Катя Чу
Врачевательница

ПРОЛОГ

Идвион – большая страна, богатая природными чудесами: узловатыми деревьями, гигантскими цветами и бабочками, меняющими орнаменты на своих крыльях. Но самое главное – это страна резких контрастов. Если в одной ее части холодно и снежно, то в другой, за горами и озером, царит приятный для жизни климат. Он, словно заботливый хозяин, проявляет к людям доброту, дарит зеленые леса, где обитает много зверей и птиц, и глубоководные реки, полные рыбы.

Идвион делится на три части, и каждая отличается одна от другой. Страна, как и многие другие, пострадала несколько сотен лет назад в войне между кланами злых и добрых ведьм. Ядовитые зелья и необратимые заклинания изменили природу и уничтожили многие виды растений, животных и расы волшебных существ. Поэтому на юго-востоке Идвиона теперь холодно. Остроконечные горы, пики которых тянутся в мглистую высь и теряются в ней, заледенели. Северо-восточную местность называют Заморскими островами. В нее входят три больших острова: Арвидх, Ирьян и Асбьорн, часть полуострова Одиохорд и весь Коралловый фьорд. В этих местах владычествует умеренный климат, впрочем, как и на большей части территории Идвиона. А весь запад охватывают Поднебесные земли, где располагается гордая столица – Фанталата.

В последние полвека Идвион переживает не лучшие времена и существует обособленно. Страна ограничила торговлю, сбывает только соль, янтарь, бурый уголь, природный камень и олово, не ведет дела даже с близлежащими государствами.

По просьбе владыки Идвиона, Сверра, территорию страны от вторжений долгое время охраняли альбиносы – наемные существа, особенная раса профессиональных воинов, которую десятки лет назад искусственно создали ученые. Альбиносы отличались отсутствием сострадания, бесстрашием, физической и магической силой. Они наводили панический страх на врагов и добивались победы численностью.

Плодились альбиносы быстрее тараканов и вскоре стали свободным народом. Имея в своем сердце все самое зверское, злостное и скверное, они объединились, уничтожили своих создателей и принялись наниматься к королям за щедрую награду. Кроме безобразной души, они были еще и уродливы снаружи: бесцветная, почти меловая кожа, ни одного волоска на всем теле, острые ороговевшие отростки, торчащие из каждого позвонка на спине и сгибах локтей, глаза цвета замерзшей воды и множество рубцов, которые оставила война. Позже они намеренно шрамировали себе лицо и голову, вселяя еще больший ужас в своих противников. Их изуродованные оболочки хранили в себе силу льдов и снегов, они создавали тяжелые торосы и раздавливали ими врагов.

Сверр позволял альбиносам все, чего требовала их жестокая натура: насиловать, грабить, убивать. Большинство людей боялось противостоять Сверру, но некоторые смельчаки, желая освободиться от деспота, выказали сопротивление. Во главе их стояла Анеса, отважная идвионка. Она втайне организовывала встречи под разрушенным домом, произносила ободряющие речи, строила планы и своим примером вдохновляла народ. Но вскоре этому пришел конец.

Сверр заключил союз с ковеном злобных ведьм. Более того, он разрешил им жить на своих землях взамен на указание местонахождения Анесы и ее отряда сопротивления. «Чертополох» – так звался ковен, – ненавидели многие. Они насылали проклятия на скот и урожай, воровали детей для своих обрядов, вредили людям и даже убивали их. От их рук особенно страдало государство Кригар. Кригарцы охотились на ведьм давно, но те хорошо скрывались.

Мятежников альбиносы застали во время очередного собрания. Анеса сбежала на север страны, в Йорунский лес. Она преодолела много километров по Вересковой пустоши, а когда добралась до пограничной Гуландской крепости, то обратилась к кригарцам за помощью. Выслушав ее рассказ, они отправили гонца с известиями в свою столицу – Брависию. В ту же ночь крепость атаковали альбиносы, жестоко убили Анесу и всех кригарцев, кроме одного. Они передали через него послание, в котором угрожали расправой, если кригарский парламент вознамерится вмешаться в дела Идвиона. Эта угроза задела гордых кригарцев. Они напали на соседнюю страну, нарушив ее суверенитет и желая защитить идвионцев от Сверра, и хотели заключить с ними дружественный договор и разгромить войско альбиносов.

Кригарцы убили Сверра, уничтожили половину ковена ведьм – остальные сбежали, и на голову разбили альбиносов, которым бывший владыка Идвиона обещал даровать плодородные земли за победу над врагом. Выжившие альбиносы разбрелись на юг и запад страны, в мирные города и деревни. Хоть они и проиграли несколько сражений, но не собирались сдаваться или покидать Идвион. Мечта о собственных землях разжигала в них желание биться до конца. Поэтому идвионцы с благодарностью приняли своих спасителей и попросили стать союзниками в борьбе за свободу от жестоких существ.

Почти год длилась война между альбиносами и идвионцами с их союзниками, кригарцами. Способность чудовищ к быстрому размножению оттягивала момент заключения желанного для идвионцев мира.

Идвионский трон все это время пустовал. При жизни Сверр убил всех своих родственников. Регентом Идвиона стал градоправитель столицы, господин Бригберд. Однако он был слишком стар, чтобы занять трон, хотя этого хотел сам народ. Поэтому поиски законного государя продолжались.

Глава 1

Снег покрывал Суеверную долину с такой же щедротой и заботой, как мать укрывает свое дитя одеялом перед сном. Иной раз его выпадало столько, что он скрывал низенькие ели до самой макушки. В этом году Остроконечные горы, где и находилась долина, постигла менее жестокая судьба.

«Стоило ли умирать за Идвион?» – думал Бартлид, не обращая ни малейшего внимания на пролетающие над ним льдины. Такие мелочи не волнуют, если из брюха торчит внушительных размеров сосулька. Несмотря на крепкий мороз, Бартлид ощущал сильный жар и непрерывную боль. Он поднес дрожащую, пунцовую от холода руку к основанию плотно вошедшей в плоть сосульки. Дыхание сбилось, резь не позволяла потерять сознание. Он наблюдал за тем, как сосулька краснеет от густой крови, еле сочившейся из раны.

«И какой я после этого одерт? Какой я защитник идвионских земель? Трус!» – мысленно сказал он себе.

И верно, одерты не боялись смерти. Или, по крайней мере, тщательно скрывали свой страх. Военные, родом из Кригара, они обладали силой одной из природных стихий: огнем, водой, землей, воздухом. Кригарки рождались без колдовских сил. Но был ли раненый Бартлид достойным той силы и истинным борцом? Он не знал, так как не мог найти в себе храбрости, чтобы вытащить эту сосульку.

Рыча от боли, Бартлид зажмурился и зарылся ладонями в снег, словно это могло ослабить его страдания. Он умирал один. Другие одерты проносились мимо на конях и, увлеченные битвой, не замечали его. Лишь со свистом в бледно-синем небе пролетали все те же прекрасные, но в то же время смертоносные льдины. Крики воинов были для Бартлида как колыбельная песня перед наползающим сном. Веки его с каждым мгновением тяжелели, и он плохо различал голоса.

Бартлид засыпал вечным сном, с досадой размышляя о своей жизни. Он стыдился многих поступков, которые совершил, но не питал жалости к своей участи, потому что считал свой удел справедливым. У него не было особенных достоинств, да и мир вряд ли скорбел бы по его душе. Он только недавно начал помогать идвионцам и мог бы превратиться из ничтожества в героя, но не успел. «Не ради праздных дел создал Миртл человека, – подумал Бартлид, – и поэтому забирает мою душу». Он не оправдал ожидания Бога.

Неожиданно вдали кто-то запел. «Это, верно, тоненький и складный голосок певчей птички, что сладко струится из ее клювика». Бартлид решил, что уже отправляется на небо, где его песней встречают в Царстве Миртла.

Юная девушка склонилась над полумертвым телом. Бартлид приоткрыл глаза и принялся разглядывать, как он думал, небесную посланницу, которая призвана сопроводить его душу в иной мир. Ее локоны цвета густой смолы завитками струились по плечам, а глаза цвета весеннего омфалодеса внимательно разглядывали его рану. Девушка стянула с плеча сумку из козьей кожи, вынула из нее несколько пузырьков и улыбнулась. Одерт не мог поверить, что перед ним неведомой красы дева с гладкой, как воск, кожей и свежим румянцем лепестков чайной розы.

Непорочная дева приказала раненому считать до трех, но не успел он открыть рот, как она уже извлекла сосульку из его брюха. Бартлид издал такой крик, каким младенец встречает рождение. Потом он скорчился от боли и снова закрыл глаза. Он попытался сосредоточиться на звуках битвы: откуда-то сбоку доносились стоны раненых, ржали лошади и слышался лязг металла.

Бартлид ощущал то жжение, то холод, то облегчение. Он прерывисто дышал, но самочувствие его улучшилось. Через несколько минут Бартлид открыл глаза и осмелился взглянуть на рану. Оказалось, за это время посланница расстегнула его шубу, разрезала кожаный дублет, нанесла бьющие вонью в нос мази и начала сшивать края раны. Горячка отступила, и Бартлид узнал в спасительнице врачевательницу в серых одеждах. Они помогали раненым на поле боя и в лагере одертов, расположенном у подножия гор Финрейк.

– Как… как тебя зовут? – спросил Бартлид, когда она кончила латать его.

– Хенрика, – пропела девушка и исчезла.

Прежде чем появилась подмога, одерт терял сознание несколько раз. Проваливаясь в глубокую тьму, он слышал звон голоса врачевательницы.

***

Лагерь одертов насчитывал больше пяти тысяч человек и походил на небольшой военный городок. По всему периметру его окружал частокол. Внутри можно было отыскать все, что душе угодно: аптеку, кузни, игральный дом «Колода», бордель «Кошачьи коготки» и питейные заведения «Черный гусь» и «Топор». Городок оберегали часовые, целых восемьдесят голов, и раз в сутки начальник караула менял им клич.

Когда в северной части лагеря слышался рев, это означало, что одерты праздновали очередную победу кригарской военной песней: разжигали большие костры, в которые вместо дров бросали останки альбиносов. Такие костры были традицией, а отнюдь не жестокостью. А с юга доносились иные звуки – возгласы уже крепко напившихся и рыгающих в ритм одертов.

– Господин Рун-Стоун, – заверещал низенький паренек, шмякнувшись на спину. – Господин Ингвар тама… – продолжал он говорить, поднимаясь на ноги. – Скорее, господин! Он тама!

Густав Рун-Стоун, приземистый мужчина в дубленке из мериноса, неторопливо направился навстречу пареньку, только что извалявшемуся в снегу.

– Он… он это… Ну, господин Рун-Стоун, произошла белиберда, не иначе же… Брат мой в беде!

– Йозеф, Йозеф, я не понимаю. Успокойся, – в недоумении проговорил Густав.

– Господин Ингвар приказал брата моего, ну, Хеннинга, друга вашнего, наказать! Говорю вам, скорее пойдемте! Спасать его надо, а только вы сможете отговорить господина Ингвара. Злой дух в него вселился.

– Хеннинга? За что он приказал его наказать? – с недоверием спросил Густав.

– Сказал, что он это… ну, предатель.

– А он предатель?

– Никак нет, господин Рун-Стоун. Ну, какой из него предатель? Ха. Не он это, не он! Перепутали! Скорее же! Скорее! У озера они!

Не понимая до конца, что произошло, Густав поспешил за Йозефом.

Господин Ингвар был одним из тех, кто усовестил кригарский парламент и заставил его посмотреть иначе на Идвион. Он же ратовал за незамедлительное вторжение на территорию соседнего государства. По сей день он помогал защищать идвионские земли от врагов, поэтому шел на любые меры, если дело касалось безопасности Идвиона.

У крошечного озерца, коему и название не дали из-за его скромного размера, стояла группка одертов, а вместе с ними господин Ингвар. На берегу, связанный тугими веревками, лежал избитый до полусмерти Хеннинг. Это сделали, чтобы он наверняка не смог улизнуть от наказания. На лице у него были гематомы и отеки, вместо глаз остались лишь щелки, а нос от ударов превратился в лепешку. В центре озерца соорудили прорубь. Хеннинг рыдал, заклинал оставить его в живых, пытался встать, но у него ничего не выходило. Он падал снова и снова.

– Эрик, что происходит? – спросил спокойно Густав, тем не менее тревога в нем росла.

– Густав! Густав! Скажи ему, что я ничего такого не сделал! – рыдал Хеннинг.

Густав растерялся. Он не узнал Хеннинга, когда-то неустрашимого и сильного воина, готового с достоинством принять смерть. Теперь перед ним лежал трус и молил о спасении.

– Господин Ингвар, прошу вас, отпустите моего брата! – проскулил Йозеф, топчась перед ним как собачонка, желавшая получить кость. – Проявите же ваше прославленное милосердие!

Лицо Эрика Ингвара было непроницаемым. Глядя куда-то в заснеженную даль, он бросил:

– Йозеф, поди прочь или отправишься вслед за братом!

– Брат мой! Родной брат! Помоги мне! Не оставляй мою душу на милость этого безумца! – закричал Хеннинг.

Во взгляде Йозефа отразилась печаль. Братская любовь и желание жить вступили в неравный бой, разрывая его сердце на части. Йозеф дрожал от страха и душевной боли. Ноги сами собой понесли его обратно в лагерь, глаза он крепко зажмурил, потому что не мог глядеть на брата, а после закрыл уши, чтобы не слышать его зов. Йозеф знал, что если он не уберется и попытается спасти Хеннинга, то они оба умрут. Поэтому он сбежал.

Хеннинг завыл, смотря в удаляющуюся спину брата.

Густав заметил в глазах Эрика твердое решение наказать воина, но он все еще не понимал, в чем именно провинился Хеннинг, так ли страшен его проступок.

– Он предал нас, – коротко ответил Эрик на безмолвный вопрос товарища.

Какое-то время господин Ингвар молчал и медленно натягивал перчатки. Густава так и подмывало расспросить его подробнее обо всем этом деле, но он сдержался.

Эрик подошел к Хеннингу, схватил его за шиворот и по льду потащил к проруби. Предатель извивался, словно медянка, и истошно вопил. Эрик спустил связанного в прорубь, удерживая его тело под пузырящейся водой. Вскоре Эрик перестал ощущать толчки и отпустил Хеннинга.

***

Самые большие и просторные палаточные чертоги принадлежали Эрику Ингвару. Он занимал кригарскую должность виктигта одертов, то есть был главнокомандующим войском. Кровать в его палатке была аккуратно застелена шелковым покрывалом, а сверху лежали шкуры животных. Возле кровати стоял окованный железом сундук – там Эрик держал личные вещи и хорошее вино для себя. Рядом с кроватью лежал ковер с длинным ворсом – на него виктигт никому не разрешал ступать сапогами. Перегородка из орехового дерева отделяла зону отдыха от стола со стопками писем, свернутыми картами и жирандолью.

Слева от него одиноко покоилась софа с почти целой обивкой, хотя и бросались в глаза алые пятна от вина и прожженные дырки от пирлаты – полюбившейся всем заморской диковинки из Пратки, которая исходила весь мир и прославилась тем, что ее заворачивали в табачный лист, набивали махоркой и тут же курили без помощи трубки или мундштука. Но Эрик оставался верен привычкам, поэтому отдавал предпочтение своему коротенькому мундштуку из серебра с рельефными узорами. Он вставлял в нее пирлату и наслаждался чудным вкусом домашнего табака.

В противоположном от софы углу стоял двухдверный шкаф из каштана с фигурными столбиками, дверцы были из стекла и с карнизами. В нем Эрик хранил любимые книги по военному делу и искусству, философии и религии, маленькие картины, в основном натюрморты, кое-какую посуду и бронзовые статуэтки своих умерших псов. Он тяжело переносил разлуку с домом, поэтому не расставался с этим дорогим (но таким массивным!) предметом, благодаря которому ощущал внутренний уют и спокойствие.

В палатку вошли Густав, Холгер – мужчина с брюшком и тощими ногами и Йонгальф – молодой, но седовласый воин с благородным выражением лица. В руках последний держал кувшин с элем. Все трое занимали должности командиров полков.

– А где Видар? – спросил Йонгальф и поставил кувшин на стол.

– Мне безразлично, где он шатается. Я и вас не звал. – Эрик сел за стол с мрачным видом и начал нервно пощипывать свою короткую бороду.

– Да придет. Я же ему сказал, куда мы направляемся, – проговорил Холгер и расчистил стол от карт и писем.

Густав вытащил из шкафа глиняные стаканы и расставил их на столе. Холгер похлопал по плечу Эрика, расположился на соседнем стуле и принялся следить за тем, как Йонгальф разливает эль по кружкам.

– Выпьем за Хеннинга, – печально промолвил Йонгальф.

– Я не буду за него пить, – ответил Эрик, отодвигая кружку.

Густав, Йонгальф и Холгер обеспокоенно переглянулись, однако все же помянули погибшего. В этот момент в палатке появились блудница и еще один командир полка – Видар, пожилой мужчина с поджарым лицом, светлой бородкой и серьгой в ухе. Он угрюмо оглядел стол, недовольно хмыкнул и устроился на софе, бесцеремонно усадив девицу себе на колени.

– Отмечаете? – спросил Видар с оскалом. – Разве есть что отмечать?

Ему никто не ответил. Видар обвил за талию блудницу, чмокнул ее в плечо и велел массажировать ему шею. Огрубелыми пальцами она принялась разминать толстую кожу, избегая прикосновений к его блестящим от жира волосам.

В палатке повисла непривычная для их встреч тишина. Холгер почесал живот и решился прервать молчание:

– Что ж мы за кретины такие? Пришли без триктрака. Надо было у Йозефа взять да сыграть на сотню йонк, а?

– Ну-ну. Йозефу не до того, тупица, – проговорил Видар с полузакрытыми глазами. Блудница, сжимая губы, старательно делала свое дело. – Горе у паренька.

Сидящие за столом непроизвольно бросили взгляд на Эрика, как ни в чем ни бывало смакующего эль из трав, можжевельника и ячменя.

– Ты виктигт, да, но не волен убивать друзей, – обратился Видар к Ингвару, но тот по-прежнему не откликался на его уколы. – Расправляться с кригарскими воинами без обсуждения и суда, Эрик, – подло, – продолжил он и раздраженно скинул с себя руки блудницы. – Хеннинг во все времена был нам верен! Он был твоим другом.

Эрик не спешил отвечать. Ему не хотелось оправдываться. Не впервые Видар злобно скалил зубы, проявлял фривольность и самонадеянность.

– Заткни грызло, Видар! Помни, с кем ты говоришь. Мы не можем знать наверняка, был Хеннинг предателем или не был, – заговорил Густав. – Наш виктигт не стал бы убивать Хеннинга просто так. Верно же, Эрик?

– Твой вопрос лишен всякого смысла, – ответил Эрик, сидя неподвижно и глядя в пустоту.

Видар же не мог усидеть на месте, он с силой оттолкнул девку и вскочил.

– Не выношу твоего молчания. Дерзкий юнец! Похоже, дурь из тебя года еще не вылущили.

– Я уже готов каблуком прищемить твой длинный язык, лишь бы ты прикрыл пасть. Хотя бы сегодня оставь свои нападки. Нам всем нелегко. – Йонгальф пытался произносить каждое слово спокойно. – Эрик, я доверяю тебе, ты знаешь это, но хотелось бы, чтобы ты объяснился перед нами. Не как перед командирами полков, а как перед твоими друзьями. Все-таки Хеннинг был одним из нас.

– Кто твой осведомитель? Кто эта тварь? Назови имя! – потребовал Видар.

– Это тайные сведения, которыми я не могу с тобой поделиться. Ни с кем из вас, – произнес Эрик.

– Ай! Хеннинг не был предателем, мальчик! – не унимался Видар, нависнув над Эриком. – Нет, он бы никогда не харкнул своей стране в рожу. Эрик, ты должен был обсудить это с нами, а не вести себя как… как бы помягче выразиться… как самодур. Эти драные осведомители за золото наплетут тебе с три короба!

Эрик сжал в руке кружку, задрал голову, чтобы видеть лицо Видара, и ответил:

– Твоя вера меня не интересует. И ты бы послушал друзей и притих, пока тебе на хвост не наступили.

– Видар, угомонись! Ты перегибаешь, – послышался гнусавый голос Холгера. – Эрик, почему же ты нам не рассказал о предательстве Хеннинга?

– Потому что вы захотели бы остановить меня.

– И правильно бы сделали! – Видар все еще нависал над Ингваром. – Хеннинг не был предателем! Кто бы что ни напел тебе – соврал. И я найду того прихвостня и перережу ему глотку, а потом…

Эрик вскочил, опрокинув стул, разбил свою кружку о голову Видара, тот закричал. Лоретка с визгом умчалась из палатки. Видар ощутил, как холодные струи эля ползут по шее. Командиры молчали, не желая прерывать Ингвара. Каждый из них понимал, что Видар заслужил такого ответа за свою вольность. Эрик схватил за загривок Видара и со всей силы приложил его об стол. Видар словно оцепенел. В его ухо затекала кровь из рваной раны у виска.

– Я в отвратном настроении, – промолвил негромко Эрик. – Уж не знаю, как я так терпеливо слушал твою чушь. Я уважаю твое умение рубить башки альбиносам, но больше ничего толкового в тебе не нахожу. Знаешь, я сделал определенные выводы, ведь ты уже не в первый раз разговариваешь со мной таким тоном и выражаешь недоверие. Думаешь, я недостаточно умен, чтобы быть виктигтом? Тогда почему ты не стал им в свои пятьдесят?

Видар чувствовал пульсирующую боль. Ему хотелось уйти из палатки своего виктигта и обратиться к врачевательницам больше, чем говорить, поэтому он молчал.

Эрик потянул Видара за волосы, а затем снова с силой прижал его рожу к столу. Раз за разом он повторял эти удары, пока командир не начал плеваться вязкими слюнями с кровью.

– Твое поведение убедило меня лишить тебя командования полком. На твое место будет назначен кто-то другой, кто не подвергает сомнению решения своего виктигта. Ты понял? – прорычал Эрик.

– Понял, – прошипел Видар, отрываясь от стола и вытирая рукой кровь со щеки. Не оборачиваясь, он стремительно вышел из палатки.

Виктигт невозмутимо оглядел остальных. От них он протестов не ожидал, но понимал, что объясниться все-таки придется. Йонгальф был прав.

– Мой осведомитель принес мне письмо, написанное рукой Хеннинга и отправленное альбиносам. Хеннинг – предатель, и он получил по заслугам. Пусть его рассудит Миртл.

– Альбиносы читать, что ли, умеют? – хохотнул Холгер, но суровые взгляды командиров заставили его осознать неуместность шутки.

– В письме были данные о расположении нашего лагеря. Хоть оно и не дошло до врагов, я все же переговорю с обозным, и в ближайшее время мы передислоцируем.

Холгер удивленно присвистнул. Лицо Густава пошло красными пятнами, губы задрожали от невысказанной брани. Йонгальф выразил общее мнение командиров:

– Раз так, Эрик, то ты поступил по чести.

– За таковское никакие молитовки не помогут Хеннингу. И зря Йозеф глотку дерет и слезы проливает. – Холгер отпил эля. – Ты ему рассказал правду?

– Нет, – качнул головой Эрик.

– Я сам расскажу. А на Видара не сердись, Эрик. У него дурной опыт с осведомителями. Тятьку его зарезали из-за осведомителя одного…

– Я устал, – оборвал его Эрик, – и хочу поспать, поэтому проваливайте.

Холгера и Йонгальфа не пришлось просить дважды. Лишь Густав на мгновение задержался.

– Если хочешь продолжить разговор о Хеннинге, то я бы попросил выбрать для этого другой день.

– Ничего такого, друг. Я ведь не остановил тебя на озере, – промолвил Густав. – Лишь хотел сказать, что Бартлид чувствует себя лучше. Идвионские врачевательницы – волшебницы.

– Я наведаюсь к нему завтра.

Оставшись в одиночестве, Эрик подошел к сундуку и достал оттуда серебряный ларь, усыпанный драгоценными камешками, а из ларя вынул образок с изображением Миртла и его символов – трех лучей в уголках. Бог приблизил Солнце, растопил лед и дал жизнь землям, населив их людьми. В Миртла веровал весь Горноземный континент, где, кроме Идвиона и Кригара, ютились еще такие государства, как Верналь, Декия, Калвер, Гренерад и Берсег.

Но рассеять мрак Миртлу до конца не удалось. С приближением Солнца некоторые тени улизнули под землю. Тень Миртла стала их хозяином, его называли Возмездием, ибо о нем он мечтал. Оставлять людей в этом мире без помощи Бог не мог, поэтому совершил Священный акт – barhlöm, в результате которого Он создал Котлован, наполненный энергетической эссенцией, из капли своей крови. Все, кого наградили магическими умениями: чаровницы, одерты, жрицы и другие, – черпали свои силы из Котлована. Они противостояли Тени Возмездия, Первоте́ни, и ее слугам, демонам, а другие, кто был на стороне зла, противостояли Миртлу. Одерты же использовали силу только при острой необходимости: когда учились ей овладевать, в войне за правые дела и для защиты невинных. Они, в отличие от ведомых Тени, берегли эссенцию.

Пристроив образок к жирандоли, Эрик сел на стул и приступил к молитве. Перед Миртлом не следовало вставать на колени, с ним говорили как с равным, как с отцом или верным другом. Эрик молился о прощении и помиловании души Хеннинга. Он просил Бога принять его друга в свою Твердь, где о нем бы заботились божьи слуги – миртлики.

Вытерев с щеки слезу, виктигт закончил первую молитву и принялся за вторую.

Глава 2

Эверлида, как и остальные врачевательницы, носила серые одежды, чтобы отличаться от одертов и мирных жителей. Она одевалась в льняные рубашки с растительной вышивкой на рукавах. Идвионки, а Эверлида была как раз одной из них, обожали кружева и не боялись полупрозрачной ткани. Увы, у Эверлиды не было достаточно средств, поэтому она не могла позволить себе кружево. Однако часто любовалась одеждами Хенрики. Во весь голос восхищалась ее гипюром, шелком, тафтой, шифоном, репсом, бархатом.

В Идвионе свобода в выборе одежды – добрая воля мужчин за женскую покорность. Женщине дозволялись смелые ткани и необычные наряды, поражающие некоторых особо консервативных иностранок, но зато на них налагались другие значимые запреты. Строгое воспитание выкорчевывало из идвионок похоть, строптивость и в какой-то мере трезвую рассудительность. Мало кто задумывался, почему слово мужчины – это слово Бога, а слово женщины – просто слово. А если кто и задавался подобным вопросом, то мужчины заявляли: «Ты видела, в чем ходят кригарки? Замотанные по уши! А у тебя даже плечи открыты. И кто из вас в тюрьме?» И идвионки верили. А Эверлида уж тем более верила всему, что скажет ее отец.

Грея руки о дымящуюся кружку с чаем из мяты, тимьяна и лемонграсса, она болтала в слабом свете почти догоревшей пары свечей и таращилась на Хенрику. Та старательно измельчала в ступе лекарственные травки для будущих мазей. По палатке Хенрики струился удушливый резкий запах, уже привычный обеим девушкам, оттого они и не обращали на него никакого внимания.

Эверлида наслаждалась каждым мгновением, проведенным с подругой. Она уже давно для себя решила покинуть лагерь, но все не могла набраться смелости сообщить об этом Хенрике.

– Завтра домой, да? – спросила Эверлида с кружкой у рта, а затем сделала три громких и больших глотка.

– Не знаю, Эва. Не уверена, – ответила Хенрика с сожалением. – Подожду, пока оправятся те двое из одертов. Уж слишком серьезными были их ранения, нужен контроль еще пару дней.

– Поглядите, какая ответственная, – с шутливой укоризной сказала Эверлида. – Напрасно ты их жалеешь! – В ее глазах скользнула тень презрения. – Они, конечно, герои, и я им благодарна, но ты погляди, что творится кругом.

– И что же творится?

– Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как одерты выдворили ведьм и альбиносов. Самое интересное, что каждый из них знает наш язык, да так, что и не отличишь их от идвионцев. А нам, дуракам, они говорят, мол, с детства языки разные учат. А зачем? Везде не побываешь. И ладно бы с ним, с языком этим, так ведь все еще никак лидера Идвиона избрать не могут. Один не подошел, второй… Видать, костью в горле у кригарцев эти люди, не захотели под их дудку плясать, вот они их и погнали пинками с трона.

– А разве такое не идвионцы решают? Ну, вышестоящие.

– Хенрика, ты же вроде не дура. Кригарцы учили наш язык не просто так… Мне мой батюшка поведал, почему. – Эва скорчила физиономию всезнайки, ожидая от Хенрики расспросов.

– Ну и что он сказал?

– А то, что чужеземцы победят альбиносов, и все… И все, Хенрика! Захватят власть в свои руки, а нас в рабов превратят, понимаешь? Можно уже смело называться Южным Кригаром.

Хенрика вздохнула и отставила ступу. Такого она еще ни от кого не слышала и испугалась.

– Зачем им наши земли?

– Они у нас плодородные. Война как раз из-за них. Всем территория нужна. Вот почему у нас до сих пор ни короля, ни королевы. Кригарцам не выгодно.

– Что это ты в последнее время на них обозлилась?

– Чего-то они замышляют недоброе, а мы им жизни спасаем. Сколько раз уж думала, правильно ли это, и не знаю… – потупила взгляд Эва, чувствуя, что скрывать свой уход от Хенрики больше не может. – Иной раз предательницей себя ощущаю.

– Это ведь ради Идвиона, а не ради одертов.

– Не хотела тебе говорить сегодня, но все равно придется. Какая разница: сейчас или потом, да?

– О чем ты? Что не хотела говорить?

Эва до боли закусила нижнюю губу, уговаривая себя рассказать о своем решении. Или, скорее, о батюшкином. Девушка не осмелилась посмотреть на взволнованную Хенрику, но все же заговорила:

– Мне думается, я все же отдала дань одертам и спасла много жизней. В следующем месяце я решила отправиться на западный фронт, где наши идвионцы войну ведут. Опротивели мне эти одерты.

Хенрика заметно огорчилась и не отрывала глаз, наполняющихся слезами, от Эвы.

– Как же так? Если ты уйдешь, кто останется здесь?

– Ты останешься, одертам хватит тебя с лихвой. На Этель, Стеллу, Маргарет и других глупых куриц особых надежд у меня нет, а вот на Доротею и Гертруду – вполне. – Эверлида помолчала, затем продолжила: – А пойдем со мной на западный фронт?

Хенрика, отвернувшись от Эверлиды, задумалась. Раньше ей казалось, что она навечно обязана одертам за освобождение Идвиона, но шли месяцы, а жизнь лучше не становилась. Что хорошего в войне? С другой стороны, что еще могли сделать одерты? И что они попросят взамен за победу над альбиносами? Или они куют победу из милосердия к соседям? На эти вопросы ни у кого не было ответов. Судачили, что своих ближайших родственников Сверр поубивал еще при жизни, а охотников становиться новым главой государства днем с огнем не сыскать. Но кого они обманывают? Где же это видано, чтобы никому не хотелось на трон?

Однако уйти на западный фронт Хенрика не могла. Ее грызла совесть, шепча, что это предательство по отношению к своим избавителям. Все же именно благодаря одертам в дома идвионцев среди ночи не врываются альбиносы, не воруют провизию, не насилуют женщин, не убивают скотину ради забавы и не травят детей дикими псами. Можно спать спокойно, хотя и не всем. Большинство мужчин призваны воевать в рядах охроносцев – идвионских солдат в охровых плащах, другие работают, а женщины в ожидании окончательной победы воспитывают детей в одиночку. Разве это и есть тот мир, о котором мечтали идвионцы?

С улицы доносился хохот и немелодичная речь кригарцев. Язык их казался идвионцам резким и порой страшным. Отвратительное поведение завершало грубый облик освободителей. Эву сердило в них все, даже веселый смех.

– Мы должны одертам… – неуверенно сказала Хенрика.

– Не знаю, как все, но я им ничего не должна, – раскраснелась Эва. – Я… нет, я не останусь. Ухожу немедленно! В лагере столько убийств помимо войны! Ну их, кригарцев этих! Они по своей природе злые и непредсказуемые. Такие громкие! И еще пьют много сливянки. За любую провинность режут друг друга, дерутся и бесконечно спорят. Я была готова мириться с этим, сколько хватало моих сил, но я больше не хочу оставаться здесь ни минуты. К счастью, мы вольны выбирать. И теперь я выбираю западный фронт.

Следующим утром Хенрика проводила Эверлиду к порталу. Одерты понаставили их по всей стране для быстрого перемещения. Выглядела эта невидаль престранно, и Хенрика не уставала ей удивляться. Каменный туннель, короткий, в конце которого иногда была дверь, а иногда нет. В туннеле, куда направлялась Эверлида, дверь вела в Фанталату. Хенрика обняла подругу на прощанье и пообещала ей писать письма.

Уже в лагере она незаметно смахивала рукавом остатки грусти с щек и кивала в ответ здоровающимся с ней одертам. «Говорят, что по природе своей кригарцы прескверные и скрытные, но вдруг такими их сделала война? – думала Хенрика. – Ведь наш народ всегда держался обособленно от других государств, и мы не имеем возможности даже сравнивать».

Целый день Хенрика размышляла об уходе Эвы на западный фронт. Приходилось туго, она путалась в мазях, отвлекалась и постоянно переспрашивала врачевательниц или одертов о том, что они сказали ей секунду назад. К вечеру, совсем выбившись из сил, она присела на скамейку в палаточном госпитале с кучей тюфяков, на которых после сражений лежали раненые. Благо, таковых уже не осталось – излечить удалось всех.

В палатку нырнул кряжистый одерт, под два метра ростом. Одной рукой он крепко сжимал штоф с водкой, а другой держался за рукоять меча.

– Вы ранены? – спросила Хенрика, замечая во взгляде воина что-то злое.

– Можно и так сказать, – хрипло засмеялся он. – В штанах у меня что-то твердое. – И он разразился противным хохотом, явно гордясь столь остроумным ответом.

Хенрика сжалась на скамейке, оцепенев от страха.

– Ну что, врачевательница, глянешь, чего у меня там? – продолжал он издеваться. – Чего умолкла? Язык проглотила? – Не дождавшись ответа, он осушил штоф с водкой и швырнул его на пол. – Вот я и готов!

Вскочив на ноги, Хенрика ринулась к выходу, но одерт резво преградил ей путь. Врачевательница закричала и получила за это громадной ладонью по щеке. Хенрика упала, испытывая немеющую боль в челюсти, одерт бросил ее на тюфяк, точно она мешок с зерном. Она закричала, ощущая во рту привкус крови, верно шедшей из рассеченной губы. И снова получила удар по лицу. Хенрика старалась вырваться из ручищ одерта, но больше не осмеливалась звать на помощь. Лишь рыдала, отталкивала его и наносила слабые удары по корпусу человека, который, казалось, был высечен из камня.

От одерта разило алкоголем, он что-то говорил, но Хенрику оглушал стук собственного сердца. Мужчина схватил обе руки врачевательницы и вытянул их над ее вертящейся во все стороны головой. Потом лег на нее сверху и начал задирать юбку. Хенрике не удавалось пошевелиться под этой громадиной. Как же она желала провалиться в забытье, лишь бы не видеть и не чувствовать того, что с ней собираются сделать!

Хенрика хныкала, просила Миртла помочь ей и не наказывать, хотя не совсем понимала, за что Бог решил проучить ее. Она послушная дочь благочестивого отца, скромная и кроткая. Одерт, раздраженный ревом Хенрики, сжал ее щеки и что-то пробурчал по-кригарски, а затем вновь ударил ее. Кровь и слюни пузырились на губах, а боль в челюсти почти не ощущалась – страх скрыл все физические чувства. Коленом насильник раздвинул ей ноги, а затем принялся стягивать с себя штаны, тяжело дыша ей в лицо.

Но милостивая судьба не позволила случиться непоправимому – два других одерта, случайно заглянувших в госпиталь, отбросили товарища в сторону. Пока они выталкивали его на улицу, он падал, спотыкаясь о спущенные портки. Хенрика же, не теряя времени, поднялась с тюфяка и убежала. И бежала она долго, не оглядываясь и ни о чем не задумываясь, до портала.

В столице, окутанной ночным мраком, Хенрика спряталась под раскидистым дубом и разрыдалась. Как жаль, что даже в свободном Идвионе царствует безнаказанность, а бессилие снова возвращает себе власть! Она расскажет обо всем отцу, уж он найдет способ, чтобы покарать всех кригарцев. Пусть их изгонят из Идвиона! Они не лучше альбиносов, даже хуже!

Разве такой в представлении одертов должна быть интимная близость? Хенрике она всегда казалась добровольной. Акт любви в ее мечтах был полон нежности и ласки, а не грубости и принуждения. Хенрика зарыдала сильнее, оплакивая горький и омерзительный опыт. Все, о чем рассказывали идвионкам в детстве, никак не соответствовало тому, что их ожидало в реальной жизни.

Сверр наплевал на все традиции Идвиона, бережно пронесенные через поколения, когда заключил договор с альбиносами, позволив им творить беззаконие на улицах. Гувернантка Хенрики каждый день талдычила ей об обычаях, зачитывала законы, наставляла и подсовывала нудные талмуды, в то время как в соседнем доме оглушительно кричала девушка и призывала спасти ее от насильника. Но никто на выручку ей не спешил. В те страшные времена маленькая Хенрика, сидя за столом за книгой, закрывала уши и читала. Читала о том, что не помолвленным или не вступившим в брак мужчине и женщине нельзя оставаться наедине друг с другом в одном доме. Встречи с мужчиной должны происходить в общественных местах, а замужество возможно только после девятнадцати лет. И необходимо помнить, что родители не обязаны считаться с мнением дочери, хотя мнение сына в таких вопросах учитывалось. Брак с человеком иной народности всегда осуждался.

Она слепо соглашалась на все правила игры Идвиона. Она верила рассказам строгого отца и чтила мнение ласкового брата. Оба оберегали ее от злобы окружающего мира, давали добрые советы, учили быть вежливой и прислушиваться к мужской мудрости. И она была послушной. Но теперь она задумалась: а были ли они правы?

Хенрика чувствовала, как лицо раздулось от побоев. Она вздохнула, вытерла слезы и неожиданно осознала, что ее признание отцу в том, что ее чуть не изнасиловал одерт, лишь оттянет победу над альбиносами. Идвионские мужчины слабы и не избавятся от врага своими силами. Они не умеют сражаться так, как одерты, и не обладают магическими силами.

Сливаясь с темнотой, Хенрика решилась на молчание.

***

Бартлид вошел в палатку Эрика Ингвара в добром здравии. Они обнялись и обменялись приветствиями. Эрик подумал, что следует отпраздновать счастливое событие, к тому же ему тоже было чем порадовать друга.

– Эля? Сливянки? – спросил Эрик, направляясь к шкафу.

Но Бартлид отказался. Эрик обернулся и с недоумением посмотрел на друга. Раньше отказов выпить, закурить и посетить Розовую долину от него он не получал.

– Ты сделался служителем святилища или я чего-то не знаю? Хотя и те порой выпивают и ходят к женщинам, – отшутился виктигт и все равно вытащил из шкафа кувшин сливянки и две кружки.

– Я же сказал: не буду, – серьезно произнес Бартлид и опустился на софу.

Эрик рассмеялся, взял кружку для себя и сел за стол. Он попивал сливянку, продолжая посмеиваться. И зачем Бартлид, великий пьяница, разыгрывает перед ним трезвенника?

– Эрик, я чуть не умер тогда, – сказал Бартлид с грустью. Глаза его заблестели. – Я мог быть среди тех замерзших трупов, что складывают на телегу и переправляют в Кригар. От этой мысли мне до сих пор не по себе. Пэра больше нет, ты знаешь? – Эрик печально кивнул. – Торвальда тоже, и Оскара, и Юхана… Ведь я мог быть одним из них. Мог вернуться в Кригар в телеге мертвецов. Но мне повезло. Если бы меня не нашла врачевательница, я бы здесь сейчас не сидел.

– И верно. Ты бы не сидел здесь, не поражал меня отказом выпить и не был бы новым командиром полка. – Эрик отпил сливянки и улыбнулся.

Бартлид резко выпрямился и вскочил. Эрик не предполагал, что назначение настолько поразит его.

– Почему я? – спросил Бартлид.

– Ты верен мне, Бартлид. Несмотря на все твое шалопайство и неуверенность в себе, ты умный человек.

– Пьянок больше не будет. Ранение заставило меня о многом задуматься. – Бартлид сел за стол напротив Эрика. Было видно, что он размышлял о случившемся не один день. – Я не хочу быть тем, кем был. Он, тот Бартлид, омерзительный. Меня аж воротит. И вот сейчас… ты… ты повышаешь меня в звании и… – Бартлид от волнения учащенно дышал. – Это знак, Эрик. Теперь я на верном пути. Обещаю, что не подведу тебя.

Эрику больше не хотелось смеяться. Он отпил еще сливянки, пытаясь понять Бартлида. Не часто ранения заставляют кригарцев переосмыслить собственную жизнь.

– А… погоди. Какой у меня будет полк? У нас прибавление? – торопливо спросил Бартлид.

– Нет, прибавления не будет. Я ставлю тебя на место Видара. В последнюю нашу встречу он нарушил и законы вежливости, и законы войны.

– Но… Видар наш друг. Как же это?

– Мне он никогда не был другом. Но воин он хороший. Это единственная причина, почему я до сих пор не выпер его из лагеря.

– Как-то мне неловко, Эрик. Не хочу вставать между Видаром и его полком. – Бартлид принялся наворачивать круги вокруг стола.

Эрик вытащил из нагрудного кармана сюртука плоский футляр, вынул из него пирлату, поместил в мундштук и сунул себе в рот.

– В отличие от Видара его полк не оспаривает мои решения. Они дали клятву Кригару и парламенту. Как и мы все. Клятвы – дело святое.

Эрик поднес пирлату к огоньку свечи и задымил. Бартлид продолжал тревожно шагать по палатке, что-то бормоча себе под нос.

– Прекрати, от тебя уже голова кругом, – велел Эрик. Бартлид послушался и плюхнулся обратно на софу. – Ты меня пугаешь. Серьезно. Какой-то ты уж совсем другой человек сделался после ранения. Тебе что, камень голову пробил? Успокойся. Уж лучше бы ты выпил.

– Нет. Пить я не буду. Как раньше уж точно. А могу я увидеть свой полк? Ты меня им представишь?

– Наконец-то дельный вопрос! – воскликнул Эрик и стряхнул пепел на пол. – Они обрадуются, увидев тебя.

– Как же. Будут визжать, точно девки.

Эрик надел дубленку, приобнял подошедшего к нему Бартлида, и они вышли из палатки.

Глава 3

В Фанталате царили порядок и чистота. Если смотреть на город с высоты, например, с башни Миртловского святилища, миртлиума, то можно заметить, что улицы образуют сетку. Внутри квадратов ютятся каменные домишки. На каждом доме висит флаг Идвиона – охровый вёх, ядовитое растение, а в саду растут альгерады, в народе зовущиеся цветами вечной чести. Их сажали за низкой оградой перед домом, дабы все могли любоваться крупными бутонами желтого цвета. Бывало, над опозоренными семьями народ вершил правосудие: вырубал им эти самые цветы. Пустой палисад становился наглядным доказательством того, что семья неблагочестивая. И об их проступке помнили долго – бутоны альгерад зацветали лишь на третий год.

Идвионцы стремились вести порядочный образ жизни, ну, или хотя бы делали вид. За закрытыми дверями этих прелестных на первый взгляд домов таилось многое. То малое число неприлично зажиточных людей не выставляли напоказ свое богатство – кичиться золотом было не принято. Идвионцы с почтением относились друг к другу, сословные предрассудки обходили их стороной. Они были идеалистами и верили, что союз двух членов благонравных семей – то единственное, что важно на свете. Это убеждение было еще одной причиной, из-за которой Хенрика решила хранить в тайне все, что случилось с ней в лагере. Одна ее часть желала стащить маску благородства с физиономий одертов, а другая противилась этому.

Через несколько дней после попытки одерта изнасиловать ее, врачевательница полностью оправилась. Все признаки, что напоминали об унизительном событии, сошли с ее лица и тела с помощью чудодейственных мазей. Родным она поведала лживую историю об альбиносе, избившем ее, когда она пыталась спасти одерта. Врачевательницам из лагеря же отправила весточку, в которой рассказала о своем намерении уйти с Эвой на западный фронт.

Но ей требовалось время, чтобы осуществить задуманное. Горожане обращались к ней за помощью, и она с утра до ночи ходила по домам и лечила недуги. Некоторых принимала у себя – больные стекались к ней из разных уголков Идвиона. Вскоре Хенрика позабыла о гнусной попытке одерта обесчестить ее и научилась вновь наслаждаться подаренным ее стране спокойствием. Но один престранный случай все изменил.

Дом Эсбертов пустовал: экономка взяла выходной, конюх по имени Нентер отлучился к соседской горничной, а называть живым существом мать Хенрики, спавшую непробудным сном после бутылки виски, никому не приходило в голову. Бабка девушки ушла на базар с молоденькой служанкой, отец и брат же трудились в поле. Чистокровные аристократы, они не гнушались физической работы и иногда помогали крестьянам. Начиналась пора, когда необходимо было подготовить землю к посеву, рук не хватало. Хенрика же ворковала над своими тепличными травами. Многие из растений, которые она выращивала, слыли крайне редкими, поэтому она очень их берегла.

Сквозь крышу теплицы и ее стеклянные стены, покрытые росой, лился солнечный свет. Внутри пахло свежей зеленью с примесью чего-то резкого, лекарственного. Врачевательница привела в надлежащий вид тридцать с небольшим растений и теперь, напевая лирическую песенку, состригала сухие листики с ветвей пушистого растеньица. Ее мысли витали где-то далеко от земной суматохи, поэтому она не услышала зов незнакомого мужчины у ворот. Лишь спустя какое-то время Хенрика заметила высокую фигуру в черном, маячившую за окнами теплицы. Чтобы узнать в ней одерта, особого дара не требовалось. Нелепые рубашки с высоким горлом и кучей пуговиц, свободные брюки из бархата и дубленки носили только они.

Одерт вошел в теплицу и угрюмо глянул на Хенрику, заставив ее съежиться и вспомнить о недавно пережитом ужасе в лагере.

– Доброго вам дня, госпожа, – промолвил он. – Меня послал за вами виктигт, мол, поговорить ему с вами надо бы.

На лице Хенрики отразилось изумление. Хоть его новость ее и огорошила, она постаралась скрыть свои эмоции от незнакомца. Девушка сжала покрепче в руке ножницы и, набравшись храбрости, дрожащим голосом произнесла:

– Нет.

Одерт недовольно покосился на Хенрику и молчал минуту-другую. Ему во что бы то ни стало нужно было уговорить врачевательницу пойти с ним, но он не отличался чуткостью и знал об этом.

– Как это нет? – недоуменно спросил одерт. – Так ведь… виктигт зовет.

– Если ему надо поговорить со мной, так пусть явится сам, – сказала Хенрика, уверенная, что виктигт никогда на это не пойдет.

Одерт захохотал и качнул головой:

– Нет уж, госпожа. Виктигт Ингвар не ходит по тутошним повитухам, дабы учинять разговоры. Он отдает приказ, и люди идут.

– Повитухам… – повторила Хенрика, крайне оскорбившись. – Скажите, Идвион теперь свободная страна?

– А как же, свободная.

– Так вот если свободная, тогда я имею право отказать вам и никуда не идти, понимаете? И уж тем более не слушаться приказов виктигта.

Глаза одерта забегали по растениям. Он какое-то время подыскивал уместный ответ.

– Нет, госпожа. Виктигт велел, чтоб без вас я не возвращался. Смилуйтесь и ступайте со мною, – упрямился одерт. А потом добавил сквозь зубы: – Пожалуйста.

– Если вашему виктигту нужно поговорить со мной, тогда пусть приходит сам! Вот так ему и передайте.

Одерт помнил наказ – относиться к врачевательнице с уважением. Поэтому он не стал требовать от нее повиновения, хотя и задумался над тем, чтоб взвалить ее на плечо и притащить виктигту. Вместо этого одерт смачно плюнул на пол и молча вышел из теплицы.

Спустя два дня после визита одерта Хенрика навестила уважаемую, но крайне несносную идвионку. Ей не скоро удалось вырваться из цепких рук старухи. По дороге домой Хенрика думала о скором отъезде на западный фронт. Ее это событие радовало, а вот погода – совсем нет. Дул северный ветер с Магнолевого моря. От холода у Хенрики стучали зубы.

Фасад дома Эсбертов обвивал лимонник. Его-то Хенрика и рассматривала уже несколько минут кряду. На губах девушки появилась блаженная улыбка: она представила, как вскоре будет заваривать ароматный чай с плодами растения и наслаждаться напитком вприкуску с грушевым пирогом.

Наконец Хенрика вошла в свое жилище и поставила сумку на столик. Внутри все не выглядело таким же серым и бездыханным, как снаружи, даже наоборот. Стены были отделаны бледно-васильковой жаккардовой тканью с изображением птичек, тянущихся клювами к сочным плодам ягод. На каждой стене висели гобелены с четырехлепестковой лилией и другими растительными узорами. Окна задрапированы тяжелыми и плотными шторами, края которых обрамляла канитель, а дорогие темные ковры устилали полы. И повсюду, в каждом углу, стояли большие горшки с богато цветущими растениями.

У лестницы Хенрику остановил ее брат, Винсальд. Он был высоким и худощавым юношей с крупными чертами лица, чем и походил на сестру.

– Ты сегодня поздно. – Винсальд заламывал короткие пальцы с обкусанными ногтями – по всей видимости, его что-то тревожило.

– Госпожа Уинокен держала меня в заложниках. Что случилось? Бабушка вновь взбеленилась?

– Нет, она у соседки в гостях. Хенрика, к тебе пришел… – тихо начал Винсальд, но, услыхав шорох из кухни, умолк. Его потряхивало, а на лбу блестели капельки пота, хотя в доме стояла прохлада. – Господин к тебе пришел. Нентер слишком занят кобылой, а экономку я отправил убираться наверху. Иди, тебя ждут. – Брат подтолкнул сестру к кухне, а сам тихо прошел в гостиную и разместился в кресле.

Хенрика вошла в комнату и увидела молодого мужчину, лет тридцати или чуть больше, сидящего за круглым лиственничным столом. Это был Эрик Ингвар, но она посчитала его за очередного посланца настырного виктигта. Врачевательница и помыслить не могла, что к ней в дом когда-нибудь впрямь явится сам виктигт, да еще и по ее шутливому указу.

Пахло табаком – очевидно, одерт курил. Увидев Хенрику, он поднялся со стула и кивнул в знак приветствия, а потом наглым оценивающим взглядом смерил ее с макушки до пят. Телосложением пришлый одерт, как подметила Хенрика, был крепок, выше ее брата на целую голову. И на кригарца не похож, ведь обычно они белокурые и голубоглазые, а у этого волосы сурьмяные, зачесаны назад, лишь пара прядей падает на широкий лоб. И глаза черные. Однако одет он был как кригарец. Может, слегка изысканнее – на спинке соседнего стула девушка заметила длинную дубленку из черной кожи с мехом горностая, но этому Хенрика не придала особого значения. Ее внимание привлек глубокий порез на его руке. Врачевательская чуйка порой раздражала, звенела в голове, не давала покоя.

– И давно у вас эта рана? – спросила Хенрика.

– Любопытное начало беседы, – удивился виктигт, взглянув на свою ладонь. – Не помню.

– Вы уж извините, – порозовела Хенрика, – но меня смущает ее вид.

– А мне кажется, это мелочи, – опустился на место виктигт. – Рана затягивается.

– Это не так.

Виктигт равнодушно и молча смотрел на врачевательницу.

– Позвольте обработать вам рану? – спросила Хенрика и улыбнулась.

– Я не за этим явился.

– Не могу пойти против своей природы. Это врожденное. С простудами и всякими болезнями иначе, их я не чувствую, а вот раны и переломы – как зуд. Короче, вылечить вас – мое условие для продолжения нашей беседы.

– Ладно, – уступил виктигт и небрежно положил больную руку на стол.

Воодушевленная, Хенрика незамедлительно налила в глубокий таз воду из кувшина, сняла с веревки, натянутой от одной стены до другой, чистую повязку, затем взяла с настенной полки несколько пузырьков. В одном находился белый порошок, в другом – нечто кремообразное желтоватого цвета, а в третьем – крупно измельченные красные листья.

Хенрика уселась рядом с виктигтом и выставила пузырьки на столе, потом выдернула пробку из одного и всыпала в воду белый песок. Она по-хозяйски потянулась к руке мужчины с двумя золотыми перстнями, но он отдернул ладонь и с подозрением заглянул в воду.

– Что ты туда всыпала? – грубо спросил гость.

– Соль, – простодушно ответила Хенрика.

Виктигт макнул мизинец в воду, а затем лизнул фалангу: вода и вправду была соленой. Он уступил врачевательнице в просьбе и окунул руку в воду, но по-прежнему пребывал в напряжении и раздражении из-за праздного врачевания.

– С доверием у вас как-то худо, – усмехнулась Хенрика. – Если бы я задумала вас убить, то могла бы это сделать давным-давно.

– Неужели?

– Ага. Я ведь постоянно врачевала одертов, – напомнила Хенрика. – Какой-то виктигт у вас упрямый. Что, тоже послал вас за мной, как того, другого?

Брови виктигта изогнулись в дугу. Он понял, что врачевательница даже не догадывалась, кто сидит перед ней.

– Вроде того, – ответил он с полуулыбкой.

Хенрике ни разу не приходилось видеть виктигта. Кажется, его никто никогда не лечил. То ли он до сих пор не был ранен, то ли лечили его иные врачевательницы – кригарские или еще кто-то, к кому он питал доверие.

– Можете виктигту передать: я не вернусь в лагерь, – промолвила Хенрика, смачивая повязку той же подсоленной водой и дожидаясь, когда корочка на ране одерта размякнет.

– Ему отказывают в исключительных случаях, насколько я знаю.

– Ага, еще бы, – ухмыльнулась Хенрика. – Он наверняка редко думает об истинных причинах таких отказов.

– Значит, ты его знаешь, раз так говоришь?

– Нет, мне о нем ничего неизвестно, если честно. Лечиться он у нас не лечился. Мы думаем, ну, с другими врачевательницами, что он остерегается ядов. Недоверчивый человек.

Виктигт едва сдерживал смех. Его снедало любопытство и хотелось и дальше расспрашивать врачевательницу о себе, но в то же время было жаль тратить время на это глупое занятие, поэтому Ингвар перешел сразу к делу.

– Вернемся к теме моего визита. Отчего же ты решила больше не возвращаться в лагерь?

Хенрика на мгновенье замерла. Та история с кряжистым одертом до сих пор отзывалась болью в сердце. Иногда она подолгу не могла уснуть, перемалывала в мыслях тот день и размышляла, правильно ли поступила.

– Вы ведь знаете, в чем причина… – тихо прошептала Хенрика. Виктигт кивнул. – Ну, тогда мне неясно, почему вы удивляетесь моему решению.

– Могу себе только вообразить, что ты испытала, – равнодушно произнес виктигт. – Досадная неприятность.

– Досадная неприятность? Досадной неприятностью можно назвать перелом, а то, что произошло со мной – трагедия.

Хенрика сжала тряпку и принялась осторожно снимать ею размягчившуюся корочку, за которой обнаружился гной.

– Видите? – кивнула Хенрика, очищая рану.

Не имея никакого желания участвовать в происходящем, виктигт молчал. Он в какой-то мере понимал чувства Хенрики, но считал, что ничего непоправимого не произошло. От чего она так сердится?

– Ты рассказала кому-нибудь о случившемся?

Врачевательница посмотрела на виктигта, пронзающего ее черным мрачным взглядом, и, поджав губы, покачала головой. Одерта крайне удивил ее ответ. Он поинтересовался, почему она этого не сделала.

– Я не хочу важничать, но я достаточно известная врачевательница. Если бы кто-нибудь узнал, что со мной хотел сотворить чужестранец, разразился бы скандал. Наша семья потеряла бы все, народ прогнал бы нас. Да и какая теперь разница? Завтра я ухожу на западный фронт помогать идвионцам.

Виктигт наблюдал за тем, как она умело обрабатывала рану. Открыв очередной пузырек, врачевательница осторожно нанесла какую-то мазь, а потом положила сверху пару красных листочков.

– Благодарю, – сказал виктигт. – А если ты узнаешь, что тот, кто намеревался совершить над тобой насилие – уже наказан, ты вернешься в лагерь?

– Нет.

– Почему?

– Я никому теперь не доверяю. Выходит, никакой разницы между вами и альбиносами нет. Они тоже насиловали идвионок.

– Но я слышал, что тебя не изнасиловали.

– Да, но тот одерт хотел это сделать.

– Попытка и совершенное дело – вещи разные.

– Что вы имеете в виду?

– По сути ничего не произошло. Но виновника наказали так, как если бы он и в самом деле тебя изнасиловал. Поскольку опасность миновала, почему бы не вернуться к одертам? Я могу обещать полную безопасность тебе и остальным врачевательницам.

Хенрика не понимала, почему он, обычный воин, дает ей такой серьезный посул. Может быть, он командир полка или еще какой приближенный виктигта?

– Зачем вы просите меня вернуться? Разве в вашем лагере не хватает врачевательниц?

Виктигт громко вздохнул и откинулся на спинку стула. Какая упертая девица! На поле боя его воины погибают каждый день, а она из-за какой-то ерунды не хочет лечить людей.

– На днях, – начал он, – альбиносы напали на Тордис. Жестоко вырубили почти весь город.

– Я не знала, – затаив дыхание, произнесла Хенрика.

– Альбиносы – сильные противники, они убили многих кригарцев и многих ранили. После твоего ухода раненых погибло больше в два раза, чем прежде, когда ты была в лагере. Терять талантливую врачевательницу из-за того, что пьяный одерт не справился со своей похотью, – неразумно.

Хенрику ранило извещение о нападении на Тордис и то, что так много одертов погибло. Совесть острыми зубами вцепилась ей в сердце, но Хенрика была неприступна: она дала себе обещание никогда не возвращаться в лагерь.

– Я понимаю, но я не могу. На западном фронте тоже есть раненые.

– Алвис, Калле, Томас, Хрут, Эгиль…

– Прекратите, – резко прервала Хенрика.

– Список убитых огромен. Я могу продолжить.

– Почему вы считаете, что я должна чувствовать вину за их гибель? – вскипела Хенрика. – К тому же я добросовестно несколько месяцев врачевала ваш народ в благодарность за наше освобождение!

– Тогда продолжай это делать! – приказным тоном произнес виктигт.

– Не буду!

– Теперь-то я вижу, какие вы на самом деле, – люди, за которых мы отдаем свои жизни.

– А вы освобождаете Идвион затем, чтобы потом помыкать и управлять нами или потому что действительно желаете помочь? Может, тогда вам лучше уйти с наших земель? – стальным голосом произнесла Хенрика и подошла к окну. Девушка скрестила руки на груди, стараясь подавить захлестнувшую ее ярость. Она редко выходила из себя, однако гостю удалось не только разозлить ее, но и заронить семена сомнения в собственном решении.

Из дверного проема выплыла большая голова Винсальда с перепуганным выражением на лице. Его взор осторожно коснулся фигуры сестры, а затем остановился на виктигте.

– Что случилось? – спокойно спросил Винсальд.

– Ничего, Винс. Все в порядке, – мягко ответила Хенрика. – Господин… – Она осеклась, поскольку позабыла спросить его имя, и свысока глянула на одерта. – Кстати, как вас зовут?

– Эрик Ингвар, – ответил виктигт.

Такого ответа она явно не ожидала услышать. Хенрика завела руки за спину и быстро поморгала. Слова не шли на ум. Винсальд, заметив замешательство сестры, напомнил ей, что он в гостиной и при необходимости она может его позвать, а затем поспешил скрыться.

«Как же невежливо я повела себя с виктигтом!»

Хенрика подошла ближе к гостю. В его глазах пылал необузданный черный огонь, а на губах играла самодовольная улыбка. Напыщенный вид гостя снова рассердил ее.

– Могли бы представиться. Или намекнуть на то, кто вы, – сказала Хенрика.

– А разве мое признание что-то бы изменило?

– Ну, этого мы уже не узнаем, – после паузы отозвалась Хенрика. – А я слышала, виктигты не ходят по… Как же сказал тот одерт? Ах да, по «тутошним повитухам».

– По тутошним повитухам я не хожу, а к знаменитой врачевательнице, как видишь, наведался. Прежде всего я думаю о своих воинах, а затем уже о своей гордыне. Если ты просила явиться, я явился, но уйти без твоего согласия не могу. Не люблю тратить время впустую.

– Тогда вам придется остаться здесь на веки вечные!

– Сомневаюсь, – виктигт поднялся и надел дубленку. – Я обещаю, что больше никто из одертов не тронет тебя или кого-либо еще из твоих подруг.

Хенрика сделала вид, что ненадолго задумалась, но душа ее бунтовала. Никогда, никогда больше она не вернется в лагерь одертов.

– Я благодарна вам, господин Ингвар, за визит и за наше спасение, поверьте. Но я уже все решила.

– Что ж, раз так, тогда я отзову войска. Умирая, мои воины протягивают тебе руку, прося о помощи, но вместо того, чтобы спасти их, ты поворачиваешься спиной, – с ложным чувством возмущения проговорил виктигт. – Если мы не можем рассчитывать на тех, кого пытаемся спасти, – я не стану этого больше делать. Мне даже любопытно, сколько продержатся идвионцы без помощи одертов. Никто из ваших мужчин хорошо не владеет мечом. А, впрочем… какое мне дело.

Хенрика не позволила себе заплакать. Она не могла заставить себя снова вернуться в лагерь и не могла умолять виктигта не отзывать свои войска с земель Идвиона. Пока она тревожно перебирала пальчиками рюши на рукавах, смотря в окно, Эрик Ингвар, не оборачиваясь, покинул ее дом.

***

Тэрон Прэсвуд никогда не бедствовал и не голодал, но одно-единственное, чем его обделила судьба при рождении, – здоровье. Он не имел ни малейшей возможности вступить в ряды идвионских воинов – охроносцев. Если раньше он сетовал на законы Сверра, то теперь жаловаться было не на кого.

Во времена тирании мечи, шестоперы, алебарды, булавы и прочее оружие запрещалось. Кузнецам рубили головы за изготовление чего-то подобного для обычного люда. Дозволялись только малюсенькие ножики. Даже освоение рукопашного боя могли счесть за предательство. У страны сорок лет не было войска из идвионцев, для этого использовались альбиносы. А охроносцев, которых держал при себе Сверр, имелось ничтожное количество. Из-за этого идвионцы и оказались так слабы. К счастью, теперь их обучают одерты.

В отличие от своего друга Винсальда, Тэрон считал, что мужчина обязан защищать свою страну, а не опускаться до крестьян (хотя и неприлично так думать), засеивать поля и заниматься еще какими-нибудь глупостями. Всякий труд, который по плечу слабому полу, Тэрон считал бесполезным. То ли дело орудовать мечом! Такое женщине не дано по праву рождения.

Целыми днями Тэрон упражнялся в амбаре с тупой шпагой из Ведена. Ее подарили ему как сувенир. Зрителями занятий Тэрона были розовенькие поросята, протяжно мычащие коровы, истерично кудахчущие курицы и гикающие лошади.

Тэрон сделал очередной пируэт, не устоял и повалился на тюки сена. Любые, даже самые малейшие физические нагрузки заставляли юношу заходиться кашлем, но прекращать свои попытки овладеть клинком и рукопашным боем он не желал.

Отец не разделял энтузиазма сына. Приходилось свои занятия держать в тайне. Лишь однажды Тэрон поведал ему, что хочет отправиться на войну и бросить все силы на защиту государства. Реакция отца была предсказуемой: он завопил, что здоровье у Тэрона слабое и что на войне ему делать нечего. Больше Тэрон с ним не откровенничал.

Вечером они с отцом ужинали с соседской парой – Глинхальдом и Деборой Ду́ргин. Про себя Тэрон обзывал их снобами, однако иногда они казались ему славными. Например, сегодня. Он даже предложил сыграть партию в шахматы, и Дургин с охотой согласились. Еще бы! Им всегда была приятна компания Прэсвудов, но особенно Дургин приводил в непередаваемый восторг их дом – Байсор-холл. Его они считали образцом стиля.

– Я за черных, – потирая ладони над доской, сказал толстяк Глинхальд.

Отец Тэрона приткнулся в кресле рядом со столом, где расставлялись фигуры на игральной доске, и засыпал в курительную трубку крепкую вернальскую махорку. Чтобы не терять времени даром, Дебора вынула из плетеной корзинки зачаток будущей картины – она вышивала ее на полотне только третий день, – и принялась за дело, одновременно следя за игрой. Пешки отправились в бой, ничего примечательного в игре пока не происходило.

– В прошлом году господин Свенссон устроил в своем поместье шахматный турнир, – надменно захихикал Глинхальд. Его щеки тряслись как желе, поданное к десерту. – Мне хватило часа, чтоб увидеть шахматное невежество молодежи, но вы, Тэрон, меня всегда поражаете.

– Тэрон крайне умный мальчик, – присоединился к похвале отец и приспособил длинную свечу со стола к трубке, желая разжечь махорку. Воск залил трубку. Отец Тэрона недовольно забубнил, выковыривая пальцем воск.

– Вы меня разбалуете, – произнес Тэрон. – Кроме моих мозгов, у меня и так ничего нет.

Отец наконец очистил трубку от воска и снова попытал счастье со свечой. На этот раз удачно. Пешки полетели вон с доски, игра набирала темп. Дебора уколола пальчик и взвизгнула, сбив с толку мужа. Он забормотал сквернословия, а она покраснела. Дебора болезненно переживала подобные выходки мужа.

– Многие люди полагают, что мужчине должно быть сильным и обязательно воевать. – Отец глубоко затянулся, сощурил глаза, а затем выпустил изо рта клубки густого дыма. – Но я так не считаю.

Дебора Дургин вытаращилась на старика и задержала воздух в легких. Она где-то слышала, что курение табака вызывает болезни, но не дерзнула сказать об этом столь почтенному и богатому соседу.

– Ты меня подбадриваешь? – спросил Тэрон глядя на шахматное поле и продумывая свой следующий ход.

– Вовсе нет, сын, – нарочито усердно покачал головой отец. – Ежели некоторым идвионцам угодно помирать в снежных сугробах при Остроконечных горах, то кто им судья? Но полагать, что таким образом они демонстрируют свою мужественность, на мой взгляд, крайне глупо.

– Вы так думаете? – поразилась Дебора и часто заморгала.

– Да, дорогая Дебора, я так думаю.

– Смею не согласиться с тобой, отец. Если мужчина не может защитить свою родину, тогда как он сможет защитить свою женщину? – сказал Тэрон.

– Ныне женщинам не нужна защита! Альбиносы почти сгинули с наших земель.

– Благодаря тем самым мужчинам, которые проявили физическую силу в борьбе за нашу свободу.

– Вы имеете в виду одертов? – пропищала Дебора.

– И их в том числе.

– Ненадолго. – Глинхальд поджал губы и не сводил взор с шахматной доски. – Кажется, они решили покинуть Идвион… или что-то в этом роде.

Тэрон оцепенел, а его отец закашлялся и раскраснелся, подобно карминному платью госпожи Дургин. Глинхальд окинул коротким взглядом Прэсвудов и вновь опустил глаза на шахматную доску.

– Вы уверены, господин Дургин? – спросил Тэрон.

– Да как я могу быть уверенным? – рассеяно ответил Глинхальд. – Понимаете, если бы я услышал это из первых уст, а ведь я услышал это от… От кого же я это услышал? – Дургин почесал лысеющую макушку. – Так сразу мне и не вспомнить. Знаете ли, мы каждый день фланируем по домам благочестивых семей, а бывает, компания собирается занятная и довольно немалая. Всех я просто не в состоянии запомнить.

– Тогда откуда сведения? – еще раз нетерпеливо переспросил юноша.

– Откуда, откуда… Не знаю, откуда. Раз услышал, видать, и правда покидают. Из неоткуда новости не рождаются, Тэрон.

По рассеянности потеряв слона, Глинхальд вновь начал ломать голову над следующим ходом, нервно выдирая из головы последние волоски.

– Если бы они уходили, тогда бы вся страна знала. Верно же? – рассуждал Тэрон.

– Сын, прекрати расспросы. Идвионцы, не обделенные здоровьем и мужеством, справятся с альбиносами сами. Волноваться не о чем, даже ежели слова нашего дорогого Глинхальда правда. Честно говоря, одертам давно пора покинуть чужую страну. Они не выполнили своих громких обетов, а значит, мы не можем и дальше рассчитывать на их помощь.

– Разве справедливо бросаться такими обвинениями по отношению к нашим защитникам? – заговорила Дебора.

Старший Прэсвуд хмуро глянул на нее, покусывая пожелтевшими зубами трубку, а затем так же хмуро ответил:

– Да!

– Может, одерты поняли, что победа над альбиносами не так близка, как они думали?

– Это на них похоже. Я слышал, они чересчур самонадеянные люди, – сказал Глинхальд и сделал ход конем.

Больше к этой теме не возвращались. Но полученная информация настолько взволновала Тэрона, что он не мог сосредоточиться на игре, поэтому партию в шахматы проиграл.

Следующим утром после сытного завтрака, визита старой врачевательницы и пяти стопок различных травяных настоек Тэрон отправился в поместье Ухтредов – Стокфилд-холл. Он взял с собой мешок абрикосов, который Глинхальд привез из Авгэ.

Ухтреды были в родстве с семейством Эсбертов. Мать Хенрики и Винсальда, Астрид, была совсем не схожа умом и обликом со своей родной сестрой – Альмой. Вторая была мудрой и доброй женщиной. Муж ее, Энди, да и старший сын, Томми, много работали, чтобы прокормить семью: восемнадцатилетнюю Авалону, девятилетнего Билли, пятилетнюю Эбби и трехлетнего Люка.

В воскресный вечер, на который пожаловали Тэрон, Винс и Хенрика, хозяева традиционно сами готовили ужин, а служанок и гувернантку отправили отдыхать. Абрикосы тут же растащили дети, но Альме удалось сберечь несколько фруктов для сладкого пирога. Пока она месила тесто, Билли играл с Эбби и Люком в гостиной, а Авалона и Хенрика неумело нарезали овощи к ужину. Томми и Энди отправились выполнить поручение матери, в то время как Винсальд, которому представилась редчайшая возможность хоть немного расслабиться, разместился на уютном диване с кучей крошечных цветных подушечек.

Тэрон застыл в дверном проеме, наблюдая за Хенрикой. Они нравились друг другу и знали, что их семьи договорились поженить их. Но каждый раз, когда наступал подходящий момент признаться в чувствах, оба не сговариваясь переводили разговор на другую тему.

– Тэрон снова таращится на тебя, – проворчала Авалона, не отрываясь от шинкования моркови.

Хенрика оживилась и распрямила плечи. Она сидела за столом и крошила зелень. Тэрон опустился на стул рядом с ней.

– Скоро будем ужинать, – шепнула Хенрика, не придумав, что еще сказать, и отложила нож.

– А я как раз чрезвычайно голоден, – сказал Тэрон и захихикал.

– Где ты взял эти абрикосы? – вмешалась Авалона, видя покрасневшие физиономии Хенрики и Тэрона.

– Господин Дургин вчера к ужину принес, но я решил, что эти драгоценные плоды должны обязательно достаться вам.

– Дургин, Дургин, – с задумчивым видом повторяла Авалона. – Это те, что заделались негоциантами?

– Кем? Ну… они купцы, – недоуменно ответил Тэрон.

– Это то же самое. Ох уж эти книжки! В моей голове постоянно всплывают всякие слова. То ланиты, то бирюк, то рыбарь, то…

Из гостиной раздался рев маленькой Эбби, а через секунду в кухню ворвалась златовласая крошка. Она раскраснелась от крика и слез, желая сообщить всему дому, что ее, как обычно, обидел старший брат, и направилась прямиком в объятия своей матери.

– Она грешна! – раздалось подобие оправданий из гостиной.

– Боже! Не говори так, Билли! Лучше скажи «виновата», – закатила глаза Авалона. – Он, как и я, узнает всякие незнакомые слова, но применяет их только там, где не следует, – пояснила она.

– Винсальд, а ты почему не следишь за детьми? – закричала Хенрика.

– Он заснул, – отозвался Билли.

Взяв крошку Эбби на руки, Альма отправилась выяснять очередные причины раздора брата с сестрой. Молодые люди остались в кухне втроем. Авалона высыпала нарезанную морковь в томящуюся на печи похлебку, а затем вытерла руки о холщовый фартук.

– Ну и как у господина Дургин идет торговля? – спросила она из вежливости.

– Недурно. Он не слишком любит бахвалиться, но говорил, что чужестранцам крайне интересно работать с идвионцами. Якобы мы занятный для них народ. Их поражает, что мы полвека сами производили все необходимое для жизни и не совсем отстали от мира. Что ж, некоторые радости мы упустили, но, к счастью, не все. – Тэрон вспомнил вчерашнюю новость и решил ею поделиться: – Вчера он сказал, что одерты уходят из Идвиона, представляете?

Хенрика побледнела и приоткрыла рот. Как виктигт может быть таким безжалостным человеком? Как ему позволила совесть бросить идвионцев в беде? Нет, он не понимал чувств тысячей людей, что уж говорить про ее чувства.

– Как это? – Авалона схватилась за сердце.

– Он так сказал… – растерянно ответил Тэрон и поглядел на Хенрику. – Ты побледнела. Огорчена?

Хенрика опустила голову, не в силах взглянуть на друзей, иначе они бы увидели ее виноватое выражение лица и обо всем догадались.

– Еще как огорчена, – тихонько проговорила врачевательница.

– Я и сам расстроился, узнав об этом. Не могу поверить, что они решили уйти. Хенрика, а ты ничего не слышала об их уходе, когда находилась в лагере?

Хенрика дала отрицательный ответ.

– Не рассказывай эту жуть моим родителям! Не желаю, чтобы ужин прошел в скорбной тишине, – прошептала Авалона, и Тэрон кивнул.

Хенрике удалось взять себя в руки. Вечер прошел душевно и весело, пирог оказался объеденьем, да и похлебка тоже, но крупнонарезанная морковь жевалась трудно. Однако, вернувшись домой, Хенрика прорыдала всю длинную и темную ночь. Тревожные мысли не давали ей уснуть, а чувство долга уже не в первый раз соперничало с гордостью и страхом. К утру она решила, что ее честь ничего не стоит, если альбиносы вновь завладеют землями Идвиона.

***

Туман прятал дома и все еще дремлющие после зимы сады, но отдавал воздуху свежесть и приятную прохладу марта. Хенрика ощущала эту прохладу из приоткрытого окна. Она спереди затягивала шнуровку корсажа, надетого поверх рубашки, и настраивала себя на трудный разговор с виктигтом.

Пред ее глазами стоял тот здоровенный и мерзкий одерт, весь пропахший водкой. Он тянул к ней свои огромные руки и хохотал. В очередной раз поддавшись эмоциям, она тихо завыла. Но нужно было спешить. Хенрика вышла из дома и неуверенно зашагала к порталу. Душа бастовала! Внутренний голос просил повернуть назад и практически заглушал песни пеночки-веснички. Фюить-фюить. В этом году она прилетела из теплых краев раньше положенного срока. Хенрике хотелось обернуться птицей и улететь. Она уставилась на туннель-портал, сжимая руки в кулаки. Все ее тело напряглось. Нет, это неправильно. Снова она остается верной всем вокруг, но не себе.

Прибыв в лагерь, Хенрика окончательно убедилась в том, что виктигт – принципиальный человек и выполняет свои обещания. Палаток почти не осталось, одерты бродили с заплечными мешками, суетились. Она испугалась, что опоздала. Но нет, большая палатка виктигта все еще высилась в середине лагеря. Хенрика собралась с духом и буквально влетела внутрь.

Виктигт, упершись ладонью в стол, склонился над разложенной картой. В другой руке он держал дымящийся мундштук. Заметив гостью, одерт выпрямился и поприветствовал ее.

– Господин Ингвар, прошу, не отзывайте войска, – взмолилась Хенрика.

– Теперь ты думаешь, что вам нужна наша помощь? – спросил он с издевкой.

– Я всегда так думала! Не секрет, что наши мужчины совсем не умеют сражаться…

– Если я отменю приказ, ты вернешься в лагерь и будешь лечить моих воинов?

Слезы покатились по щекам Хенрики, она быстро смахнула их рукой и кивнула. Казалось, виктигта ничем не пронять. Ни слезами, ни ее объяснениями, ни ее болью – ничем.

– Я рад, – произнес он и затянулся через мундштук пирлатой. – Ты обещаешь мне, что несмотря ни на что не покинешь одертов?

– Я обещаю вам.

– Ладно. Но я не дурак, поэтому хочу в знак твоих честных намерений получить какую-нибудь побрякушку. Так ведь у вас принято в Идвионе?

Именно так оно и было. Когда идвионец давал обещание, он вручал человеку любую вещь, даже ту, которая не представляла ценности. Тем не менее она имела магическую силу, поскольку земли Идвиона еще давным-давно заколдовали ведьмы. Они провели магический обряд, и теперь люди были обязаны исполнять свои обещания. Если давший безделушку не мог сдержать своего слова, то его настигало Возмездие Миртла. Говорили, что так Бог наказывал лжецов. Обещание могло утратить силу лишь в трех случаях: если умер тот, кто обещал, или тот, кому обещали; если обещание исполнено; если тот, кому обещали, возвращал безделушку, отказываясь от обещанного.

Хенрика растерянно оглядела себя. Что бы такого дать виктигту? Она сняла с пальчика тоненькое колечко. Его подарила ей Авалона. Хенрика приблизилась к Ингвару и швырнула украшение на стол.

– Обещаю, – процедила она.

– Славно. – Он взял колечко и принялся вертеть его в руках. – Тогда ты должна знать, что лагерь переместится поближе к руслу реки Ульвы, это неподалеку от горы Эшам и Кьеллского леса.

– Почему?

– Я так решил. – Он стряхнул пепел в пустую чарку.

– Когда было принято это решение?

– Вчера.

– Что? Вчера… но… – Хенрика оторопела. – Вы ведь собирались уходить с наших земель…. Зачем тогда вам надо было это решать вчера?

На лице виктигта словно было написано: да, я тебя обманул. Хенрика вспыхнула. Какой же перед ней невоспитанный и жестокий человек!

– Вы лжец, господин! – не сдержалась врачевательница.

– Извини меня за это, – равнодушно протянул тот и вытащил пирлату из мундштука. – Что мне, по-твоему, оставалось делать?

– Не лгать. Ведь вы не собирались покидать Идвион!

– Разумеется, нет. Так… пустил маленькую сплетню, надеясь, что она дойдет до твоих славных ушек. И дошла.

– Какая я дура! – воскликнула Хенрика.

Некоторое время она молчала, а затем по ее щекам опять покатились слезы. Жалость к самой себе отравляла врачевательнице сердце. Но уже через мгновение на смену ей пришла ярость:

– Лжец! Какой же вы… лжец!

– Я выполнял свой долг.

– Меня чуть не изнасиловали! – закричала Хенрика. – Вы не понимаете, что мне страшно? Есть у вас хотя бы капля уважения к моим чувствам и моему горю? Вы мерзавец. И даже не пытаетесь скрыть своего безразличия.

– Довольно! Ты жила всю свою жизнь с альбиносами, и тебе повезло, что твоя семья серьезно не пострадала. Так, пару раз лишили вас серебра и украшений, немного избили твоего отца. Я спрашивал о тебе у других врачевательниц. Ты выбралась чистенькой из грязи, в отличие от остальных идвионцев. Уж потерпишь, находясь в лагере тех, кто обещает тебе безопасность и, самое главное, спасение.

– Я не верю вам!

– А мне все равно. – Виктигт начинал злиться. Чувства Хенрики не имели ровным счетов никакого значения в масштабах войны.

– Думаете, если я жила бок о бок с альбиносами, то привыкла к насилию? – спросила она, но виктигт промолчал. – Отвечайте!

– Ты страшно меня утомила. Послушай, я лично явился к тебе и просил о помощи. Теперь же я обещаю безопасность. Я сделал все, что в моих силах! У меня нет глаз на затылке, за всеми одертами не углядеть. – Он резко бросил мундштук на карту. – Ведь я думаю лишь о том, как спасти больше жизней. Я хочу объединить народы, и это, на мой взгляд, важнее всего прочего. И если ты считаешь, что я обязан вникать в каждую мелочь, то ты глупее, чем я предполагал. День изо дня мне приходится видеть, как мои воины, мои друзья, мои соотечественники умирают во имя идвионцев. Ты и понятия не имеешь, чем мне приходится жертвовать.

– Это вас не оправдывает.

– Обещание у меня. – Он покрутил меж пальцев колечко, словно подразнивая ее. – Наш разговор окончен. Пройдись по лагерю, увидишь, что я сделал с твоим обидчиком. Может, полегчает.

Хенрика бросила прощальный взгляд на кольцо и вышла из палатки. Она не хотела знать, что произошло с тем одертом, но сегодня все шло наперекор ее желаниям. В нескольких метрах от палатки виктигта Хенрика увидела замерзшую голову насильника, нанизанную на кол.

Легче ей не стало.

Глава 4

После принудительного возвращения в лагерь Хенрика постоянно чувствовала страх перед одертами. Она каждый день молилась Миртлу и просила у него мужества. Сначала врачевательница с осторожностью относилась к кригарцам, даже припрятала нож за голенище сапога, но вскоре убедилась, что это лишнее, и немного ослабила бдительность, хотя все же старалась не оставаться одна. Постоянно искала компанию в лице Доротеи, или Гертруды, или Маргарет, или Стеллы, или еще кого-то из врачевательниц.

Палаточный госпиталь почти опустел после последней битвы при Берготре. Часть войска альбиносов двигалась на восток, к Мховым горам и Коралловому фьорду, подминая под себя целые деревни и города.

На западном фронте, где альбиносам противостояли охроносцы и куда ушла Эверлида, тоже было неспокойно. Из письма подруги Хенрика узнала, что битву на реке Вилфрид идвионцы проиграли. Альбиносам удалось укрепиться в близлежащем городе Эйвиндр, большинство местных жителей убили, остальных взяли в плен и держали в рабстве. Хенрика старалась не думать об удручающих новостях и отвлекала себя, придумывая новые снадобья. Она записывала их в книжке заметок.

Три тюфяка в палаточном госпитале занимали еще не окрепшие одерты – Олави, Эйл и Ульф. Маргарет порхала над ними и строила глазки. Хенрика осуждала ее за такое поведение, ведь она позорила идвионок. Отец Хенрики всегда говорил: «Миртл развратных женщин проклинает и лишает возможности встретить истинную любовь». Хенрика не сомневалась, что Маргарет ожидает судьба одиночки. Но реальность демонстрировала другое.

Маргарет, бесспорно, нравилась одертам, однако Хенрика не находила в ее поведении ничего привлекательного. Она не понимала, чем девушка цепляет мужчин. Ведь внешность Маргарет не соответствовала общепринятым эталонам красоты: широкие икры и круглое лицо, маленькие ровные зубки, как у мыши. Но, видимо, обворожительная улыбка и природное обаяние делали свое дело.

– Хенрика! – позвала Маргарет, остановившись возле Эйла. – Подойди-ка…

Хенрика нехотя отложила чтение книги о лекарственных травах. Эйл лежал без сознания: через его повязку сочилась чуть синеватая кровь. Хенрика была уверена, что Маргарет добросовестно обработала рану одерта. Ее нежные ручки достойно справлялись с врачеванием. Многие даже говорили, будто ладони Маргарет обладают успокаивающим или даже целебным действием. Но откуда тогда этот странный цвет?

– Что это такое? – спросила Маргарет. Хенрика ей не ответила – она и сама не знала, но гордыня не позволила ей признаться.

Двое других одертов, Олави и Ульф, встали с тюфяков и подошли к товарищу и врачевательницам. Хенрика прогнала их, а затем сняла повязку с Эйла. Кровь его впрямь стала синей. Хенрика еще раз обработала рану и перевязала ее чистой повязкой. Потом она расспросила Олави и Ульфа, как Эйл получил эту рану, но они ничего не знали.

Раздосадованная состоянием раненого одерта, Хенрика обратилась к старой рукописной книге своей бабушки. В ней она надеялась найти ответы на все волнующие вопросы: почему кровь синяя? насколько это опасно? чем она может помочь? Но ответов в книге не нашлось.

Болтовня Маргарет о путешествиях злила Хенрику. Недостойное чувство для благочестивой идвионки, но она ничего с собой не могла поделать. Обветренные губы Маргарет неутомимо двигались, а голос в присутствии мужчин становился тонким и звенел сотнями колокольчиков. Маргарет догадывалась о неприязни Хенрики, но предпочитала закрывать на это глаза.

Врачевательница позвала Хенрику присоединиться к разговору: знала, что ту интересуют разные страны и что она благоговеет перед историями об опасных приключениях. И вправду, Хенрика не сдержала свое любопытство, отложила книгу, пообещав себе, что продолжит поиски минутой позже, и уселась на тюфяк рядом с дружной компанией.

– А где очень-очень жарко? Где пустыни? – с горящими глазами спросила Хенрика, услышав обрывок оживленной беседы.

– В Иныоре пустыни, но я там не бывал, – сказал Ульф и подтянул к груди одеяло. – Я вот полюбил всем сердцем Медосей. Там грязно, люди свиньи. Зато щедрые. У них две заповеди: уважай старших и проявляй гостеприимство. Ты хоть в любой дом постучи, тебе везде откроют, впустят, накормят и напоят, предложат ночлег.

– Да уж, – поразилась Маргарет, – идвионцам бы такому поучиться! К нам ведь раньше не стучали – альбиносы дверь выбивали и заходили. Поэтому мы до сих пор вздрагиваем, если кто-то появляется на пороге.

Хенрика пихнула Маргарет локтем. Та, закатив глаза, утихла.

– Приезжали мы туда, помню, по лету, – продолжил с улыбкой Ульф. – Жара невыносимая, смрад в городе, у-ух… Мы по площади идем с приятелем, а вокруг тьма людей, что-то кричат на чужом языке. А он еще посложнее вашего будет, идвионского. Я, значит, рот раззявил: увидел вдали царский замок – позолоченный и большой, на солнце светится, ну, красота! Так и обронил омоньер. Самое интересное, что люди не украли, а вернули мне его.

Маргарет и Хенрика, сраженные честностью медосейцев, переглянулись. Обе были уверены: произойди нечто подобное в Идвионе, с омоньером одерту пришлось бы попрощаться.

– Ох ты! – ахнул Олави. – Эйл! Проснулся!

Врачевательницы обернулись: Эйл стоял к ним спиной, покачиваясь из стороны в сторону и слегка покряхтывая.

– Эйл, как ты себя чувствуешь? Как твоя рука? – спросила Маргарет, вскакивая с места.

Эйл подозрительно молчал. Врачевательницы подошли к нему поближе и взвизгнули: в глазах бель, рот приоткрыт, зубы заострились, по бороде текут слюни. Хенрика схватила Маргарет за руку и потянула назад, подальше от Эйла.

– Обойди меня, Тень, – завопил Олави и бросился к Ульфу, который в ужасе жался к брезенту.

Хенрику поразила реакция Олави и Ульфа. Очевидно, не так уж они и бесстрашны, как о них судачили.

– У него глаза белые! – кричала Маргарет и пряталась за спину Хенрики. – Он заколдован! Это рука Тени! Рука Тени!

Эйл медленно направился в сторону врачевательниц и завыл, словно волк в ночном лесу, предупреждая стаю об опасности, а затем схватился руками за голову и закричал нечеловеческим голосом.

В палатку вбежали двое переполошенных одертов и замерли в предчувствии беды. Эйл снова завыл, упал на спину и принялся извиваться. Кости в суставах хрустели, меняли направление, трансформируя его тело; пальцы рук и ног заметно увеличились, вместо ногтей появились длинные и острые когти, а на лице выросли густые и жесткие, будто проволока, волосы.

Эйл опустился на четвереньки, зарычал и перепрыгнул через пригнувшихся от неожиданности одертов и врачевательниц. Вырвавшись из лечебницы, он набросился на встречного парня, разорвал ему шею и скрылся меж палаток и складских шатров. Караульный затрубил в рог. Труа, труа, труа. Встревоженные кригарцы рванули к Эйлу, однако не смогли с ним справиться, – куда им было тягаться с обезумевшим диким зверем! Остановить оборотня удалось лишь Видару. Он сосредоточил мощь огня в ладонях и направил языки пламени в Эйла. Человек-зверь заполыхал, будто сигнальный костер, заскулил, покатился по снегу, а потом умер.

***

Видар сидел на скамейке напротив Хенрики и Маргарет. Обе будто бы уменьшились в размере от страха. Видару нравилось положение, в котором оказался лагерь и он сам. Эрик отстранил его от руководства полком, но теперь у него появился шанс все исправить и загладить вину перед виктигтом. Что скажет Ингвар, когда узнает, что он смог разобраться с оборотнем, подрывающим дисциплину в лагере? Наверняка будет ему благодарен и вернет звание командира.

– Что за травы вы дали Эйлу, врачевательницы? – спросил Видар, почесывая подбородок.

– Все как обычно, – ответила Маргарет, стиснув руку Хенрики.

– Конкретней! – процедил мужчина.

Маргарет вся сжалась и задрожала. «Ее ужас перед Видаром вполне объясним», —подумала Хенрика. Он выглядел омерзительно, разговаривал по-хамски и к тому же убил Эйла, не дав возможности понять, что с ним случилось.

– Раны я обработала соком подорожника, – замямлила Маргарет, – и водой с солью. Для спокойного сна дала ему отвар из семян и зародышей орехоносного лотоса и цветков церны.

– И это все?

– Нет, – вмешалась Хенрика. Она тоже побаивалась Видара, но тяжесть ножа за голенищем сапога придавала уверенности. – Час назад мы заметили, что из раны на руке Эйла течет синяя кровь. Он был без сознания. Тогда я снова обработала ему рану и перевязала. А потом он превратился в оборотня и напал.

Видар задумчиво гыкнул и посмотрел на Олави и Ульфа. Они лежали на тюфяках неподалеку и наверняка слышали их разговор. Дабы убедиться в честности врачевательниц, Видар обратился к одертам:

– Что скажете? Врут девки?

– Ну, господин, ручаться за то, чем обрабатывали и лечили раны, мы никак не можем. – Ульф переглянулся с Олави, тот закивал. – Но в остальном да, все так.

– Ладно. – Видар угрюмо оглядел врачевательниц и встал со скамьи. – Виктигт с двумя командирами в Кригаре покамест, я сам займусь этим делом. Но вы, две куриные гузки, обязаны разобраться с заразой, которую подхватил Эйл.

Маргарет разрыдалась и попыталась что-то сказать одерту, но вместо слов из ее рта вылетали одни невразумительные звуки. Это лишь подзадорило бывшего командира. Он зло накричал на девушку и направился к выходу.

– Вы сожгли Эйла, нам даже осмотреть нечего! – бросила ему в спину Хенрика. – Обуглившееся тело не поможет найти ответы.

– А мне до свечки, девочка. Узнайте, в чем дело! – Видар застегнул дубленку и наконец удалился из палаточного госпиталя.

Олави и Ульф бросились утешать ревущую Маргарет. Хенрика же чувствовала, как ее снедает тревога за будущее лагеря, за одертов и саму себя. От Маргарет помощи не будет, да и чем бы она помогла? Она глупая. И распущенная.

Через два часа после происшествия в лагерь вернулась Гертруда, полненькая, но очень энергичная девушка. Врачевательницы могли выбираться в город на день-другой, когда не было раненых и царил относительный покой.

За кружкой горячего чая Хенрика поделилась с ней историей об Эйле и ощутила маломальскую поддержку. Пухлые щечки Гертруды задрожали от страха. Ей не хотелось заразиться и обратиться в чудовище, но бросить в беде Хенрику она тоже не могла, поэтому предложила собрать одертов и осмотреть их. Но для этого им понадобится помощь Видара. С ним хотелось договариваться меньше всего.

От долгих мыслей ночь выдалась бессонной, но рано утром Хенрика уже была на ногах. К ней обратился молодой одерт с жалобой на острые боли в желудке. Она обнаружила, что некоторые травы, способные облегчить бедняге день, закончились. Свои запасы предложила Гертруда. Хенрика с благодарностью приняла их, сделала отвар и напоила одерта.

Позже она написала письмо Авалоне с просьбой принести ей необходимые травы. Приложив грамоту-пропуск, которую еле-еле выпросила у Видара, девушка отдала письмо почтальону, перемещавшемуся при помощи портала-туннеля. Скоро письмо должны доставить. Вот Авалона обрадуется! Сестра всегда мечтала побывать в лагере одертов и поглядеть на них вблизи, а тут и повод появился.

Затем Хенрика снова направилась к прежнему командиру. Откинув полог его палатки, она позвала Видара, но ответа не последовало. Тогда врачевательница несмело ступила внутрь и увидела одерта обнаженным на тюфяке. Рядом одевалась блудница. Хенрика резко отвернулась и начала извиняться.

– Еще говорят, кригарцы невежи. Слышь, девка, а ты не обнаглела? Ворвалась, понимаешь ли, в мой шатер, как к себе домой, – горячился Видар, натягивая повыше волчью шкуру.

– Извините меня, господин. Я вас не дозвалась, – оправдывалась Хенрика.

Блудница рассмеялась и отпустила неприличную шутку. В ответ Видар разразился хохотом, а Хенрика стала пунцовой, хотя и не была уверена, что до конца поняла смысл ее слов.

– Ну, чего, решила загадку с хворью, врачевательница? – Видар потянул блудницу обратно на тюфяк. Та хихикала и сопротивлялась.

– Еще нет, – ответила Хенрика, чувствуя себя лишней. – Мне, может, позже к вам зайти?

– Нет уж, сейчас мне удобно потрепаться с тобой. – Видар все-таки завалил девку на тюфяк. – Не разгадала, говоришь, болезнь? Паршиво. Мне нужен результат. – Одерт с рычанием укусил блудницу за плечо, она легонько отталкивала его и улыбалась. Наконец Видар нехотя отпустил свою компаньонку. – Да повернись ты, девочка, укрытый я, укрытый.

Хенрика развернулась к мужчине, но взгляда от пола не отрывала.

– Господин, мне требуется осмотреть одертов во всем лагере. Может, мы отыщем кого-то с похожими ранами и выясним, как именно они их получили.

– Ну ты потешная! – прыснул Видар. – Думаешь, одерты помнят, где такую мелочь зашибают?

– Хоть что-то сделать мы обязаны. Заодно я узнаю, как они себя чувствуют и не гноятся ли их раны.

– Затея – дрянь, но я соберу воинов. Поговорю вначале с Холгером. Эх… Другого ты, видать, не выдумаешь. Врачевательница, одно название. – Он тихо выругался. – Меньше глазки строй молодым одертикам!

– Я никому не строю глазки! – возразила Хенрика.

– Ну-ну. С виду вы благочестивые дамы, а на деле любая шлюха позавидует вашим умениям. Слышь, мне виктигту результат надо дать. И побыстрее. Шевелись!

Хенрика едва не задохнулась от возмущения. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, она ни слова не говоря вылетела из палатки Видара.

Через пару часов в палаточный госпиталь выстроилась очередь из одертов. Мужчины бранились и сердились. Врачевательницы осматривали их порезы и глубокие царапины. Удалось отыскать тридцать два одерта с ранами и симптомами, что и у Эйла. Больных врачевательницы разместили на свободных тюфяках и наблюдали за их состоянием до раннего утра, пока не уснули.

***

Авалона получила письмо от Хенрики в самый неподходящий момент. Она чистила золой оловянную кастрюлю и проклинала весь мир за то, что ее нежные ручки трудятся и черствеют под бременем домашних забот. Отец наказал ее за непослушание.

Билли, жуя крендель, положил конверт на край обеденного стола и быстрым шагом направился прочь из кухни.

– Билли! – окликнула его Авалона. – Куда пошел? А ну вернись!

– Ну, чего тебе? – Билли неохотно развернулся. Его губы и щеки были в крошках.

– Ты избегаешь меня все утро. Это потому, что я заставляю тебя читать?

– Отец сказал, что я не должен тебя слушать, – закричал Билли. – Сама читай, сколопендра! – Мальчик показал язык и убежал.

Авалона раздраженно отбросила кастрюлю и вытерла руки о фартук. Ее не обижало бесправие в собственной семье, она злилась на отца. Он несправедливо ее покарал, ведь это такое унижение – выполнять работу служанок! Сердито хмуря брови, девушка потянулась к письму и принялась его читать.

– Ну, заняться мне нечем, – забубнила Авалона, складывая лист вчетверо. – Я что, гонец?

Шепотом она бранила двоюродную сестру добрый час, пока хлопотала по хозяйству, и все же отправилась выполнять поручение.

Дом Эсбертов, Уиптер-холл, находился неподалеку от Гусиных прудов и кряжей, за которыми виднелся Аскольдский лес. На самой его опушке росли узловатые деревья. Тонкие белые стволы без коры тянулись ввысь и ближе к макушке переплетались воедино, напоминая пучки взлохмаченных волос.

Когда Авалона миновала лес, солнце уже висело над одинаковыми серыми крышами домов и расточало тепло. Авалона расстегнула крючки курточки и томно вздохнула: уж неясно, от жары или от неохоты выручать сестру.

На крыльце Авалона услышала голоса, доносившиеся из приоткрытого окна кухни. Один из них был сиплым и не совсем внятным, а второй – старческим и дребезжащим. Авалона посерела от страха и вбежала в дом. Она не хотела, чтобы кто-то услышал бурную разноголосицу и распустил сплетни, иначе позорный отпечаток коснется и ее самой.

В холле валялись ножи и ложки, в воздухе стоял легкий запах дыма. Авалона, взволнованная происходящим, пошла навстречу крикам на кухню и увидела пьяную тетю Астрид и ее свекровь Гапу – сгорбленную маленькую старуху с выпирающим животом. Авалона воспользовалась приемом Хенрики – громко засвистела. Астрид и Гапа от удивления раскрыли рты.

– Вы одни? – спросила Авалона и притворила окно.

– Да одни, одни, – ответила Астрид с презрительной улыбкой. – Как же все боятся попасться.

– Твоя тетка, – указала Гапа на Астрид, – и ты сама – мое проклятье. А ну пошла отсюда, курвино отродье!

Астрид засмеялась. Авалону же глубоко оскорбили слова Гапы – никто прежде не говорил с ней так грубо.

– Поверить не могу, что вы идвионка. У вас крысиное и подлое нутро, – с пренебрежением сказала она. – Как в холле оказались ножи и ложки?

– Эта старая ведьма обезумела, – фыркнула Астрид и облокотилась руками на стол. – Она сначала бросалась ими в меня, а потом чуть не спалила наш дом.

– Где он твой-то? – Гапа с остервенением посмотрела на Астрид. – Это дом моего сына!

– А я его жена!

– Гнилушка ты, а не жена… – Гапа смачно плюнула в Астрид.

Авалона ахнула и закрыла рот руками. Астрид вскинула тощие руки и собралась наброситься на Гапу, но запнулась о собственную ногу и упала ничком. Старуха хохотала как умалишенная.

– Астрид, ты жива? – Авалона обеспокоенно коснулась плеча женщины.

– К моему несчастью, жива, – вздохнула Гапа. – Миртлу не нужна эта шлюха. – Гапа отвела ногу назад, чтобы пнуть Астрид, но передумала. Перешагнув через невестку, она вышла из кухни. – Ты испортила жизнь моему сыну! – напоследок прокричала она из холла.

Авалона впервые стала свидетельницей скандала между Астрид и Гапой. Раньше ей доводилось лишь слышать об этих чудовищных разборках от Хенрики. Сестра делилась с ней переживаниями: она не знала, как примирить двух близких людей.

Астрид, ворча, медленно поднималась с пола. Ее слегка покачивало, поэтому она поспешно опустилась на стул и поправила светлые волосы.

– Дом безумцев, – покачала головой Авалона.

– Старуха спалит нас, – произнесла Астрид. Ее зеленые глаза тускло блеснули на бледном лице. Те же глаза были и у ее сына, Винсальда, но имели куда более яркий цвет. – Она нашлет на нас Возмездие своей злобой.

– Она такая из-за тебя. Астрид, когда ты только кончишь пить столько виски?

– Прикуси язык. Я помню тебя маленькой! И тогда манеры у тебя были получше, чем сейчас.

– Я тебя тоже помню, и ты вечно не просыхала. Как и теперь.

– Ох, Авалона, как ты похожа на Альму! Вы будто новорожденные лисицы – слепые.

– Зато ты прозрела после виски, да?

– Альма выросла в хищницу с острыми зубами и больно укусила меня.

– Какая чушь. Мама – чудесная женщина. А ты жалкая бражница, ищущая причину, чтобы оправдать свое пьянство.

– Пошла ты. Пошла ты и твоя мать! – закричала Астрид и, уткнувшись в ладони, зарыдала.

Авалона рассердилась на Астрид, но решила, что не станет отвечать ей в таком же тоне. Отец учил ее быть вежливой даже с наглецами.

Девушка молча заколола декоративным зажимом край подожженной шторы, разложила столовые приборы на места и поднялась на второй этаж. Все было тихо: вероятно, Гапа прилегла отдохнуть. Авалона вошла в сестринскую комнату, где витал приятный аромат трав, и подошла к большому шкафу из орехового дерева со множеством подписанных ящичков, в которых хранились ингредиенты для мазей и отваров. Авалона собирала нужные и складывала в пустой мешочек.

Девушка услышала, как скрипнули половицы, – это Гапа заглянула в комнату внучки. Но Авалона не обернулась и продолжила наполнять мешок, желая побыстрее покончить с этим делом.

– Брысь отсюда! – неожиданно закричала старуха. – Это мой дом!

– Оставьте меня, бабушка! Хенрика попросила собрать ей кое-какие травы.

– Не бреши мне. Я сказала – пошла вон! – Гапа замахнулась кулаком на Авалону. – Чтоб тебя вши заели, прохиндейка!

Авалоне путь к спасению преграждала старуха, которая неумолимо надвигалась на нее, словно скала. Единственный выход, который видела девушка, – перемахнуть через кровать. Что она и сделала – лишь подол платья мелькнул в дверном проеме.

***

Хенрика скрупулезно складывала чистую одежду в сундук. Это занятие ее успокаивало, но вопросы об оборотне по-прежнему не выходили из головы. Почему Эйл обернулся в животное? Откуда появилась синяя кровь?

Ответов не было. Внутренний голос молчал.

Закрыв сундук, Хенрика вышла из своей палатки. Врачевание теперь не приносило ей того удовольствия, что прежде. Одерты оказались подлыми созданиями, они врали и требовали больше, чем заслуживали. Лучшее, что она могла бы сейчас для себя сделать, – вернуть кольцо с обещанием и покинуть лагерь. Но она не обладала наглостью виктигта и не представляла, как ей заставить его отказаться от колечка.

Внезапно девушку кто-то окликнул. Хенрика будто очнулась ото сна и заметила неподалеку незнакомого одерта, который разглядывал ее с восхищением и немалой долей преклонения.

– Здравствуй. Я Бартлид, – представился он. – Ты спасла меня, помнишь?

– Здравствуй. Да, – ответила Хенрика.

– Я… – Бартлид осекся. Его губы двигались, но слов было не слышно.

– Ты болен?

– Нет. Ты спасла меня, понимаешь? Спасла.

– Да, я зашила твою рану.

– Для тебя это обычное дело, так ведь? Ну, спасать людей.

– Наверное, – Хенрика пожала плечами. – Жаль, что в последнее время это удается мне с трудом.

– Не верю. Ты… признайся, ты служишь Богу. – Бартлид приблизился к врачевательнице. В его глазах читалась благодарность, однако в то же время девушка находила в них толику безумия.

– Ты смущаешь меня, Бартлид, – Хенрика отступила назад. – Смотришь на меня, словно я какая-то диковинка.

– Прости! Я всего лишь… ну… знаешь, я так благодарен тебе. Вся моя семья благодарит тебя за мое спасение. Ты подарила мне второй шанс. Это не пустые слова.

Хенрика ощутила важность своего призвания. Нет, никакая синяя кровь, никакая грубость Видара и обман виктигта не выкорчуют из нее любовь к врачеванию. Слова Бартлида были будто живительный бальзам, и Хенрика ощутила его силу на себе.

– Спасибо тебе, Бартлид, – с чувством сказала Хенрика. – Я…

Но не успела она договорить, как услышала голос Авалоны:

– Сестра, сестра!

Авалона неслась по лагерю с мешком в руке. Ее щеки и нос покраснели от холода, но, казалась, девушка этого вовсе не замечала.

Хенрика сперва окинула взглядом содержимое мешка, и лишь затем посмотрела на сестру. Та явно обижалась на нее. Впрочем, дулась девушка недолго, – ее вниманием всецело завладел Бартлид.

– Мое почтение! – улыбаясь, обратилась к нему Авалона. Она не сводила глаз с его белых волос.

– Доброго тебе дня, – ответил Бартлид.

– Вы одерт? Настоящий? А можно вас потрогать?

– Авалона! – Хенрика смутилась.

Бартлид рассмеялся. Неожиданно он возгордился собственным происхождением.

– Я не шучу. Я никогда еще так близко не видела одертов.

– Это правда, – подтвердила Хенрика, видя замешательство Бартлида.

– Ладно, трогать я вас не буду, а то еще жениться на мне придется, – захихикала Авалона. – Спасибо вам, господин одерт, за наше спасение.

– Как тебя зовут? – поинтересовался Бартлид.

– Авалона Ухтред, а вас?

– Бартлид Ридх.

– Извини, Бартлид, но нам пора. – Хенрика решительно взяла сестру за руку.

– Конечно, конечно… Приятно познакомиться, госпожа Авалона и госпожа Хенрика. До свидания.

Хенрика и Авалона распрощались с одертом и направились в глубь лагеря. Последняя разглядывала двухметровых блондинов, попадавшихся им на пути, едва не сворачивая шею. В черных дубленках и с длинными бородами, они казались ей гигантами. Ей доводилось лишь слышать о благородных избавителях, об их силе, тяжелых мечах, острых топорах. А тут их сотни и всех можно рассмотреть!

– Это неприлично, – дернула Хенрика за руку Авалону. – Ты все принесла?

– Да, по твоему списку. Не без проволочек, конечно… – Взгляд Авалоны потускнел.

Они вошли в палаточный госпиталь. Авалона принялась осматриваться. Восхищение кригарцами захлестывало ее.

– Они не кажутся больными, а совсем наоборот – здоровыми, – прошептала девушка.

– На то и расчет. Мы напоили их столькими отварами ради эксперимента… Так что случилось дома?

– Хенрика, в какой же ты скверной семье родилась, – тихо сказала Авалона и рассказала ей обо всем, что произошло в Уиптер-холле.

Раздосадованная, Хенрика присела на скамейку. Казалось бы, стоило за столько лет привыкнуть к вечному хаосу, что творился в родном доме, но она не могла. Пожалуй, пьянство мамы и вражда Гапы с ней – болезни, которые она не в силах исцелить.

– Ну, бабушка Гапа без упреков – как капризный ребенок без пирога, – грустно произнесла Хенрика.

– Я сочувствую, что тебе приходится…

Авалоне не удалось закончить свою мысль – ее прервал вопль одного из одертов, который переполошил весь палаточный госпиталь. Другие вскочили с тюфяков и окружили кричащего. Когда Хенрика, расталкивая здоровенных мужчин на своем пути, насилу пробралась к больному, то увидела то же, что и раньше: капли синей крови на порезе.

– Сделай что-нибудь! – орал кто-то из толпы.

– Смотрите, эти тоже обращаются, – закричал кригарец, указывая на товарищей, которые бились в конвульсиях. Из ран мужчин на руках сочилась синяя кровь. Они были заражены.

– Уходим! – скомандовала Хенрика. – Быстро! Быстро!

Толпа ринулась к выходу. Кто-то из удиравших одертов упал, его вырвало синевой, послышался хруст костей.

Покинувшие палаточный госпиталь создали в лагере панику. Отовсюду доносились крики, раздавался сигнал рога, предупреждающий об опасности. Труа, труа, труа. Неустрашимые одерты спасались бегством. Их пугали, скорее, не сами обращенные, а то, что придется расправляться со своими собратьями, чьи звериные глаза заставляли кровь стыть в жилах. Передвигаясь на четвереньках, два десятка зараженных одертов охотились на вчерашних соратников, ставших для них желанной добычей.

Виктигт как раз возвращался в свой шатер с Густавом и Йонгальфом. Мужчины в растерянности остановились, видя, какая неразбериха творится в лагере. Ингвар засвистел, привлекая внимание воинов, и велел им немедленно обнажить мечи.

Над головами кригарцев пролетали огненные шары Видара и комья земли, посланные Йонгальфам. И те и другие преследовали оборотней, которые прятались за телегами и шатрами. Несколько палаток вспыхнули, оттуда повалили вопящие одерты. Слышались стоны, жгучая брань и лязг стали – кто-то ожесточенно орудовал боевыми топориками.

Авалона до боли в пальцах вцепилась в Хенрику, чтобы не потеряться в толпе обезумевших воинов. Одерты задевали девушек плечами, пихали локтями в бока и то и дело грозились втоптать в грязь. Им на помощь пришла Доротея, самая старшая из врачевательниц. Она схватила девушек за руки и оттащила их в сторону, подальше от разрастающегося очага сражения. Врачевательницы спрятались под обоз, где смиренно ожидали окончания этого кошмара. И вскоре все закончилось: воздух разрезали аккорды грома, а затем беспорядочные крики смолкли.

Глава 5

Состояние Авалоны беспокоило Хенрику. Она либо рыдала, либо вела себя отчужденно. Хенрика напоила сестру сонным снадобьем и уложила в своей палатке. Девушка с другими врачевательницами осмотрела тела зараженных, прежде чем одерты сложили трупы в телеги и переправили их в Кригар для похорон.

В палаточном госпитале Видар отдал Хенрике список имен зараженных кригарцев и посмотрел на нее так, словно безмолвно упрекал в произошедшем. Когда одерт удалился, Хенрика села на лавку и изучила его. Многие имена ей были знакомы. Хенрика заглянула в свои записи – она расспрашивала одертов, откуда у них появились порезы. Никто не помнил.

В палатку вошел недовольный виктигт, он неторопливо курил. Одернув дубленку, Ингвар сел на скамейку напротив врачевательницы. Некоторое время они молчали, а затем одерт произнес:

– Видар прав лишь в одном: только ты можешь в этом разобраться.

– Ну, вы меня переоцениваете, – грустно сказала Хенрика. Бодрое послевкусие от благодарности Бартлида оказалось недолгим – она снова чувствовала себя ничтожной в руках обстоятельств.

– Почему ты не сообщила мне о случившемся? – Виктигт вытащил из мундштука пирлату, потушил ее и оставил окурок на столе.

– Видар сказал, что вас нет в лагере и он сам со всем разберется.

Нет, в Видаре он не ошибся, его впрямь нужно было отстранить от командования. Чрезмерное своеволие этого одерта стоит им больших потерь.

– Видар – никто, – процедил виктигт. – Он, разумеется, думал иначе, но я помог ему все осознать и избавиться от старых привычек командира.

– Ага, вот только я не разбираюсь в иерархии кригарских военных и мне все равно, – злилась Хенрика.

Она рывком поднялась с лавки и принялась мерить шагами небольшой участок палатки.

– Избавь меня от ненужных эмоций и сцен, – небрежно бросил виктигт. – Ты что-нибудь узнала об этой загадочной эпидемии? – Он заглянул в записи Хенрики, которые лежали на столе.

– Ничего особенного, – сухо ответила Хенрика.

Виктигт молчал, расшифровывая неразборчивый почерк врачевательницы. Никакой ценной информации записи не хранили.

– Дальше, – сказал он, после того как закончил чтение.

– Я не ваша подчиненная, не приказывайте мне!

– Ты переходишь все границы.

Он был прав. У Хенрики опустились руки. Она ничего не могла поделать с неизвестной хворью и ощущала себя лгуньей. Какая же она врачевательница? Хенрика нервно поправила манжеты рубашки, уговаривая себя успокоиться.

– У всех раненых одинаковые порезы или царапины. Только кто-то обращается в оборотней, а кто-то нет. – Хенрика остановилась и скрестила руки на груди. – Я обнаружила кое-что еще. Раньше кровь только едва сочилась из порезов, но один из последних зараженных блевал синей кровью.

Виктигт убрал мундштук в карман и сложил руки в замок. Не хватало ему еще оборотней в лагере! И помочь избавиться от них могла врачевательница в серой юбке и жилетке, это взбалмошное и эгоистичное создание. Виктигт не любил зависеть от других, он привык сам решать проблемы.

– Есть какие-то мысли по этому поводу? – спросил он.

– Может, их кто-то порезал отравленным клинком, – пожала плечами Хенрика.

Виктигт засмеялся. Хенрику рассердила его насмешка, она сжала губы, брезгливо взяла со стола окурок и выкинула его из палатки.

– Не заявляйтесь сюда больше с пирлатой! – сурово сказала она, угрожающе нависая над одертом.

– Это мой лагерь, – спокойно ответил виктигт.

– Раз ваш, тогда сами и лечите одертов.

– А мне говорили, идвионки покладистые.

– Здесь я врачевательница. – У Хенрики порозовело лицо – обстоятельства явно складывались не в ее пользу.

– Я помню, и, надеюсь, ты тоже. Потому что сейчас я вижу перед собой лишь испуганного ребенка. Значит, ты полагаешь, альбиносы так разумны, что могли придумать, как отравить моих воинов?

– Да, именно так я думаю.

– Но альбиносы тупые. Твоя теория неверна.

– Знаете, господин Ингвар, есть такое растение – «улыбчивый цветок». Он выглядит невинным. Обыкновенный однолетник на тонкой ножке с нежнейшими лепестками голубого цвета и дугой, напоминающей улыбку, в сердцевине. Так вот, этот цветок ни у кого не вызывает тревожных мыслей. – Хенрика опустилась рядом с виктигтом на лавку. – Но улыбчивый цветок – растение-паразит. Его корни легко перемещаются под землей, медленно подбираясь к здоровому растению. Цветок убивает все, к чему приблизится. Это я к тому, что вы можете ошибаться насчет некоторых вещей, кажущихся очевидными. Может, альбиносам помогают.

– Раз такая умная, может, сама со всем разберешься?

– Вы возложили на меня столько надежд, а Видар – обязанностей. Мне не справиться! Что я могу? Я всего лишь врачевательница.

Какое унижение! Слезы рвались наружу, но гордыня не позволяла ей разрыдаться при виктигте.

– И что? Не нужно быть кем-то особенным, чтобы изменить судьбу тысяч, миллионов людей. Обычные воины спасали города, выдерживали осады, восстанавливали справедливость в мире. Обычные люди сильнее, чем нам кажется. И опаснее. – Одерт поднялся со скамьи. – Ты обещала оберегать и лечить моих воинов, и в твоих интересах следовать своим словам. Передавать все, что выяснишь, станешь моему фактотуму – Йозефу. Я его пришлю чуть позже. – Он бросил прощальный взгляд на врачевательницу и покинул палатку.

Хенрика вцепилась руками в лавку, ее переполняла злоба. На смерть. На виктигта. На Видара. На себя. Она не воин, не в этой жизни, она врачевательница – та, что не может спасти людей. Сомнение в себе – худшее проклятие, которое человек насылает на себя. Его яд медленно растекается по венам, отравляя тело с каждым мгновением.

***

Доротее прошлой осенью исполнилось тридцать четыре года. Карие глаза глядели строго и требовательно, а остренький носик «смотрел в рюмочку». Маргарет так говорила.

Никто из семьи Доротеи уже не ходил по этой земле. Всех убили альбиносы. Мужу размозжили череп, вспороли ножом живот, а кишками украсили забор. Мать Доротеи изнасиловали десять альбиносов, а затем сожгли безжизненное тело в домашнем камине. Отца пинком сбросили с утеса. Так Доротея осталась одна. Со временем она примирилась со скорбью и заново полюбила жизнь.

Лечить Доротея взялась с юного возраста, надеясь, что в ней есть сила настоящей врачевательницы и стоит ее лишь пробудить. Но чуда так и не случилось. Она не могла интуитивно почуять раны, ожоги или переломы, однако относилась к своей работе гораздо серьезней, чем многие из девушек. Скрытые же болезни не распознавал никто. Считалось, что хворь приходит от Бога для какой-то цели и исцеление находится в душе человека. И только Миртл должен решать кому жить, а кому умирать.

В лагере проживало немного врачевательниц. Некоторых идвионок приглашали, когда не хватало рук и была необходима помощь в обеззараживании ран или еще какой-то работе, не требующей большого опыта и знаний.

Доротея собрала в своей палатке десять врачевательниц, тех, кто хоть что-то понимал в травах и лечении. Она обратилась к ним с просьбой о поддержке, поскольку одерты умирали от неизвестной болезни и необходимо было с этим что-то делать. Но ее слова девушки восприняли с возмутительным безразличием.

– А у врачевательниц забота какая? А такая, чтоб лечить ранения, а не спасать от проклятий. Ну, верно ведь, девочки? – обратилась Этель к врачевательницам. Те с готовностью закивали.

– Я согласна! – пропищала, словно котенок, Маргарет.

– Так значит, если кто-то заболеет… ну, не знаю… простудится, то вы не поможете? – подбоченилась Доротея.

– Нет… или…

Маргарет растерялась и замолчала. Бывало, она говорила быстрее, чем успевала все хорошенько обдумать. Хенрика считала, что ее узкий лоб указывал на скудность интеллекта. У Этель был такой же. А выражение лица девушки всегда демонстрировало протест. Хенрика никогда не понимала мотивов Этель врачевать одертов.

– Да мы здесь ишачим с утра до ночи! – возмутилась Этель. – Одертам ли на нас наговаривать и спрашивать о неясной болезни, которую сами же занесли в лагерь?

– Бесстыжая! – проворчала Доротея.

– Хочешь заразиться, Доротея? Дело твое. Я здесь не за этим. Как и все мы. Да, девочки? – Этель снова посмотрела на врачевательниц, которые в ответ одобрительно замычали.

Хенрика поняла, что зря уступила Доротее и позволила организовать всеобщее собрание. Этель, Маргарет и другие врачевательницы, в отличии от Хенрики, не давали обещания виктигту и могли покинуть лагерь в любую минуту. Только она была по-настоящему привязана к этому месту.

– Чтобы не терять времени, обращусь сразу ко всем с одним вопросом, – сказала громко Хенрика. – Кто намерен помочь одертам справиться с этой новой болезнью?

Руки подняли Доротея и Гертруда и она сама. Остальные врачевательницы пристыженно опустили головы. Все, кроме Этель, разумеется. У нее совести за душой водилось немного.

– Раз так, вы свободны, – произнесла Хенрика, постукивая пальцами по бедру.

Врачевательницы одна за другой покинули палатку. Хенрика с грустью смотрела им в спины.

– Нет, вы видели, какие бессовестные?! Рвут они жилы с утра до ночи! Ну-ну! – ругалась Доротея.

– И пусть. Забудь о них, – махнула рукой Хенрика.

Доротея бушевала и металась из стороны в сторону, сетуя на невежество и безразличие людей к чужой беде. Гертруда, наблюдая за ней, разглаживала пухленькими пальчиками на коленях передник.

– Ну, право, – заговорила девушка, – не держи на них зла. Давайте не будем с врачевательницами ссориться.

– Не будем ссориться? А как иначе, Гертруда? В лагере Тени завелись, а Этель и Маргарет затряслись от страха, как заячьи хвосты. Да и другие тоже. Напролом действовать надо! Вот из-за их трусости другие люди и гибнут. Из-за таких, как эти наглые морды, никогда в мире союза не будет. Это предательство.

– Нет-нет, – затараторила Гертруда, – не горячись! Боятся они, ну, чего уж за то их винить.

– А мы не боимся?

– Забудь про них, – попросила Хенрика. – Давайте лучше подумаем о том, что уже знаем.

Немного поостыв, Доротея подошла к Хенрике и Гертруде и заговорщически произнесла:

– Я думаю, одертов заразили альбиносы.

– В этом я уже сомневаюсь, – покачала головой Хенрика. – Ну, посудите сами. Эйл получил, предположим, рану в битве. После ранения прошло пять дней. Эйл перевоплотился самый первый, но почему остальные кригарцы не обернулись в тот же день? Они ведь вместе сражались. Нет, заражение случилось уже после битвы.

– Именно! – воскликнула Гертруда и вскочила с лавки. На ее щеках от волнения проступили алые пятна. – Некоторые одерты почти одновременно обратились в оборотней, так ведь? – Хенрика кивнула. – Значит, их заразили всех вместе.

– Нам надо выяснить, где это они были, – заключила Доротея. – Мы что, должны еще и свидетелей опрашивать?

– Может и нет. Скоро придет Йозеф, – вспомнила Хенрика. – У него и спросим.

– Кто такой Йозеф?

– Фактотум виктигта.

Йозеф – худосочный одерт с вытянутым лицом и широкими скулами – явился под вечер в палаточный госпиталь. Его белые сальные волосы были всклокочены, а от тела неприятно разило по́том, но это не мешало ему с гордым видом восседать на скамье, рассказывая врачевательницам о еще троих зараженных. Их убили на стадии превращения, чтобы не подвергать опасности лагерь. Любопытно то, что никаких порезов на руках тех одертов не было. «Виктигт оказался прав, – нехотя признала Хенрика. – Альбиносы никого не заражали».

– Йозеф, ты хорошо знал новых жертв? – поинтересовалась Хенрика, присев рядом с ним. Почуяв вонь, она поспешно отодвинулась.

– Ну да, – кивнул Йозеф.

– Эйл со всеми водил дружбу?

– Не шибко. Мужики его не принимали. Эйл, как клещ, впивался в них, говорил всякую хр… кхм, дрянь.

Хенрика замолчала, обдумывая следующий вопрос. Врачевать она умела, а вести расследование – нет. Мысли ее кружились и жужжали, как рой пчел.

Йозеф поднял взгляд на стоящую перед ним Гертруду. Она зарумянилась и скромно потупилась. Йозеф поинтересовался:

– А чего это вы меня расспросами давите?

– Нет, нет. Мы просто разговариваем, – с улыбкой ответила Доротея.

– Ну, ладно. В общем, Эйл ходил, как и все, в игральный дом. – Йозеф поскреб затылок длинными пальцами. – Ну, туда все ходют… Чаще, конечно, в бордель, но в «Колоду» тоже…

– Они там что-то ели? Или пили?

– В борделе?

– В «Колоде»!

– А как же! Местный эль пили. – Йозеф причмокнул. – А еще, знаете ли, играть в карты, кости или в триктрак без запеченного кабана – это грех. Но последний раз Чирка предложил нам похлебку. Толкал ее всем, кому не лень.

Хенрика задумалась. Она чувствовала, что приближается к разгадке. Возможно, если они сейчас узнают правду, она снова поверит в себя и свой дар. Ощущение бесполезности затягивало в болото уныния, вязкое и глубокое. Выбраться из него нелегко, но тонуть Хенрика не хотела.

– Кто такой Чирка? – поинтересовалась Гертруда.

– Ему же игральный дом принадлежит, – ответил Йозеф так, будто это должен знать каждый.

– А что за похлебка? – спросила Хенрика.

– Невкусная. Я ложку попробовал и… – Он оборвал себя, спрятав глаза от смущения. – При дамах не следует такое обсуждать, конечно, но это… кхм. Пронесло меня в кустах. От одной ложки! Но не все ее ели, а только… – Йозеф неожиданно замолчал. Его озарила догадка. – Эйл, Лукас, Карл, Вигго, Сигурд… Они же ели. Они и померли. Так чего, из-за похлебки что ль? – От волнения он даже привстал.

– Погоди с выводами! – положив руку на плечо Йозефу, Доротея опустила его на место.

– А что в похлебке той было, знаешь? – допытывалась Хенрика.

– Ой, знаю… еще как знаю. – Йозеф скуксился, понимая, что дело табак. – Так, значит, все из-за этого… Там ведь мясо это гадкое! Чирка хвастался, что убил уруку на опушке леса.

– Хищную тварь, что питается падалью? – содрогнулась Доротея. – И они это ели?

– Меня другое интересует, – вмешалась Гертруда, – как ему удалось ее поймать? Она ведь быстрая, как стриж.

– Да она чахла, как он сказал… – мямлил Йозеф. – Он в полудохлую стрелу пустил. Ну и сварил похлебку. Сам не ел, горчит. Остальным понравилась. Ой, чувствую, виктигт рассердится. Ой, Чирка…

Упоминание о виктигте заставило Хенрику стиснуть зубы и отвести взгляд в сторону. Она хотела промолчать, но не смогла:

– Да вашему виктигту рассердиться, как… как плюнуть.

– Уж не скажите! – вступился за одерта Йозеф. – Наш виктигт суров, верно, но справедлив.

– А ты можешь ему пока не сообщать о нашем открытии?

– Не могу! – сказал Йозеф, вновь поднимаясь с лавки, но Доротея уверенным толчком в плечо вновь усадила его обратно. – Я обязан ему доложить! Он ждет от меня извещения. Я его фатокум.

– Фактотум, – с улыбкой поправила Гертруда.

Врачевательницы долгими уговорами выпросили у Йозефа немного времени, чтобы самим поговорить с Чиркой. А вдруг он невиновен? И зачем дергать виктигта, занятого человека? Йозеф пообещал, что не сразу уведомит виктигта об их беседе. У девушек был час, чтобы самим во всем разобраться, поэтому они, ни минуты не медля, отправились к известному в узких кругах Чирке за ответами.

***

В игральном доме врачевательницы очутились впервые. Выглядел он не так плохо, как они себе представляли, тысячи раз проходя мимо. Большой и высокий павильон со множеством длинных столов и стульев из клена. Даже стойка имелась – за ней стоял усатый Чирка. Рядом размещались бочки с элем, пахло солониной и копченой колбасой. За столами компании одертов предавались азарту. Рядом, завлекая пьяных мужчин, крутились шлюхи.

– Врачевательницы? – удивился Чирка и уперся двумя руками в стойку. – Чего вам угодно в моей «Колоде»?

– У нас к вам дело, – произнесла Хенрика.

– Какое дело? Сыграть хотите, что ли?

– Нет. – Хенрика не знала, как начать, но решила, что лучше сказать все прямо: – Кажется, ваша похлебка обращает одертов в оборотней, – шепнула она.

Чирка нахмурил брови. Какая похлебка? Какие оборотни? Видя, что Чирка не может взять в толк, что от него хотят, слово взяла Доротея:

– Вы поймали уруку и сварили из нее похлебку, верно?

– А-а. Ну да, да.

– Мы подозреваем, что похлебка каким-то образом обращает одертов в оборотней.

В игральном доме воцарилась тишина. Доротея подумала, что все ее услышали. Но, оглянувшись, врачевательницы заметили вошедшего в «Колоду» виктигта. Позади него топтался Йозеф и пристыженно смотрел на Хенрику. Обещания своего он не сдержал.

– Почему пошли говорить с Чиркой без меня? – возмутился виктигт.

– Господин, мы намеревались кое-что уточнить, – деловито произнесла Доротея. – Не будем же мы обвинять человека просто так.

Одерты вернулись к игре и о чем-то негромко заговорили. Но Гертруда заметила, что они косятся на их компанию и пытаются подслушать разговор.

– Ну, Чирка, – обратился виктигт к одерту, – чем кормил кригарцев?

Чирка ощутил неприятное чувство вины. На лбу выступила испарина, которую он вытер уголком фартука.

– Я же не знал.

– А точно это урука была? – уточнил виктигт.

– Урука, господин Ингвар.

По «Колоде» прошелся тревожный шепоток. Виктигт снял перчатки и положил их на стойку.

– А как ты ее поймал? – спросил он.

– Чахла она под деревом от чего-то… Ну, я в нее стрелу и пустил. Решил похвастаться добычей и наварил похлебки.

– А сам-то ел?

– Горьковата, не ел. Хотел вылить, да сперва дал на пробу Эйлу, а он сказал, мол, годная жратва, оставляй. И я оставил.

Чирка опустил голову. Сердце его сжалось. По его вине умерли люди, которых он хорошо знал и не желал им вреда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.