Несвоевременные
Ида Эфемер

Редактор Гелла Браилова

© Ида Эфемер, 2023

ISBN 978-5-0060-3449-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Дверной звонок трижды отрывисто звякнул. Потом – тоже трижды – издал долгое механическое жужжание и наконец закольцевал звуковую композицию, снова звякнув троекратно. Хозяйка квартиры знала: пришёл доктор. Так проявлялось его эксцентричное чувство юмора: в этот дом доктор всегда входил, вызванивая сигнал бедствия морзянкой.

– Mayday! – услышал он отзыв на свой бессловесный пароль, и дверь открылась. – Заходи, мореплаватель. Сейчас чайник поставлю, будешь греться.

Женщина в байковом домашнем костюме и с завязанными узлом волосами стояла перед ним, улыбаясь уголком рта.

– Ну какой из меня мореплаватель! – улыбнулся тот в ответ и перешагнул порог. Он раскраснелся с мороза, из-за запотевших от дыхания стёкол очков совсем не было видно его глаз. – Подумаешь – ходил юнгой на кораблике тридцать лет тому назад… Ты зачем в такую рань меня выдернула? Только выдался первый настоящий выходной за месяц, только раскатал губу поспать всласть…

– Вот и не раскатывай! – резко и с задором оборвала его женщина. – Новый год на носу – в праздники и выспишься. Ведь знаешь: без причины не звонила бы.

Она прошла в кухню и оттуда позвала его: «Проходи, не топчись. Тебе чаю или кофе?»

– Кофейку бы выпил с твоего позволения.

Доктор вошёл и сел за стол. Пока хозяйка ворочала турку на горячей конфорке, дожидаясь, когда гуща пойдёт пеной, он не выдержал и спросил: «Так что у тебя стряслось?»

Та вздохнула, не поворачиваясь.

– Не знаю, как быть, Эд. Не ладится у меня с Софусом.

– Совсем не ладится? – Доктор вставил бессмысленное уточнение.

– Никак. – Она помотала головой. – Мне опять нужна твоя помощь. Без тебя его не вытяну.

– Я же психиатр! – рассмеялся тот. – Психиатр, а не…

– А то я не знаю. Значит, как никто другой, разбираешься в человеке. Да неживой он какой-то – этот Софус! Ни рыба ни мясо.

Она наконец повернулась к собеседнику и отодвинулась от плиты. Турка, улучив момент, изверглась маленьким вулканом, и огонь, издав натужное шипение, погас от пахучего кофейного плевка.

– Разиня! – воскликнула женщина, схватившись за голову, и бросилась обратно к плите. Одной рукой она взялась за ручку турки, другую протянула к лежащей на столешнице тряпке.

– Погоди, – окликнул её доктор. – Я сам уберу потом. Это же из-за меня произошло, я отвлёк тебя. Давай-ка разольём уже кофе и потолкуем.

Хозяйка поспешно капнула в турку холодной воды – осадить не выкипевшую гущу, – разлила кофе по чашкам сквозь ситечко и, ловко поставив их на бамбуковую циновку, защищающую поверхность стола, села напротив доктора.

– Проблема с Софусом… – Тот сделал осторожный глоток: горячо – и вернулся к разговору. – Показывай. Где он?

– Здесь! – Женщина кивнула в сторону подоконника, слегка задёрнутого занавесками с травяным узором.

– Прямо здесь? – Доктор недоверчиво покосился на неё.

– Здесь, – повторила она. На подоконнике лежал ноутбук.

– Дай мне взглянуть на него. Открывай файл.

– Не могу. Давай без файла пока: ты уже наизусть историю Софуса знаешь. Лучше устроим мозговой штурм.

– Да ноутбук у меня забарахлил, – объяснила женщина, прочтя в лице друга непонимание. – Перегреваться стал. Я его вскрывала, чистила – что мёртвому припарка. А тут вообще учудил: синий экран выдал.

– Плохо ты с ним обращалась, – шутливо пожурил доктор.

– Нет, хорошо, – возразила хозяйка. – Ведь он старик уже. Я его когда покупала? В две тысячи семнадцатом. Семь лет прошло. Почти восемь. Столько не живут!

– Живут и дольше, – заметил доктор. – Это я о технике сейчас. А герои книг – те вообще должны жить вечно. Ты своего Софуса на века создавала? То-то. Мы его вызволим. Мозговой штурм подождёт, у меня есть идея попрактичнее: весь твой труд я на другой носитель скопирую, и ты продолжишь вдыхать в героев жизнь. Обессмертишь Софуса.

– Да не смогу я! – взмолилась женщина.

– Ты с твоим талантом – и не сможешь? Ты писатель. Ты автор вселенной. Кто, если не ты?

– Я для того тебя и звала! Не получается у меня его оживить, картонный он. Берусь прописывать личность, характер, предысторию – будто ступор находит. Попала в творческий застой, словно в омут, и не выплыву.

– Выплывешь! – Доктор ободряюще потрепал её по плечу. – У меня есть идея. Заберу-ка я у тебя ноутбук в починку – а тебе взамен принесу свой старенький рабочий компьютер. Я его хорошенечко почистил от личных файлов, и он давно простаивает, так что не торопись возвращать. А ещё в нём есть секрет: я снабдил его мозгами и капелькой писательского дара. До твоего дарования машине, безусловно, далеко, но кое в чём искусственный интеллект станет тебе подспорьем – а может, и соавтором, который будет вместе с тобой лепить и приглаживать образы героев. Только запусти нейросеть – увидишь, как это работает.

– Не доведут до добра твои затеи, Эдмунд! – всё с той же задорной смешинкой сказала писательница. – Да что там, уже не довели: сколько лет назад я хотела бросить писать, помнишь? Не помню и сама. А ты не позволил. Сказал: «Пиши, Ида! Кто, если не ты?» – совсем как сейчас. А ведь я могла бы, например, уйти в медицину за тобой. Или полететь в космос. Или ездить с гуманитарной миссией в Камбоджу, поставляя жителям озера Тонлесап продовольствие и лекарства от малярии. Или, что самое невероятное, выйти замуж и осесть в домохозяйках. Но нет же, так и влачу жизнь писательскую!

Тут она громко, заливисто рассмеялась, встала и дружески поцеловала доктора в макушку.

– Что бы я без тебя делала, Эд! Неси компьютер. Живой разум писателя – и искусственный интеллект: посмотрим, кто кого.

Прошло несколько месяцев. Доктор сидел на еженедельном совещании, когда его телефон тревожно заголосил: «Mayday! Mayday!» Узнав позывные, он вскочил как ошпаренный и поспешил отключить звук. Главный врач, который в тот момент держал речь, взглянул на него понимающе и, не прерываясь, жестом разрешил выйти.

– Ида! – выпалил доктор, как только услышал в трубке голос. – Что случилось?!

– Ничего, Эд. – Она говорила непривычно тихо, но совершенно невозмутимо при этом.

– Ты перепугала меня! Я думал, что-то… Что за ребячество, Ида?! У меня рабочее время, ты же знаешь мой график. Почему ты вечно такая несвоевременная?

– Ты сам такой же. Не кипятись, я ненадолго.

– Ладно, говори, – сказал доктор остывая. – Раз уж я прервался, чтобы ответить тебе, давай не будем тянуть резину.

– Мне уехать нужно. Не знаю, надолго ли. Я дам знать, как только вернусь. Звоню попросить тебя присмотреть за детьми. Ты не бросишь их?

– Какими детьми?! – оторопел доктор.

– Моими литературными детищами! – Она усмехнулась. – Они мне как родные стали. Живут своей жизнью, а я всё равно о них забочусь. Но скоро не смогу.

– Вот видишь! А совсем недавно говорила, что Софус у тебя не оживает.

– Не без твоей помощи, Эд, он ожил.

– Уж не надо, – отмахнулся тот. – Я лишь дал тебе инструмент, а талант позволил тебе верно распорядиться им.

– Да, писательского застоя как не бывало. За считаные недели книга написалась как на духу! Сама! Ах да, ты не брался за редактирование?

– Всё никак не дойдут руки, – виновато ответил доктор.

– Работа, понимаю. Не откладывай в долгий ящик, пожалуйста: издатель заинтересовался. Уже предложил мне контракт. Я могла бы нанять стороннего редактора, но тебе доверяю больше. Это же в чём-то наше совместное детище. Оставлю тебе ключи от квартиры в почтовом ящике, как обычно, – приходи. А компьютер мой всегда включён, можешь подсоединяться в любой момент. Полагаюсь на тебя. Беги работай. Не задерживаю.

«До скорого, – только и сказал доктор в уже смолкшую трубку. – Не брошу я твоих детей, Ида. И истории не дам заглохнуть. Когда писатель ставит точку, история на самом деле только начинается…»

I

Хлопнула дверь, и по ступеням защёлкали каблуки, эхом разбиваясь о матовые стены, устремляясь по лестнице вниз, отскакивая от тяжёлых ног, как гравий на каменистой дороге отскакивает от рассекающих полотно колёс.

На лестничной площадке доктор Экзистенский самозабвенно курил, сжигая в дыму сигареты тревоги ушедшего дня. Он глубоко вдыхал, щурился из-за запотевших стёкол очков, закрывал глаза, задерживал на секунду в лёгких едкий, густой, терпкий дым, с шумом выпускал его клубы, прояснялся в лице и словно погружался в дремоту. Затем повторял ритуал – то ли священнодействие, то ли интимный акт, пока не насыщался, не напитывался вдоволь одурманивающим табачным умиротворением.

– Когда я уже дождусь заслуженного отдыха?! – наконец выдернув себя из глубин раздумий, воскликнул он, адресуя ничего не значащее послание самому чуткому слушателю. Мир, существующий на отдельно взятом куске пространства, напомнил о себе и отозвался шумом улицы из окна и голосами стоящих в нескольких шагах от него сотрудников, которые оживлённо разговаривали, снимая напряжение в последний день очередной рабочей недели, уже унёсшейся куда-то в область воспоминаний.

– Довольно! – воскликнул доктор и стал прохаживаться взад-вперёд по площадке, каблуками коричневых лакированных полуботинок, блестящих, как кожа саламандры, выбивая туземный барабанный ритм. – Хватит, нет сил. Пройдёт симпозиум – и поставлю точку. Нужно рвать эту порочную связь с работой и начинать жить. Я не молодею. Время, потраченное впустую, обратно не выменяешь…

Беседовавшие в стороне понизили тон. Некоторые стали украдкой озираться, робко посматривая в его сторону, точно невзначай подслушали им не предназначенное. Один из них оторвался от коллег, подошёл к доктору так близко, чтобы их не могли услышать другие, и вполголоса спросил:

– Есть новости об Аде Сирин?

– Ничего достойного упоминания, – ответил тот и помрачнел. Его лоб прочертила глубокая борозда. – Я добился разговора, но что это даст? Если бы другие видели в Аде то же, что смог увидеть я, разве понадобилась бы эта пытка вопросами? Но они видят лишь больного человека.

– Изматываешься ты, – вздохнул собеседник, поведя плечом. Его звали Роман Плид, это был молодой человек с гладким овальным лицом и глазами, похожими на крошечные блюдечки, в которых печально чернели два свечных огарка. – У хирургов уж до чего каторжная работа – и то не каждый столько нервных клеток сжигает. Ты же вцепился в эту пациентку – даже не свою! – и болеешь, будто за родную.

– Родную, говоришь? Чего скрывать, я часто ловлю себя на этой мысли.

– За столько времени немудрено сродниться, – согласился Роман.

– Нет, я о другом. Даже увидев её впервые, я всеми фибрами почуял, будто знал её с детства, забывал и заново узнавал.

– А может, в этом что-то есть? – спросил Роман, пытаясь натолкнуть коллегу на определённый ход мыслей. – Ты рассказывал, что исследуешь ментальные путешествия во времени и неординарный случай с Адой стал для тебя наглядным примером этого явления. Перемещение её сознания в прошлое ты научно обосновал – так, может быть, через свою теорию объяснишь и эпизоды дежавю, связанные у тебя с Адой?

– Нет… – Экзистенский отрицательно покачал головой. – Наши с ней встречи невозможно ни проверить, ни доказать. Эту версию я отсекаю: лишь с толку собьёт. Да я тебе не о науке сейчас! Моё ощущение – из области чувств – нерациональных, необъяснимых. Но я ведь тоже человек! Чувства и мне не чужды, как бы ни было неловко это признавать.

Эдмунд Францевич резко замолчал.

– Жаль мне Аду, – сказал он немного погодя. – Просто жаль, когда пропадает во цвете лет человек – как там говорят? – с искрой. Да, есть в ней что-то, что мы с тобой потеряли ещё в детстве: слышал бы ты, как она рассказывает! – Экзистенский помолчал. – Почему-то творцы обнаруживают прескверную манеру именно в эти годы уходить из жизни, – добавил он и поспешно прикрыл рот рукой, точно сболтнул что-то непрошеное, однако давно рвавшееся из уст.

– «А в тридцать семь не кровь – да что там кровь! – и седина

Испачкала виски не так обильно…» —

цитатой ответил Плид, невесело улыбнувшись.

– Попридержи коней! – Порыв остроумия доктор встретил болезненно. – Владимир Семёнович воспевал всё же не её. Впрочем, это беседа не на одну сигарету. Если тебя сегодня с работы не ждут, заходи ко мне на рюмку-другую. Выслушаешь заодно мою исповедь.

Женщина, о которой пойдёт речь, завладела вниманием Эдмунда Францевича Экзистенского около двух лет назад. Как заурядный случай из практики мог превратиться в идефикс немало повидавшего психиатра, став краеугольным камнем его научной работы, одному ему было понятно.

На первый взгляд – типичная картина параноидной шизофрении. Изо дня в день внутри себя больная проживает какую-то иную, непостижимую жизнь. Но изо дня в день она ходит по кругу в мире внешнем, глядя на него тускло и безучастно, встречает утреннюю зарю и провожает вечернюю, пока серые, как пыль, сумерки не окрасят шероховатые стены палаты в такой же нищий бесцветный оттенок.

Утро начинается с обхода дежурного врача. Он светит лампочкой ей в глаза, записывает реакцию зрачков, справляется о самочувствии и задаёт ещё с десяток диагностических вопросов. Затем ставит на прикроватную тумбочку мерный стаканчик: на его дне лежит утренняя доза таблеток – и, насвистывая невнятный мотив, продолжает привычное шествие от одной палаты к другой. В десять тридцать приходит доктор Экзистенский. Он ведёт себя совсем иначе. Доктор участлив, проницателен, открыт. Меньше всего он хочет видеть в Аде больную. И, может быть, именно потому внушает доверие – с ним можно вести диалог.

В тот понедельник, пятнадцатого марта две тысячи двадцать седьмого года, Эдмунд Экзистенский опаздывал. Утро не задалось: со всех сторон заспанные после выходных автомобилисты волоклись с окраин на своих импортных колымагах, стягивая их в город жужжащей громоздкой вереницей, похожей на сонм исполинских бескрылых жуков. Магистрали приобрели отчётливое сходство с засорившимся трубопроводом. Движение на них замерло.

Доктор бросил взгляд на дисплей телефона: было без пяти одиннадцать. Взлетая по лестнице на этаж без мысли о том, чтобы остановиться и перевести дыхание, он в уме репетировал предстоящий разговор и волновался, как юнец перед трудным экзаменом. Когда он вошёл в палату, пациентка сидела, глядя в окно, и не повернула голову на звук шагов и глухой скрип распахнувшейся двери. «Обиделась, – подумал доктор. – Значит, будет молчать. И как теперь оправдаться?»

За годы работы его отношение к ней стало более человечным, более искренним и трепетным – не то братским, не то отеческим. Доктор хорошо изучил характер Ады и знал, что она любит пунктуальность и задержку даже в несколько минут расценит как пренебрежение её чувствами.

Экзистенский позвал её, стал сбивчиво извиняться. Подойдя ближе, он обнаружил, что Ада спит, слегка откинувшись на стуле и даже не уронив головы. В своей трогательной уязвимости она напоминала ребёнка. «Бессонная ночь», – догадался доктор.

Он шумно откашлялся и стал выжидать не шевелясь. Потревоженная женщина разомкнула набрякшие веки, потянулась, осмотрелась неторопливо и, увидев, что не одна, вздрогнула.

– А, это вы… – облегчённо вздохнула она, как только сквозь прерванную дремоту прорвался хорошо знакомый образ, обмякла и вдруг, бросив взгляд на часы, стоящие на подоконнике, спохватилась.

– Надеюсь, не заставила ждать. Такая усталость навалилась…

Доктор не ответил. Он обошёл её слева, встал у окна, так, чтобы внимание собеседницы целиком было занято им, и начал без предисловий:

– Ада, у меня есть новости. Меня пригласили на симпозиум, посвящённый психофизиологическим феноменам. Я долго об этом молчал, но интенсивную подготовку к докладу начал ещё прошлой осенью, когда забрезжила надежда, что я войду в число участников. Последние годы я тщательно изучал этот вопрос, сформировал определённую систему взглядов и собираюсь сделать следующий шаг, вынеся результаты моих исследований на суд коллегии. Участие станет хорошим подспорьем для моей дальнейшей научной работы. Это даст мне шанс. И тебе.

– При чём здесь я? – удивилась та.

– При том, Ада… – Он настойчиво обращался к ней по имени. – При том, что твоя история должна быть услышана и я готов прилагать усилия, чтобы к ней отнеслись серьёзно.

– Это смешно! – Ада закрыла лицо рукой и беззвучно затряслась. – Я тысячу раз повторяла одно и то же. Меня рассматривали, как подопытное животное, клеймили сумасшедшей, вешали на меня всё новые диагнозы. Теперь хотите, чтобы я корчила раёшного дурачка перед вашими великими умами? Увольте. Надоело быть посмешищем.

– Именно потому я и хочу, чтобы ты участвовала вместе со мной.

– Я не понимаю вашей логики, доктор Экзистенский. – Ада не на шутку разозлилась, на её лбу проступила вертикальная морщина, чётким треугольником вырисовались складки от носа до уголков рта. Доктор не раз отмечал, что она умела жонглировать настроением, ей легко давалась эмоциональная мимикрия, однако сейчас кое в чём – в изменении тона, в мимике и жестах – она выдавала себя, отчаяние загнанного в угол и предельную усталость, проявления которой до поры эффективно заглушала медикаментозная терапия. «Эмоции у неё живые, на нейролептиках такого не выдашь, – пронеслось в его голове. – Прячет таблетки? Решила сопротивляться?» Он подошёл к женщине совсем вплотную, и ей на плечо легла тяжёлая мужская рука, издающая плотный, старомодный, газетно-горьковатый запах табака с пряным вкраплением подвыветрившегося парфюма. Этот жест мог одновременно означать «положись на меня» и «ты в моей власти».

– Диагноз: параноидная шизофрения с аффективно-бредовым синдромом, – медленно, чеканно выговорил он, – течение приступообразно-прогредиентное. Под наблюдением с две тысячи двадцать четвёртого года. После спада обострений фиксируются заметные нарушения в эмоциональной сфере: снижение волевой активности, гипотимия. Больная амнезирует период длительностью одиннадцать лет, предшествовавший первой госпитализации. Она утверждает, что в две тысячи тринадцатом году не по своей воле совершила скачок в прошлое, а оттуда – в будущее, в двадцать четвёртый год… – Экзистенский замолчал и испытующе уставился на Аду. Та сидела неподвижно, низко опустив голову и закрыв глаза, и, казалось, не слышала его.

– Твою историю болезни я выучил наизусть и могу цитировать с любого места, – продолжал доктор. – Но на симпозиуме и словом не обмолвлюсь о диагнозе. Я хочу, чтобы мои слушатели узнали о тебе как о здоровом человеке. И чтобы тебе поверили.

– Поверили мне?

– Да. Мы должны выступить в паре – не как пациент и врач, а как соавторы доклада. Нужно, чтобы аудитория увидела психически здоровую женщину, готовую рассказать свою удивительную историю. Ведь путешествия во времени – тема преинтересная! – Доктор продолжал убеждать Аду, тем самым пытаясь внушить и самому себе, что научная авантюра, в которую он втягивал её, имела резон. С одной стороны, его часто посещало желание бросить бесперспективную затею: слушатели доклада могли воспринять его позицию как откровенно антинаучную. С другой же – охваченный исследовательским фанатизмом, позволить себе беспричинно отступиться он не мог.

– Расскажу тебе, почему я вообще заинтересовался твоим случаем и сразу усомнился, что ты страдаешь психическим расстройством, – перескочил Экзистенский. – Начну с того, что понятие ментального путешествия во времени в нейрофизиологии используется ещё с семидесятых годов прошлого века. Не сейчас и не мной придумано. Однако термин фигурален. Он обозначает способность человека воспроизводить в памяти пережитые моменты, а также предвосхищать события недалёкого будущего. За это отвечает эпизодическая память. Благодаря ей каждый «путешествует» назад и вперёд по ленте времени, оставаясь при этом здесь и сейчас. Я же, изучив множество публикаций, пришёл к смелому выводу, что человеческий мозг способен на ещё большее, на гораздо большее: в том числе генерировать двойников, взаимодействующих с миром обособленно от тела, а также воспроизводить образ этого тела, который окружающие будут воспринимать как материальный. Именно этот двойник совершает перемещения во времени. Так произошло и с тобой.

По работе я неоднократно беседовал с людьми, которые также утверждали, будто путешествовали в прошлое или в будущее, но произошедшая с тобой история уникальна хотя бы тем, что путешествие твоё было направлено в обе стороны. Исследуя один лишь твой случай, я пришёл к выводам, которые, несомненно, заинтересуют научное сообщество. Хочу, чтобы о тебе узнали! Разве можно оставить втуне столько моего труда? С тобой я работаю два года. Ты позволишь их перечеркнуть?

Ада подняла залитое слезами лицо.

– Вы негодяй и манипулятор – судорожно выдавила она. – Как же ловко вы играете на чужих слабостях!

– Прошу простить великодушно, – смутился Экзистенский, – я такой, какой есть.

– Чего вы от меня хотите?

– Хочу услышать рассказ о перемещении в прошлое, пусть он и станет тысяча первым за два с половиной года, что ты в больнице. Впрочем, не станет: представь, что видишь меня впервые, и впервые расскажи мне свою историю. Настолько подробно, насколько сама её помнишь. Прежде ты только в общих чертах описывала суть, почти не углубляясь в детали. Но и этого хватило мне, чтобы отметить: у тебя великолепная память на мелочи – твоя амнезия, если она и есть, весьма избирательна. А ещё ты владеешь слогом. Нам потребуется не один день – возможно, и не неделя, – чтобы вместе заново совершить путешествие в твои воспоминания. Мы будем делать перерывы, чтобы ты отдохнула и собралась с мыслями. А если сочту нужным, я буду задавать уточняющие вопросы.

– Будет тебе рассказ, – бросила та, сдаваясь. – На, препарируй.

На низеньком, устланном ворохом отработанных бумаг столе на полутёмной кухне золотились две рюмки, рядом стояла почти осушенная бутылка виноградного бренди, к стене прислонились фарфоровая миска с крупными маслянистыми кусками копчёной горбуши и доверху наполненная пепельница. За столом сидели двое – Эдмунд Францевич Экзистенский с лицом средневекового трагического героя и его товарищ и коллега Роман Плид.

Ночь тянулась медленно, бренди был распит, разговор лился. Экзистенский перевернул вверх дном бутылку себе в рюмку, схоронил пустой сосуд под столом, выпил содержимое рюмки залпом и отправил в рот кусок рыбы. Такое мещанское сибаритство трагическому герою не подобало, но в каждом жесте, в том, как он держался, оставалось мастерски сыгранное благородство, маскирующее его приземлённость.

Он воззрился на Плида. Роман выглядел как-то бесхитростно тоскливо, был похож на сонливую дворнягу – такой же тощий, линялый и понурый. Пока Экзистенский говорил, тот слушал, исподлобья глядя сквозь собеседника, теребил двумя пальцами мочку уха, словно усмиряя рвущееся нетерпение, и иногда нет-нет да и изрекал что-то, что показалось бы Эдмунду Францевичу не более, но и не менее осмысленным, скажи он это задом наперёд. «Человек-палиндром, – подумал Экзистенский усмехнувшись. – Фу-ты ну-ты, не имя, а анаграмма!»

Воцарившееся молчание отдалось неприятным щемлением в груди, и Экзистенский поторопился прервать его.

– Самое страшное, – заключил он, – это когда тебе верят.

– И что ты намерен делать? – поинтересовался Плид. Он выровнялся, поднял взгляд, и его парафиновые глаза отразили мерцание лампочки.

– Ну как – что… Идти к цели. Симпозиум в начале мая. Осталось полтора месяца. Доведу начатое до конца и со спокойной совестью подам на увольнение. Пора навсегда избавиться от внутренних чудовищ.

– Чем же ты будешь жить?

– Мне будет на что прожить: продам свои патенты, буду получать пассивный доход с многолетних наработок.

– Я не о том. Как же твоя дальнейшая работа, прорыв в современной науке? Ты же всегда горел работой.

– Горел, да вот и выгорел. А науку пусть двигают другие – я дам им базу. Слишком много времени и сил ушло на то, чтобы я мог сказать последнее слово. И что теперь? Я продал всё человеческое, что было во мне, ради пустых исследовательских амбиций.

– Да брось ты, – возразил Плид. – Для врача недобросовестного пациенты и не люди вовсе. А ты не просто врач, ты знаток душ и их спаситель. Современный мессия, помазанник расчётливого бога, заброшенный его рукой в душевнобольной мир, – вот моё глубокое убеждение.

– Ты напрасно так считаешь. – Эдмунд Францевич пододвинул пепельницу и сплюнул. – Я сам предателем ощущаю себя.

– Кого ты предаёшь? Аду?

– Да.

– Вовсе нет. Ты даёшь ей веру.

– Веру во что? Напротив, я лишаю Аду веры в людей и подаю ей ложную надежду, что мир услышит её, раскается – он перед нею виноват – и примет. А медицина говорит, она безнадёжно больна… Все видят, как угасает её рассудок, один я отказываюсь поверить. И что же я говорю ей? «Встань и иди!» Ты здорова, говорю я ей. Ты такая же, как все мы, уверяю я. И всё ради чего? Лишь чтобы Ада доверилась мне и сдалась, а я воспользовался её беспомощностью. Но, прославив себя, я нанесу ей новую рану. Человек, который мне открылся, инструмент для меня, да и только. Привлеки я к Аде лишнее внимание – не видать ей свободы: ну кто откажется иметь такой материал для исследования, если я популяризирую феномен! Она явилась, будто отшельница какая-то, даже запрос дежурного из приёмного покоя в полицию не помог ни её личность установить, ни родных найти – изучай не хочу. Можно до конца дней ставить опыты над её сознанием. Что сделается с Адой? Вдруг не сможет пережить – я говорил, что у неё, помимо прочего, суицидальный эпизод в анамнезе? Бремя вины в гибели Ады ляжет на меня… И без того мне слишком хорошо знакомо это чувство.

– Будь она и впрямь шизофреничкой, ты мог бы утешиться тем, что она не осознаёт вещей, которые так мучат тебя, – произнёс Плид и уронил голову на сложенные руки.

Экзистенский покашлял и потянулся к висящей на спинке стула куртке, нашаривая в кармане пачку сигарет.

– А ты знаешь, что она мне рассказала? – спросил он.

II

Шум колёс и протяжные гудки клаксонов ворвались в моё сознание, как в распахнутое окно. Я почувствовала, как кто-то приподнял меня под мышки, и открыла глаза.

– Вам нехорошо? – Склонившийся надо мной обеспокоенно крутил головой. – Кто-нибудь, вызовите врача!

Он заботливо придерживал мои плечи и голову, дыша мне в лицо. Вокруг уже собралась стайка зевак, наблюдавших за происходящим. Мой благодетель опять заозирался и, видимо, прочтя сочувствие в глазах кого-то в толпе, крикнул: «Гражданка! Позовите подмогу!»

Я встрепенулась и села, согнувшись почти пополам, чтобы от слабости снова не упасть.

– Постойте, не нужно врача! Я в порядке.

Туман в голове понемногу стал таять. Незнакомец помог мне встать. Только сейчас я смогла отчётливо рассмотреть его: это был мужчина средних лет в палевом костюме из плотной, жаркой шерстяной ткани. На круглой голове сидела помятая коричневая шляпа, из-под которой смотрели невзрачно-серые глаза в обрамлении редких белёсых ресниц, а под маленьким, похожим на кожаную пуговицу носом росла жиденькая щётка усов, едва покрывающая тонкую верхнюю губу. «Мужичок из пронафталиненного шкафа, – было подумала я. – Может, нищий? Бездомный?» Но для бродяги он выглядел чересчур опрятно.

Мир выцвел, увял, приобрёл оттенок сепии. Нас окружали прохожие столь же анахроничного вида: за спиной незнакомца в шляпе толклась немолодая дама с тростью, поодаль стояла женщина в кургузом плаще, делавшем её похожей на птицу-секретаря, одной рукой она подпирала бок, а другую, тонкую и суховатую, отвела в сторону, придерживая ребристую ручку синей клеёнчатой детской коляски. Прибежали двое ребят: один с виду помладше, в мятом картузе на белобрысой голове, другой – в клетчатой байковой рубашке и коротких вельветовых штанах, из-под которых выглядывали худые щиколотки. Мальчишки шептались, показывали на меня пальцами. Один толкал товарища в бок: «Смотри-ка, шмотки-то импортные!» – другой ему шипел: «Тихо ты! Фарцы поди не видал?». От всего этого веяло прошлым веком или глухой провинцией.

Я старалась гнать прочь мысли, будто неизвестные злоумышленники вывезли меня, оглушив ударом в затылок или усыпив эфиром, в незнакомый город и там обобрали и бросили, но что-то внутри меня требовало разъяснения, и молчать, неумело изображая невозмутимость, было неимоверно сложно.

– Где я нахожусь? – вымолвила я наконец.

– На Чистопрудном бульваре, – ответил кто-то.

– Вы не помните, что с вами случилось? – послышалось с другого края.

«Либо я сплю, либо они скопом затеяли странный розыгрыш!» – успокоила я себя, а вслух произнесла, отмахиваясь от назойливой опеки:

– Говорю же, со мной всё в порядке. От духоты стало дурно. Не стоит беспокойства.

Весеннее солнце в этот день как-то особенно удушливо грело.

Зеваки разбрелись, как только поняли: смотреть не на что. Я быстро обшарила карманы, убедилась, что ничего не пропало, отошла в сторону и присела на скамью. Улица выглядела настолько по-бутафорски, что следующая мысль, которая пришла на ум, как только подозрения о совершённом надо мной тайном злодеянии развеялись, вызвала усмешку: а вдруг я очутилась на съёмочной площадке и всё здесь – декорация к фильму? Те же старомодно одетые люди фланировали по Чистым прудам. Паренёк с пионерским галстуком на шее гонял мяч, за ним, подпрыгивая и весело побрёхивая, носилась пегая собачонка. Позади за чугунной оградой колесили, кряхтя и ворча, «москвичи» и ЗИЛы со вздутыми полированными мордами, протрещал мимо мотоцикл «Урал», гремя пустой люлькой. «Гастроном», «Булочная», «Столовая» – отовсюду кричали вывески.

Солнце было высоко: по всей видимости, прошло не больше часа с тех пор, как я, прохаживаясь по аллее, внезапно ощутила, как из-под ног выдернули землю. Приступ дурноты нахлынул сверху вниз, перед глазами поплыли расходящиеся круги, по телу пробежала волна оцепенения, тёмное густое забытьё обволокло меня и свалило с ног. В сновидении или обморочном бреду реальный мир мог показать мне свою изнанку. В противовес стала пугающая правдоподобностью неизменность картины.

– Скажите, пожалуйста, который час? – Голос неподалёку оторвал меня от размышлений, и я торопливо сунула руку в карман куртки за мобильным телефоном. Невысокая, полноватая дамочка с мягкой шапкой кудрявых волос рассматривала меня с выражением любопытства и какого-то тошного дружелюбия на лице. Когда в моей руке заблестел чёрный широкий экран аппарата, её лицо вытянулось и оказалось в причиняющей дискомфорт близости ко мне. Телефон не реагировал на нетерпеливые движения пальца по экрану – аккумулятор был полностью разряжен.

– Прошу прощения, не подскажу, – ответила я, спеша отделаться от тягостного внимания, и, уже обращаясь к самой себе, добавила, понизив тон: «Мне хоть бы понимать, какой сейчас год».

– Шуточки же у вас, у молодёжи… – Дамочка, услышав меня, отпрянула, и с её лица исчезло выражение добродушия. – Ты по какому летосчислению живёшь-то, деточка? Я пока ещё пребываю в твёрдой памяти: вчера ложилась спать в восемьдесят третьем и сегодня в восемьдесят третьем проснулась. – И она засеменила прочь, качая головой, как китайский болванчик, и что-то бормоча себе под нос.

«Над кем ещё подшутили! – кисло заметила я про себя, собирая остатки самообладания: меня уже начало трясти. – Восемьдесят третий – надо же придумать!.. Это было тридцать лет назад! До сегодняшнего дня годы шли по порядку – а теперь всё наперекосяк. Чертовщина какая-то!»

Не желая вновь столкнуться, я дождалась, пока она скроется из виду, поднялась со скамейки и направилась в сторону пруда. Газетчик у поворота на Большой Харитоньевский торговал «Известиями». Бегло взглянув на стойку, я зацепила шапку газеты: «Известия советов народных депутатов СССР», и ниже: «Пятилетка, год третий: график ускорения. Вклад в дело мира», и ещё: «Дети против атомной войны: Саманта Смит едет в СССР».

Меня бросило в пот. Я с силой сжала пальцы в кулак, впившись ногтями в мягкую ладонь, – мне хотелось проснуться, прогнать от себя это наваждение, но видение не исчезало, картина имела ту же чёткость, что и минуту назад, и была не менее живой, чем сегодня утром, пока мир ещё не выкинул передо мной дурацкий фокус.

От понимания этого стало страшно, и я опрометью бросилась с оживлённого бульвара через дорогу, во дворы, где никто не мог меня видеть, и там дала волю чувствам. Обхватив руками голову, я опустилась на бордюр и заплакала. Рыдала протяжно, упивалась жалостью к своей участи, желая излить, истощить тоску и отчаяние, которые переполнили меня до краёв. Я почувствовала, как осиротела, осталась одна-одинёшенька, чужая в этом неведомом времени, возродившемся из недр не моей памяти. Времени, в котором меня ещё не должно было существовать. Кого я оставила вместо себя там, откуда пришла? Осталась ли в двух лицах в двух временах – или же бесследно исчезла? А если так – что сделается с моими близкими, как только они хватятся меня? Когда поймут, что меня больше нет на свете? И что будет, если тридцать лет спустя, постаревшая до неузнаваемости, я их найду и расскажу, кто я такая?

Когда не стало сил плакать, я отрезвела. Поборола отупляющую прострацию и решила делать хоть что-то, чтобы продержаться на плаву как можно дольше. Мир прошлого, настоящий или иллюзорный, сейчас стал для меня единственной объективной реальностью. Нравилось мне это или нет, я была вынуждена считаться с законами жизни в нём.

Первым делом нужно было избавиться от любых атрибутов моего века. Я вернулась к пруду, там вытрясла из карманов горсть мелочи, выложила ключи, мобильный телефон, банковскую карту. Всё это я поспешила швырнуть в воду.

Во вторую очередь мне необходима была легенда: кто я и откуда. Я не могла просто назваться Адой из двадцать первого века. Но за этим дело не стало: базу подготовила сама жизнь, остальное подскажет воображение. В третью – это было сложнее всего – я должна была найти кров. Поиски кого-то, кто мог быть связан с моими родными, обещали быть недолгими: в памяти отпечатался адрес, по которому с конца семидесятых проживала моя семья – пожилые супруги Надежда Викторовна и Василий Фёдорович Сирины с юной дочерью Надей. Начать диалог с кем-то, кто был с ними знаком, и заслужить доверие было бы значительно труднее.

Промедление, как говорят, подобно смерти. Мне было не по себе от одной мысли, что ждало бы меня – без имени, документов и мало-мальски чёткой биографии, – попадись я в руки милиции. Поэтому я поспешила тронуться с места. Идти было недалеко. Выйдя на Сретенский бульвар, я пошла по нему вверх, на пересечении со Сретенкой свернула направо и устремилась вперёд.

Поворот с переулка, носящего говорящее название Последний, привёл меня к старому обшарпанному дому дореволюционной постройки. При виде его сердце упало: в глубине души я ещё надеялась, что наваждение рассеется, стоит мне покинуть подготовленную арену, но низкое желтоватое здание явственно выросло передо мной не призраком прошлого, не отголоском памяти о доме, сметённом с лица земли в середине двухтысячных, а говорящей приметой настоящего.

Возле одноэтажной пристройки с покосившимися окнами цвёл редкий палисадничек, прозрачные облака мелких весенних цветов слабо белели на кустах. У его ограды на асфальте девочка лет семи в трикотажной олимпийке и порванных на коленке рейтузах линяло-розового цвета играла сама с собой в классики. Она становилась на четвереньки, широко расставляя ноги, чертила на асфальте мелком, выпрямлялась, бросала камушек, прыгала на одной ноге от старта к финишу, а потом повторяла это действие с самого начала со свойственной ребёнку сосредоточенностью на увлёкшем деле.

Девочку я узнала. По живым карим глазам, похожим на орешки миндаля, по лёгкой тени напускной строгости на пухлощёком овальном лице в ореоле каштановых волос, выбивающихся из собранного на затылке конского хвоста. Я не раз видела её на фотографиях, немногих из тех, что в избытке хранились в нашем семейном архиве, спустя годы сохранившем её такой же настоящей. Одно отличие – впервые она предстала мне в цвете, впервые чёрно-белая карточка обрела румянец, раскрасилась множеством оттенков. Впервые я наблюдала ребёнка, и четверть века спустя сохранившего для меня детскость, в игре, не отмеченной неуловимой динамикой неподвижного изображения, а разворачивающейся здесь и сейчас.

– Арина! – позвала я. Девочка замерла и уставилась на меня широко распахнутыми глазами, исполненными удивления. – Скажи, а бабушка дома? Я бы хотела поговорить…

Та испуганно кивнула и скрылась за забором палисадника. «Бабушка-а!» – раздался её крик откуда-то из-за угла пристройки. Отворилась дверь, и из дома вышла пожилая дама, аккуратная, седовласая, в бархатистом тёмно-зелёном платье, придававшем её виду изысканную скромность.

– Нонна Залмановна! – воскликнула я, и на душе потеплело.

– Вы ко мне? – осведомилась дама, смерив меня оценивающим взглядом. – Мы сегодня гостей не ждали. Чем я могу быть вам полезна?

– Добрый день! – я подошла к забору поближе, и мы оказались с ней прямо друг напротив друга. – Мне неловко вас беспокоить, но обратиться больше не к кому. Я ищу своих родственников. Они живут здесь – а может, жили – и это всё, что я знаю. Вы мне не поможете? Фамилия их – Сирины…

– Так они уехали, – с осторожностью в голосе ответила хозяйка. – А как же вас величать и из каких краёв будете?

– Меня зовут Ольга, – быстро нашлась я. – Я с Сахалина прилетела. Вы, должно быть, знаете моего брата – Игорь раньше гостил в вашем доме в семье Надежды Викторовны. Мы её племянники. С его слов я адрес и записала.

– Конечно же, помню, с Игорем мы знакомы, – немного смягчилась Нонна Залмановна. – Видный юноша, импозантный, такого бы я не забыла. Сирины были нашими соседями по коммунальной квартире. Вот только времени пролетело немало с тех пор, как Игорь приезжал, – он и не знает, похоже, что они квартиру от государства получили ещё в позапрошлом году – на окраине.

– Да мне и спрашивать у него надобности не было. Я тётушку единственный раз в раннем детстве видела и не знала, что ещё доведётся, – лгала я. – Сюда я ехала поступать. Но со мной беда приключилась…

Дама нахмурилась и сочувственно наклонила голову ко мне, готовая внимательно выслушать.

– Два дня назад меня обокрали. Деньги, паспорт – всё пропало. В милиции не помогли: грабителя я даже разглядеть не успела, чтобы приметы назвать. Вырвал сумку – и был таков. Пойти мне некуда, в общежитие – и то теперь не заселиться…

Из-за двери снова выскочила девочка, стушевалась, увидев меня, и спряталась за спиной бабушки, взявшись одной рукой за подол её платья.

– Арина! – погнала внучку Нонна Залмановна. – Всё лезешь в чужие разговоры, озорница? Возьми лучше куклу, иди погуляй, пока хорошая погода. – И, едва Арина выбежала во двор и весело поскакала по узкому тротуару, хозяйка опять обратилась ко мне:

– Воспитание детей, моя дорогая, играет весьма незначительную роль в их становлении. Всем правят гены. Она вылитая Инна. Смотрю на внучку – вижу дочь. Ах да, я не дала вам закончить… – Она сошла с крыльца, отворила калитку и жестом пригласила меня в дом.

Слева от входной двери располагалась маленькая квадратная кухня с белёными стенами. Усадив меня за стол, Нонна Залмановна колдовала над чайником, слушая небылицы, которые я, не стыдясь, выдавала ей нелепым экспромтом. В углу шипело, хрипло покашливая, радио, и сквозь его натужное кряхтение, вторгаясь в наш разговор, иногда прорывался неожиданно чистый голос диктора или прорезался бравурный мотив песни.

– Мой зять Аарон… дома мы зовём его Аликом, – продолжила хозяйка, как только поспел чай, а я наконец дошла до точки, – сейчас в отъезде вместе с Инной. Назад собирались на днях. Придётся вам пока погостить у нас. В обиду не дадим. А как Алик возвратится, я попрошу его сопроводить вас к родным. Он помогал им переезжать и адрес должен помнить.

Так, до поры до времени я нашла приют в доме Нонны Залмановны Элькинд, окутанном седой паутиной воспоминаний, а сейчас возродившемся наяву из дорожной пыли и кирпичной крошки. Всё, что рисовало мне воображение, когда я читала дневники матери, с усилием разбирая бисерный почерк, теперь я сама могла видеть, слышать и обонять. И я стремилась каждый миг, проведённый в стенах этого дома, давно ставшего лишь историей, запечатлевать в памяти, слагая образы наиболее яркие, детальные и живые: теперь они были ценнее отошедшего в небытие настоящего, которое я оставила, дожив в нём до двадцати трёх лет. Ценнее в первую очередь потому, что стали единственным существующим окном в жизнь моей семьи.

К этой жизни впервые в новой роли я прикоснулась часом позднее, когда, разомлев от горячего чая и накопившейся за тяжёлый день усталости, наконец попросилась у Нонны Залмановны осмотреться в квартире. Хозяйка охотно откликнулась.

После того как Сирины уехали из старого дома, из него постепенно стала утекать жизнь. Соседи по коммуналке, Вася и Люба Поповы, которых я знала всё из тех же дневниковых записей, в скором времени также обрели отдельное жильё. Довольно спешно они вместе с Любиной дочерью от первого брака Ритой покинули дом на Сретенке, забрав с собой холсты, кисти и краски, их общий довольно скудный скарб и общие же дрязги. След их простыл, и с ними отошли в прошлое и беспокойные ночи, ознаменованные Васиным пьянством – буйством рвущейся на свободу души художника, заключённой за неведомые прегрешения в теле мещанина, – а за беспокойными ночами канула и суетная одушевлённость флигеля, который они занимали, и время в нём остановилось.

Володя Элькинд, сын Нонны Залмановны, талантливый скрипач, ценитель и любимец женщин, уехал ещё раньше. По легенде он занялся преподавательской деятельностью где-то в Венгрии, но, насколько мне было известно (не ручаюсь, что знала тогда об этом и его мать), в действительности эмигрировал в Канаду, стремясь сбежать от всё ещё не изжившего себя европейского остракизма евреев, и там неплохо укоренился.

Инна и Аарон Грахольские дома бывали всё реже, часто оставляли дочь Арину, которая большую часть времени с бабушкой была предоставлена себе, а сами пропадали целыми днями, а порой и неделями в разъездах с музыкальным коллективом Аарона. За время их отсутствия Нонна Залмановна смирялась с одиночеством и, насколько могла, старалась привносить оживление в опустевший дом. Она всегда была при параде, будто бы ожидала, что на пороге в любой миг могут появиться гости, и у неё всегда был накрыт стол. Но даже несмотря на это, моё появление застало её врасплох.

Комната, некогда принадлежавшая моей матери, осталась нетронутой. Истёртый палас на полу, справа от окна – остов пружинной кровати, письменный стол в углу и два ветхих стульчика. (Володина комната была наполнена куда богаче, но после его отбытия все сокровища, для описания которых гораздо больше подошло бы слово «рухлядь», сокрыли от посторонних глаз за запертой дверью.) На стене я разглядела ещё довольно чёткие строки, выведенные Надей Сирин в знак присной памяти о великом поэте:

«Мне
          легше, чем всем, —
я
Маяковский.
Сижу
          и ем
кусок
          конский».

Воспоминания ударили с такой силой, что я едва снова не расплакалась от набежавших чувств, но усилием воли взяла себя в руки: волновать хозяйку было бы излишним, я и без того доставила ей немало хлопот.

В доме Нонны Залмановны я задержалась. Скорее по стечению обстоятельств, что, впрочем, вины с меня ничуть не слагает: когда вернулись супруги Грахольские, я под разными предлогами стала оттягивать день прощания с первым пристанищем. Без документов и копейки в кармане далеко за порог я бы не ушла, а Алик Грахольский был как раз тем, кто мог оказать мне неоценимую помощь и по тому, и по другому вопросу. Он, гастролирующий барабанщик и персона в своём роде публичная, успел обзавестись знакомствами, которые позволили бы мне обрести в этом времени лицо и имя под алой корочкой, и знал точно, к кому следует и к кому не следует обращаться. Помимо того, имел он возможность снабдить меня посильной работёнкой, которая на полноту моих карманов повлияла бы, несомненно, благотворно. Конечно, Алик, как потомок Моисея, а значит, человек, видавший гонения, в мою легенду не поверил и всё-таки попробовал выведать у меня правду, однако отказ встретил пониманием.

Всего я прожила здесь более месяца. Грахольский помог мне пристроиться уборщицей в столовую недалеко от дома, и каждый день, три часа утром и два – вечером, я несла повинность: за небольшую, но достаточную плату вытирала со столов и мыла полы.

Недели через две такой работы я смогла уже одеться по современной моде, не разграбляя при этом Иннин гардероб, а со следующей крупной (естественно, лишь по меркам моего тогдашнего благосостояния) получки расщедрилась на подарки: Нонне Залмановне я преподнесла вазу из синего хрусталя, удачно подвернувшуюся на одной из барахолок. Хозяйка была искренне тронута. Алика и Инну вознаградила парой билетов на премьеру долгожданного фильма. Арине же достался набор фломастеров, которым она недолго думая нашла применение, украсив дверь в Володину комнату произведением абстрактного искусства, неуловимо напоминавшим голову того самого красного коня в революционно новой интерпретации.

Часть домашних забот я сделала своей обязанностью. И если кухня осталась вотчиной матриарха, как бы я ни старалась заслужить право владения ею хотя бы на вечер в неделю, то к наведению порядка в жилище я была милостиво допущена.

Благодарности я не ждала, ведь таким образом, по собственному убеждению, я попросту отрабатывала безвозмездное квартирование. Однако сама хозяйка придерживалась иного мнения. «Оленька, в наше время это роскошь – даром делать людям добро. Запомните это и держите в голове всю жизнь: любая работа должна быть оплачена», – с такими словами как-то раз она положила мне на стол желтоватую купюру достоинством один рубль. После любое моё действие по дому поощрялось материально. Противиться порывам Нонны Залмановны было бессмысленно, да и невежливо: она платила мне так же от всего сердца, как и я – ей помогала.

Наконец однажды, когда я, отработав положенное, развлекала Арину, разучивая с ней песни с заслушанной до царапин и заикания любимой пластинки, хлопнула входная дверь, послышались шаги в прихожей и раздался голос Алика, неразборчиво оповестившего о своём возвращении. Арина вскочила на ноги раньше, чем я успела откликнуться, и, когда я только показалась из комнаты с видом разбуженной совы, уже выплясывала вокруг отца вприпрыжку, и висла на нём, и заглядывала в портфель, пытаясь высмотреть, не принёс ли он чего-нибудь по её душу.

Но на сей раз Аарон отстранил дочь до того, как её любопытный нос вынюхал бы добычу. Намекнув Арине, что сейчас намерен потолковать со мной без посторонних ушей, он провёл меня в кухню и, звякнув застёжкой портфеля, извлёк тонкую книжицу в багряной обложке с двуглавым орлом на титуле – паспорт гражданина СССР.

– Вручаю, – произнёс он с наигранной торжественностью. – Мог бы оставить себе на память, но тебе он, ей-ей, будет нужнее.

И он засмеялся.

Затем звучали его пожелания мне беречься и не попадаться на глаза кому не следует, и мои слова признательности, и его опасения за моё будущее и (с долей шутки) прошлое, и общие вздохи о скором расставании, и прочувствованные слова обоюдной приязни, и прочая, и прочая…

Как бы то ни было, жизнь не остановилась. Был пройден определённый этап, благодаря которому я стала на ноги, – что ждало меня впереди, зависело от меня самой. И, каким бы туманным ни казался мне дальнейший путь, у него было продолжение, а где-то далеко ждал и конец. Но перед тем как конец бы наступил, мне многое лишь предстояло: прощание с Нонной Залмановной, супругами Грахольскими и Ариной, встреча с моей семьёй, меня не знавшей, и цепь необъяснимых эпизодов, из-за которых этот путь сложился именно так, как предначертал кто-то, кому это приключение со мной неведомо зачем было нужно.

Сны. На краю диска

Мы во главе с Ретроспектором сидели на краю вращающегося диска. Ретроспектор подвинулся ближе всех к краю, свесил ноги и болтал ими, как в воде, возмущая и колыша молчащую чёрную пустоту. Я нашарил рукой позади себя округлый камешек, размахнулся, швырнул вдаль – камешек пролетел, издав короткий свист, сплюснулся и растворился во мраке или оказался всосан вакуумом, который наползал отовсюду, накрывал чёрной мантией и поглощал всё, что попадалось на его пути.

– Не стал бы я этого делать на твоём месте, – сказал Ретроспектор, всё так же глядя вдаль и даже головы не повернув, чтобы встретить глазами глаза возмутителя спокойствия. – Эти места полны неведомых существ, стоит ненароком привлечь их внимание – и они слетятся на лакомый кусок как вороньё. Не буди лихо, пока оно тихо.

Что-то жалобно взвизгнуло, взмолилось без слов. По левую руку от меня, напуганный предостережением старшего, съёжился Двадцать Третий.

– Мой мальчик, не тревожься, – успокоил тот. – Нас не посмеют тронуть, пока мы во всеоружии. Помни: беззащитным делает тебя страх. Он оголяет уязвимые места и спускает в чёрную дыру спасительные навыки, которые ты получил от меня за последнюю вечность.

Я один из них точно знал, что Ретроспектор был плодом моего воображения. Скорее всего, он догадывался и сам. Но я не торопился подтверждать догадки, поскольку Ретроспектор ещё мог сослужить нам троим службу. Не спешил я и переубеждать его.

Ретроспектор знал истину и никому её не сообщал: мы виделись ему не самыми надёжными хранителями вселенских тайн. Истина была единственным, чего он не искажал, к чему не притрагивался. Хоть и прослыл славным иллюзионистом: искажал и пространство, потому что не верил ни единому его миллиметру, искажал и ход времени, сгибал и ломал его, даже не касаясь руками, искажал все возможные и невозможные величины.

Ретроспектор считал вечности, перебирал их и складывал вверх дном в громоздкий ящик в форме шестиугольной призмы на острие воображаемого шпиля протяжённостью триллионы парсек, который пронзал центр видимой Вселенной.

– Время – мера истинности, – говорил он, и мы внимали, замерев с разинутыми от изумления ртами.

– Наши открытые глаза видят ложь – внутренним зрением мы познаём истину, – говорил он и бросал вниз камень, а мы, сидя на краю диска, следили взглядом, как этот камень проваливается в бездну и рассыпается на множество разноцветных искр, каждая из которых, меняя форму и наполнение, становится ещё одной новорождённой галактикой.

– То, чего не увидишь внутренним взглядом, зовётся непостижимым, – говорил он, а мы пели многоголосый гимн и всё провожали глазами цветные галактики-искорки, не желая внутренним оком разглядеть то, что скрывалось от человеческой мысли под оболочкой-личиной.

Я вынул из кармана шитый красный мешочек с игральными костями и раздал их своим спутникам. Шесть костей – по две на каждого. Мы по очереди выбросили кубики на землю, и они покатились, переливаясь гранями, сквозь наши страхи и сомнения, вертясь волчком и не желая останавливать самовольный ход событий. На моих костях выпало четыре и пять, у Ретроспектора – две единицы. Двадцать Третий сгрёб два своих кубика и зажал в кулаке.

– Я не хочу, чтобы вы видели! – бросил он, недоверчиво насупившись, и отстранился.

– У него две шестёрки, – промолвил Ретроспектор. – Однако здесь, в пустоте, числа ничего не значат. В любой же другой действительности и в другой истории каждый вне зависимости от груза прожитых лет и места в разросшемся виноградной гроздью объекте реальности эквивалентен целому числу, величину которого мы сами определяем.

Двадцать Третий стал торопливо перебирать пальцами, что-то подсчитывая в уме, потом остановился, вздрогнул и спросил:

– Ты хочешь сказать, я могу запросто стать равным числу четыреста семьдесят три или, допустим, тысяча сто восемнадцать?

– Только не здесь, – незамедлительно отозвался Ретроспектор. – Здесь ты целостности не достигнешь. Как бы ни старался, пока не выберешь другую действительность, останешься десятичной дробью меньше единицы. Всё, что в твоих силах, – сменить знак плюс на минус (или минус на плюс). Но нужно ли это тебе? Сменив знак, ты перейдёшь на уровень, где нет нас, нет никого и ничего, кроме тебя самого, и вынужден будешь создавать своё окружение заново, не с нуля – с минус единицы. Ведь ты будешь сущностью с противоположным знаком, противоположными функциями и навыками. Но знаешь, в чём преимущество теперешнего тебя? Ты – Двадцать Третий, и другого такого же нет. Ты можешь летать, можешь притворяться.

– Но я не хочу, нет! – запротестовал Двадцать Третий. – Не хочу быть Двадцать Третьим, не хочу быть маленьким и слабым! Хочу раскрашивать и пресуществлять, низвергать и извлекать, хочу веять, но не хочу летать и притворяться. Ненавижу этот мир, в котором я всегда обязан быть чем-то. Он не мой!

– Но ты – его. И ты обязан чем-то быть. Только тогда, даже оставаясь слабым, ты не уподобишься Безликому… – Он выдержал паузу. – Вы же оба понимаете, о ком я.

– Помню его, – ответил я. – И поначалу он казался мне сильным. Скачет, хитрец, верхом на слове по буквам и символам на расчерченной бумаге, изменяет твоё видение, отвращает от истины. Должен признать, немало ловушек Безликий расставил на моём пути – я едва не попался!

– Безликий и сам слаб, – проговорил Ретроспектор, немного понизив тон, взмахнул рукой над нашими головами, посылая сигнал в пустоту, и диск стал постепенно замедлять ход. – У них, – сделал он акцент, – на всех одно имя, одна проекция на отрезке их объекта реальности, одно предназначение. В погоне за его исполнением Безликие перемещают свою проекцию в любой из узлов раскинутой ими сети для ловли вероятностей. Надо заметить, все они порядочные мерзавцы, которые не остановятся ни перед чем на пути к завоеванию и покорению… Наш неприятель был Девятым, но пал так низко, что лишился имени и чина и теперь изыскивает любые возможности вернуть свой статус и утвердиться в нём.

– Он играл со мной в загадки – вздумал перехитрить, но я оказался сообразительнее, чем он мог себе представить. – Я поднял указательный палец, призывая к вниманию. – Из этого поединка Безликий вышел проигравшим: я вовремя сумел осознать, что наша встреча целиком происходит в моём уме, и воспользовался привилегией вершить реальность. Загнал противника в угол.

– Ты способный ученик! – Ретроспектор улыбнулся широко и безмятежно, и над нашими головами возник купол, переливающийся всеми цветами. – Никогда в этом не сомневался. В очередной схватке ты дал отпор Безликому, но это лишь раззадорило его: пока соглашаешься бороться, ты оставляешь ему возможность завершить борьбу первым, ведь ваши шансы изначально равны. Приняв вызов, ты допустил ошибку, но со временем избрал правильную тактику. Мы сможем устранить его, как только общими усилиями вытесним из нашего ума, одного на всех. Цель – не поддаваться на провокации, установить свои правила игры и изгнать его из мира существующих.

Двадцать Третий обхватил голову руками и принялся качаться из стороны в сторону, как маятник.

– Ты говоришь об убийстве? – зашептал он. – Нет, это недопустимо! Нельзя украсть жизнь: убивая, мы берём её взаймы, оставляя в залог разум, совесть, душу, добродетель. Лишить живое существо жизни – значит преступить закон писаный и закон нравственный…

– …лишить живое существо смерти – значит преступить все мыслимые и немыслимые законы, – закончил Ретроспектор. – Мы делаем лишь то, что заложено в нас создателями, ты знаешь. Если ты создаёшь себя сам, ты волен заложить в себя качества и назначение, которые сочтёшь нужным.

Ход диска остановился. Течение событий сначала замерло, потом взяло обратный ход. Ретроспектор отсчитал на пальцах бегущие мимо нас бесконечности и возобновил движение действительности, её сжимание и разжимание, в пределах нашего тройственного разума. В центре диска образовалось углубление, оно всё росло и росло, пока его середина не истончилась до предела, резко уйдя вниз и образовав воронку. Она втянула нас, мы устремились по жерлу и высыпались в открытое пространство, как игральные кости на стол из перевёрнутого стакана.

Немного погодя мы смирились со своей участью, взяли курс на пристань и поплыли по межплоскостному простору, не видя ничего вокруг, ни на что не оборачиваясь и продолжая разговор до тех пор, пока над нами ещё имело малейшую силу время.

– Мы стосковались по твоим загадкам, – обратился я к Ретроспектору. – Пока мы сидели на краю, бросая в бездну новорождённые галактики, не имел смысла и поиск. Но ведь я был придуман, чтобы постоянно искать ответы…

Не останавливая полёта, тот проговорил: «Будь по-твоему. Моя загадка такова:

Ничто не происходит без неё,
И в поисках её терялся каждый,
Кто, глядя происшествиям в лицо,
Искал им объясненья хоть однажды.
Не раз сбивался с верного пути,
Но в скопище подобных осторожно
Он делал выбор свой, стремясь найти
Различья между подлинной и ложной».

Не разгадав её, мы не найдём ответа на вопрос, зачем появились здесь, обречённые скитаться от «альфы» до «омеги» с промежуточными остановками на каждом из именованных пунктов, собирать по капле размешанный в пространстве здравый рассудок, растворившийся в концентрированной синильной кислоте, бросать кости наотмашь, наугад подсчитывать выпавшее значение, складывать, пока сумма не составит миллиард, и считать, считать, считать вечности с конца до начала и от начала до бесконечности в феерической круговерти иллюзий, захватывающей и забирающей в свою суть, когда уже невозможно отличить действительное от иллюзорного, подлинное – от ложного, прекрасное – от уродливого, бесконечно повторяющееся – от произошедшего единожды…»

III

Способность путешествовать во времени даёт человеку преимущество или становится его бременем? Ответ зависит от того, соответствуют ли субъективные ожидания путешественника объективным возможностям, которые ему милостиво предоставляет действительность. Чем больше разрыв между ними, тем острее конфликт. Путешествие Ады не открыло ей простора для ожиданий. Не предложило и возможностей – условия для новой жизни она должна была отыскивать сама.

Аду с раннего детства растила одинокая мать. Первые годы матери помогали родители. Но, когда девочке было восемь лет, её деда скоропостижно унёс рак. Не прошло и полугода, следом ушла бабушка: не вынесла горя. Любовь, которую тогда обрушила мать на Аду, стремясь отвоевать её у объявшей семью печали, была тяжела и тесна. Несколько лет чрезмерной опеки превратили девочку в комнатную мышь: она пропала из общества сверстников, растеряла друзей по двору и приобрела репутацию чудачки среди школьных товарищей.

Непростым для Ады оказался и выход обратно на свободу: как-то раз, когда было ей уже пятнадцать, она ушла из дома. Собрала сэкономленные на завтраках деньги, побежала на вокзал, в тот же день села в плацкартный вагон – лучшие условия обошлись бы ей много дороже – и уехала в другой город, за тысячу километров от родной столицы, к подруге по переписке. Мать приютившей Аду девочки быстро забила тревогу: шутка ли, когда в твоём доме появляется неизвестная, совсем ещё ребёнок – и без родителей! Улучив момент, она взяла мобильный телефон названной гостьи, подглядела и переписала из списка контактов её домашний номер. Уже через три два беглянку вернули к потерявшей покой матери. Как ни удивительно, эта эскапада Ады с мамой её только сплотила. Конфликт поколений сошёл на нет.

После школы Ада поступила в литературный институт, а уже на втором курсе начала зарабатывать первые небольшие, но стабильные деньги, пописывая короткие заметки в районную газету. Публиковали её даже не под собственным именем, но девушку это мало огорчало. Твёрдая почва под ногами была важнее честолюбия. Однажды, в день очередной зарплаты, она добыла в комиссионном магазине рабочий плёночный фотоаппарат и преподнесла маме. Та расцвела: полжизни фотография была её призванием, из юношеской страсти выросла в профессию, однако в кризис девяностых женщина лишилась работы, была вынуждена поступиться талантом, распродать за бесценок аппаратуру и с тех пор годами перебивались низкооплачиваемым трудом, не приносившим ни капли удовольствия, – а тут, словно посылка из прошлого, такой подарок от дочери! Они с Адой сблизились ещё больше. Часто гуляли вместе по Москве, запечатлевали на чёрно-белую плёнку случайные сценки, снимали шуточные фоторепортажи, делали серии портретов. И Ада тихо грустила, мечтая, чтобы в их квартире снова поселилась маленькая фотолаборатория, а к маме вернулся творческий запал…

К двадцати двум годам, за год до того, как клубок событий размотался далеко назад по ленте времени, Ада уже нажила значимый багаж, который ей не суждено было забрать с собой в прошлое. Она успела получить образование, побывать замужем. Её избранником стал неловкий однокурсник, с которым они с первых дней знакомства сдружились, а затем, сами не заметив как, и полюбили друг друга. «Безнадёжный мечтатель», «Не от мира сего» – так говорили о нём общие знакомые, но Аде того и надо было. На последнем курсе они вместе трудились над дипломами: две темы – барочная литература и творчество братьев Гримм – тесно переплелись в их работе. Парень часто приглашал её в маленькую однушку, где жил вместе с приёмной матерью, и, закрывшись на кухне, они то дотошно разбирали пробелы и недочёты в трудах друг друга, то забывали про всё на свете и поддавались страсти, наивно и горячо.

«Мы поженимся и родим двоих сыновей, – говорил он. – Старшего назовём Якоб, младшего – Вильгельм, как братьев Гримм. Будем растить с тобой будущих новых сказочников».

– Сам ты сказочник! – смеялась в ответ Ада, стесняясь собственной мечты о семейном счастье. И добавляла шутливо: – Если ты не знал, их было девять – братьев и сестёр Гримм. Столько детей растить – выше моих сил!

Колесо событий раскрутилось стремительно: они стали семьёй вскоре после выпускного в институте, поселились в доме Ады и её матери, а спустя год уже родился их вымечтанный сын Яша. Но колесо всё продолжало вертеться! Сначала оно втянуло Аду в водоворот тягостной суеты: мальчик родился болезненным и как будто не поспевал в своём развитии за временем, – а затем сорвалось с оси и бросило молодую мать в самый омут. Молодую семью разбила дорожная авария.

Как только Аде сообщили о трагедии, она вскочила, словно её подбросило ветром. Всё внутри заклокотало, но она не сказала ни слова – ни приёмной матери мужа, которая и принесла дурную весть, ни оказавшейся рядом собственной маме.

Ребёнку не было и полугода, когда Ада проводила молодого мужа в последний путь.

Она не понимала, чего теперь ждать. Голова полнилась разрозненными мыслями: «Убежала бы прямо сейчас, унеслась в кругосветное путешествие, взлетела бы птицей, улетела в космос, чтобы ни с кем больше не говорить, никого ни о чём не расспрашивать. Перестала бы думать, видеть, слышать и чувствовать. И умерла бы через сто лет где-нибудь в другой галактике, давно раскусив все земные радости, прожив чужую жизнь без любви, но ни на миг об этом не пожалев».

Однако горевать под вуалью вдовы ей пришлось недолго: на руках остался маленький Якоб, и ему, как никому другому, мама нужна была не тонущей в слезах над безвозвратным, а живущей в настоящем.

И Ада, как умела, жила. Ночами они с матерью несли по очереди караул над младенческой колыбелью, а днём, побросав в сумку сменную детскую одежду, запас воды и провизии, кружили с коляской по парку. И иногда, пользуясь часами долгожданного спокойного сна ребёнка, вновь стряхивали пыль прошлого с фотоаппарата, заправляли плёнку и ловили, ловили, ловили кадры, нажатием кнопки выщёлкивая всё новые застывшие истории.

Яша развивался неравномерными скачками. Только к восьми месяцам он смог переворачиваться со спины на бок, а потом и на живот, но, увы, не умел ползать, и это огорчало Аду не меньше, чем то, что он ещё не сидел, не вставал, держась за прутья кроватки, и ни малейшего интереса не проявлял к ходьбе.

Зато как только он всё же научился сидеть, то сразу стал интересоваться всем, что его окружало: игрушками вокруг него, обивкой дивана – какая она на ощупь, запах и вкус? – игрой света и тени на освещённой солнцем стене и, конечно же, всеми ящиками, шкафчиками, которые только можно было попробовать дёрнуть, потянуть, открыть или закрыть, их ключами и ручками.

Единственным, что не привлекало внимания малыша, были лица людей. Даже материнское лицо, самое родное и знакомое с первого вдоха, будто не существовало для Яши: мальчик никогда не смотрел в него, не тянул к нему ловкие пальчики. Ада тревожилась: в этом было что-то неестественное. Подчас она чувствовала себя чужой рядом с сыном. Будто он её не любил. Но Яша был слишком другим, и для него любовь не была тем же самым, что и для всех остальных – и даже для других детей.

Когда сыну исполнился год, Ада устроилась корректором на полставки в маленькое книжное издательство. Трудилась прямо из дома: каждое утро получала на электронную почту свёрстанный материал для вычитки, а дважды в месяц – вознаграждение за проделанную работу. Её мать тогда осела дома, хлопотала по хозяйству, нянчила внука и всё чаще Аде говорила: «Ты, главное, о себе не забывай. Нельзя жить работой и домом, тебе отдых нужен. Ну а я в помощь всегда, можешь положиться». Девушка и так на неё полагалась. В её жизнь постепенно вернулись друзья, которые последние годы отодвинулись на задний план. Возвращались их добрые приятельские традиции: и походы в маленький кинотеатр в двух автобусных остановках от дома, куда несколько лет назад они с однокурсницами неизменно заглядывали каждое субботнее утро, и приятно разбавляющие рутину вечера в уютной чайной в центре Москвы, и непринуждённая болтовня, и сердечные жалобы, и добрые советы.

Ада задышала по-новому – или же по-старому, но крепко позабытому, стёртому сначала тоской о погибшем, а затем и рутинными хлопотами, – задышала свободно. Ей было радостно просыпаться по утрам, она вдохновенно принималась за работу, с восхищением наблюдала, как растёт и меняется её ребёнок. Яша казался гостем с другой планеты, чей путь к новым навыкам был замысловат, как лабиринт, и оттого радостнее были для матери его маленькие достижения. Теперь Ада с умноженным трепетом нежила и лелеяла сына, ловила его первые шаги и подражала лепету, на мгновения сбрасывая с себя груз взрослости.

За несколько месяцев до злополучного скачка в прошлое она снова влюбилась. Мужчина, её завоевавший, казался представительным и невероятно харизматичным. Зрелый, старше Ады на полжизни, он сражал актёрским обаянием и эрудицией шире фонда Ленинской библиотеки. Пылкий поклонник не скупился на комплименты, вкладывал в них весь свой артистизм и красноречие, и, может быть, именно благодаря этому быстро оказался вхож в семью Ады, сумев растрогать её мать.

В их доме он сделался частым гостем: провожал Аду после свиданий и нередко оставался на чай – да и засиживался допоздна, развлекая хозяев долгими цветистыми рассказами о своей жизни. Он был не только красноречив, но и остроумен, его истории были полны выдумки, а глаза смотрели с таким жаром, что Аде порой казалось, будто он и впрямь пылает к ней любовью. Отдельно льстило девушке то, что влюблённый ни разу не сократил её имя: звал Ариадной, будто она, как греческая царевна, и впрямь стала его путеводительницей. Но развеялась иллюзия так же внезапно, как и родилась.

«Ариадна, я женюсь, – сказал он ей в очередную встречу, широко и глупо улыбаясь одним ртом при неподвижных глазах. – Три недели до свадьбы. Не надо сердиться, прости и не вспоминай меня. С невестой мы знакомы давно, работаем вместе. С тобой мне хочется летать, но с ней можно строить общий фундамент: брак – для старых прагматиков».

Ада и грустила, и злилась, горела ненавистью и расплывалась в щемящей жалости. Ругала за глупость себя, а горе-возлюбленного – ещё больше. Так шли дни. Неделя. Другая. Внутри у Ады поселилась отвратительная пустота, но той было невмоготу её заполнять. Она ходила сомнамбулой. Жила по инерции и видела себя со стороны, как бы в зеркале, что приводило к безумной мысли, будто всё происходящее – просто плод её воображения.

«Ты чего как в воду опущенная? Не заболела?» – спрашивал Аду всякий встречный знакомец, когда она выходила из дома. «Мигрень замучила, – оправдывалась та. – Пройдёт». И чем ближе подступал день женитьбы предателя, тем ей было горше и противнее.

Когда до даты осталось два дня, Ада не выдержала и позвонила ему. Уже на следующий день девушка ждала их прощальной встречи на Чистых прудах, терзаемая невысказанностью – ей всегда было трудно говорить о тревожившем, – и тошным чувством бессмысленности. С утра Ада чувствовала себя скверно: мигрень, которой она всегда отговаривалась от любопытных, проявилась на самом деле.

Стояла весна, снег только и успел растаять, а от земли уже парило не на шутку. Ада оперлась рукой на спинку скамьи, расстегнула ворот куртки и стала дуть себе на нос, чтобы унять дурноту.

Считаные минуты оставались до того, как, минуя собственное прошлое, Ада окажется чужой рукой заброшена в туманную неизвестность. Из настоящего – в ненастоящее. С родной, как рисунок собственных ладоней паутины московских дорог – на дорогу неизвестную, по которой ходила в школу ещё её мать. Из обжитого мирка, в котором ей было что терять, – в мир, где, даже чтобы потерять что-то, нужно было вначале это отыскать: найти себя, цель, дорогу к ней, семью, друзей и союзников, готовых с ней путь разделить.

«Ариадна!» – прозвучало вдруг в голове. Ада вздрогнула: послышалось? нет? Резко повернула голову и никого не увидела. Но тут же ей в висок шилом впилась боль, и в ушах, нарастая скачками, зазвучал монотонный звон. Она стала прохаживаться взад-вперёд по бульвару, набирая в грудь побольше воздуха. От этого ей ненадолго полегчало. Но нарастающее волнение окатило Аду новым приступом дурноты. Она почувствовала нехватку воздуха, перед её глазами вспыхнули огненные шары.

«Ариадна!» – снова услышала она в этот момент, беспомощно хватаясь руками за воздух в падении. И мир померк и утих. Судьба решила: встреча не состоится. А может, состоится – но в иной точке маршрута по страницам календаря?

Так что же, способность путешествовать во времени даёт человеку преимущество или становится его бременем?

За два с половиной года в будущем Ада так и не обмолвилась о том, как жила до первого перемещения, ни доктору Экзистенскому, ни кому-либо другому. Её биография стала очередной книгой «в стол», но только стол этот, хранящий заветное, существовал лишь в её памяти.

Для Ады были сокровенны воспоминания о сыне, и об умершем муже, и о последней роковой любви, и о студенческих почеркушках в газету и мечтах быть писателем, и о тесном дворе старой девятиэтажки на севере Москвы, где за бесконечными играми в казаки-разбойники, резиночку и «секретики» пролетели годы её дошкольного детства, а за дружескими посиделками с гитарой за сколоченным из фанеры столом промелькнула и юность. Аде хотелось сохранить их неприкосновенными, как ключик в невозвратное, куда посторонним вход закрыт. Всех же вокруг интересовало в ней только то, что делало её интересным объектом изучения.

И всё же Экзистенский почти сразу смог её для себя раскрыть. То ли годы в психиатрии научили его с первого же впечатления рисовать портрет человека перед ним, который на поверку редко оказывался ошибочным, то ли врождённая наблюдательность, но, поговорив с Адой впервые, он уже заподозрил между этой женщиной и собой немало общего. Быть может, в другой жизни и при других обстоятельствах между ними сложилась бы крепкая дружба.

Но Эдмунд Экзистенский от дружеских связей сторонился, и окружение было к нему взаимным: хотя его заслуги как врача и учёного были неоспоримы, в общении он проявлялся тяжело. Нелюдимый, вечно погружённый в себя, он не производил впечатление человека отзывчивого и сострадательного. А глубокая сосредоточенность на деле, которому он был посвящён, дополняла образ оторванного от мира фанатика.

Жизнь, которую он прожил, судьба, которую нёс за собой, стоили множества других жизней и судеб. Вечно голодный до знания и не привыкший размениваться на поверхностное знакомство с объектом, в любую область, будившую в нём интерес, он углублялся предельно обстоятельно, работая на износ и отбирая недостающие часы в сутках у сна.

В науку молодой Экзистенский пришёл путём непрямым: сферы его деятельности были столь же обширны, сколь и география мест обитания. Семья, в которой Эдмунд рос, входила в круги польской интеллигенции: отец был геологом, мать работала редактором в крупных издательствах. Первые его годы прошли в небольшом польском городке близ Лодзи. После того же, как отец, имевший по материнской линии русские корни и сам в прошлом немало лет проживший в СССР, получил работу в геологической партии во Владивостоке, семья уехала в Россию. На новом месте, в новой для него стране Экзистенский пошёл в школу. Учёба давалась мальчику легко, русским языком, который и раньше звучал в его семье немногим реже польского, он владел как родным уже к окончанию первого класса. Активный и любознательный, Эдмунд был завсегдатаем кружка вычислительной техники и непременным участником всех внеклассных мероприятий. В разгар перестройки он поступил в пионеры и носил значок, покуда существовал Союз.

Работать начал ещё в старших классах, подвизаясь помощником геодезиста на каникулах. Лишь только десятилетний гранит науки изошёл крошкой, свежеиспечённый выпускник школы год ходил в море юнгой на борту рыболовецкого траулера. Однако связать жизнь с морем не было ему предрешено: когда юнгу поймали на краже судового журнала, командир корабля не потерпел такой дерзости и его уволил. Воспоминание о том случае всегда вызывало у Экзистенского улыбку: на неблаговидный поступок его толкнули чистая любознательность и тяга к постижению неизведанного. Он искренне намеревался вернуть журнал, но пропажа была замечена, а виновник найден ещё до того, как журнал вновь занял место в капитанской рубке, поэтому неизвестно, могла бы команда судна оценить такую честность рьяного искателя знаний или нет.

Эдмунд не пал духом и, как только стал на сушу, подсчитал заработанное, собрал багаж и без раздумий отправился в столицу. Там щепетильный искатель с задатками восходящего светила пополнил ряды студентов Первого медицинского университета. В тот же год, не пожелав впустую расходовать драгоценное время, он пошёл на кафедру высшей нервной деятельности Университета Ломоносова сначала вольнослушателем, а через год – и учащимся вечерней формы.

Спустя восемь лет трудов в стенах альма-матер Экзистенский вернулся на Дальний Восток, там поступил в аспирантуру и занялся медицинской практикой, всё свободное время бросая на самостоятельное штудирование тонн специализированной литературы. Нерастраченная пытливость ума и особая въедливость в изучении каждой истории болезни позволили Эдмунду Францевичу с успехом защитить диссертацию, в которой раскрывалась тема нейрофизиологических аспектов расстройств шизофренического спектра. В наступившем третьем тысячелетии учёная степень давала путёвку в весьма многообещающее будущее: лишь только успел Экзистенский получить кандидатскую степень и утвердиться на работе, его командировали на год в Китай – молодому специалисту едва ли грозили безвестье и бедность, сумей он там закрепиться.

Жизнь повернулась иначе. Не проработав и двух месяцев в китайской клинике, Экзистенский вдруг получил расчёт и документы о разрыве контракта на стол. Почему с лихвой наделённый и талантом, и рвением врач оказался вдруг не у дел, осталось известно лишь ему самому да руководству: Эдмунд Францевич держал в секрете подробности их столкновения, как и предшествующие события – главным из них была странная история с электронными письмами, которые он стал получать незадолго до увольнения. Сам он не нашёл ей разумного объяснения, а все рождавшиеся в голове догадки заставляли его метаться от паранойяльных мыслей о слежке до вздорных фантазий о цикличности времени. Но сейчас, по прошествии более чем двадцати лет, Эдмунд Францевич признал: именно эта история во многом определила его дальнейший путь в профессии, благодаря ей он сосредоточился на изучении парадоксов психики.

Тогда же ему казалось, будто кругом обстоятельства противятся его становлению: Китай Экзистенский покинул со скандалом, при этом характеристика от работодателя, разочарованного его внезапным увольнением в ореоле недоброй славы, была настолько нелестна, что запросто могла закрыть ему путь в государственную медицину. Между тем мысли о работе на самого себя нарисовали перед ним заманчивую картину с богатой перспективой. Так, он снова решил попытать счастья в Москве, давшей ему специальность. Там занялся частной психотерапевтической практикой. Попутно, ведомый информационным голодом, который с детства терзал его, будто хронический недуг, открыл для себя несколько новых областей, например всерьёз принялся исследовать искусственный интеллект и возможности его применения в медицине. Ближайшие пятнадцать лет его ожидала стабильность в делах.

Эдмунд Францевич работе был привержен как ничему другому, и всё же она не заполнила его жизнь до конца. Осталось место и человеческим страстям, и сердечным делам. Однажды он был влюблён – но без перспектив. Потом даже побывал в недолгом браке – но уже по расчёту. В жене, которую повстречал на конференции по нейроинформатике, он увидел соратника на научной стезе – та же твёрдо разграничила работу и семью. Не находя поддержки дома, Эдмунд Францевич погрязал в трясине обид и раздражения. На такой почве работа валилась у него из рук. Зыбкое благополучие семейного быта также рушилось от скандала к скандалу.

Развелись поспешно, без волокиты: супруги не успели нажить ни детей, ни имущества – ничего, кроме несбывшихся ожиданий с обеих сторон. Но развод, вопреки надеждам, не дал Экзистенскому чувства освобождения: вина перед оставленной женщиной, ощущение собственной бесполезности – всё это подкосило Эдмунда Францевича.

Да к тому же именно в это непростое время во Владивостоке неожиданно умер его отец, а пожилая мать, решив, что незачем больше оставаться в так и не полюбившейся России, вернулась в Польшу одна, оформила скромную пенсию, на неё и жила. Теперь на свои плечи доктор возложил обязанность её содержать.

Он замкнулся и отдалился от людей. Работу с пациентами не бросил лишь потому, что она позволяла прокормить не только себя самого, но и родительницу. Исследования же стали тогда главной его целью, а заодно и послужили отдушиной.

Портфель работ Экзистенского с годами рос, но в основном пополнял его стол, а также столы организаторов немногих конференций, на которые ему удалось пробиться. Но останавливаться на этом означало для него топтаться на месте, поэтому однажды, понадеявшись, что со времён его скандального увольнения в Китае утекло довольно воды, Эдмунд Францевич решился пойти вперёд.

Его старания увенчались успехом не сразу. Поначалу он долго обивал пороги научных институтов, потрясая перед лицами их тружеников папкой со своими наработками, пытался добиться от руководства разрешения выступать с докладами на семинарах, но его тщание раз за разом расшибалось о сухие слова профессоров: «Вы у нас не работаете – для вас двери закрыты».

В Центре психического здоровья, куда его в очередной раз послали попытать счастья, ему удалось познакомиться со старшим научным сотрудником. Тот вполглаза взглянул на содержимое папки Экзистенского и, к уже привычному его огорчению, сказал, что такая работа не входит в компетенцию их учреждения, а напоследок посоветовал обратиться в Научно-исследовательский институт психиатрии. Оттуда Эдмунда Францевича послали в Научный центр неврологии – и он уже понимал: его швыряют лишь бы куда, желая только отделаться, – ну а там ему ответили, что они заняты, они не принимают… Последняя попытка привела его в Институт высшей нервной деятельности и нейрофизиологии.

И здесь он бы снова потерпел фиаско, если бы при очередной бесплодной попытке достучаться до сотрудников института не повстречал у его дверей давнего знакомца Степана Никогду. Много лет назад их связывала своеобразная дружба, в которой обоюдная приязнь и братская взаимовыручка то и дело уступали дорогу соперничеству: товарищи наперегонки состязались в аспирантуре, мерясь глубиной знаний и широтой мысли.

Теперь же Никогда из честолюбивого, охочего до признания Стёпки, чья поджарая фигура, гнувшаяся под тяжестью туго набитого портфеля, вечно маячила перед носом у научрука, неизменно вставая между ним и Экзистенским, превратился в солидного Степана Евгеньевича и обзавёлся степенностью во взгляде, плотным станом под деловым костюмом цвета маренго, лёгкой проседью и – вдобавок к другим атрибутам возраста – несколькими группами собственных аспирантов. Смутная зависть посетила тогда Эдмунда Францевича: вон как жизнь-то складывается – бьёшься, мечешься, ищешь своё место, а место – вот оно, но на нём не ты. Будто моргнул – и всё само собой сложилось. Будто ему, сопернику, также биться не пришлось. Или просто бился он не за место, не за то, чтобы никто не обошёл его, не вытеснил, не опередил, – а за себя, свои знания и твёрдую уверенность в них. Эдмунду Францевичу постепенно стало казаться, будто он до сих пор не нашёл своего места только потому, что и нечего было искать.

Степан сразу узнал старого товарища, сердечно жал ему руку, заглядывал в его глаза, как будто боясь, что тот снова сбежит – не в Китай, так ещё куда, – и на прощание обещал ходатайствовать за него в учёном совете.

Обещание Никогда сдержал. Через некоторое время благодаря удачно открывшемуся знакомству Эдмунд Экзистенский начал работу в лаборатории при институте и попутно стал посещать лекции по нейрофизиологии когнитивных процессов – то слушателем, а то и с собственными докладами. Как только его разработками заинтересовался главный врач Первой психиатрической больницы, ему недолго думая предложили должность с хорошим окладом. Экзистенский согласился без размышлений.

Время шло. С тех пор уже дважды промелькнул високосный год. Сам он в работе, казалось, изжился, исчерпал удаль и непоседливость, которые вечно гнали его вперёд. Позади остались докторантура и уже высшая учёная степень, грант, который они вместе со Степаном пустили на исследование различных методов искусственного интеллекта, и опыт, заставивший его разувериться в целесообразности пустого самопостижения. «В профессии я перепробовал многое, но нашёл себя в простых вещах, – думал он. – А стремление к новаторству оставлю тем, кто ещё не растратил себя, – молодым коллегам: им хватает на это энергии, безрассудства и полуслепой веры в чудо».

Подступал две тысячи двадцать пятый. Из года в год последняя неделя предваряла наступление особого периода в жизни больницы, которое не оставленные чувством юмора работники приёмного покоя – а им в эти дни приходилось веселее других – трогательно именовали новогодней сказкой. «Сказочные» сюжеты набирали обороты постепенно и достигали апогея, девятым валом обрушивая на плечи медиков сонм вновь прибывших больных, в дни между боем курантов и восходом рождественской звезды.

Многие из тех, кто в эти дни оказывался в руках санитаров, в приятельских отношениях с психиатрией были замечены давно и регулярно назначали её работникам рандеву, накануне изрядно перебрав со святой водицей (другими словами, в алкогольном делирии). Были и ни в чём не повинные, которых душевная болезнь сразила внезапно, без видимых предпосылок. Больше всего таких больных любили парамнестические и аффективные синдромы, расстройства сна и сенестопатические депрессии. В этот же раз к Эдмунду Францевичу попал новый пациент, преподнеся ему внезапный эпизод суицидального поведения, да ещё какой пламенно-яркий! И пока коллеги носились, оформляя среди прочих другую несчастливицу, также пожелавшую уйти из жизни в предпраздничной суете, Экзистенский углубился в историю болезни, тронувшую его куда больше. «Как хрупок человеческий разум! – качал головой доктор, внося в карту больного данные его анамнеза, абсолютно безупречного, с точки зрения психиатра. – Вот передо мной благополучный сорокалетний мужчина, у него хорошая работа, два высших за плечами. Рос в интеллигентной семье, построил свою, счастливую, сына в университет отдал. Всеми любим – видел я, как за него тревожатся родные! И что же? Раз – и чуть не сжёг себя. И никакое счастье не спасло от безумия. Чего уж тогда говорить о тех, кто и счастья-то не видел…»

Жизнь человека имеет своеобычное чувство юмора и редко удосуживается поинтересоваться, когда тому было бы угодно спятить. Очередной бедолага попал в больницу с диагнозом «императивный галлюциноз»: голоса в голове объявили ему аутодафе, и он, не посмев воспротивиться их приговору, запланировал самосожжение. Манифестация его болезни была стремительнее вспыхнувшего от спички лесного пожара и сожрала разум больного, как ненасытный красный василиск сжирает целый лесной массив. Прихватив газовую горелку, он устроился в ванне, накидал туда подушек, чтобы лучше полыхало, и уже нажал кнопку поджига, но в последний момент поколебался. Это его и спасло: неожиданно домой вернулся сын, хотел зайти в ванную помыть руки, но натолкнулся на запертую дверь и встревожился. Выбив дверь и обнаружив отца посреди готовящегося костра, он окатил его холодной водой, обезоружил, спеленал и терпеливо дождался спецбригады, слушая душераздирающие стенания и мольбы безумца. Под поутихший после укола нейролептика, но не ставший от того менее заунывным рефрен спасённый сдался на руки санитарам, которые проводили его до кареты и доставили к воротам асклепиона. Что и говорить, случай чрезвычайный. Совесть Экзистенского не была бы спокойна, если бы он ушёл на январские выходные и передал несостоявшегося самосожженца на поруки коллеге, не удостоверившись, что суицидальная симптоматика снята.

Ничуть не меньше мысли доктора были заняты планами на Новый год. Он не знал, успеет ли досрочно завершить дела, чтобы праздничные дни провести вместе с матерью. Та тихо состарилась вдали от него. Вечерами в выходные они созванивались, и он заботливо, с сыновней нежностью расспрашивал её о здоровье. Мать отговаривалась, меняла русло беседы и всё задавала ему наболевший вопрос: «Эд, мой дорогой, скоро ли я увижу тебя?» Он отвечал одними и теми же ободряющими фразами, с тяжёлым сердцем нацепляя маску весёлости, и думал: «Не заметила бы притворства…» Эдмунд Францевич понимал, что, как бы родительница ни тосковала, ему никогда не переманить её в Россию: маленький домик с участком на родине стал так же от неё неотделим, как сделались неотделимы от самого Экзистенского судьбы больных.

Время расставляло всё по местам, уносило в прошлое старые хлопоты, взамен щедрою рукой подсыпая новых. Остались позади праздники – в последнее утро ушедшего года Экзистенский всё-таки сел на скорый поезд и умчался в Лодзь, чтобы оттуда добраться до родного городка. Впервые за многие годы он снова, как в детстве, встречал наступающий год за одним столом с мамой. Она заметно сдала, хотя и старалась бодриться. Вспоминала свою молодость и детство сына. Достала откуда-то тетради с пожелтевшими листами, в которых они вместе с маленьким Эдом – это сколько же лет прошло?! – писали фантастические рассказы развлекаясь.

Три месяца пронеслись. Больного с императивным галлюцинозом Эдмунд Францевич довёл до ремиссии на медикаментозной терапии и выписал под амбулаторное наблюдение. Тот звонил ему время от времени и докладывал о самочувствии. Были потом и другие пациенты – много, всех не упомнишь. Тем не менее постепенно Экзистенский стал отдаляться от канители стационара и к весне львиную долю времени сосредоточил на работе в институте. Он всё чаще отказывался от ночных дежурств и круглосуточного бдения в больнице. Стал читать лекции. Не разлучался с лёгким ноутбуком, который носил в жёстком чехле, украшенном греческой буквой «сигма». А по вечерам, когда институт пустел, запершись в своём кабинете, доктор любовно создавал монографию – труд, который называл своим magnum opus в науке, относившись к нему ревностно и не смея огласить при посторонних даже тему исследования.

В один из таких вечеров он разбирал электронный архив историй болезни. В нём пациенты, чья история разворачивалась у Экзистенского на глазах, смешались с выписанными в устойчивой ремиссии ещё при старом руководстве больницы. Перебрав десятка три файлов, он уже перестал вчитываться, машинально пробегался глазами по тексту, выдёргивал ключевые моменты и делал пометы.

Больная Ариадна Сирин тысяча девятьсот девяностого года рождения впервые появилась в цифровой картотеке четырнадцатой психиатрической больницы, куда в сентябре двадцать четвёртого года её доставили с улицы…

Почему именно на этой истории он остановил взгляд и принялся внимательно читать, Эдмунд Францевич и сам не сразу понял. Предварительный диагноз – шизофрения, фантастический бред: она утверждала, что прибыла из прошлого. Личность и место проживания достоверно не были установлены, указанный ею адрес регистрации не существовал. Документов пациентка при себе не имела, в базе данных сведения о ней отсутствовали, имя и год рождения записали с её слов.

Далее шло описание симптоматики на двух печатных страницах, там же приводились выдержки из рассказа самой женщины – расшифровки аудиозаписей её опросов. Связная, последовательная, грамотная речь. Либо она ловко водила врачей за нос, выдавая фантазии за своё восприятие реальности, либо её болезнь приняла очень уж причудливую форму.

После трёх месяцев лечения в стационаре Сирин выписали в удовлетворительном состоянии и определили в центр социальной реабилитации, поскольку ни её родственников, ни кого-либо иного, кто бы знал больную и мог позаботиться о ней в период восстановления, найти не удалось.

И этот этап мог бы завершиться благополучно, но по прошествии двух недель, в последних числах декабря, означенных предновогодней суматохой, попытка свести счёты с жизнью привела Сирин теперь уже в психиатрическую клиническую больницу номер один.

Эдмунд Францевич припомнил беспокойный день перед Новым годом, когда в клинику привезли вытащенную из петли и с того света женщину. Он был слишком занят, а с начала года вообще стал понемногу отстраняться от непосредственной работы с пациентами – эта больная так и прошла бы мимо него, если бы спустя ещё без малого четыре месяца он не наткнулся по случайности на её медицинскую карту.

Экзистенский прочёл историю болезни до конца. Сделал пометы уже не для работы – из простого интереса. В тот момент он твёрдо вознамерился добиться у начальства встречи с больной и задать ей все вопросы, которые роем метались в голове.

Администрация больницы не сразу пошла на уступки: состояние пациентки только что стабилизировалось, коллегия медиков работала над уточнением диагноза, и лишний раз волновать женщину было ни к чему. Эдмунду Францевичу позвонили накануне его сорок девятого дня рождения: «Завтра с десяти ноль-ноль можете посетить больную. Постарайтесь не задерживаться – ей нужен отдых», и он счёл это своеобразным именинным подарком.

На следующий день он приехал в больницу заранее и за четверть часа до назначенного времени уже ждал в коридоре перед дверью палаты, пока лечащий врач закончит осмотр. Вошёл минута в минуту. Палата на четыре койки, на ближайшей, справа, старуха в деменции устремила неподвижный взгляд в потолок, две койки слева пустуют – вероятно, больные на процедурах: постель смята, на прикроватных столиках – стаканчики из-под утренних таблеток… И на самой дальней койке, под окном, напротив входа – она. Маленькая, невзрачная, отрешённая, с виду совсем девочка – моложе возраста в карте лет на десять, – сжав в кулак ручку до побеления пальцев, быстро-быстро, неразборчиво пишет в тетради.

Пройдя через всю палату, Эдмунд Францевич остановился у изголовья и, протянув руку, представился. Женщина, казавшаяся такой далёкой, всё время оставалась начеку. Отреагировав на приближение, она отложила тетрадь в сторону и обратилась в слух, а как только доктор с ней заговорил, назвалась в ответ и некрепко пожала ему руку. Разговор вышел короткий, но ёмкий: доктор помнил предписание о покое и не стал терзать больную ненужными расспросами. Как только обрисовалась цельная картина, он поблагодарил её за уделённое время, проводил до палаты, тепло распрощался.

Уже очень скоро Экзистенский, окрылённый, мчался по улице, почти крича в трубку товарищу, который однажды дал ему пропуск в мир науки: «Стёпа, мой друг! Сегодня произошло нечто чрезвычайное, и я не могу об этом молчать! Мне кажется, я нашёл Священный Грааль. И поверь мне, дружище, либо я совершу прорыв, либо сам окажусь в рядах пациентов психиатрии. Жди меня с рассказом! Лечу в институт!»

Сны. Рождённые заново

Наш незримый корабль рассекал всеохватывающую пустоту, пространство абсолютное, самоценное и оттого не нуждающееся в наполнении, как не нуждается стихия воды в стихии огня. И точно так же, как вода, соприкоснувшись с огнём, погашает его, пустота гасила наполненность, подавляла собой, расщепляла, уничтожала всё, что чьим-то дерзновением посылалось в её жерло, – из этой схватки лишь один должен был выйти победителем.

Не желая вступать в союз с сущим, её антисущность не вмещала и самих нас. Так, и наш беспечный дрейф в поисках вопросов и ответов, и загадка Ретроспектора, и плоский вращающийся остров, который создал нас заново и выплюнул в дальнейшее странствие по юдоли, – всё это противоречило действительности, и нонсенсом казалось уже само допущение нашего существования. Тогда мы, воспротивившись, отвергли пустоту, усилием общей воли обменяв её непреложность на единственно верное для нас солипсическое бытие, которое выросло со всех сторон могучей космической галереей, ограниченной, подобно тоннелю, рукавом иной материи и направлением нашей мысли.

– Оглядитесь, – сказал Ретроспектор. – Как вам это?

Блеск звёзд немного стих, и я в изумлении обнаружил, что окружавший нас космос превратился в тёмный океанский простор, россыпь звёзд предстала обитателями простёршегося под нами дна, а облака космической пыли – колониями мельчайших живых существ. Будто капли разноцветных чернил в стакане воды, растворялись в этом безводном океане туманности, раскрашивая обсидианово-чёрное полотно. Околдованный, я жадно пил океан, впитывая в себя его миры. Я приносил их в жертву пустоте, пока, пресытившись, не развернулся сверхновой и не исторг весь мир в его множественности, как когда-то в предначальные времена Великая Мать в родовых муках исторгла первомир.

Землю укрывало толстое одеяло ракушечного песка. Солнце стояло в зените. Ретроспектор лежал ничком, утопая в сухой бледно-жёлтой зыби, и ветер наносил песок ему на спину.

«Как мы здесь очутились? Сколько миновало времени с тех пор, как я перестал управлять собой и ввергся из пустоты в космический океан?» – Вопросы, которые мне некому было задать, повисли в воздухе, и их развеял новый порыв ветра, откуда-то донёсший знакомый голос.

– Когда ты, раздавшись до сверхкосмических размеров, не выдержал напора изнутри и лопнул, точно воздушный шарик, нам едва удалось зацепиться за одно из небесных тел, которые ты породил. Не соверши мы посадку, нас раскидало бы, словно песчинки ураганным ветром. Ох уж эта твоя ненасытность! – Послышался добродушный смех. Я обернулся, но никого не увидел. – Что же говорить о времени… – продолжал голос, – время циклично: с тех пор миновало ровно столько, сколько ещё должно пройти до момента, когда рождение Вселенной неотвратимо произойдёт.

– Ретроспектор! – радостно воскликнул я. Фигура наставника материализовалась прямо передо мной, как только я позвал его. – Уж и не рассчитывал увидеть тебя живым. Но кто же тогда… – замешкался я и рукой указал на тело, – лежит здесь?

– Посмотри сам, – пригласил тот.

Я приподнял неподвижное тело того, в ком ещё недавно видел своего учителя, за плечи. И поразился: оно было на удивление лёгким – совсем как кукла из папье-маше. Тогда я перевернул его и увидел невзрачно серевшее лицо пустого болванчика, грубо вылепленное из бумажного месива и ещё не тронутое кистью художника. На нём отчётливо проступали лишь глазницы и нос да слегка обозначились контуры подбородка. Туловище было сделано из цельного куска, к нему небрежно крепились негнущиеся конечности.

– Хотелось бы знать, чьих рук это дело, – не отрывая глаз от зрелища, сказал я.

Нимало не поколебавшись, Ретроспектор ответил: «Твоих. Как и всё вокруг. Десять лет ты приходил сюда каждую ночь, ваял, воздвигал весь окружающий мир вместе с обитателями на голом участке огромной Вселенной, за доли секунды вырванной взрывом из недр твоего сознания. И чем больше ты гнался за оригиналом, не находя его рядом, тем больше творение от подлинника удалялось.

Но ты был упорен и еженощно продолжал создавать этот мир в погоне за первообразом, который считал утраченным, – тысячами копий. А память, увы, совсем тебе не служит: окончив работу, ты предавал её забвению и, как только день снова сменялся ночью, с оправданным лишь беспамятством усердием начинал заново. Я всё это время находился рядом и наблюдал со стороны за твоим сизифовым трудом».

Это звучало как издёвка. Много лет я потратил впустую, повторяя цепочку давно заученных миросозидательных действий, а Ретроспектор, постоянный свидетель моей нескончаемой игры в демиурга, даже не вмешался!

Тот лишь развёл руками:

– Ведь пытался. Но не думал же я, что встреча со мной воочию настолько напугает тебя. В прошлый раз, когда я пришёл к тебе в первозданном обличье, ты меня слушать не стал: так и лишился чувств, бросив работу! – И он рассмеялся громко и безудержно.

Я стал успокаиваться. Воодушевляло то, что, создав несколько тысяч копий мира, от повтора к повтору всё более упрощающих его суть, я рано или поздно смог преступить узкие границы памяти и попытался воссоздать образ Ретроспектора.

Мы побрели по пустынной земле, надеясь встретить хоть одну живую душу между солнцем и песком. Ретроспектор предостерёг: важно суметь при встрече отличить копию от оригинала, чтобы не попасться в ловушку разума.

Небо прямо над нами было насыщенно-бирюзовым, но по мере приближения к земле его цвет густел, темнел, менялся, и на горизонт оно ложилось лиловой каймой. Будто нарисованное, это небо ничего не излучало и не отражало: оно служило занавесом, солнце – софитом, песок под нашими ногами – театральными подмостками. Всё вокруг выглядело декорацией, ждущей своих актёров, которые уже отрепетировали роли и считали минуты до выхода на сцену.

Издали заметив силуэты деревьев, я поспешил вперёд, ведомый любопытством. Уже на полпути я усомнился, не мираж ли отвлёк моё внимание: слишком неправдоподобным показалось зрелище. Но Ретроспектор настойчиво подталкивал меня в спину, побуждая двигаться дальше.

То, что я принял за деревья, поразило меня, стоило подойти ближе: ничего подобного видеть ещё не доводилось. Стволы походили на туго свитые корабельные канаты, даром что толщина некоторых из них позволяла спрятаться сзади ребёнку. Уходя вверх на несколько метров, они увенчивались шарообразными кронами без листьев, напоминающими крепко сплетённые корзины. Кое-где корзины-кроны имели прорехи, и через сломанные прутья на нас смотрели трудноразличимые человеческие лица. Большая часть этого диковинного сада висела в воздухе, едва касаясь земли истончающимися книзу корнями, и лишь немногие низкорослые и слабые деревья были привязаны вервием корневой системы к сухой песчаной почве.

Я подошёл к самому низкому дереву и попробовал раздвинуть пальцами ветви. Конструкция не поддалась. Тогда я приложил усилие и попытался сломать прутья – в этот момент корзина вдруг слетела с толстого стебля и быстро, будто живая, покатилась, ускоряясь, по песку. Ретроспектор бросился вдогонку. Как только они поравнялись, древесный клубок рассыпался и из его сердцевины показалось похожее на краба существо. Размерами оно слегка превышало кокосовый орех, при этом имело твёрдый панцирь из двух шестиугольных щитков, соединённых между собой роговыми пластинами, как кираса, – из-под него выбивались пять пар хрупких сочленённых ножек.

– Рачок-отшельник, – проговорил Ретроспектор, поднимая существо с земли. Оно ответило неожиданной покорностью. – Возьмём его с собой?

Противиться я не стал, хоть и счёл такое желание странным. Вспомнив о своём случайном наблюдении, я поинтересовался:

– Сквозь прутья этих живых клеток проглядывали лица. Уверен, мне не почудилось. Что бы это могло значить?

– А как бы ты сам объяснил? – Он окинул меня испытующим взглядом.

– Сдаётся мне, мы набрели на зловещий сад хищных растений, – высказал я свою догадку. – Сколько ещё живых существ сгинет в западнях этого дьявольского места!

Ретроспектор покачал головой.

– Вокруг нас ни одного растения. – Он придержал рукой собравшегося было пуститься наутёк рачка-отшельника. – Сейчас мы находимся в гостях у местных жителей. Те, кого ты принял за деревья, – на самом деле живые разумные существа, такие же, как ты и я. Как невзрачная гусеница, готовясь к превращению в бабочку, запелёнывается в кокон, так и дети этой земли, ожидая перехода на ступень взрослости, окукливаются внутри своих древовидных скорлупок.

Даже после его объяснений понятнее не стало. Существо опять зашевелилось, и вопрос, вертевшийся у меня на языке, наконец нашёл выражение в словах:

– В корзине, которую я потревожил, ждало своей участи животное, уже подошедшее к завершающей стадии метаморфоза? Оно сорвалось со стебля, дозрев?

– Ты снова не прав, – ответил Ретроспектор. – Это даже не животное. Если описывать весь окружающий мир и тех, кто его населяет, в известных тебе категориях, то скорее я назвал бы его человеком. Однажды вы с ним были очень хорошо знакомы. Когда память вернётся к тебе, ты увидишь, как много общего созданный тобой мир имеет с тем миром, к которому ты привык.

– Совершенно не похож он на человека, – я скептически отверг его утверждение.

– Притворяется, – Ретроспектор закрыл глаза, углубившись в воспоминания. – Он же всего лишь ребёнок, а дети любят играть. Ты сорвал его с родительской ветки на самой ранней стадии, и нам придётся позаботиться о нём, пока не подрастёт. Может быть, однажды нам удастся найти его мать. Что сделано, то сделано – теперь мы не можем его здесь оставить. Ещё и потому, что без него загадка не будет разгадана.

Я просиял: спонтанное воспоминание молнией взрезало темноту сознания.

Ничто не происходит без неё,
И в поисках её терялся каждый,
Кто, глядя происшествиям в лицо,
Искал им объясненья хоть однажды.

Вращающийся диск нарисовала моя память столь же отчётливо, как если бы я на несколько мгновений вновь переместился туда. Сунув в карман руку, я нашарил небольшой бархатистый мешочек, внутри которого перекатывались, ударяясь друг о друга, два костяных кубика. Я вытащил кости наружу, и они легли на ладони, демонстрируя небу грани, на которых значилось два и три.

– Двадцать Третий! – выпалил я, сверля глазами извлечённое из корзины существо. Ретроспектор, не ответив, снова взял его на руки и приподнял над головой, подставляя лику солнца твёрдый, как гранит, шестиугольный панцирь.

Панцирь раскрылся, подобно раковине двустворчатого моллюска, и обнажил жемчужину, покоящуюся на дне. Скорлупка рака-отшельника таила в себе крошечное тельце новорождённого. Он был покрыт тонкой слизистой плёнкой, ручки и ножки плотно прижаты к туловищу, головка повёрнута набок и вжата в плечи. Ретроспектор предложил мне взять на руки младенца в беспомощной безмятежности его хрупкого сна. Я принял ношу не без опаски, меня испугала воздушная невесомость дышащего незаметной жизнью тельца. Так мы двинулись дальше по горячему песку с бесценным грузом чужой только что зародившейся жизни в руках.

IV

– Два месяца она засыпала в томографе. – Экзистенский наморщил лоб и поправил очки. Он понимал, что его признание потрясёт собеседника, но не мог скрывать правду и дальше. Перед разговором лицом к лицу видеозвонок имел большое преимущество: виртуальная ширма помогала не выдавать ненужных эмоций.

Изображение на дисплее замерло на секунду от внезапной помехи связи.

– Что ты сказал? – услышал он в ответ. – Кажется, связь пропадает. Повтори, я не понял.

– Каждый вечер я ставил один и тот же эксперимент, – продолжил Экзистенский, словно не слыша просьбы. Он догадался: визави блефует, выгадывая время, чтобы осознать сказанное. – Как ребёнка, укладывал Аду спать, надевал на неё блокирующие шум наушники и, лишь только уровень её сознания падал, запускал сканирование. Я её переписывал.

– Пе-ре-пи-сы-вал? – медленно, по слогам повторил тот последнее слово, потом ещё раз – почти восклицательно – и ещё, словно при изменении интонации менялся и смысл. – Мне не послышалось? Соединение барахлит… Что ты имел в виду?

– Да, Стёпа, ты услышал ровно то, что я сказал. – Эдмунд Францевич закивал, и в его глазах блеснул огонёк одержимости. – Хочешь знать о человеке правду – засунь его голову в томограф и считай ментальный образ. Я предпочёл работать со спящими: они не лгут. С бодрствующим сложность в чём? Он может и присочинить, а аппарат послушно покажет придуманную картинку из его воображения… – Доктор сделал паузу, чтобы удостовериться, что короткая помеха не нарушила связь и собеседник хорошо его слышит, и как только тот откликнулся, продолжил. – Образы же из сновидений неподконтрольны воле. Наблюдая спящего долгое время, сны я мог систематизировать без поправки на сиюминутные фантазии. К тому же в генезе сновидений задействованы те же участки мозга, которые, согласно моей гипотезе, отвечают за перемещение во времени.

– Постой, Эд, – взмолился Никогда, дыша в микрофон. – Не нравишься ты мне сегодня. Может, ты нездоров? Бредишь?

– Я абсолютно здоров и полностью отдаю себе отчёт в словах, – напирал доктор. – Помнишь ведь, с каким трудом я раздобыл томограф? А как мы с тобой выцарапывали грант? Свою часть я потратил на освоение нейросетей в медицине и функциональной магнитно-резонансной томографии. На отладку технологии мнемографии – так я назвал метод считывания ментальных образов, – пока не удалось достичь первых внятных результатов по распознаванию мыслей, я потратил год. – Он встал и, не выпуская телефона из рук, начал туда-сюда прохаживаться, как делал всякий раз, когда волновался или пытался сконцентрироваться.

– И ты молчал… Давно ты этим занимаешься? – Объёмистая чайная чашка в руке Никогды выплыла из-за кадра и на секунду-другую заслонила экран. Степан сделал шумный глоток и недовольно прокашлялся: то ли чай, про который он забыл за разговором, успел остыть и подёрнуться горькой плёнкой эфирных масел, то ли, проглотив невысказанное негодование, он им едва не подавился.

– Это осталось позади. Всего потратил на эксперименты немного больше двух лет и в позапрошлом году их завершил. Примерно в то время я заинтересовался историей Ады – ты же стал первым, кому я рассказал о ней. Она была одной из последних подопытных. – Экзистенский вдруг пропал из кадра. Взгляд Степана, следуя за движением мобильной камеры, метнулся вверх и упёрся в потолок комнаты собеседника. «Что бы я ни говорил, он меня не услышит, – вполголоса заключил Степан. – Эгоцентрик». Потолок вдруг пожелтел от загоревшейся лампочки – спустя мгновение картинка развернулась обратно и Экзистенский снова появился в кадре.

– Ты называл её своим Священным Граалем, – припомнил Никогда, убедившись, что тот вернулся к разговору. – Путешественница во времени сама пришла к тебе в руки – исследовать не переисследовать. Знал бы я тогда, как далеко ты зайдёшь!

– До того как я взялся за неё, через аппарат прошли десятка два подопытных. – Экзистенский настойчиво продолжал свой рассказ. Переживания друга его трогали меньше, чем освещённость комнаты и уж тем более – его собственное первооткрывательское тщеславие. – Были и параллельно с Адой.

– Но это… уму непостижимо! – Степан делал паузы, запинаясь на полуфразе: волнение перебивало дыхание, а слова не поспевали за мыслью. – Они знали, что участвуют в опытах?

– Разумеется, нет, – сконфузился Экзистенский. – Первоочередной задачей оставалось исследование их мозга для уточнения диагноза. Мнемографирование было второстепенно. Технологию я отрабатывал и на себе самом. Это проще: моё-то сознание у меня всегда под рукой.

– Сознание, может, и с тобой, зато насчёт совести я не уверен, – вздохнул Никогда.

– Да брось! С каких пор ты стал моралистом, Стёпа? Слушай-ка дальше. Себя я писал только в период бодрствования. Для этого приобрёл на сером рынке нейроманипулятор.

– Что это?

– Дистанционный беспроводной передатчик к моему томографу. Он выглядит точь-в-точь как силиконовый шлем для энцефалографии. Когда включён, через специальное программное обеспечение синхронизируется с томографом, как бы далеко я ни находился – лишь бы был доступ в интернет, – и передаёт импульсы моего мозга для дальнейшей обработки. А томограф, в свою очередь, я синхронизировал с рабочим компьютером, который упорядочивал данные и помещал в виртуальное хранилище. Днём я вёл запись, а ночью приостанавливал её, чтобы дать расшифровку. Однако, учитывая колоссальные объёмы информации, расшифровать удалось ничтожно малую часть.

– А записи с твоих… подопытных… – Степан осёкся. – Как же это цинично звучит – будто ты о крысах, а не о людях! Значит, их записи ты тоже сохранял?

– Да.

– И Аду сохранял?

– И её.

– О боже мой, но это же преступление! – ужаснулся Степан.

– О боге вспомнил? Церебрум¹ звать твоего бога, – наставительно проговорил Эдмунд Францевич. – Ведь только мозг может иметь божественную силу для учёного. Я и сам ему поклоняюсь. Но этот бог судить меня не станет. Да и правосудию государственному нет до меня дела: мои деяния не преступны, и мне нечего поставить в вину. По совести же говоря, я никому не причинил вреда.

– Ты просто влез им в душу, Эд.

– А я считал себя инженером тех самых душ. – Он уже не ходил по комнате. Успокоился. Сел в кресло и вытянул ноги, оперев их на подоконник и приняв позу небрежного превосходства.

– Нет, ты просто влез им в душу! Ведь и не поймёшь, добрый в тебе сидит гений или злой… – растерянно пробормотал Никогда. Стараясь унять закипевшее в груди возмущение, он по-разному сплетал и расплетал пальцы, словно играя с самим собой в жестовый театр. – Аналогия с клонированием – вот что пришло мне в голову. Ведь сколько этических споров до сих пор вокруг него ведётся! Ты же, поступившись этикой, решил «клонировать» ещё и сознание…

– Нет, безусловно, я верю, что никакого злого умысла ты не имел, – продолжил он, успокаивая себя. – В некоторых аспектах такая технология была бы полезна.

– Не просто полезна! – с гордостью воскликнул Экзистенский. – Это была бы революция в психиатрии. Только представь на минутку, что мы научились излечивать душевные недуги, по сей день считающиеся инкурабельными². Ведь стало возможно редактировать психические процессы в скопированном сознании, перезаписывать их, замещать больные файлы здоровыми – а ментальные копии использовать как доноров для их оригиналов. Представил? Хороша фантазия? Каков побочный эффект у моего открытия, а! – Он аж подскочил на месте и хлопнул в ладоши. – Я создавал метод мнемографии, чтобы не топтаться на месте в исследовании путешествий во времени, – а едва не стал пионером психоинженерии!

– Клонирование сознаний… – Вполуха слушая восторженные признания друга, Никогда всё больше старался абстрагироваться. – Со временем эта технология ушла бы в массы и подешевела. Приобрести клон собственного сознания смог бы любой желающий. Здорово? Вроде и да. Однако взгляни чуть шире. Знаешь, как обстоят дела с компьютерной безопасностью? А можешь ли ты предвидеть, чем грозит взлом всемирного банка ментальных клонов? Запусти туда вирус – и встречаем пандемию сумасшествия…

– Я совершил ошибку, Стёпа, – наконец уняв восторженный порыв, сказал Экзистенский, оставив без ответа пространные рассуждения коллеги. В какое-то мгновение Никогде показалось даже, что тот раскаивается, признаёт, как безрассудно и жестоко поступал, называет ошибкой свои опыты над чужим сознанием – или уже саму их идею, которую смог допустить, откупившись от совести в угоду честолюбию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Cerebrum (лат.) – головной мозг. Экзистенский иронизирует, нарочно придавая междометию «боже» прямое значение: воззвание к божеству – и одновременно «обожествляя» мозг как символ ума и вместе с тем основу научной деятельности и для него самого, и для его собеседника.

Вернуться

2

Инкурабельный – не поддающийся лечению (медицинский термин, от лат. incurabilis «неизлечимый»).

Вернуться