разбередили рану. На последней силе воли регинец рванулся вперед, обррушил меч на щит островитянина. Свалил бы, будь на месте Теора кто-то другой. Но Теор, напрягая всю силу, выдержал. Всадник выронил меч, бессильно вцепился в гриву лошади, но пальцы разжались. Регинец сполз на землю. Юноша чуть разочарованно спешился следом – слишком легко все вышло. Но – потому его и называют чудом Алтимара: ему везет. Он оглушил и так оглушенного человека. Не убил – пусть живет и рассказывает, как проиграл.

Женщина удрала не дальше соседних кустов и рыдала там, заламывая руки. Запричитала:

– Пощади! Не надо!

Теор смотрел с брезгливым презрением – даже трусиха Меда не стала бы так унижаться. Впервые он видел регинку близко. Убедился, что они жалкие, как и говорили наставники. Но поверженный воин валялся рядом, под ногами рассыпались драгоценности, и женщина врага молила о пощаде – наконец-то рейд выглядел, как надо. Когда Наэв нагнал брата, тот стоял гордым победителем, любуясь собой.

Регинка при появлении еще одного взвыла вдвое громче, а смуглый юноша уставился на нее, будто на легендарное чудовище. Смотрел на искаженное ужасом лицо и с удивленем понимал: теперь в нем видят мужчину, а не дитя. Вот, значит, как выглядит то, о чем старшие тэру гогочут, когда не слышат их жены. О чем предупреждала Наэва мать: "Саму Госпожу Дэю оскорбляет всякий, кто надругается над женщиной. Не делай, сын мой, того, о чем будет стыдно мне рассказать". Во имя Дэи и Мары – меньше всего он желал это зареванное и наверняка обмочившееся со страху существо! К тому же, старуху – лет двадцать пять. Вопросительно посмотрел на Теора:

– Мы ведь не тронем ее, правда?

Того передернуло, оказывается, он об этом вообще не подумал:

– Нет!

Оба женских ласк еще не изведали, хоть Теор и любил складно врать о прелестях меркатских дев. Лес отразил крики ликования и славы Инве – значит, регинцы добиты, а добыча мальчишек скоро станет общей. Иных тэру останавливала мысль о своих сестрах, что в каждом рейде рисковали достаться врагам. Остальных же месть распаляла, с регинками поступали, как любые воины-победители.

– Игн ее не упустит, – предупредил Наэв. – И Кэв тоже. Давай сами обыщем ее, и пусть убирается.

Схватив женщину, Теор зажал ей рот:

– Не визжи, дура!

Вроде не больно ее прижал, но регинка тут же сомлела. Тем лучше. Она несомненно была из знати, но одета траурно-просто. В серое платье без вышивки и даже без пояса, но со скромным закрытым воротом и длинными руками. Из украшений – лишь деревянный крест на шее. Теор и Наэв переглянулись – одежда и добротного льня и шерсти тоже была неплохой добычей. Тэру посмеялись, но раздевать регинку все же не стали. Теор уложил ее на землю, тщательно обшарил и нашел все-таки: серебряный браслет на занястье. Кто знает, почему регинка носила его на руке, а не положила в шкатулку. Быть может, это талисман, дорогой ей подарок? И подарком он станет вновь – для Аны.

Выбежав на дорогу, разбойник замахал трофеем. С такого расстояния тэру видели лишь его силуэт, но пусть видят, кто взял самую ценную добычу. Наэв, ползая по земле, собирал раскатившиеся кольца и монеты. А регинец очнулся. Редко Теора удавалось застать врасплох, но он увлекся и не услышал врага за спиной. Вздрогнул слишком поздно от шепота: "Умри, щенок!". Он схватился за Акулий Зуб. А обернулся уже на предсмертный хрип регинца – меч Наэва успел вовремя. На пару мгновений Теор замер, как на Посвящении. Принял, как должно, что Маре до него не хватило шага. Не хватит и впредь. Это было безумие для мальчика с Островов, но Теор не хотел убивать. А на совести другого мальчика был теперь первый мертвец, и ничего особенного он не почувствовал. Разве что, облегчение – справился. Теор все же задушил в себе ужас и лишние вопросы, отвернулся. Снял шлем, позволив ветру трепать слишком длинные волосы, вскочил на коня. К тэру вернулся красавцем-победителем, верхом и с браслетом в руке – первым украшением, сорванным с регинки.

Теор, разумеется, не мог оставить трофей себе. Всю добычу рейда складывали вместе и по возвращению клали к ногам Отцов-Старейшин, а уж они выделяли треть, которую команда могла разделить между собой. Масло, мука и вино оседали в амбарах под надзором Старейшин, все ценное отправлялось в сокровищницу на Острове Совета. На другом берегу Моря островитян с нетерпением ждал Меркат – страна торговых городов, край чудес. Процветающее государство, где мешались все языки, верования и обычаи. В глазах тэру, меркатцы были изнеженными чудаками. А те островитян и регинцев называли варварами из-за Моря, но с Островами не воевали. Летнюю добычу посланцы Совета втридорога обменивали у купцов на зерно, ткани, железо. Меркат знал, что без этой торговли Островам плохо придется зимой, Острова знали, что им не с кем торговать, кроме Мерката. Совет строго-настрого запрещал грабить эту страну, если такая мысль и приходила в чью-нибудь горячую голову. А простые тэру охотно отдавали купцам свою долю добычи за диковинки, которыми славилась эта земля. За искуснейшей работы гребни и кольца, обручи и ожерелья, клинки и шелк, а иногда – за черноглазую меркатку, проданную замуж иноземцу.

Свою долю Теору еще предстояло заслужить, но тут у него сомнений не было. На другой день маленький отряд вернулся к остальным тэру, и все услышали про его подвиги. Терий очень его хвалил так, чтоб слышали все. Много раз вспомнили, как он взрослого рыцаря стащил с лошади. А перед самым отплытием Терий отвел мальчика в сторону и о чем-то долго говорил.

Приключения быстро находят того, кто их ищет. Если сбежавший сын кузнеца и пожалел о чем-нибудь, то было уже поздно.

В Вилании молодой лантис впервые оказался на берегу Моря. Рассматривал бесконечный простор с недоверчивым любопытством, с подспудной мыслью: Море есть дом древней нечисти. Вездесущие чайки казались согладатаями Ариды, а прибой – гигантским мерзким слизнем, что упрямо позлет на берег. Региния не совсем забыла старых богов, монахи вырубили еще не все рощи девы Нат, а крестьянки путали Дэю и Богоматерь. Но Алтимар и в языческие времена был богом врагов. Рассказывали, что Арида, Морская Ведьма, обратила в бегство армию величайшего регинского короля. По обе стороны Моря верили, что Арида не умерла. Острова знали, что она бродит невидимая между людьми и приходит на помощь. Регинские хроники сообщали, что она бежала и исчезла в волнах, когда в Беру пришел Святой Фавентий. У берега она принимает облик акулы, в открытом Море насылает шторма и разбойников, в болотах может утянуть заблудившегося ребенка. Однажды она вернется и отомстит регинцам. Лантис не забывал молиться святому Марку, которого считал своим покровителем, и выбрал путь через лес, от Моря подальше. Там и настигло его ужасное зрелище.

Издали он услышал ржание лошадей, потом стоны. Там, где дорога сужалась, стояла карета с выбитой дверью, а вокруг мертвые и умирающие люди.

– Святой Марк!…

Вспоминая много лет спустя, он отдавал себе должное: застыл лишь на миг, потом бросился помогать тем, кому еще можно было. И как-то не пришло в голову испугаться, где убийцы и не вернутся ли – а у него, кроме ножа, даже оружия при себе не было. Не при смерти он нашел двоих, перевязал, как сумел. Один очнулся и прохрипел, что госпожа, если жива, дальше по дороге.

Паренек из Лантисии в этот день протаптывал себе путь в виланский замок, хоть и меньше всего об этом думал. Он доставит в замок двух людей сеньора и его дальнюю родственницу, и, удивится, когда сеньор с ним, простым крестьянином, заговорит о награде. Из двоих раненых один выживет, другой умрет. А бедную госпожу Камэлу сеньору останется только в монастырь отправить после того, что сделали с ней разбойники. Хоть она и будет клясться, что разбойники ничего с ней не сделали. Юного лантиса захлестнет та жизнь, которую он искал. Его оставят в гарнизоне замка и многому научат. Долгие годы он будет служить виланскому сеньору.

Лишь одно в Море Дельфина ненавидела – ночную качку. Штормов островитянка не боялась. Пережила их вдоволь и всегда знала: непогода закончится, корабль дойдет до суши. Качка днем – просто шалость духов ветра, Воздушных Братьев. Если ветер попутный, тэру ему рады. Если же нет – ей, девушке, не приходилось работать тяжелыми веслами, борясь с капризами стихии. Ей было весело каждым шагом предчувствовать движения корабля, словно шут на канате, стараться не потерять равновесие. Потом споткнуться и толкнуть Ану, в шутливой борьбе растрепать сестренке волосы. С младенчества Циана брала дочь в рыбачью лодку, с семи лет ее ежегодно брали в Меркат. О том, что качка укачивает, Дельфина с удивлением слышала от других.

Но волнение ночью – особенное. В неспокойном Море корабль, казалось, начинает сомневаться в себе, жаловаться. В каждой бочке плещется вода, а волны шлепают по борту. Матча скрипит, корабельные канаты повизгивают. Сотни назойливых голосов рассказывают свои истории и не дают Дельфине заснуть. Чем старше корабль, тем больше историй. И она напрасно зажимает уши, запирает на замок мысли, чтобы не понимать, о чем скрипят унылые голоса из другого мира.

“Удача” отправилась восточнее, все еще в землях Вилании. Ночью Дельфина устала бороться с собственным слухом и выбралась из сонных рук Аны. Стоит только встать – голоса умолкают. Ветер становится другом, играет Белыми Лентами, обдает россыпью белых брызг. Длиной всего в тридцать шагов, “Удача” служила плавучим домом для полусотни человек – уединение на борту не существовало даже в мечтах. Но Воздушные Братья были милостивы той ночью. Корабль шел под парусом. Пятнадцать пар весел отдыхали, прикрепленные к боортам. А тэру спали кто на носовой, кто на кормовой палубе или просто на банках гребцов. Лишь двое кормчих продолжали управлять кораблем. На Дельфину не обратили внимания. Ткань шатра на корме взрагивала, и эта зрелище занимало всех, кто не спал. Это был каркас из деревянных жердей, обтянутый грубым холстом. Там размещали раненых, если уж приходилось ночевать в Море. Но сегодня все были здоровы, и шатер избрала своим убежищем Меда, потому что была не одна. Дельфина мысленно поздравила Кэва. В рейдах жизни не только обрываются, но и начинаются довольно часто. Никого не смущал вид обнявшейся парочки. Все островитяне ранее детство провели в доме с единственной комнатой, и родители на их глазах зачинали братьев и сестер. Санда и Урса устроились с краю шатра, смеялись и шепотом обсуждали происходящее. Кормчий, что был пострарше и острее на язык, со своего места вздумал давать любовнику советы. Похоже, осенью Берег Чаек будет гулять на свадьбе.

Ясное небо, стоны влюбленной пары и не верится, что скоро битва. Вот теперь Дельфина любила ночь. Госпожа Дэя, как девочка Меда, сейчас на ложе с супругом, и над землей нет ее света. Но богиня Нат когда-то поклялась указывать путь морякам и соткала прекрасное звездное покрывало, по которому Дельфина сейчас определяла любимое направление – к дому. Посреди неба настежь раскрыто окошечко – Луна, как говорят в Регинии. Нат столь прекрасна, что никогда не покидает свой замок, не показывает бессмертную красоту людям, и лишь через окно в ясные ночи она смотрит на мир.

– Ты совсем русалка!

Теор часто так ее называл. Он смеется. Его глаза странно светлого цвета, почти золотистые – не бывает таких у людей. Такова лунная дорожка на ночном Море. Улыбаясь, Дельфина повторила рассказ Цианы:

– Когда в брызгах пены отражается лунный свет – тогда рождаются морские девы. Вот в такую ночь, как сегодня. Русалка? Нет, я хотела бы стать дельфином. Поплыла бы домой. Эльма, наверняка уже родила – хоть бы узнать, племянник или племянница. А малышка Дэла так плакала, когда меня провожала, – без меня ее некому приласкать. Дэлада злее всех собак, с тех пор, как снова потеряла ребенка.

Почему братец не спит, она и спрашивать не стала. Видела, как он вскочил от кошмара, – после Посвящения так почти каждую ночь, меняются только сны. На сей раз это была женщина на дороге. Наступал на нее, ухмыляясь, не Теор, а неведомый регинец. Один из убитых, или тот, кого ещё придется убить. Тот, кто без сомнений ее изнасилует и задушит. И была в его власти уже не испуганная регинка, а Дельфина. Она поежилась, отгоняя видение, погладила Акулий Зуб – амулет и хранитель. А еще – залог, что не достанется врагам живой. Островитянки попадаются редко.

– Я на ее месте никогда не буду.

Он резко отмахнулся:

– Даже не говори о таком! Да откуда ты знаешь, что мне снится?

– Знаю…

Всякий раз он заново удивлялся, что сестренка видит невидимое. Для нее сомнения выглядели спрутом, что снова ухватил его за ногу и тащит вниз. Туда, куда лучше не заглядывать. Регинцы, погибшие и живые, юноши на Посвящении. Враги, угроза, бесстрашные люди, защищающие свою землю от разбоя. Все, что говорят наставники. Все, что он видит и понимает. По кругу мысли, которые на виланской дороге ему удалось запрятать поглубже. В золотистых глазах Теора разгорался огонь, который пугал девушку.

– Дельфина, тот парень, что был против Аны, – помнишь, как он ее берег? В омуты это все! Это был хороший человек! Наверняка, он уже мертв.

Она осторожно предположила:

– Значит, такую судьбу ему дал его бог. Победителей отпускают, он честно проиграл. А может пленников просто запугивают, чтоб сражались яростно?

– К Маре их отпускают, дурочка!!

Спящие начали поднимать головы. Тэру уже привыкли, что Теор иной раз кричит во сне, но наяву посреди ночи – это уж слишком. Они искренне не понимали, что творится с мальчишкой. Наэв начал пробираться на нос корабля, а Теор объяснил сестре, как маленькой:

– Они видели наше убежище в Бухте. Проиграют или выиграют, пленники все равно мертвы. Посвящение – не поединок, а расправа!

Ночь больше не плескалась безмятежной лагуной. Неужели все четверо мальчишек… все тысячи мальчишек, которых когда-либо хватали для Посвящений…? И такой приказ мог равнодушно отдать ее отец, Дельфине даже уши не надравший за все детство?

Наэв положил ему руку на плечо и предложил:

– Идем-ка спать, а то весь корабль перебудишь.

Теор обернулся к нему, ища понимания – с Посвящения ему казалось, будто все вокруг заговорили на другом языке. Даже самые близкие.

– Вы правда совсем об этом не думаете?? Вам их не жаль?

Наэв правда не привык много думать, Дельфина топила лишние мысли в Море. Она не желала смерти побежденным врагам, но – старшим лучше знать. Она подняла взгляд на мачту с привязанной Белой Лентой. Прямоугольный парус "Удачи" был соткан из грубого льна, но выкрашен в нежно-красный цвет матушки Дэи. Мачта качнулась, будто кивнув головой: все правильно. И Дельфина ей поверила, потому что пол-жизни засыпала под клекот парусов. Корабли не врут, и старшие врать не могут. Так она и ответила:

– Мы поступаем так, как велят Острова, а, значит, поступаем правильно.

– Мы – охотничьи псы Совета! Нас вырастили приносить добычу!

Дельфина отшатнулась:

– Не разрушай мир, брат! Нельзя так говорить!

Лучший из лучших показался совсем затравленным, когда признался:

– Знаете, что мне сказал Терий…

– На дороге я все видел, – сказал Терий перед отплытием. – Да-да, ты справился с одним, вторым, сражался, как дитя Алтимара. Совет узнает об этом осенью. А теперь слушай меня, Теор, сын Тины. Мы не играем! Ты не можешь жизнь врага беречь больше, чем собственную!

Рассудительный и терпеливый Терий воспитанников не порол и всегда находил время выслушать. Запреты матушки Маргары обходили с ухмылкой, запреты Терия – никогда. Жаркие возражения Теора он не оборвал, но оба знали: мальчик подчинится, сколько бы ни брыкался. Потому что отец-наставник просто так говорить не будет. В ответ Терий лишь одно сказал:

– Опоздай Наэв на мгновение, ты бы сейчас не спорил.

Теор пересказал как можно безразличнее, а у названого брата чуть загорелись уши. Один не замечал своих ошибок, другой – заслуг, и оба как-то не подумали, что Наэва следует поблагодарить.

“Удача” уже предвкушала возвращение домой, особенно новопосвященные. Еще с корабля замахать родителям руками, крича, что теперь они тэру. Родители Аны, наконец, дождались этого дня. Рыжие сестры – четыре старших, четыре младших – закружат ее в хороводе. И Наэва обнимут отец, мать, двойняшки с племянниками. А Циана только прошепчет молитву, будто боится радоваться. Вместо нее Ава расцелует Дельфину и Теора, как родных.

Потом будут пиры, и дележка добычи, и Меркат. Его кричащий всеми голосами базар. И те таинственные дома, куда зазывают мужчин шныряющие по толпе старухи – все как одна, пронырливые, улыбчивые, жадные до серебра. Девушка слышала, как братья перешептываются, как рассуждает Теор, будто все на свете знает: “Меркатки – не как регинки. Хотя бы моются”. Осенью шторма отрежут Острова от остального мира – вот, когда будет ясно, успешны ли были летние походы. Осенью Каэ посылает дождь, оживляя землю, зерно ложится в почву и станет урожаем, если повезет.

Годы спустя Дельфина тепло вспомнила Аву и Сагитта – в их доме ей бывало уютнее, чем в собственном. Ава многих детей похоронила младенцами – тем сильнее любила живых. Да и всю детвору Берега Чаек охотно угощала медовыми лепешками. После многих мертворожденных у нее внезапно выжили двойняшки, Авмита и Авнора, и, спустя лет пять, – Наэв. В год Посвящения двойняшки были уже замужем и в рейды больше не ходили. А Ава умрет той зимой, боги знают, отчего, просто сляжет в один день и тихо уйдет к вечеру. И Сагитт скоро начнет болеть, быть может, потому, что так и не научится жить без нее. Даже столько лет спустя Дельфина склонила голову: какая горькая потеря. И для Наэва, и для всего Берега Чаек.

Слова Терия быстро настигли лучшего из лучших. “Удача” осмелилась пристать опасно близко от замка сеньора, а те двое молодых всадников просто охотились в лесу. Видели они корабль или нет – они оказались рядом с убежищем разбойников, а тэру не желали рисковать. Одного убили сразу, второго схватили живым. И речи не было о том, чтоб пощадить его, как недавно крестьянина. В виланском замке знают, что на берегу промышляют морские дьяволы. Сеньор наверняка уже собрал людей и готов дать отпор. Терий указал на Теора:

– Ты!

Виланец – лет двадцати, наверное, рыцарь из тех, что живут в замке сеньора и собственной земли не имеют – вырывался из рук тэру, не давая поставить себя на колени. На палача своего взглянул с презрением и пообещал:

– Скоро будешь на моем месте, мальчишка!

Словом, сделал все, чтоб не сдаться. Но, если б он пощады просил, Теору легче бы не было. Даже друзьям мальчик не пересказал весь разговор с Терием. “Совет может не о подвигах твоих, а о слабости, – предупредил отец-наставник перед отплытием. – Ты сын Алтимара, но не сам Алтимар. Ты не бессмертен! Если будешь жалеть врагов – останешься впредь дома, как если бы ты проиграл Посвящение”. Лучшему из лучших не оставили выбора.

Регинца повалили втроем, откинули голову, подставив горло клинку. В глазах ярость, насмешка и ненависть. Попадись ему Теор, он бы не сомневался. А попадись Дельфина или Ана… Заклятый враг? Смелый человек, который умрет достойно? Раз и навсегда переступив через себя, Теор вонзил кинжал. На сей раз у него получилось убить мгновенно.

Вышло, как он хотел той осенью. Все Острова обсуждали первый рейд лучшего из лучших. Теору позволили взять себе браслет. Ана красовалась в нем на пиру, а Наэв отводил глаза, подавляя ревность.

Приношение

Острова, плод Моря, твердь посреди воды. Капризная земля, острая галька и песок. Вихрастые скалы и колючие холмы можжевельника. Леса, которые мечтают стать кораблями, а пока шумят соснами с красной корой. Камни прикрыты жесткими травами, а в расщелинах прячутся дикие фиговые деревья. Родная деревня Дельфины стоит… стояла до недавнего времени на самом крупном и густонаселенном Острове, который так и называют – Больший. Дважды по пять десятков шагов до Моря, которые женщина могла бы пройти с закрытыми глазами. Осталось шесть домов, а было около тридцати. Были мельница, оливковая роща и виноградник. На каменистых терасах растили чечевицу и ячмень. Водорослями и пеплом укращали суровый нрав почвы. Старик-из-Холма, покровитель деревни, не очень-то щедр. Намного добрее божки Плодородных Долин – там общая пашня кормит сотню дворов. Женщина не завидовала, ведь Совет поровну распределял между тэру собранный урожай. А в Регинии уже передрались бы за такую Долину!

От деревни Дельфины мало что уцелело, от многих других деревень – и вовсе ничего, даже жителей. Невредимы лишь Остров Леса и четыре крошечных островка, которые называют единым словом – Ожерелье. Родина морских черепах, они бесплодны и безлюдны.

Предатель сказал ей в самый безнадежный момент: “Община не заботилась о тебе! Они приносили тебе в жертву, а ты этого даже не понимаешь!”. Может, он и прав, Острова всегда от нее много требовали. Но каждый камень здесь Дельфина знает, не как свои пять пальцев – как свою душу. Может ли она судить беспристрастно?

Как и большинство островитянок, Дельфина была лучницей. Меч Волн угадывал ее мысли, подсказывал уловки, но сражаться лицом к лицу ей доводилось не часто. К тридцати с лишком годам она осталась целее, чем обычно остаются мужчины. За почти двадцать рейдов много было стрел, которые НЕ убили ее. И была та стрела, которую она сохранила, – у берега Сургурии.

Рейд был третий в жизни девушки. На сей раз под командованием прославленного Главаря Милитара. “Острие” схлестнулось с долговязой посудиной, которую Дельфина отказывалась называть гордым словом “корабль”. На Море регинцы всегда будут чужаками, и суда их такие же – будто раненая рыба. Круглощекий увалень с приподнятыми носом и кормой, он не был создан для скорости. Но защищали торговое судно отчаянно, “Острие” засыпали стрелами, дрались до последнего. Дельфина натягивала лук, целясь в кормчего, щитом ее никто не прикрывал. Услышала вскрик Теора, краем глаза видела его движение вперед. Собирался ли он ее оттолкнуть или заслонить, Дельфина не узнала, потому что Маргара успела быстрее. Железной хваткой потянула юношу:

– Не смей!!

Дельфина не успела понять, что происходит, но, видно, все же сделала шаг в сторону. Ее настигло пугающее “бум” по шлему – но в разгар боя пугаться некогда. Голова чуть зазвенела, стрела покореженной упала к ногам. Девушка прошептала: “Как близко…” – и оставила эту мысль на потом. Регинцев взяли на абордаж, перебили всех, кто не сдался. Остальных связали. Добычу – железо из рудников Сургурии – перенесли на “Острие”. Весла регинского коррабля сломали, парус срезали и опустили на милость волн. Лишь, когда все было кончено, на Теора набросились Милитар и матушка Маргара, и даже Дельфина от потрясения перед едва не случившимся:

– Да ты понимаешь, что мог натворить!!

Девушка с ужасом видела, что не понимает, совсем о другом думает:

– Я что, должен был стоять и смотреть?! На пол-пальца ниже – стрела бы ей глаз выбила!

– И она бы просто умерла! – взревела Маргара. – А не была бы проклята!

Теор готов был дотронуться до Невесты. Дельфине не верилось, что братец в самом деле едва не совершил это. Худшее из святотатств, вечное проклятье для нее и себя, гнев Алтимара на все Острова. Она испугалась настолько, что не осталось страха перед смертью. Даже малые дети на Островах усвоили раз и навсегда: мужчина не должен касаться девы в Белых Лентах. Никогда. Даже, если от этого зависит его или ее жизнь. Разве что случайные прикосновения в бою или в шторм Алтимар прощает, если Старухи проведут очистительный ритуал. Но дотронуться по своей воле – Дельфина представить не могла, какая последует кара. У регинского Распятого тоже есть Невесты (кажется, женами они так и не становятся), и живут они взаперти в святилищах. Меркатки закрывают лица и не выходят из дома одни. А великому Алтимару, учили Мудрые, не нужна верность под замком – слишком это просто. Господин свободной стихии, он дает Невестам свободу. Они рядом с мужчинами всегда – желанные, но не доступные. Они сами в ответе за свою невинность. Девы Островов сильно рискуют – потому и велика будет награда Алтимара. Дельфина знала: если ее ранят и не будет рядом женщины, чтоб перевязать, тэру – хоть и с глубокой скорбью – дадут ей истечь кровью. Но не преступят запрет. Ленты бросят в Море вместе с ее телом и будут уверены: Господин пожелал забрать Невесту раньше срока. Теор словно впервые слышал о том, что для всех было основой основ.

– Вы словно безумные, – закричал он, удивленно оглядываясь: неужели никто не согласится?? – Зачем ей умирать из-за простого прикосновения?? Если Алтимар так хочет – он чудовище, а не бог!

Тэру завопили в гневе, Милитар велел ему прикусить язык и объявил:

– Обойдешься без добычи в этот раз! Все согласны, что это справедливо?

И все, кроме сестренки, согласились, даже без решения Совета – Отцы-Старейшины могли бы наказать и строже. Ане и Наэву выпали другие корабли. И, видят боги, Наэва очень не хватало на “Острие”, чтобы оттеснить взбешенного Теора назад и найти слова, которые он услышит. Лучший из лучших не привык к наказаниям! А Милитар – человек, все на свете в рейдах повидавший – не так уж и восхищался зарвавшимся мальчишкой. Пусть тот и может в свои шестнадцать любого регинца уложить, из любой передряги вернуться живым. Юнцов, что одержимо рвутся вперед, Милитар терпеть не мог. А этого еще и не осадишь приказом – отвечает, спорит! Такой рано или поздно передрягу сам создаст и выберется. А кто-то рядом с ним – нет.

Когда все, даже Теор, умолкли, Дельфина подняла и протянула ему стрелу:

– Возьми себе, братец, вместо добычи. Я все-таки жива – пусть это будет твоей наградой.

Он демонстративно взял стрелу за самый кончик, чтоб уж точно не тронуть ее руку. Ответил, едва пересиливая клокочущую ярость:

– Не умеешь долго злиться? Даже за всю чепуху…

Она перебила, пока еще чего-то не наговорил:

– За то, что мне жизнь хотел спасти? Нет, не злюсь. Осенью Старухи наверняка снимут Ленты, тогда и спасай меня, сколько пожелаешь.

– Ты ведь ничего не знаешь про Обряд! Осенью…

– И не желаю знать до времени! – оборвала Дельфина.

Теор горько спросил:

– И чем только они все заслужили твое доверие? – один из многих вопросов, что в голову приходил только ему. Третий рейд, а он так и не привык по-настоящему. Кто бы мог подумать, удивлялась Дельфина, что из них четверых тяжелее всего придется лучшему! Тому, под чьими ударами валятся регинцы старше и опытнее него. Тому, кому всегда везет. Все говорят, что раз в тысячу лет рождается такой воин. А кошмары ему снятся по-прежнему. За свою жизнь Теор не боится, словно заговоренный. Верит, что его не могут убить, так же, как Дельфина уверена, что никогда не утонет. Но о том, что Мара может в любой рейд забрать сестренку, даже думать не решается. День и ночь терзает себя мыслями, целы ли сейчас Наэв и Ана где-то между Виланией и Ландом. Сколько бы ни хорохорился перед другими и собой, сколько бы ни излучал самоуверенность – без друзей жизни не представляет. Потому и испугался сегодня настолько, что был готов пойти против самого Алтимара. Выбранный Главарь Милитар этот рейд не забудет, как и Теор, – отныне они друг друга не выносили. И с Господином Морском, думала Дельфина потом, Теор в тот день рассорился навсегда.

С Посвящения прошло два года – две ракушке в рисунке на песке. Они выросли. После детства на Острове Леса Дельфине, наконец, позволили жить дома. Забота Цианы опоздала на шестнадцать лет, дочь ее избегала, да мать и не умела быть нежной. Акв – старший из детей Цианы и Аквина – замечал сестру реже, чем кур во дворе; перед увядающей Дэладой она была вечно виновата в том, что молода и красива, а маленькая племянница пряталась от матери за ее спиной. Дельфина убегала к скалам и соленым брызгам, к песчаной косе и подводным дворцам. В доме родителей она так и осталась гостьей.

Девы постарше каждый год уходили с Мудрыми и возвращались без Белых Лент, вся деревня ходила на Остров Обрядов встречать их. Теор и Наэв ходили с тех пор, как прошли Посвящение. Детей и Невест с собой не брали, Дельфина так и не позволила братцу рассказать, что там происходит. Запретное должно быть запретно.

Сбывалось предсказание Тины: девы, уже снявшие Ленты, дружно мечтали о пригожем юноше необыкновенной силы. Его выбрали изображать Каэ на Бычьем Празднике и в этом облике войти к самой плодовитой женщине в деревне. Теор посмеивался над обрядами, но в этом охотно участвовал. “Кто ж от женщины откажется?”. Скромница Ора вздыхала о нем издали, Урса целовалась с ним у костра, резвая Санда – двумя годами старше – хвасталась подругам, что соблазнила его первой. Красавицы роем вились вокруг лучшего из лучших. Вокруг Наэва, каменевшего в их присутствии, тоже вились, – ведь он всегда был с Теором. Вернее, при Теоре. Когда Дельфина по секрету нашептала Наэву, что иные ее подружки его имя произносят перед идолом златовласой Акрины, он, наверное, не поверил.

– Им есть, что просить у богини любви, – смеялась Дельфина, – От тебя же слова не дождешься. Ни в Бычий Праздник, ни на Берегу Черепах, ни на корабле ночью.

Она говорила правду, но Теор мог затмить кого угодно. Все знали, что по-настоящему ему нужна только Ана. А она, все еще Невеста, хорошела год от года и, словно украшением, гордилась мыслью: это ее улыбки ждет тот, о ком вздыхают все подружки. От обоих названых братьев принимала подарки, обоих манила и отталкивала, коротая ожидание. А ждать оставалось недолго.

Это произошло весной. Дельфина с соседками была на реке. Каждая принесла тяжелую корзину белья – накануне его замочили в благоухающей смеси виноградного сока с мочой, затем отбили камнями. Женщины тщательно полоскали белье в проточной воде, а заодно перемывали косточки всему Берегу Чаек. Как удивились бы регинцы, если б застали морских сучек за столь обычной женской работой! Явились Мудрые, указали на Дельфину:

– Как твое имя, дева?

Согласно ритуалу она отвечала:

– Я не знаю.

Пришло время. У Невесты морского бога не может быть имени, известного смертным.

– Господин Морской избрал новую супругу! – объявили Жрицы.

Белье пришлось бросить на соседок. Ее поверх вымокшей одежды накрыли замысловатым покрывалом, украшенном ракушками и чешуей. Ее тело спрятали с головы до пят. Прочие женщины застыли безмолвно, а мужчины, не успевшие отойти достаточно далеко, преклонили колени перед Новоизбранной. Она станет супругой покровителя Островов и к людям вернется, познав его объятья. Принесет благословение Островам и всем живущим на них. А до тех пор она словно живая богиня. Никто не смеет называть ее по имени, а тем более, видеть.

О священной церемонии память Дельфины сохранила меньше, чем ей хотелось бы.

Жрицы убедились в ее девственности, но этого было недостаточно. Ее снова и снова спрашивали, достойна ли она бога.

– Если хоть один мужчина коснулся тебя, – предупреждали Мудрые, – если хотя бы за руку ты взяла мужчину по своей воле, если показалась кому обнаженной… Алтимару все известно. Алтимар проклянет ту, что пришла к нему запятнанной.

Ее заставляли поклясться.

Потом держали в Гроте Мары на Острове Обрядов, вокруг были женщины. Остров, посвященный богам, хорошо знали только Жрицы, для остальных его чащобы существовали как бы в другом мире. Ее все время поили меркатской смолой – зельем, что дурманит разум, навевая видения. Открывает путь к богам, как сказала бы сама девушка. День не отличался от ночи, а сны от яви. Земля колыхалась, как Море, и, как небо, сияла звездами. Приходила сестра Дельфины – та, что двадцать лет назад умерла от укуса скорпиона – и дочь Дельфины, которой еще предстояло родиться. Госпожа Дэя чесала ее роскошные черные волосы черепашьим гребнем и наставляла:

– Любой мужчина, что прикоснется к тебе, будет воплощением морского бога. Любое дитя, что у тебя родится, – его дитя.

Она говорила еще многое, но память того не удержала. Однажды глубокой ночью ее водили к колодцу и спрашивали, что она видит в воде. Она что-то говорила о стене волн, а Мудрых, похоже, пугали ее слова, ее заставляли пить зелье еще и еще и говорить дальше. Только самой ей было не страшно, а смешно. Говорила и хохотала, пока не свалилась на землю. Ей потом так и не рассказали, что за страшное знамение она увидала.

Потом настал день Обряда. На сей раз ей ничего не дали выпить, и голова у нее была ясной.

– Сегодня ты увидишь Жениха, – сказала Медуза. И похвалила: – Другие девы несколько суток приходят в себя после меркатской смолы, а ты – словно цветок весенний. Ты из тех, кому не нужны зелья.

Ее облачили в совершенно белое одеяние, укрывшее все тело, и вывели на закат. Много дней ее прятали от людей, но пришло время – у Святилища ждала толпа из беснующихся мужчин с Берега Чаек. Такова была часть Обряда – Невесту следовало показать, возжелать, чтобы видел Морской Господин, что ему отдают самую лучшую. Старухи стали срывать слои ткани, в которые заботливо укутали ее в гроте, пока она не осталась в одной льняной рубахе, а толпа выла и тянулась к ней. Жрицы плетьми гнали самых настойчивых, хоть исступление и было ритуальным. Никто на самом деле не посмел бы коснуться Невесты. Жены морского бога, облаченные в темно-синее, встретили ее на берегу, распевая гимны.

– Иди и вернись к нам с дарами, – сказали Мудрые.

Она зашла в Море, окунулась с головой. Весенняя вода одела ее поверх рубахи серебристой и смертельно холодной туникой. Когда она вынырнула, берег был пуст. Ее до утра оставили наедине с божественным супругом.

Дельфина – теперь она могла вспомнить свое имя – вышла из воды, села на песок. Она знала, что люди с Берега Чаек будут пировать до рассвета, возлягут с женами и подругами, чтобы почтить новый брак своего бога. А, впрочем, казалось, что никаких людей нет вовсе, и она одна во всем мире. Никто не объяснял ей, что следует делать. Юная разбойница знала лишь то, что ей ужасно холодно на ветру в мокрой рубахе. Хотелось спать, и она легла на песок, свернулась калачиком. И вспомнила....

…каменный столб в Святилище, изрезанный магическими рисунками боя – один из многочисленных идолов Алтимара. Он украшен сюжетом мифа: Алтимар повергает демонов, но демоны безлики и безымянны, изображения их почти стерты. Мудрые говорят, что ныне их нет. Противники Алтимара однажды закляли все живое и неживое, чтобы оно не могло причинить им вред. Лишь одна старая акула укрылась от чар в бездне Мары, и Алтимар сделал кинжалы из ее зубов. А после обратил кинжалы в воинов и воительниц – прародителей морского народа. Рука Дельфины машинально тянется к Акульему Зубу на поясе – к знаку победы бога над хаосом, воплощению ее предка и душе ее, обрамленной в металл. Если кинжал будет сломан в бою, его похоронят его, как человека; если он переживет хозяйку, кинжал бросят в Море вместе с ее телом.

Рисунки уходят вглубь темноты, ведя Дельфину за собой к давно умершим поколениям. К тысячам свершенных Обрядов, к тысячам тысяч Жриц, Невест, Отцов-Старейшин. К девам, что вернулись утром, как вернется она, и к тем, кого когда-то действительно приносили в жертву Морю. К битвам с ландцами, вирами, лусинами, к битвам за Меркат против народов пустыни. А посреди всего этого – Плохие Времена и междоусобная бойня островитян с островитянами. Мир, привычный Дельфине, родился из смуты, похоронив всех, кто не захотел стать его частью. “Это в прошлом”, – шепчет она, глядя на силуэты преступников, приговоренных к казне. Самых ярых сторонников Каэ накрепко привязывают к столбам по слову женщин, увенчанных Синими Лентами. “Увидим, – говорят женщины, – спасет ли вас бог неба от бога Моря”. И еще дальше. Острова безлюдны и покрыты лесом, и на песке отпечатались следы босых ног той девы из рода Ариды. Следы ведут Дельфину в Святилище – давно погибшее, стоявшее на другом берегу Моря. Древняя земля Беры, когда предки еще жили там. Жрицы из народа беров просят у Алтимара защиты от народов, пришедших с севера, еще не знают, как близок разгром. Перед молящимися столб-идол, на столбе вырезаны мифы. Акула и битва Алтимара, но теперь противник его обрел плоть – это брат его Каэ, бог дождя и неба. Взгляд одной молодой Жрицы вдруг замер, пронзая время. Ее подруги истово зовут Морского Господина, но только ей одной дан ответ – тающий в дымке силуэт Дельфины.

Девушка резко села на песке, вновь в своей эпохе.

“Что это, Господин мой? Неужели ты действительно сражался со своим братом Каэ?”

“На этот вопрос ответь сама. Люди властны над мифами”.

В месяц сева Каэ приносят в жертву белого быка. Дельфина знает этого бога как супруга Дэи, покровителя закона и плодородия. Выходит, лишь такую власть оставили ему Мудрые минувших времен – после того, как утопили в приливе его последних жрецов.

“Алтимар, зачем ты показал мне все это?”

“Чтобы ты знала правду. Правители скажут тебе лишь то, что сочтут нужным. Но никто не должен выбирать судьбу с завязанными глазами”.

“Это – не правда, это – прошлое! Все было неправильно до Общины – именно так нас и учили на Острове Леса”.

“Ты действительно в это веришь, Дельфина?”

“А разве я не должна?”

“Не знаю, девочка. Я ведь не наставник и не Отец-Старейшина. Я никому не говорю, во что ему верить”.

Дельфина сбросила задеревеневшую рубаху, обнаженной, увенчанной лишь Лентами, пошла к воде.

“Не жертвой, не рабыней, как девы прошлого. Супругой я прихожу к тебе, Алтимар. По своей воле”.

Она легла на линии прибоя, позволила волнам накатываться на нее, лаская. И тогда он явился – не отцом, не другом, игравшим с ней когда-то, а супругом и любимым.

“Господин Морской, помнишь ли ты Циану, когда она приходила к тебе юной?”

“Я помню ее”.

“А мать Цианы? И мать ее матери? И ту деву, которой ты впервые показал Острова? Тысячи жен у тебя, Алтимар, я не надеюсь, что из многих ты выбрал меня. Но я тебя выбрала. Я давно решила. У меня не будет супруга, кроме тебя. Сегодня мое тело – приношение, дар Островов своему Господину. Я хочу, чтобы вся моя судьба была приношением”.

“Ты принадлежишь Морю, маленькая русалка. Но ты можешь полюбить”.

“Уже полюбила, Господин. Навечно”.

“Что смертная девочка знает о вечности? Поступай так, как решила, моя Дельфина. Но судьбу свою оставь себе”.

Лоскутки

Настало время той части Священной Свадьбы, о которой пытался предупредить ее Теор. Десятки людей встретили Дельфину утром на берегу. Жители деревни принесли Алтимару жертву – деву – и явились за ответным даром. Она больше не была неприкосновенна, и каждый спешил дотронуться до ее благословленного богом тела – получить долю священной силы, которую она принесла. Первыми накинулись женщины. Новоизбранную Алтимара чуть не растоптали, ее рубаху, не заботясь о скромности, разорвали в клочья. Остервенело, неистового, хищно, словно желали разорвать саму Дельфину, словно дар Алтимара был у нее внутри. Она знала, что должна стерпеть и отдать, как отдавали ей еду добытчики-тэру, пока она была ребенком. Сегодня женщины прикоснуться к своим детям руками, что трогали Благословенную, передадут детям удачу и здоровье. Лоскутки ее рубахи будут прикладывать к ранам, зашьют в амулеты, хранящие от стрел и копий. Ее Белые Ленты привяжут к мачте корабля, и бури пощадят его ради девы, что вошла к морскому богу. Вечен союз Островов с хозяином моря, и заключен этот союз через женщин. Каждая Невеста подтверждает его заново. Лохмотьев не хватало на всех, и женщины вцеплялись в ее волосы, царапали кожу, слизывали с пальцев капли крови, и просили о детях и мужьях. И Дельфина повторяла: "Пусть сбудется".

Подошли мужчины, и девушка удивилась: что же отдаст им, если стоит в чем мать родила? Подавила смущение, запретила рукам шевелиться в попытке прикрыть наготу. Отца ее и родных братьев в толпе не было, и Дельфина начала понимать. Вдохнула и выдохнула, шагнула вперед. Не страшно, не стыдно – сковала цепями мысли, запретила сомневаться. Она – не она сейчас, а дар Алтимара людям.

Шли в полном молчании, в оцепенение перед величием таинства. Отец Наэва, Сагитт, впереди всех. Он был болен и выглядел дряхлым не по годам, но той весной еще надеялись. Он склонился перед Дельфиной до земли, шепотом попросил благополучия своей семье и исцеления. Она благословила: "Пусть сбудется". И с этого мига смотрела только в небо.

“Не страшно, не стыдно, не больно. Господин мой, Алтимар, дай мне быть только твоей”.

Мужчина взял ее на земле, быстро и без единого слова. Потом отец Аны, и еще несколько самых уважаемых тэру деревни. Потом Игн и приятель из детства Глор. И даже для Наэва она сейчас была частью обряда, а не сестренкой. Старательно отводя глаза, он попросил: "Пусть выздоровеет мой отец". Никогда после они не говорили о том дне.

Ее мать, дочь, сестры и подруги проходили через Священный Брак. Дельфина не сомневалась тогда и после, что такова была ее дань Общине и богу. Так она и ответила, когда Теор склонился над ней в ужасе: "Что они с тобой сделали…". Мужчины обращались с ней, как могли, бережно, но их было слишком много – на теле остались синяки, по ногам сочилась кровь. Теор появился, когда ее наконец оставили одну на берегу. Выкормлен, но не рожден ее матерью – Старухи не говорили, достаточно ли близкое между ними родство. Пока Дельфина раздумывала, должна ли и его тоже одарить благословением, Теор закутал ее в плащ и прижал к себе впервые с тех пор, как она надела Белые Ленты. Она поняла, наконец, что у него и в мыслях нет тронуть названую близняшку. Решила, что он прав: перед богами они брат и сестра несомненно. И тогда ответила: "Не жалей меня. Сегодня я была лишь источником".

В конце-концов, отец Наэва прожил еще несколько месяцев. Просьбы остальных, надеялась Дельфина, тоже исполнились хоть частично.

Много позже она узнала, что Теор давно избегает Обрядов и Наэва уговаривал хотя бы от сестренки отказаться. В тот день они едва не подрались. Теор, словно обезумев, ворвался в дом Сагитта, сгреб приятеля железными руками и со всей дури встряхнул:

– Как ты мог! Это же наша Дельфина!

Лавка, на которую он свалил Наэва, заскрипела, серая шерсть туники треснула, а Наэв так и не уразумел, в чем его обвиняют. Для мужчины Островов кощунством было не принять дар, ради которого девы берегут себя так долго. Он попытался оттолкнуть взбесившегося приятеля – увы, тот был безнадежно сильнее. Слишком унизительно было брыкаться, как зажатая в кулаке мышь, поэтому Наэв решил стоять и пережидать, словно происходящее его не касалось.

– Ты, дитя Алтимара, возомнил себя выше самого Алтимара, – произнес он совершенно спокойно.

Теор почти зарычал:

– Ты и Ану, когда ее время придет, завалишь и возьмешь, как девку регинскую? Это ведь твой единственный шанс ее получить – насильно! Я же знаю, что ты все время только о ней и думаешь!

И снова Наэв ответил спокойно, хоть и с трудом ему это далось:

– Ты сам слышишь, что городишь?!

Малыши Авмиты и Авноры смотрели на них расширенными глазами, самые маленькие – с любопытством, постарше – с недоумением и страхом. Двойняшки были на стрельбище, их мужья мотыжили землю виноградника, а Сагитт спал так крепко, что зашевелился только сейчас.

– О чем расшумелись, мальчики? – отцу Наэва и в голову не пришло, что это ссора, ведь эти двое даже в детстве не ссорились.

Теор разжал руки, оба вымученно рассмеялись и стали наперебой придумывать, о чем говорили, почему одежда порвана. Да, да, увлеклись шуточной борьбой, Ава надрала бы уши. Сагитт кивнул им и уснул, постанывая и дрожа во сне, хотя любому здоровому человеку было жарко. Весь Берег Чаек понимал, что отец Наэва умирает. Едва слышно Теор прошептал: "Ану я вам не отдам…". С братом встретился взглядом и мотнул головой, давая понять: все, забудем.

А Наэв остался с вечным вопросом: почему против Теора он всегда, словно ребенок.

Старухи отвели Дельфину в Святилище, велели склониться перед идолами всех богов и богинь, страстно молить у них благополучия Островам – Благословенной не откажут в просьбе. А когда Обряды были кончены, ей задали самый главный вопрос:

– Ты выросла. Твое тело, сильное и здоровое, не должно оставаться праздным. Помнишь ли клятву, что дала при Посвящении?

Дельфина склонила голову:

– Помню, Мудрые.

– Острова ждут детей, которых пошлет тебе Госпожа Дэя. У тебя два пути – выйти замуж или стать служительницей. Ответь, чего ты желаешь?

Она знала свой выбор – брак с кем-то из тэру или Обряды во славу богов. Женщина для Обрядов не связывает себя обетами с земным мужчиной, не покрывает голову. Она вплетет Синие Ленты в пять тонких кос – в честь пяти богинь – а остальные волосы будет до старости распускать по-девичьи. Алтимар является своим женам в ритуальном дурмане Полнолуния. Каждый мужчина, что прикоснется к Жрице, – лишь отражение бога. Ей не позволят мирно нянчить дома детей. До старости или гибели ее уделом будут морские походы и Святилище. И даже после смерти она останется хранительницей Островов. Дельфина не была уверена, что желает этого, но точно знала, что брак – не ее судьба. И ответила:

– Я выбрала служение, Мудрые.

Так она выбрала свою участь. Жрица. Теперь, почти двадцать лет спустя, Дельфина знает травы и таинства. Она мать девочки, рожденной от Обряда. Она ни разу не пожалела о своем решении. И лишь через много лет поняла слова, что слышала священной ночью: “…судьбу свою оставь себе”. Очень далеко была ее судьба от той весны, когда Дельфина стала Жрицей.

Ане же выбора не дали. Она ждала и ждала своего часа отправиться на Остров Обрядов, а вместо того дождалась матушку Маргару. "Не будет свершен Обряд, – сказала Жрица. – Так велело гадание: увечную деву не должны подносить в дар богу. Брось в воду все драгоценности, какие у тебя есть, во искупление того, что не можешь отдать Господину нашему Алтимару. Сними Ленты и иди замуж, дай Островам хотя бы детей". Маргара произнесла приговор мягко, как только умела, – ее громовой голос не годился для утешения.

Малый обряд Жрицы все же провели, Ана побывала в Гроте Мары, пила меркатскую смолу и предсказывала. Ленты не разрывали на лоскуты, не брали на счастье. Браслет, подарок Теора, полетел в Море, но унижение Аны было не смыть и тысячей волн. Она была дочерью Островов, и даже Дельфина не увидела ее слез. Жрицы велели – тэру и хромоножка жили, будто все шло своим чередом, и навеки замолчали о Браке, так и не состоявшемся. Ана таинственно улыбалась перед подругами и кокетничала с друзьями уже открыто. И жила отныне с мыслью, что обокрала богов и братьев, не стала даром и не вернулась с удачей.

Долго Дельфина верила, что Алтимар отказался от хромоножки. Однажды узнала, что то роковое гадание выпало Тине, и не заподозрила лжи, потому что была наивна. Но даже Дельфине не хватило наивности на всю жизнь. Теперь-то она понимала, что гадание ответило устами Тины, а не высших сил. А Тину упросил сын – Ану не отдали всем мужчинам деревни. Теор искренне верил, что уберег ее.

Травы

Больший, словно короной, увенчан Птичьей Скалой. В ее расщелинах начинают жизнь сотни птенцов, ее уступы щедро усеяны серебристым пометом. Весной тэру карабкались сюда с мешками за ценным удобрением. У ног скалы приютилась знаменитая Пещера, а тропинку по склону Дельфина прозвала Свадебной, потому что поднималась туда в день свадьбы Аны.

Была зима. Юная Жрица поднялась наверх, чтобы остаться одной. Днем с этой скалы она разглядела бы засеянное поле и поле под паром, на котором овцы важно щиплют дикие злаки. С запада деревню обнимала река. Позади домов и террас винограда и оливковых деревьев начинался лес. Он медленно отползал от жилья, стелился по холмам со многими поляными и проплешинами. Чем больше кораблей – тем меньше деревьев. Поля, скот и даже дома принадлежали не семье, а Общине, и потому не наследовались. Но старшему из детей Община позволяла остаться жить в родительском доме. Сейчас ясно сияло лишь полотно Нат над головой, а внизу, отражением звезд, горели костры праздника. На поляне, где собираются на совет жители деревни, Малый Каэ, столб-идол, благодушно взирал на веселье. Старик-из-Холма, наверное, угощается вином и неуклюже пляшет в толпе. Утром девушки станут рассказывать, что маленькая рука из темноты хлопала их по заду, а кто-то обязательно увидит, как он нетвердой походкой возвращается в свой Холм.

На Море Дельфина безошибочно предсказывала погоду, и среди людей – чаще, чем ей хотелось – видела сквозь веселье грядущую бурю. Она легла на камень, подстелив теплый плащ, подбитый лисьим мехом. Дома она всегда ходила в женском платье, ее одежда мало чем отличалось от той, что носят регинки. Разве что добротностью – мягкий лен рубахи, прочная без примесей шерсть верхней туники. Хорошая ткань, не истерзанная тысячей заплат, чистая на чистом теле. В честь праздника Дельфина выбрала рубаху крашеную в цвет морской волны, а тунику подпоясала кожаным поясом с бронзовой пряжкой.

Сняв Ленты, Ана впервые явилась к идолу Акрины, чтобы надеть на богиню любви ожерелье из сушеных ягод. И одними губами прошептала имя, а девушки смеялись:

– Тебе-то о чем просить Акрину? Сын Тины следы твои в пыли будет целовать – только прикажи.

Но богиня ее услышала.

Черепахи приплывали на Ожерелье в начале лета. Под покровом ночи выбирались на сушу, где когда-то родились сами, и оставляли пир для людей и животных. Мясо черепах было то съедобно, то ядовито, поэтому на них охотились редко, но сбор яиц был событием. Дети и подростки вооружившись деревянными лопатками, искали кладки по едва заметным бугоркам песка и набирали полные корзины. А вечером пировали и играли вокруг костров, без наставников, почти без запретов. В детстве Дельфина дождаться не могла, когда их отпустят с Острова Леса на Берег Черепах.

Пять кос новой Жрицы перевили Синими Лентами – символом Моря, могущества и священного уважения. Тэру будут уступать ей дорогу, а в миг опасности призывать ее, как живое божество. Ленты означали, что она никогда больше не сможет играть с друзьями на Берегу Черепах.

– Это свиной боб, – представила Медуза сухую траву с неприятным запахом. – От его семян человек горит огнем и видит демонов. Вот корень Дэи, который навевает любовь и забвение. А это порошок из красных грибов, его достаточно лишь лизнуть.

Потайной грот Жриц был укрыт от всего мира водопадом колючего плюща. Внутри, в нишах, выдолбленных предками, стояла целая армия глиняных посуден, а на стенах сушились пучки белены, гроздья нанизанных на нить мухоморов и бесконечное множество других даров Дэи. Дельфина послушно шла за Мудрой, изучая содержимое горшков и кувшинов. Летом травы покрывают мягким ковром каменеющую землю, и Жрицам известна скрытая в них сила. Есть снадобья нагоняющие видения и отбивающие память, дарующие детей и изгоняющие плод, ядовитые и целебные. Дельфине – очевидно, к глубокой старости – предстояло изучить все тайны, преумножать по мере сил бесценные знания, и однажды передать их дальше, чтобы век за веком они служили людям.

– Девочка, понимаешь, почему этот Грот называют Гротом Мары?

– Потому что от трав можно умереть?

Медуза кивнула:

– Верно, девочка. Они опасны в неумелых руках, демоны крадут разум у того, кто не готов их увидеть. Поэтому только Жрицы знают дорогу к Гроту.

Дельфина старалась слушать внимательно, но мысли утекали прочь. Теор и Наэв сейчас на Берегу Черепах, где она сама хотела бы оказаться. Молчаливо помирились. Или сделали вид, что не было потасовки в доме. Они слишком взрослые, чтобы участвовать в детских забавах, и именно поэтому дурачатся, как мальчишки. Закидывают друг друга песком и ракушками, и кожистыми яйцами, которые должны собирать.

… – напоследок, – сказал Теор. – В следующем году мы, быть может, будем женаты, и не придем сюда. Так, брат?

Наэв обреченно признал:

– Один из нас будет женат…

Усилием воли Дельфина вернулась в реальность. Трудно сказать, видела ли она нездешним зрением, что происходило на берегу, или просто представляла, как это должно произойти. Ожерелье – выженные солнцем клочки земли – усеяны валунами в человеческий рост. Целый лабиринт укромных мест: днем – для играющих в прятки детей, ночью – для влюбленных подростков. Ана больше не связана Белыми Лентами. Не нужен пророческий дар, чтобы знать: она сидит у костра и заливисто хохочет с ровесницами. Не замечает двоих, что издали пожирают ее взглядом. Погаснет костер, и темнота спрячет молодые пары. “И думать не смей!” – читается в золотистых глазах Теор. В черном взгляде Наэва: “А я и не смею…”.

– Медуза, почему не рассказывают о битве Каэ с Алтимаром?

Старуха вся поглощена похожей на мед смесью в плошке. Когда надо, она глуха, как каменная стена.

– Узнаешь, Дельфина? Это меркатская смола. Ее ты видела в рейдах.

– Много раз. Жрицы дают ее тяжело раненым, чтобы унять боль.

– Именно так, девочка. Но если прибегать к ней слишком часто, потеряешь свою душу. Не сможешь без нее.

Дельфина поняла, что ответа на вопрос о Каэ не получит. Молчание Мудрой означало, что вопрос не имеет право на существование, или, что ученица сама должна найти ответ. А, может, Старуха действительно не слышала.

Дельфине пришла в голову детская мысль:

– А что будет, если проглотить все снадобья сразу?

Она не знала, что много лет спустя увидит ответ собственными глазами.

– Никому не пожелаю, – затряслась Медуза сухим смехом. Костлявой рукой сжала руку молодой Жрицы. – Все запомнила, девочка? Проведешь в Гроте ночь, а завтра в полдень отправляйся домой, повидай родителей. Потом вернешься. Но, прежде, чем уйти, расскажешь мне, как готовятся снадобья.

Дельфина не решилась сказать, что половину секретов Медуза ей еще не открыла, а вторая половина смешалась в ее голове в полный хаос.

– Спроси у трав, – прошепелявила Медуза. – Они помнят, как их собирали.

И ушла. Медуза хотя бы не высмеивает за ошибки. Не то, что Хона – эта, наверное, язык на точильных камнях затачивает чаще, чем свой меч.

Старуха может и не знать истинного противника Алтимара, решила Дельфина. Она ведь родилась через сотни лет после гибели последних жрецов Каэ. Гимны, заклинания и легенды никогда не записываются, Жрицы учат их наизусть и, очевидно, изменяют, когда так нужно. Алтимар сказал, что люди властны над мифами. Сторонники Каэ погибли на Берегу Черепах, который в пол-голоса называют Бухтой Призраков. Вслух не любят говорить о том, что когда-то это было место казни.

Корень Дэи похож на смешного человечка. Дельфина представила, как он убегает от Жрицы, решившей сделать из него снадобье. Она порылась в памяти.

– Ты указываешь клады, – сообщила она корню, – даешь женам детей, навеваешь грезы. Из вас, – сказала она зеленым побегам, – плетут канаты, которые не боятся морской соли, а дым от вашего костра уводит в край духов. Это не далеко – лишь закрыть глаза.

Она закрыла, и увидела Бухту. Уже не вспомнить, кто и когда выбрал это мирное место для истязаний. В прежние века, особенно в Плохие Времена, излюбленной казнью было привязывание к столбу. Дельфину поражала изобретательность предков – обычный столб научились использовать десятками способов. Утопить жертву в приливе считалось легкой смертью. Бывало, человека в адскую жару оставляли привязанным на суше, или зимой погружали в воду по пояс на сутки и больше. (Теор смеялся, что выжить после такого можно, но с женщиной уже не ляжешь). В худшем случае столб крепили шагах в двадцати от берега, где вода поднимается не выше плеч, волны захлестывают, но не топят. Юной тэру страшно подумать, что испытывали люди, обреченные на долгую смерть от холода и изнеможения. Интересно, как Медуза приказала бы убивать своих соперников, если б жила в то время?

Дельфина тряхнула головой. Маленькие собиратели яиц сейчас играют в казнь, пользуясь отсутствием взрослых. Вместо столба – двое удерживают “преступника” под водой, пока он не начнет захлебываться. И Дельфину когда-то держали, удивляясь тому, как долго она может обходиться без воздуха. Даже Теор ей проигрывал – и до сих пор ласково называет русалкой. Она улыбается и благодарит богов за то, что превратили ужас прошлого в забаву. На Островах нет больше вражды – значит, Жрицы поступили верно.

На Берегу Черепах Теор решился первым:

– Мы оба не слепы, оба знаем, что любим ее. Ей решать. Пойдем к ней, скажем как есть: оба мы перед тобой, выбери одного.

– Вот именно, – ответил Наэв. – Я не слепой, и видел, как она на тебя смотрит. Иди и говори с ней, мне нечего там делать.

– Как она на меня смотрит?

Теор не замечал особого внимания Аны к себе, которое Наэв видел на каждом шагу. Но лучший из лучших знал себе цену и последнее слово всегда оставлял за собой.

– Идем вместе, – решил он. – Молчи, если хочешь, я буду говорить за двоих. И, что бы она ни ответила, мы ведь останемся друзьями? Правда?

Наэв горько улыбнулся. Это он в битвах прикрывает спину непобедимого и не слыхал ни разу благодарности, потому что – все правильно: ему место у Теора за спиной. Это ему в детстве перепадала порка за все, во что приятель его втягивал. И только он видел лучшего из лучших рыдающим и трясущимся от ночных кошмаров, потому что какие могут быть секреты от своей тени? Перед ним Теор не хорохорится.

– Мы не друзья, а братья по Посвящению, – напомнил Наэв. – Что здесь может измениться? – и попросил, как пощады: – Скажешь ей завтра. Пусть сегодня останется все, как есть.

Дельфина еще только постигала силу трав, а по Берегу Чаек полз шепот. Родившийся, быть может, до Синих Лент в ее волосах. Полу-намеками, чтоб не спугнуть милость Алтимара, передавали друг другу: дочь Цианы и Аквина умеет исцелять. Не так, как Медуза, Хона или Маргара, не заклинаниями, а внутренней силой, подобной амулету. После рейда Хона поведала Медузе пару историй, удивительных “не должен был выжить, но жив” и “очень быстро зажило”. Старая Жрица улыбнулась, будто давно ждала этой вести. Напрямую никто вопросов Дельфине не задавал, поэтому она о своей славе услышала последней и удивилась больше всех. Могла ли она сделать больше, чем успел научить ее Остров Обрядов? Она не знала, да и не надо человеку знать, когда его руку направляют боги. Дельфина просто очень хотела помогать – и порой у нее получалось.

Танец

Приближался месяц жатвы, а потом отплытие. Островитяне соберут свой урожай прежде, чем отправиться за чужим. Сбор черепашьих яиц закончился, Дельфина вернулась домой, а Теору надоело ждать, пока приятель наберется смелости. Как всегда, он решил все сам.

Названых сестер юноши нашли неподалеку от деревни, близ одного из самых примечательных и опасных мест на Островах – прибрежных пещер, наземных и подводных, где девушки в отлив собирали моллюсков. Для разговора место самое удобное – со множеством уединенных переходов, скрыться от чужих глаз. Дельфина взвалила на спину тяжелую корзину, полную ракушек, и тактично оставила Ану с Теором наедине. Наэв отошел как можно дальше. В рейдах отнюдь не трус, он в жизни не признался бы в любви. Особенно девушке, что пренебрегала им много лет.

Очень быстро это произошло.

Теор появился из темноты перехода, шел к Наэву, улыбаясь, старательно счастливый.

– Она тебя выбрала, брат. Она ждет тебя.

Наэв шарахнулся назад:

– Если это шутка…

– Это правда.

Ана поманила его с порога Пещеры. Насквозь мокрая после ныряния, она даже на сбор моллюсков оделась кокетливо – веточка чабреца в волосах, браслет из ракушек на лодышке, которую она смела обнажила, чуть подогнув рубаху. Наэв ждал, что в любой момент она рассмеется и прогонит его.

– Ана… я…, – слов он так и не нашел.

Замер перед ней, чувствуя себя последним дураком.

Тогда она действительно засмеялась, а лицо лишь чуть-чуть заалело смущением, когда она ответила:

– А я вот так себе все и представляла. Только златовласая Акрина знает, как я ждала именно это от тебя услышать.

Они исчезли в одном из каменных коридоров.

– Теор, – говорила Ана Дельфине, когда они пряли и делились секретами, – словно из легенды. Всегда лучший, всегда первый, Морской Господин благословил его матушку. Я горжусь быть его сестрой. А Наэв…

А Наэв был тем, напротив кого Ана становилась с деревянным мечом и требовала: “Обещай меня не жалеть!”. И Наэв обещание выполнял, сколько бы синяков на ней не осталось. Он был тем, кто не останавливался ее подождать, когда Маргара гоняла детей через весь остров. И не уговаривал хромоножку отдохнуть. Когда девочки стали достаточно большими, чтоб стесняться, но оставались слишком юными для Белых Лент, – Наэв ни разу не прятался за стеной кустарника, подглядывая за ее купанием. В отличие от Теора. Ана, разумеется, об этом знала. Один сгорал от едва проснувшихся желаний в пяти шагах от нее, другой мечтал и не осмеливался взглянуть. Сгорать он будет ночью, воображая во всех подробностях ее тело. А днем сядет на расстояние и будет молчать, поглядывая на нее лишь украдкой. Так же, как молчит теперь, когда златовласка затянула его в Пещеру. Наэв был и будет тем, в чьих темных глазах она отражается солнцем. Ана, даже мокрая насковозь, пахла не солью, а розмарином, который любила жевать. Она прижалась к базальтовой стене, приглашая целовать себя. Сладко велела:

– Просто скажи “Навсегда”. Всегда вместе. Мой.

Как же она наслаждалась в этот миг лицом Наэва, который все поверить не мог, что это не сон. За всю свою хромоногую жизнь; за риск на регинском берегу, больший, чем у других тэру; за вечную боль в ноге и занозу в душе: “недостойна!” – она заслужила побыть богиней. И парня, которые обожает ее самозабвенно.

Они вместе появились из Пещеры. Обнимающиеся, счастливые – никогда Дельфине не доводилось видеть таким счастливым Наэва, и уже не доведется, потому что этот день был в его жизни вершиной. Триумфом. Мигом, когда не мечта его сбылась, а произошло чудо. Пшенично-золотым, нежно-карим сияет солнце, цветут травы, слепит Море, убранное, как невеста – его невеста! Спасибо тебе, Акрина, и Господин Морской, всем богам и богиням, всем рейдам, в которых не убили, спасибо тебе, жизнь!

– Но мы ведь останемся друзьями, – повторил он Теору его собственные слова. Как же легко, оказывается, говорить их победителю!

Теор обнял их обоих:

– Ну, конечно. Я рад за вас.

Они убежали – смеющиеся, сияющие. Рассказать, показать всем, что они вместе, разделить со всеми радость. Они поклонятся родителям, будут просить у них не позволения, а благословения. На Островах отец и мать не вправе запретить детям жениться, такая власть есть разве что у Совета – но с чего бы Совету вмешиваться? Унда с Корвилдом, прежде, чем обнять дочку, округлят глаза: “Но, мы были уверены, что…”. Даже трое правящих Старейшин удивятся, а толпа влюбленных в Теора девиц завизжит от радости.

Дельфина оставалась в стороне, наблюдала за Теором издали. Ждала, заметит ли он ее. Позовет ли. Пришла бы она поплакаться брату, если б ее отверг любимый? Жрица не могла себе этого представить, бог не предпочтет одну женщину другой, его любовь словно Море, неисчерпаема. Землю можно делить между собой – из-за этого случалось немало войн, но Море принадлежит всем, потому что разделить его никому не под силу. Дельфина мало что знала о человеческой любви, но полагала, что это чувство должно быть подобно воде, а не суше.

Удивление – вот что было на лице Теора. Как поступают, не получив желаемое? Он привык быть на первом месте. Грозная Маргара, и та его числила своим любимчиком. У Дельфины все сжалось внутри – сколь проще было бы Наэву принять отказ.

– Я видел Ану, когда Жрицы проводили малый обряд вместо настоящего.

Это было святотатством, хоть и не таким страшным, как нарушить Обряд Невесты. Теор сказал это, должно быть, назло все слышащему Господину Морей. На кого еще злиться, если любимую и брата он упрекать не желает? Но Теор не верит в богов – Дельфине все чаще казалось, что не верит, хотя она плохо представляла, как это возможно. Он не привык, как другие, просить у богов удачи и не понимает: еще нужнее боги, чтобы на них свалить свои беды.

– Ее привели к колодцу, – сказал Теор. – Старухи поддерживали ее с двух сторон и внимательно слушали вздор, который она лепетала. Что-то про берег и скачущих всадниках, – он неестественно засмеялся. – Ты теперь одна из них, сестренка, Синие Ленты носишь. Может, объяснишь, что она предсказала?

Хотела бы Дельфина знать, как наказывает Морской Господин того, кто слышал запретное. Но какого бы ни было наказание, ей к гневу бога нечего добавить. Она не упрекнула, только покачала головой:

– Я не рассказала бы, даже если б знала.

– Тогда я тебе расскажу. Это просто мак. Вашу меркатскую смолу получают, надрезав не вскрывшуюся коробочку. Любой дурак может нализаться и предсказывать. Или ты веришь, что Жрицам ее вручают боги?

Наверняка, и это рассказала ему мать. Что могла ответить Дельфина? Ведь не спорить же о том, чего Теору вообще не полагалось знать. Она видела, как смола облегчает страдания и спасает жизни. Как тут не поверить, что это зелье – дар богов, даже, если его получают из простого цветка человеческими руками? Если Теор думал, что открыл близняшке секрет, то это было не так. Она не то чтобы не знала: Госпожа Дэя, что расчесывала ее волосы в Гроте, была наряженной Хоной. Просто Дельфине не пришло бы в голову полагать, что Хона в тот миг не была Госпожой. Каким же видится мир тому, который равняет истинное с очевидным? О чем думает Тина, когда приходит ее очередь служения в Святилище? Относится к Обрядам, как к хмельной пирушке? Бог таков, каким люди видят его. Если для Тины он – лишь дурман особых трав, то не Дельфине ее наставлять. И тем более судить.

…ну и вот, она лежит на Птичьей Скале, завернувшись в плащ, вспоминает. А внизу играют свадьбу Аны и Наэва.

Жертвы Алтимару и Каэ, красавице Акрине, дарящей любовь, и Госпоже Дэе, чтобы благословила брак детьми. Зажаренный козленок и запеченная в глине рыба, инжир и финики, лепешки с ароматными травами окунаются в оливковое масло. Пряное вино, чаша для Старика-из-Холма. Десятки гостей, земля, утоптанная хороводом. Даже дэрэ, что живут на окраине деревни, жмутся позади общего веселья в надежде на объедки. Для Сагитта соорудили деревянный настил. Он, укутанный в одеяла, не встает уже, но счастлив, что дожил. Ана не то чтоб совсем не может вышагивать и подпрыгивать в хороводе, но слишком жалкое это зрелище. Поэтому она сидит подле свекра, на Наэва, которого друзья и подруги закружили в танце, смотрит издали. За двоих отплясывает пышка Меда со своим мужем Кэвом, с маленьким первенцем на спине. Десятилетний Ирис теперь ненавидит, когда его называют малышом. Игн по-прежнему смотрит только на Дельфину – с безнадежной тоской с тех пор, как она выбрала судьбу Жрицы. Мрачная без причины Маргара. Тина, у которой есть причина грустить, – но она веселится.

Теор. Ну, конечно, и он там, в не спящей всю ночь деревне. Убеждает себя, что рад чужому счастью, и опрокидывает чашу за чашей. Он стоит в отдалении от других гостей. Рядом только обожающий его Ирис, остальные поглядывают с любопытством – вот, значит, как вышло. Лучший из лучших, но свадьба не его.

Из сыновей Авы и Сагитта до взрослых лет дожил только Наэв. В Регинии это означало бы, что родительский дом достанется ему после смерти отца, но Островов признавали право старшего ребенка, будь то мужчина или женщина. Двойняшки жили в родном доме вместе со своими семьями и настолько же хорошо ладили между собой, насколько не выносили друг друга их мужья. Новое жилье Наэва и Ана выстроено к свадьбе, закончено только что. Дельфина со скалы представила, как родственницы жениха и невесты, шепча благие заклинания, стелют брачное ложе – ей бы быть сейчас среди них. Ана уже гадает, куда делась подруга. В четырнадцать первая красавица Островов смотрелась бутоном, теперь должна быть розой – такой она видится Наэву и Теору. Одному – почти сорванной, другому – за чужим забором навсегда. Она в своем лучшем платье из зеленой парчи, расшитом золтой нитью и чуть потертом, потому что в нем выходили замуж все ее сестры. Платье раз пять чинилось и перешивалось – каждый раз под девичий хохот и пересказ семейной легенды о том, как бабка добыла в бою эту изумрудную парчу. Солнечно-пшеничные волосы Аны отросли до плеч после рейда. Убранные обручем, они красуются в последний раз. Утром платок замужней женщины скроет их от всех мужчин, кроме Наэва. На лодке, на пашне и в курятнике волосы будуьь рассеянно выбиваться наружу; и лишь на регинском берегу ее светлые пряди покинут свою тюрьму. В набегах обычаи слабеют, жены становятся в первую очередь воинами. Но зачем ей теперь регинский берег? Если Дэя милостива, к лету новобрачная уже может носить ребенка.

Дельфина видела, как Теор вручил Ане подарок – им вырезанную дудочку.

– На Побережье, – сказал он, – держи ее при себе. Чтобы ты всегда могла позвать на помощь, если будешь в опасности.

Она улыбнулась. Взяла подарок, извлекла из него пронзительный верещащий звук. Любой пастух, умеющий играть на дудочке, сказал бы, что получается у нее отвратительно.

– Спасибо тебе, – сказала Ана очень тепло. – Я буду хранить твой подарок. А ты храни мой.

Это был амулет. Маленький полотняный мешочек, сделанный Аной собственноручно.

– Я зашила сюда Белую Ленту. Я не принесла Островам благословение Алтимара, но Алтимар знает, что я честно и достойно хранила себя для него. Я верю, что моей Ленте хватит сил беречь хотя бы одного человека. Верю – пока носишь мой амулет, не утонешь в Море, не заболеешь, из любой битвы выйдешь цел. Я буду хранить твою дудочку, а тебя пусть хранит мой подарок.

Ана сама надела мешочек ему на шею – прикосновение, что дороже тысячи амулетов. Дельфина издали наблюдала обмен дарами, наблюдал и Наэв. Сегодня на нем дорогой плащ, взятый в бою, меркатский пояс и туника, искусно расшитая его сестрами. Авмита и Авнора на все лады повторяют, как он хорош. Не знают, чего не хватает сегодня их брату, – зашитой в полотно Белой Ленты Аны. Она не жениху ее отдала, а тому, перед кем чувствует вину. Наэву она вручила себя – что может быть больше? Он это понимает.

Он, а не Теор, останется в темноте с ней, еще не тронутой.

Никогда больше не пустит ее в рейд и сломает эту проклятую дудочку, напоминание о сопернике!

Нет, не сломает – ревновать к дудочке смешно.

Сегодня должен был кончиться спор двоих. И Дельфина явно читала в глазах одного: “Я всем лучше. Почему он?”. И в глазах другого столь же ясно: “Почему я? Он же лучше во всем”. Она годами подмечала, как в одном из мальчиков копились ревность и зависть – почему она не видела, каким буйным цветом расцвела во втором избалованная гордыня? Спор не кончен. Он начат.

Вот тогда Дельфина ушла незамеченной к скалам. И щемяще ощущала, как любит их всех: друзей, дом, Острова. Шептала эти слова ночи, чтобы услышала богиня Нат, вплела ее любовь в звездное покрывало, словно куполом, накрыла им ее мир. Но никого не защитила та ночь, и молитва Дельфины не уберегла от ошибок.

– Подхвати меня и кружи, – Ана обхватывает мужа руками, повисает на шее. – Это моя свадьба. Танцевать я буду, даже, если не могу.

Она смеется, запрокинув голову к звездам, отклоняется назад. Волосы хлещут водопадом, платье почти непристойно подчеркивает очаровательные холмики. Знает, что мужчины вокруг млеют, а Теор кидается к первой попавшейся красотке и тянет ее в хоровод. У Наэва в глазах плывет от мысли, что этот жаркий дурман теперь его. И не понять уже, он ли Ану кружит, его ли Ана тянет за собой, словно в водоворот. Она хохочет, наслаждаясь своей и его красотой, силой, молодостью:

– Кружи быстрее! Пока не уронишь!

– Не уроню!

– Скоро получишь то, что самому Господину Морскому не досталось.

Наэв смущенно вздрагивает:

– Нельзя так говорить.

Она словно вызов бросает:

– Мне можно!

Никто вслух не обсуждает, но все помнят, а Ана лучше всех: островитянки не выходят замуж девственницами.

Ночью Наэв ощутил себя первым, последним и единственным мужчиной на земле, королем и богом. А утром Ана лукаво прищурилась:

– Сомневаешься? Боишься, что я однажды передумаю и выберу другого? Ох, боги, какое у тебя сейчас лицо! Словно водой холодной окатили.

Острова и здесь были не на стороне мужа. Женщине, делившей с ним все опасности Моря, не прикажешь, как собственности. Только Совет мог позволить паре расстаться, но он обычно не возражал, при условии, что бывшая супруга немедленно выйдет замуж снова. Наэв, наконец, смог ответить:

– Зачем ты со мной играешь?

Ана, прижавшись в нему, зашептала жарко:

– Потому что мне – можно. Потому что – твоя. Сомневайся всегда, так надежнее.

Гребень

– Медуза, что происходит с молодыми регинцами после Обряда Посвящения?

Вокруг девушки и старухи плескалось море зелени. Нечто среднее между огромным садом и рукотворным лесом из невиданных растений. Лианы с листьями-блюдцами сплели крышу над тропинкой из плоских белых камней. Ветер покачивал гроздья нежных фиолетовых цветов, а их стебли, прочные, как корабельные канаты, искали землю и пускали корни от малейшего соприкосновения с ней. Казалось невозможным посреди этого буйства жизни говорить о смерти. Дельфина до последнего надеялась, что Мудрая развеет ее опасения.

– Ты приносишь в жертву Маре птиц перед рейдом, – сказала Старуха, разминая пальцами липкую черную землю. – Побежденного пленника отдали Маре, чтобы она щадила тебя. Его жизнь – за твою. Вот смотри, – она надрезала ножом стебель, отворив густой белый сок, – это кровь плачущего дерева. Когда кровь течет, дерево не умирает, а дает новые побеги. А теперь, девочка, пойдешь на берег. Наберешь раковин для наших сочников и каменных когтей. Я покажу, как мы присыпаем их корни смесью песка с толченными ракушками. Это самые живучие растения, что я видела. Могут месяцами жить без полива. Вот только почва Островов им не подходит, приходится хитрить.

Дельфина привыкла, что старая Жрица одинаково деловито и практично рассуждает о богах, чудесах, смерти и уходе за садом. Недаром Медуза прожила долгую жизнь. Жрицам и Совету виднее, как поступать, сомнений быть не может, вот только… все существо Дельфины восставало.

– Медуза, как их убивают?

– Придет время, тебя посвятят в это таинство.

В Рогатой Бухте с ними расправлялась Маргара. За четверых дорогих ей воспитанников – четверо регинских сыновей, за Дельфину – тот спесивый и гордый мальчишка. Мара, видимо, довольна жертвой, раз Дельфина невредимой вернулась уже из четырех рейдов.

– Что происходит с мальчиками, которые выиграли бой?

– Этих в жертву не приносят. Просто убивают.

– Им ведь обещают жизнь! Все обещания, выходит, обман?

Ну, конечно, обманывать нельзя только тэру, с врагами позволено все. Дельфина не первая и не последняя юная Жрица, которая содрогнулась от правды. Должно быть, и Медуза лет пятьдесят назад была в ужасе. Тэру не рассказывают о жертвоприношении, потому что это одна из тайн, известная лишь Жрицам и богам. Но многие, наверное, понимают. А сами регинцы – догадываются и они. Соперник Аны, щадивший ее, мог знать, что обречен в любом случае. Дельфина задала следующий вопрос, не уверенная, что хочет слышать ответ:

– Почему они вообще сражаются? Те, кто понимают, что им уже все равно.

– Потому что умереть можно медленно и унизительно – или же в поединке, прикончив напоследок врага. Что бы ты предпочла?

Несговорчивых, очевидно, убивают сразу. Дельфина попыталась вспомнить, кому ее отец велел тогда заняться ночью пленниками. Маргаре? А быть может, он сам ломал волю регинцев? Чтоб одного из них принести в жертву за любимую дочь.

Дельфина не решилась спрашивать еще, пошла за ракушками – мимо Террасы Супругом, мимо Стражниц Ворот. Ухаживать за растениями ей нравилось больше, чем в жару, в дождь и ветер петь гимн у одной из десяти колон. Сад Святилища цвел и зеленел всегда, не зная засухи. Зимой Жрицы согревали цветы кострами, летом укрывали от солнца циновками. Хрупкая и одновременно бесмертная красота. Дельфине уже рассказали, что привезли семена этих растений с огромными листьями и цветами-птицами из бесконечно дальней страны. Южнее Мерката, южнее Земли Песков, южнее самого юга растет лес, в котором всегда идет дождь. "Они, как пленники", – почему-то подумала Дельфина. До сих пор она восхищалась находчивостью Жриц, которые научись управляться с капризными растениями в непростом климате Островов. Но духи плодородия пышных лиан и кустов остались далеко за Морем, поэтому растения не давали семян. Жрицы безжалостно черенковали их, чтоб размножить. Дельфина почему-то вспомнила об этом с грустью.

Она вернулась с мешком ракушек и очень твердо произнесла:

– Я не буду убивать пленников. Даже, если мне прикажут.

Медуза не стала спорить, лишь брови Старухи иронично поползли вверх:

– В самом деле, девочка?

Перед рейдом Дельфине велели прийти на Полнолунный Мыс – северную оконечность Острова Обрядов, потайное место, о котором простые люди говорили шепотом. В ночь ее Священного Брака Господин Морской явился ей в облике божества, теперь ей предстояло узнать его во плоти мужчины. "Лишь одного мужчины, – заверили ее Жрицы. – Второй раз уже не больно". Дельфину нарядили в синий шелк, волосы перевили жемчугами, тело натерли благоуханными травами. Дали выпить отвар, который был, словно хмель, – дарил приятную легкость, оставляя сознание почти ясным. На берегу ее встретили Жрицы, убранные в синие – жены бога. Тина стала делиться своим богатым опытом, как во время Обряда угадать и достаться самому пригожему воплощению Алтимара. У Тины глаза разгорались предвкушением, а Дельфина послушно кивала, зная, что не имеет права выбирать.

– Не бойся, девочка, – уговаривала Тина. – Это весело.

В свои за тридцать она сама издали смотрелась девочкой – Дельфине по плечо, а с Маргарой лучше и не сравнивать. Удивительно, как в ее маленьком теле помещалось столько страсти.

Маргара, нелюбимая жена бога, которую Дельфине до сих пор приходилось звать матушкой, явно не ждала Обряд с нетерпением. Даже дома не снимавшая мужского наряда, сегодня Маргара была разодета в шелк, словно знатная дама, – с дамы Побережья дорогое платье и было снято ею самою. Оно трещало по швам на мускулистом теле Жрицы. Изукрашена ожерельями и браслетами, серебряный венец в волосах, а волосы – в кой-то веки! – расчесаны, но все равно похожи на старую метлу. Нелепей в этом убранстве смотрелся бы только боевой конь. Дельфина отвела глаза, чтобы не расхохотаться.

Потом они ели на берегу, пили вино, танцевали, кружились, распевая гимны. То ли в еду было что-то подмешано, то ли это был сам танец. Берег плыл под ногами, Море закипало, небо извивалось, как страстная женщина на ложе. Юная Жрица всей сутью ощутила: теперь они все – одно единственное существо, тело богини Моря, неуловимой и безымянной. Богиня, как бабочка, отбросила свой кокон-Дельфину, завладела ею, чтобы отдаться Господину. Тогда появились мужчины. Не сосчитать сколько, не различить лиц и не понять, откуда они взялись. Дельфина точно знала, что вышли из воды. Присоединились к танцу. Брали за руки, обнимали, уводили за собой. Дельфина не заметила, как осталась единственной кружащейся фигурой посреди пляжа, шевелившегося от сплетенных тел.

Она резко остановилась, не решив, куда идти, пошла к прибою. Краем глаза увидела Тину, распаленную, распластанную на песке, сгоравшую под руками сразу двоих любовников. Та заметила ее, поманила:

– Иди к нам, красавица.

Ничто не запретно в ночь Полнолунного Обряда, праздника, стиравшего границы. Тина была верна себе – в жизнь, словно в спелое яблоко, вгрызалась зубами, так, чтобы брызнул сок, до капли высасывала каждый миг, и сама растворялась в нем без остатка. Ее мужчины, должно быть, считали, что им повезло, – а ведь кому-то досталась Маргара.

Дельфина прошла мимо. Тина хитро усмехается, когда говорят о земном отце Теора. Наверное, сама не знает, кто он. Сыну она несомненно рассказывала об Обрядах в своей обычной манере, смеясь над священным. Дельфине захотелось, чтобы Мудрые узнали и наказали Тину за длинный язык. Но узнать могли бы только от нее, Дельфины.

Она вдруг испугалась, что мыслит по-земному ясно. Быть может, действие отвара уже иссякло? Подумала – и тотчас же ощутила, что Господин стоит у нее за спиной. Не оглядываясь, побежала по берегу. Знала, что он преследует, и не знала, зачем убегает, если хочет быть пойманной. Она свалилась на песок, и кто-то настиг, зарылся лицом в рассыпавшиеся черные волосы, припал к трепещущему телу. Ночь перевернулась, навалилась. По телу побежали мурашки. Вода совсем не так ее ласкала, не сжимала, не обдавала кипятком. Он, мужчина из темноты, отнюдь не был груб, но его прикосновения рождали панику – словно, это в бою кто-то разбил ее щит, сделав уязвимой. Отбиваться Дельфина не имела права, но она знала, что делать. Стоит лишь закрыть глаза – и неведомый он перевоплотится в Алтимара, ее божественного возлюбленного.

Утром юная тэру проснулась в объятьях. Совсем новое ощущение – чужое дыхание рядом, тяжелая рука на ее груди. Она зашевелилась, и он тут же ее отпустил, сказал что-то снисходительно–ласковое. Островитяне верили, что на Полнолунном Мысе Алтимар является своим Жрицам, – никому не полагалось знать большего. Дельфине было известно, что бог в священную ночь завладевает телами мужчин, достойных такой чести, – их выбирают Старухи. После им настрого запрещается рассказывать кому-либо об Обряде.

Она узнала человека, с которым провела ночь, вспомнила имя – Нан, сын Крибы и Нара. Коренастый уже седеющий мужчина с Острова Рифов, чья жена умерла год назад, а дети были старше Дельфины. Он погладил Дельфину по голове, назвал девочкой – хороший добрый тэру, брат, годящийся ей в отцы. Да он и был старым другом ее отца Аквина. Женщина раз и навсегда решила, что Нан не имеет отношения к тому, что было ночью. Ее ласкал любимый и отвечала она любимому. Знакомому с Острова Рифов она могла только дружески улыбнуться, старательно не опуская глаз и не краснея. Даже берег сегодня был совсем не тот, что накануне: тихий, пустынный, бесплодный, как и вся береговая линия Островов. Простой мыс в форме когтя и не следа вчерашнего безумия на грани миров – только колючий дрок и песок, истоптанный не богами, а до полусмерти пьяными людьми. “Так и должно быть, – решила Дельфина. – Человечески мир большую часть времени должен оставаться обычным, иначе он не выдержит”. Вчерашние танцоры приходили в себя, испытывая все муки похмелья. Она угадала, что голова у Нана раскалывается, и пожалела его – травы опасны, а он ведь уже не молод. Сама она не знала дурноты, которую оставляет после себя блуждание в иных мирах. Старух это удивляло, а Дельфину ничуть: разве странно, что прикосновение богов не причиняет боли? Она встала и пошла прочь.

У нее может быть мужчина и вне Обрядов, это дозволяется, хоть смертный и не посмеет назвать ее своей. Дельфина верила, что ей не нужен смертный. Теор, смеясь, называл ее русалкой, она сама верила, что отличается. Не лучше других людей – юная Жрица ощущала это иначе и скромнее. Есть человеческий род – он не враждебен, но далек от нее. Есть стихии и братство Общины, одна из природных сил, – Дельфина часть их, волна среди волн. Ее считали кроткой и покладистой – так и было, но Дельфина знала, что ее заслуги в этом нет. Просто из всех форм гордыни ей досталась самая безобидная – влюбиться в бога.

Через два дня после ее возвращения на Берег Чаек, Нан постучался в дом Цианы и Аквина. Принес в подарок их дочери искусно сделанный костяной гребень. Каждый зубец был украшен кружком перламутра – следами от сверления, заполненными смолой с блестками слюды.

– Девочка, – шепнул он Дельфине, – что ты скажешь о старом дураке, который думает о тебе все время?

Он был смущен намного больше нее, а Дельфина знала, как должна поступить: обрадоваться подарку, как ребенок. Быть может, гребень принадлежал жене Нана? Дочь Аквина, наверное, казалась ему похожей на ту девушку, которой когда-то встретилась ему будущая жена. Дельфина угадывала, что ему одиноко в доме, полном внуков. Решила, что жестоко прогнать человека, для которого она утешение-воспоминание. Да и зачем? Он не хуже других и Дельфине не отвратителен. Ей легко было увидеть в Нане один из ликов Алтимара – ласкового и заботливого отца.

Потом Нан приходил часто, или же сама Дельфина навещала его на Острове Рифов. Часами сидела рядом и слушала его рассказы, позволяла ему еще поучить себя владению мечом, словно юную дочь. А иногда гладила его седеющую голову – и ощущала себя почти его матерью.

Пожалуй, самое опасное место на Островах – это Берег Пещер на Большем. К востоку от деревни Дельфины располагались глубоко вдающиеся в Море скалы, изъеденные тысячей каменных нор. Путаная паутина из пещер всех размеров, некоторые слишком высоко или далеко от воды и всегда остаются сухими, другие затопляются в прилив. И есть одна – Пещера. Ее, как Земли Герцога, упоминали без пояснений, с уважением и страхом. На вид она мало отличается от других.

В прилив вода стояла в ней лишь по колено, а при низкой воде в самой ее глубине можно различить озеро. И не каждый догадался бы, что это крыша огромного подземного мира, лабиринта, куда не проникал луч солнца. Соленая вода прогрызла в скале целый замок, великолепию которого позавидовали бы Герцог и даже Король Регинии. От узких щелей до зал с потолками в три человеческих роста. Сухие и полузатопленные гроты пахли сыростью и гниющими водорослями. На возвышениях можно было развести костер, если доставить туда не намокшими кремень и трут. Уже которое поколение островитян ныряло в лабиринт за моллюсками. Но каждый на Островах с детства понимал: каменное нутро Пещеры – не что иное, как ловушка, получившая за свой век немало жертв. Ни в коем случае не следовало приходить туда одному, заплывать слишком глубоко, не обвязавшись веревкой. И только безумный пошел бы в Пещеру в прилив, когда она, будто прирученный зверь, вспоминала свою истинную суть. Озеро сливалось с нахлынувшей от берега водой – такой заманчиво неопасной, до колена. Пол Пещеры неожиданно обрывался под ногами. И сильное от прилива течение, словно в пропасть, тянуло в узкий тунель, в подземные камеры, что откуда-то изнутри наполнялись морской водой полностью, – не вынырнуть, не вздохнуть.

Некоторые тэру верили, что Пещера ведет к покоям Мары. Но за много лет до рождения Дельфины нашлись смельчаки, которые проплыли лабиринт насквозь и узнали, что он всего лишь соединен с переходами других пещер. Повторить их путь давно уже не считалось деянием. Дельфина знала лабиринт, как свой дом.

Она часто слышала, как ссору сравнивают с разгорающимся пламенем. Но ее стихией была вода – глядя на Теора и Наэва, Дельфина думала о Пещере. О неосторожном, который делает шаг и оказывается во власти течений. Не ощущает поначалу опасности, совершает одно неверное движение, другое – и вот он уже в самом сердце ловушки.

Весной Ана состригла волосы до короткой мальчишеской прически и сожгла пряди в знак того, что посвящает себя Инве. Они с Наэвом успели насладиться первыми месяцами брака. Успели обжить новый дом, где Ана порой вспоминала их бешеный танец и ненасытно кидалась в объятья: “Кружи меня! Кружи!” Она сладко дразнила мужа на стрельбище, обещая в награду себя, если Наэв ее победит. Но – все знали – в меткости ей не было равных. А после они исчезали в гроте Пещеры и разговаривали под переливы воды. Ловя рыбу, они вдруг набрасывались друг на друга, и рыбалка заканчивалась перевернутой лодкой и потасовкой в волнах – все-таки им обоим было шестнадцать. Рядом они были с рождения – Ава и Унда дружили так же неразлучно, как Ана и Дельфина – знали друг о друге почти все. Теперь же Ана и Наэв постигали единение в кипящей страсти. А потом и в горе. Слишком скоро после свадьбы они отдали Морю тело Сагитта, и до сих пор оплакивали его без слез, без слов, но вместе. Сагитт уходил, обещая рассказать Аве: их сын счастлив.

Но пришло время снаряжать корабли, и несбыточный сон Наэва стал иссякать и истончаться. Сколько бы юные супруги не изматывали друг друга ночами, пол-года брака не принесли плода. А значит, Ана отправлялась в рейд и с остриженными волосами могла снять платок, не нарушая приличий. Жребий разделил ее с мужем. Зато оставил с Теором на великолепном корабле, прозванном “Скакуном” за непревзойденную скорость. Вслух Наэв не сказал, что хуже и быть не может. Вслух Теор пообещал Наэву беречь свою любимую сестру. Дельфина – тоже весь рейд на “Скакуне” – могла бы свидетельствовать, если б ее спросили: мысли Ана были только о муже, забота Теора – искренней забота брата. Чего бы ни стоило ему, скрывать не умевшему, держать на привязи чувства.

А сама Дельфина вскоре поняла, что Дэя благословила одну из ее встреч с Наном – она не сомневалась: первую, в ночь Обряда. У нее не было дурноты, что изводила Дэладу каждую беременность, не было вообще никаких доказательств, кроме ощущения – существует. Она всячески изучало новое чувство, растущее внутри. Еще не шевелится, не имеет мыслей, которые можно угадать. Вся заключена в слове “существует”, в уверенности Дельфины, что крошечная жизнь зародилась. Дэльфа – назвала она свой росток, старшую дочь, которая должна носить имя матери. Дельфина была не первой и не последней женщиной Островов, с которой это случилось во время рейда. Ей пришлось признаться Выбранному Главарю Милитару, выслушать его “вот и бери с собой девчонок!”. Следующие месяцы ее делом было готовить, стирать, чинить одежду, выхаживать раненых, ворожить на удачу. Ребенок освобождал ее от участия в набегах, и Дельфина была благодарна ему – по грабежам и опасностям она отнюдь не скучала.

– Какая ты счастливая, – говорила Ана и всячески оберегала сестру, словно та вдруг стала хрупкой.

Потом настал счастливый день осени, когда “Скакун” медленно вошел в Гавань Острова Кораблей и заметил ранее вернувшегося собрата – “Острие”. И Ана сквозь холодеющую осеннюю воду кинулась навстречу мужу. Живая и невредимая, как и он сам.

– Скучала по мне?

Златовласка рассмеялась:

– Вот еще! Ничуть!

Наэв подхватил ее на руки, закружил, и так на руках унес в лодку. Домой. Остаться наедине. А Дельфина подумала, что боги создали мир ради таких мгновений.

– Знаю, знаю! – вслед им подтвердила хохотушка Меда. – И ночами не скучала, и во сне не видела, и дни не считала, и вдаль не глядела, не вспоминала и не тревожилась. Знаю. Эй, сестрица, ты спроси-ка его, много ли регинских красавиц о пощаде молили? Все – прелестные, ласковые, благодарные, что не убил. Кэв каждую осень передо мной кается.

Трусоватая рыжая Меда донашивала последние дни беременности, но это не мешало ей шутить, и уж, конечно, не отучила кокетничать напропалую, пока Кэв далеко. Ее мужа нрав жены не тревожил – пусть красивая женщина улыбается всем, а любит его одного.

А Ана изменилась буквально на глазах, когда Теор сошел на берег. Весь рейд ревновать ее было некому, потому и отношение ее к Теору было совершенно невинное. И вот, стоя возле Наэва, она сладко замахала названому брату рукой, убедилась, что в черных, на нее одну обращенных глазах, загорелся злой огонек сомнений. Дельфина наблюдала с болью и страхом. Знала, что упрекнет сестру позже, и та смутится, но не перестанет. Не сможет. Иные люди пьют без меры. Такие, как Тина, одержимо ищут опасность. А Ана жить не может, не проверяя каждый день власть своей красоты. Теор – он честен с ней и с собой. Прокрасться запретными тропами, взглянуть на Невесту божества – это для него игра. Хотя его казнить могут, если узнают. Но на жену лучшего друга он не посягнет никогда. Дельфина это знала, и Ана знала. Наэв же никогда этого не поймет – слишком привык рядом с Теором быть проигравшим. А Ана – она не позволит лучшему из лучших себя забыть, как бы Теор ни старался.

После дележки добычи Ана показала Дельфине браслет из литого золота, словно с дочери самого Герцога сорванный. Они вместе восхитились и испугались – надо было много раз рискнуть головой, чтобы заслужить право на такое сокровище. Лучше, отметила Дельфина, чем серебряный браслет из их первого рейда, от Теора. Не хуже всех тех браслетов, гребней, колец, обручей, поясов и тканей, которыми Теор мог бы осыпать любимую. Об этом думал Наэв, когда не жалел себя в рейде.

– Он сказал, – зашептала Ана, – что никогда больше не отпустит меня в Море. В шутку, конечно. Сказал, к следующей весне я обязательно рожу ему ребенка, – и закончатся для меня походы. Я ответила: если все мои ночи будут, как нынешняя, – я рожу тебе тройню.

Наэв говорил, смеясь, и Ана передавала его слова, сладко хихикая. У Дельфины на душе скребли кошки.

Получила и Дельфина подарок – от Нана, чей “Великан” вернулся последним, очень задержавшись и напугав женщину. Нан пришел к ней, увидел ее округлившуюся фигуру и опустил глаза, чтобы не выдать радость. Обычаи запрещали ему говорить вслух, что он имеет отношение к ребенку морского бога.

Зимой, когда пришло время, Дельфина ощутила себя праматерью богов Марой, из тела которой сотворили мир. Было ли больно великой Маре? Дельфина запомнила не мучение, а таинство. Не сравнить с Обрядами, не сравнить с любой иной болью, потому и болью она отказывалась называть это чувство иного мира – стать первоматерией, дающей жизнь. Выбрав ночь самого сильно шторма, Дэльфа родилась неприлично быстро и легко для первенца.

Ракушки

Дельфине запомнился день, когда в последний раз они четверо были вместе и дружба еще не стала враждой. Жене Наэв приказать не мог, но рано или поздно должен был обрушить на соперника тяжесть своих сомнений. Тогда они были возле Пещеры, выбрались из нее перед самым приливом, набрав полные корзины моллюсков.

Берег Пещер. Море. Костер, на котором поджариваются ракушки. В огонь отправились плотно сжатые раковины с живыми и здоровыми обитателями. Дельфина знает, что именно они самые вкусные, но ей слишком ясно дано представить моллюска, сжавшегося в своем горящем доме. Мурашки по коже. Особенно рядом с Пещерой, которая была родиной для моллюсков, а людям могла стать могилой.

Ана без верхней туники. Выбралась мокрее мокрого, на миг сняла и выжала платок, заново переплела волосы. Все это – не спрятавшись за валун, как поступила бы любая женщина на ее месте. И Теор глаз не отвел. Протягивает Ане только что раскрывшееся лакомство, Наэв неподвижно наблюдает за каждым его движением. Хочет и не может отвести глаза, словно это он отвергнутый влюбленный. Дельфина толкает ее под бок, шипит:

– Перестань вести себя, будто он вправду тебе брат!

– А разве нет? – усмехается красавица. Что-то горькое и отчаянное в ее усмешке.

Предупреждать ее бесполезно – Дельфина давно поняла. Островитянки свободны, разве не так? Все привыкли, что женщины, чужие жены, проводят месяцы с мужчинами на кораблях, называют их братьями. Мужчины видят их простоволосыми, они же мужчин – обнаженными по пояс в самую жару. На борту не спрячешься, переодеваясь или справляя нужду, о таких мелочах не беспокоились. Разумеется, и раны перевязывали без смущения. Но это в Море, а не в деревне. Ана всякий раз заходила на шаг дальше дозволенного.

Дельфина сделала последнюю попытку отвлечь бурю, заговорила о Пещере.

– Внутри кричат камни, – сказала она. – Она кричит, Пещера.

Ее слова с трудом пробились сквозь паутину, окутавшую троих. Теор пожал плечами.

– Кому там кричать, кроме эха? – и усмехнулся пренебрежительно. – Только утопленникам.

Даже эхо в Пещере не безопасно – иногда случаются обвалы. Дельфина уверенно закачала головой:

– Я слышала. Пещера соскучилась, она хочет жертву.

На их памяти в Пещере никто не тонул, все умели перехитрить ее коварство. Слова Жрицы должны бы прозвучать жутковато, но страшно одной Дельфине. Потому что, буря, которую она надеялась удержать, набирала силу. Теор всегда раззадоривало то, что навевает страх:

– А что, сестренка. Пещеру из конца в конец исплавали еще наши прадеды, но только при отливе. Почему до сих пор никто не проплыл через нее при высокой воде?

Дельфина и Ана знали, что он скажет дальше, а потому испуганным хором ответили:

– Это невозможно!

– Ну, так я это сделаю!

Он не оглянулся на Наэва, но в воздухе повисло молчаливое: “А ты, братец, можешь?”. Теору хотелось идти вдвоем, и не ради уверенности – этого ему хватало. Совершать невозможное надо обязательно у кого-то на глазах. Промелькнуло ли у него в голове: Пещера легко может сделать Ану вдовой? Нет, Дельфина никогда бы не поверила в злой умысел своего близнеца. Скорее Теор представил себя, как в последний момент вытащит захлебывающегося брата. На глазах у Аны. Ради нее.

Наэв мгновение обдумывал, как согласится на безумный вызов, пойдет в Пещеру. Но вслух сказал другое.

– Вот скала, – указал он вверх, на Птичий обрыв. – Если хочешь умереть, как дурак, достаточно забраться и спрыгнуть вниз.

– Не пойдешь со мной?

– Я не сумасшедший.

Теор не произнес насмешки про трусость. Поднялся:

– Как знаешь. Расскажу тебе после, какова на вид старушка Мара.

Конечно, трое остальных вскочили и не дали ему сделать и шага. Дельфина кивнула на принесенную с собой пеньковая веревку:

– Привяжу вон к тому дереву, и не отпущу, пока не выбросишь дурь из головы.

Силой Теора они едва ли одели бы даже втроем, но он, смеясь, отступил:

– Вот видишь, сестренка, тебя боюсь больше, чем Мару.

Прежде, чем уйти, Дельфина задержалась немного, обернулась к Пещере. И закляла ее ради великого Алтимара, и светлой Дэи, и всесильной Мары:

– Если ты, каменная нора, ждешь новую жертву, то вот тебе мое слово: возьми только того, кто заслужил такую смерть.

Вода подземного озера всколыхнулась и затихла. Пещера видела прадедов Дельфины – увидит и ее правнуков. Она могла долго ждать. Если б Дельфина так же могла заклясть нарождающуюся вражду!

Прежде, чем уйти, Наэв прижал Теора к скале и, наконец, открыто приказал держаться от Аны подальше:

– Иди тони в своей Пещере! Мару тебе обнимать! Ана моя жена, моя! Меня выбрала! Меня, будь ты хоть сам Господин Морской!

Теор даже не попытался освободиться. Названным братьям давно не доводилось мериться силой, но оба хорошо помнили: это Наэв в детстве каждый раз оказывался на земле. Горластые чайки перекликались над их головами, будто смеясь.

– Твой трофей, – ответил Теор. – Твоя единственная кость, над которой ты рычишь, как голодная собака. Я не подойду к ней, только если она сама попросит.

Таково было их первое настоящее столкновение. Ану оно, кажется, обрадовало, а не напугало.

– Все еще сомневаешься? – спросила она Наэва ночью. И довольно потянулась на соломенной постели: – Хорошо. Никогда, муж мой, не приходило тебе в голову, что и ты можешь передумать? На Островах много девиц, моложе меня. Не хромых. Алтимаром не отвергнутых. Не бесплодных.

Ана впервые сказала это вслух. Почти два года прошло со свадьбы, благословение Дэи так и не пришло в их дом.

– Знаешь же, что…

– Знаю, знаю, – Ана сомкнула вокруг него руки-цепи, почти задушив в объятьях. – Навсегда. Только мой. Потому что таких, как я, больше нет – так ведь?

Горько-отчаянно она говорила все чаще. Приличия и Наэва все безумнее испытывала на прочность.

На другой день Теор постучался в дом Дельфины – валящийся от усталости, довольный собой и мокрый до нитки. Она все поняла и хлестнула его по лицу:

– Дурак!

Но ему действительно казалось, что это весело – играть со смертью. Задыхаясь от хохота, он признал, что она права: переплыть Пещеру в прилив невозможно.

…и словно что-то тянуло ее братьев – в бездну…

Летом жребий столкнул Теора и Наэва на борту “Смелого”.

На Островах был обычай – любое дело должно обсуждаться всеми, кто в нем участвует. Главаря перед рейдом выбирала команда. В тот год Теор впервые поднялся, предлагая себя. Он был слишком молод для этой чести, но уже столько раз показал себя в деле, что не сомневался: он достоин и все об этом знают. И тут же за ним поднялся Наэв. Смерили друг друга волчьим взглядом, и Теор усмехнулся:

– Хочешь не отстать?

Он знал, какими словами привести вчерашнего приятеля в бешенство, тем более, что это была правда: минуту назад Наэв и не думал о чести командовать. Понимал прекрасно – ну, какой из него Главарь? Но слишком ясно представил, каково будет весь рейд выполнять приказы бывшего друга. Мало что могло заставить Наэва поддаться гневу. Он проглотил ярость и ответил медленно и ровно:

– Главарь не может быть безумцем, вроде тебя.

– А может ли он быть неудачником и трусом?

Терий прикрикнул на обоих, им пришлось подчиниться. Все знали, что корабль не доходит до берега, если на борту плывет ссора. Остальные посмотрели на Теора, на Наэва, а потом обернулись к мудрому опытному Терию:

– Почему бы не быть предводителем тебе?

Руководящий рейдом, Выбранный Главарь, за свои заслуги не получал ничего, кроме уважения. Кто ждет награды для себя – тот не сможет по-настоящему заботиться об успехе похода. Признавая себя Главарем, выбранный должен был поклониться тем, кто его выбрал, в знак того, что ни в коем случае не ставит себя выше их. Терий поклонился. Наэва поддержала только Ана. Теора охотно поддержал бы Ирис, но до Посвящения он не имел права голоса.

Таково было их второе столкновение. Потом Дельфина сбилась со счета.

Дельфина отчаянно надеялась, что рейд их помирит. Если один оттолкнет другого от летящей стрелы – разве устоит перед этим обида? Шепотом она попросила Неру напрясть что-то подобное, особенно сейчас, когда она все еще кормила малышку и потому оставалась дома.

Но ничего такого не произошло. Осенью от команды “Смелого” Дельфина слышала только два имени: Наэв и Теор. Словно сухое сено и зажженный факел – груз, который ни один корабль не довезет целым. В конце концов, Выбранный Главарь Терий велел им прекратить задирать друг друга или же обоим убираться вон. Здесь у Наэва было надежное преимущество, единственно умение, в котором он Теора превосходил – умение скрыть досаду и подчиниться. Всю жизнь рядом с лучшим из лучших он только это и делал. Сын Тины унаследовал несговорчивый характер матушки, но та обходила запреты с усмешкой и исподтишка. Сын же привык действовать напролом. Он мог проиграть Пещере, но не человеку, и не забыл, что Терия, а не его назвали Главарем. И открыто воспротивился его власти, о чем и доложили осенью Совету. И еще хуже: несколько раз, сцепившись с Наэвом, Теор, не раздумывая, тянулся к кинжалу.

Дельфина похолодела, услышав. Она хорошо помнила, как твердила им Маргара, тыча пальцем в горизонт: “Вон там живут люди, которые мстят за слова оружием. Видите мою плетку? Припомните – прошлась она по чьей-то заднице за слово, а не дело? За то, что сказали: “Маргара плохая”? Между нашими врагами всегда будет раздор. А между вами быть-не-мо-жет! Злиться можно, а за клинки хвататься не смейте! Не для того вас учат!” На Островах не было страшнее преступления, чем поднять руку на своего, и Теор хорошо знал, с каким огнем играет. Его вовремя останавливали, но все видели: в ярости он не понимает, что делает.

Дельфине об этом рассказывал сам Терий, бывший наставник, который, в отличие от Маргары, ни разу ее не обидел. Его Дельфина с удовольствием называла отцом, ему Дельфина задала вопрос, как старшему и мудрому:

– Что с Теором происходит?

Сама она не могла найти подходящего слова, которое бы это объяснило. Терий развел руками:

– Может, просто вырос?

Может быть. Дельфина вспоминала мальчика, так ждавшего первого настоящего похода. Брата, которого все любили, называли лучшим и за это прощали гордыню и своеволие. Брата, который всех любил, потому что легко любить, когда хвалят. Потом он узнал, что меньше всего набеги похожи на лихую забаву. Его заставили поступать против совести, делать то, во что не верит, и он не простил этого – себе и Островам. Самая желанная женщина на свете предпочла другого, и друг стал врагом. Наверное, это и называется вырасти – обнаружить, что жизнь пройдет не так, как ты себе представлял.

Дельфина знала, что для Теора она просто младшая сестренка, которую жаль огорчать. Если заговорить, он рассмеется, словно не понимая, о чем она. А может, и вправду не понимает – мало кому дано понимать самого себя. Только Наэв умел говорить так, чтоб Теор услышал, но те времена прошли. И Дельфина лучше Теора видела, насколько потерянным он себя чувствует без брата за спиной.

А по Берегу Чаек полз сочувствующий шепот: утроба красавицы оказалась такой же проклятой, как нога. И чем только Ана богам не угодила? Тина подкалывала, как скорпионье жало:

– Что, Наэв, даже на брачном ложе не везет? Потому что ложе – не твое! Знаешь, как поступают с женой, которая не рожает Островам детей?

Он знал, все прекрасно знали. Дети драгоценны, Старухи без колебания пренебрегают браком, если он мешает продолжению роду. Старухи прикажут ей оставить мужа и отдаться другому, потом третьему, да хоть каждому – пока не родит или докажет окончательно, что бесплодна. На Острове Леса их не так воспитали, чтоб Наэв мог Жрицу вдвое старше себя назвать злобной каргой. Он отводил глаза и оставался наедине с задушенным в себе бешенством. А Ана становилась день ото дня красивее и игривее.

– И на кого укажут Мудрые первым? – ворковала Тина. – Конечно, на лучшего, божественного. Та, кто не слепа, выбрала бы моего сына сразу. Если у хромоножки вдобавок пелена на глазах – что ж, решат за нее. А ты, муженек, можешь хоть волком выть, все равно подчинишься.

– Я не подчинюсь, – говорил Теор, но осадить мать не смел. Разозлить по-настоящему ей удалось Дельфину – а это мало кому удавалось. Однажды она ответила вместо всех:

– Разве бесплодной не должна была остаться ты?! Разве ты часто вспоминала, что у тебя есть сын? И языком ты мелешь до сих пор потому, что матушка Наэва о тебе заботилась.

Тину, конечно, было не смутить, тем более, какой-то девчонке. Дельфина сама смутилась, что напомнила про ужасное рождение Теора, – не умела она поступать жестоко.

– Помню, – хмыкнула Тина, – да, отлеживалась в доме Авы. Братец твой Наэв как раз научился ползать и был таким же надоедливым червяком, как сейчас, только поменьше. Лучше порадуйся, девочка, за другого своего братца, которого ты придумала считать близнецом.

Дельфине показалось, что эта женщина ненавидит всех, и своего сына тоже. Не настолько же она глупа, чтоб говорить всерьез! Радоваться? Наэв и Теор – и Ана, чарующая ловушка для обоих. Теор живет будто с затягивающейся петлей на шее. Виновный заранее в том, чего никогда не сделает. Ава когда-то советовала не обращать внимания на колкий язык Тины. Шепотом объясняла: “Месяц она не говорила вовсе – тогда, когда стало ясно, что она не умрет. Мара из своих когтей никого не выпускает без шрамов.” У матушки Наэва было много доброты и терпения, с ней Тина почти дружила. Заходила к Аве во двор и просто сидела рядом, пока та молола зерно в ручной мельнице или чесала шерсть. И молчала – видно, это было самое доброе отношение к человеку, на которое коротышка способна. Впрочем, Тина бровью не повела, когда Ава умерла, единственная из деревни осталась дома в день ее похорон.

Пепел

Они похожи на осколки разбитого витража – льдинки в зимнем Море. Из разноцветных кусочков жители Побережья выкладывают в храмах лицо некрасивого Бога, странно ревнивого к другим богам. Дельфине доводилось видеть витражи, никогда не доводилось их разбивать. Ей не найти ответа на вопрос: чего ради уничтожать безвредное?

Теплое Море, омывающее Острова, замерзало очень редко. Лед Дельфина видела лишь раз, еще в детстве – почти прозрачный покров, как утренняя роса, мимолетный. Волны терзали и разрывали его, но менее прекрасным не сделали. Солнце, золотистый убор Госпожи, растекалось ручейками и каплями, преломлялось и сияло на ледяной россыпи, словно тысяча алмазов. У Дельфины дух захватывало от красоты – ни у Герцога, ни у Короля нет равного сокровища, Островам никогда его не украсть. И вот оно, под ногами – серебро и золото зимнего Моря. Девочка окуналась в холодную воду, ее тело впитывало красоту тающего льда, а вода обжигала ласково, не больно – словно ущипнул шаловливый братишка.

Было лето, когда Море кричало. Была зима, когда холод сверкал, как меч, и так же впивался в тело – не игристая сказка, а безликая пустыня воды. Той зимой Дельфина выбегала на берег иногда в одной рубахе, подставляла лицо оплеухам ветра, и он терзал ее черные волосы, как вражеское знамя. Холод оставался мертвым, отказываясь рождать красоту, – не замерзал. Словно не было и не могло быть льдинок–ожерелий, переливов, самоцветов. Женщина очертя голову кидалась в воду и резалась в кровь о несуществующий лед. Одеревеневшая одежда тянула ко дну, и казалось, что Море не принадлежит больше богу, который ласкал свою Жрицу. Казалось, на его месте другой – враг, берущий силой.

Дельфина выбиралась на берег, когда тело уже почти переставало ее слушаться, и с благодарностью ощущала, что теперь у нее нет времени на раздумья. Пока она еще в силах, надо бежать домой, сбросить мокрую одежду, завернуться в одеяло. Она не умела рыдать, вместо этого она кидалась в зимнее Море.

Той весной Ана казалась потухшей и усталой, даже красоту ее будто укрыла вуаль. Что-то погасло в ее улыбке чаровницы, в нраве исчезло что-то беззаботное. На Большом Совете было принято решение вновь потревожить монастырь Святой Анны. Берег Чаек и соседние деревни снаряжали сразу четыре корабля, что вмещали почти две сотни человек. Защищенный не только милостью богини, но и крепкими воротами, храм был лакомой добычей и серьезным противником. Многие жрецы Распятого владеют оружием, хоть и осуждают войну, да и местные жители кинутся на оборону святыни. Ана вздрогнула и отказалась сражаться против божественной тезки. Да и просто глядя на нее было ясно, что ей не взойти в этот раз на корабль. Иногда хромоножка говорила, что нездорова. Но, как водится в тесной общине, на Берегу Чаек все знали всё. Знали: Наэв ее отчаянно ревнует, они ссорятся из-за каждого взгляда в сторону Теора. Знали, что Ана злится на колючие стычки мужа с названым братом.

– Теор, как дитя, – говорила она. – Думать надо за него.

– А может хватит уже за него думать? – говорил Наэв, который только это и делал, сколько помнил себя: либо отговаривал братца от очередной лихой глупости, либо шел с ним и расхлебывал. Увы, дружба их осталась в прошлом.

Упрямый Теор многим был поперек горла. Деревня, Совет и все Выбранные Главари убедились, что лучший из лучших слышит одного себя. В двадцать лет готов самих Отцов-Старейшин поучать. Он действительно вырос, никто больше не желал прощать его бешеные вспышки и тягу нарушать приказы.

В тот год вышла ссора между сеньорами лусинскими и монладскими. Правители Лусинии были связаны с Герцогом Ланда вассальной зависимостью и родством, а Ланд был достаточно силен, чтобы вмешиваться повсюду. Герцог призвал монландцев к миру, а, когда те ответили насмешкой, собрал армию. Островитяне, разумеется, ничего не знали об этих событиях.

Дельфина уже успела отвезти дочь на Остров Леса. Накануне торжественного дня она долго объясняла, что обряд отречение, – это вроде игры:

– Мы проведем его, чтобы обмануть духов. Но мы-то с тобой знаем, что ты всегда будешь моей девочкой.

Объяснение вроде бы помогло. Дэльфа спокойно отнеслась к разлуке с матерью и уж вовсе пришла в восторг, когда ее опоясали Акульим кинжалом. Дельфине расставание далось куда труднее.

Тот рейд… Под руководством седовласого Милитара к Лусинии шли корабли-близнецы, в один год спущенные на воду – “Шторм” и “Ураган”. Узже и длиннее "Удачи", они обладали низкой осадкой, чтоб экипаж мог внезапно высадиться на мелководье. И на борту “Урагана” упрямый жребий вновь столкнул Теора и Наэва, словно к чему-то подстрекая. Аквину досталось командовать “Змеей” и еще одним судном с роскошным черным парусом и не менее рокошным названием – “Слава Инве”. Дельфина робко попросила вопреки жребию позволить ей идти в плавание на одном корабле с назваными братьями. Верила, что ее присутствие смягчит вражду. Ей не позволили: жребий – воля богов. Что будет с Островами, если каждый станет делать, что хочет? Ее негодование понимал разве что Ирис, мечтавший ни на шаг от Теора не отходить, но, как и Дельфина, прикованный жребием к другому кораблю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.