Александр Валеев
Сон длинною в жизнь, или…

Глава 1. сон

Американец Джон Вердон первую книгу написал в 66 и издал её в 68 лет, а до этого зарабатывал написанием рекламных текстов. Я тоже намарал немало текстов, в том числе и рекламных, а вот первую книгу до сих пор пишу, рекорд Вердона уже перекрыл и тешу себя надеждой «успею» , но все чаше вспоминаю одну из заповедей Матфея о том, что завтра может не случиться никогда, а у каждого дня свои заботы. Вот сегодня, в день рождения внука Гришани, решил начать. Вдруг через много лет он, если русский не забудет, прочитает написанное, и поймет, что люди жили и до него, и все в этом мире развивается по Карлу Марксу или просто повторяется. Заодно, может быть, узнает меня поближе.

Лет 15 назад я увидел документальный фильм о великом переходе мормонов с Востока на Запад и врезалось в память: наряду со священным писанием вождя и учителя Джозефа Мормона, которое Марк Твен окрестил « хлороформом», в каждой мормонской семье есть еще одна почитаемая книга – толи семейный дневник, толи семейная хроника, словом летопись куда одна из жен заносила изо дня в день, из года в год все происходящее в многочисленной семье: « у Смита прорезался первый зубик», « отелилась наша кормилица «Звездочка», « Мэри справили белоснежный хлопковый гармент», « третьего дня представился сосед Патрик» и т.д. и т.п. – « Сага о Форсайтах», словом. Вот и я решился, пока помню, на свою мормонскую сагу. Кто- то из великих писателей сказал, что первая строчка самая трудная. Долгие годы пытался её написать, но все потуги ни к чему не привели, а тут вспомнил, что первая строчка, да книга тоже, уже написана когда и в школу не ходил. Точнее продиктована – писать еще не умел – а мамой аккуратным учительским почерком фантазии отпрыска записаны в тетрадку и с любовью проиллюстрированы им картинками, вырезанными из «Мурзилки». Этот опус обнаружил лет через пять на балконе, начал читать, но с высоты прожитых лет, не заценил его, без жалости уничтожил. За давностью и не помню о чем оно, смутно только выплывает старший брат, которого у меня так не случилось в жизни.

А теперь, как говорил Юрий Гагарин, поехали. Родился я в под Уфой в феврале 1954 года, родители вспоминали, что в то утро мела сильная вьюга, чего, конечно, помнить не могу, но погода такая до сих пор по душе больше всего. Село Удельные Дуванеи всего километров в 70 от Уфы, но, как сказал Мустай Карим, побывав в гостях у своего шурина, по совместительству моего бати, « дыра редкостная». Дыра –дырой, но , как в анекдоте про глистов, волей судьбы оказавшихся на травке, это же Родина, которую я, уже без дураков, люблю, а как предков туда занесло узнал лет 20 назад, обнаружив в семейном архив вырезку из «Советской Башкирии», напечатанную еще до моего рождения. Кто хочет, может посмотреть очерк уважаемого мной Анвара Гадеевича Бикчентаева « В добрый путь» о том, как два молодых инженера отправились покорять целину. Люблю Родину, но не помню. Практически совсем. Мелькают обрывочные и коротенькие кадры: кот Васька пушистый и родной, буквы углем, что писала мне мама на печке, бескозырку белую и в полоску воротник и практически все, остальное скорее навеяли рассказы взрослых, а не детские воспоминания. Кадры четко отпечатались и проявились в памяти уже в Уфе через пару лет в доме № 47 по улице Достоевского, куда семья перебралась в конце 50-х: старый деревянный и очень уютный дом, квартира на втором этаже и скрипучая лестница, керогаз со слюдяным окошечком и громадное зеркало, которое я обдал мощной коричневой струей после третьей закаченной в меня клизмы, не забыв и про озабоченных родственникам. Гостили мы у бабушкиной сестры, впрочем, совсем недолго.

Завод выделил отцу однокомнатную квартиру в Черниковке –тогда еще город под Уфой- на углу Александра Невского и Свободы, и в кино моем стали появляться осмысленные и связанные сюжеты. Жаркое лето, прохладный гулкий подъезд , звонко и радостно приветствующий мои новые сандалии и эхом разделяющий радость от обновки . Я бегу по лестнице к соседям дяде Махмуту и тете Маше Галеевым, чтобы поделиться радостью, с силой припечатывая каждую ступеньку – все слушайте чудесную музыку твердых подошв! Сандалии новые! Подошвы кожаные! А еще помню галеевский балкон в квартире на 4 этаже, на который боялся выходить. Мама моя! Люди маленькие, собачки крошечные… Сейчас живу на десятом этаже, но детский страх время от времени просыпается во мне и сразу же переносит на балкон дома № 25 по улице Свободы. Никогда не забуду и шикарную глубокую яму у магазина напротив, в которую после дождя любили нырять – на память с той поры остался добротный рваный шрам – помню и вычурную железную ручку на подъезде дома, которую лизнул зимой по совету взрослых ребят. До сих пор мороз по коже, как представлю свой розовый дымящийся язык, навечно сросшийся с этой красивой ручкой, и себя, прилипшим к ней и до конца жизни теперь молчаливого. Жалко ведь мальчишку, такой маленький, а навечно немой. Спасибо тете Маше и чайнику с горячей водой.

Но самое яркое воспоминание, повлекшее и самое тяжелое наказание в детстве, связано с тем, как я загулял на всю катушку. Деньги в семье хранились в жестяной банке, банка в буфете. Откуда они там появлялись мне было неведомо, но то, что их можно было обменять на конфеты и другие вкусные вещи смекнул почти сразу, и как то днем , выудив из банки всего лишь одну, но самую красивую фиолетовую бумажку, отправился в магазин. Оказалось , что всего лишь одну банкноту с портретом дедушки Ленина можно обменять на: кусок халвы размером с кирпич, связку баранок до пола, несколько пригоршней сосательных конфет, пару плиток шоколада «Аленка», кулек «Мишек на севере» и набить полную пазуху пряников , а в придачу получить кучу красивых желтых и зеленых бумажек и целую горсть разных монет. Переполненный счастьем и гордостью я вернулся во двор, где сладости смели за считанные минуты и пришлось опять отправиться в магазин. Двор, словом, гулял до вечера, а вечером пришли родители, опешили от обилия разноцветных фантиков, оберток от шоколадок, обрывков фольги , и сладкая сказка закончилась. И стоял я в углу, обливаясь горючими слезами, и безумно жалел себя, доставившего столько радости знакомым сверстникам и несправедливо и безжалостно наказанного взрослыми. В дырке, в полу показалась знакомая мышья мордочка и, поняв, что высунулась не к месту, пропала. « Пусть я сгину в этом темном и сыром подвале, уволокут меня туда большие и зубатые мыши,– думал я в ярости, – вот тогда и пожалеете, обольетесь слезами, но поздно будет, погибну , словно пионер герой Валя Котик». Но подвиг пришлось отложить до лучших времен – героические фантазии прервала бабушка, позвавшая отведать вкусных котлет из лосятины…

Черниковским парнем, впрочем, я пробыл недолго, транзитом через улицу Архитектурную (единственное, что осталось в памяти – детский кинотеатр в восьмиэтажке напротив) мы отправились на проспект Октября в новый дом рядом с Горсоветом.

Глава 2. Большая черная граната

БОЛЬШАЯ ЧЕРНАЯ ГРАНАТА

Чем отличается большая черная граната от маленькой зеленой? Расскажу чуть позднее , а пока про свое счастливое детство. Началось оно, если придерживаться общепринятой российской возрастной периодизации , разработанной выдающимся детским психологом Даниилом Борисовичем Элькониным, с которым мы, кстати, родились в один день – только он на полвека раньше – во дворе дома № 124 по проспекту Октября, куда родители перевезли меня летом 1959 года. И если все события до этого – обрывки впечатлений, ускользающих из памяти и, по большей части , навеянных фантазией или рассказами взрослых, то появление во дворе дома 124 в памяти отпечаталось очень четко , словно кто то резко повернул рубильник и начал для меня отсчет периода детства по Эльконину. До мельчайших подробностей помню детали первого знакомства с новыми друзьями, их лица, имена… Помню, как сбросились и отметили встречу покупкой брикетика «кофе с молоком» за 9 копеек, тут же разгрызенным поочередно всей компанией, и распитием двух стаканов газировки с грушевым сиропом по 3 копейки – на большее денег не хватило. Мы лихо начали обживаться во дворе и делать вылазки в дворы соседние: направо – на север в сторону Черниковки , налево – на юг к будущему Госцирку. На запад, через трамвайные пути, нам по малолетству дороги не было, на восток тоже: там, сразу за домами, начинался дремучий Кошкин лес, где, как поговаривали взрослые, водилась всякая нечисть. Осваиваемые владения спокойно умещались в нашем воображении пока его основательно не потревожил папка – он был толи строитель, толи архитектор – Светки Гордеевой из соседнего дома, рассказавший захватывающую историю об изменениях, которые ждали район Горсовета в недалеком будущем. Картина вырисовывалась фантастической, и с той поры мы каждое утро, просыпаясь, искали, в первую очередь, изменения в окружающем мире. И очень скоро они наступили – Светкин папаня оказался настоящим волшебником.

Взрослые объявили: «Будет парк!» И он возник очень быстро. Кто то из известных советских юмористов сказал : « Лес рубят , значит парк сажать будут», но устроители местные оказались умней – ничего они рубить не стали, а заасфальтировали тропинки у опушки и в лесу, расставили скамейки, разбили волейбольную площадку, даже без ленточки, на моей памяти , обошлись , и зажил парк своей веселой жизнью. Затем кто то прикатил и поставил по правую руку дедушки Ленина громадное Чертово колесо, напротив нашего дома возвели коробку гостиницы «Россия», а за ней, как грибы после дождя, начали расти девяти и пятиэтажки. На торцах последних вывели строчки из популярнейшей тогда песни « Солнечный круг». Такими эти дома и остались в нашей памяти: не по номерам, а по песенным строчкам. Мой приятель Вовка жил, например, в доме «Пусть всегда будет небо», в народе просто «Небо», Ленка в доме « Пусть всегда будет солнце» ( а что красиво ведь звучало «Лена из Солнечного дома»!).

А потом стали строить какое-то удивительное круглое здание, оказавшееся планетарием, ( в его котловане очень хорошо было купаться после дождя), еще раньше – кинотеатр имени Гагарина ( на первый сеанс в нем мы прорвались каким то чудом). Сваи под будущий театр Русской драмы забили – вот это помню отлично – чуть позднее: первый раз в жизни сломал ногу именно на стройке театра и потому не пошел 1 сентября во второй класс прошу нынешнего худрука театра занести мне эту жертву на алтаре искусства в послужной список. На искусство деньги у нас всегда выделялись по остаточному принципу, я понял это тогда, когда попал на торжественное открытие театра лет через пять после окончания института. В кинотеатр имени Гагарина мы бегали – обязательно на первый сеанс- чуть ли не каждое утро потому, что билет за 10 копеек надо было непременно купить в центр первого ряда, но нас почему всегда опережал Васька Мухаметов. Это негласное соревнование он выигрывал у нас в одни ворота: как не прибежишь – его довольная рожа всегда первая у кассы , если бы мы не знали , что он из соседнего дома, то подумали бы, что он живет в подвальной кассе кинотеатра.

Парк хоть и был младше нас, но поражал своими размерами. Где он начинался мы поняли : сразу за нашим домом, а вот где заканчивался – так и не выяснили. Чуть повзрослев, стали бегать тайком через лес к Белой, по которой в то время еще сплавляли гигантские плоты, тогда и постановили: берег реки считать границей и еще больше впечатлились размерами парка. Стоит ли говорить, что мест укромных и таинственных в нем было великое множество. Чего только стоили заросли , в которых росли непонятные нам деревья и кустарники с листьями самых причудливых форм и чудных расцветок. Ничего подобного больше мы не встречали ни в самом парке, ни в дремучем Кошкином лесу. И не надо было даже включать детскую фантазию, чтобы перенестись в джунгли Амазонки и выйти на тропу войны. Позже мы узнали, что эти необычные деревья и кусты –остатки дендрария Академии наук, посаженного еще до войны. Так что спасибо, дяденьки академики, мы лихо проводили время в Ваших рукотворных джунглях, а незабываемый вкус кисленького барбариса держится во рту до сих пор.

А еще я любил уединяться в летней деревянной библиотеке, спрятавшейся в глубине парка, и листать подшивки журналов «Вокруг света», «Техника молодежи», «Наука и жизнь», « Моделист конструктор», переносившие в увлекательные неведомые страны и миры, впитывая всякие любопытные цифры, факты и подробности. « Валеев у тебя голова – это большая мусорная яма», – говорил друг Левка. Иногда из этой ямы удавалось извлечь нечто полезное, что весьма выручало в жизни. Когда в школе началась химия, я на первом же уроке почувствовал себя недоумком, а, открыв учебник , уже на третьей странице окончательно понял, что с формулами мне не совладать, но тут на помощь пришел журнал «Химия и жизнь». На следующих уроках , удачно увернувшись от вопроса о каких то дву или тревалентных атомов чего то невыговариваемого, я удачно перевел разговор в подробности личной жизни Дмитрия Ивановича Менделеева, больше известного в народе, как чемоданных дел мастер, рассказал о трудном детстве юного Ломоносова, мывшего пробирки. В общем , химичка была в восторге, вывела мне пятерку и, подозреваю, записала в любимые ученики. Я расслабился и почти целую четверть провалял дурака пока не был вызван к доске на помощь отличнице Таньке Лаптевой, запутавшейся в мудреной формуле. Я начал со стихотворения собственного сочинения «Сапоги у меня того, пропускают H2O». Это была единственная формула, которую я запомнил в своей жизни. Больше мне добавить было нечего даже под пытками . Словом, химичка испытала, вероятно, одно из самых больших потрясений в своей педагогической жизни… К доске она меня больше никогда не вызывал, но трояк за год все таки вывела, выразив надежду, что больше меня никогда не увидит и в ПТУ химия мне не понадобиться. В следующий раз пригодились познания, почёрпнутые в журнале «Юный техник», когда я решил влиться в ряды радиохулиганов и , соорудив примитивный усилитель, вошел в эфир под позывным «Молодой». Но об этом как-нибудь в другой раз.

Словом, мы росли, а парк рос вместе с нами, но детство, оказывается, проходит незаметно. Мы повзрослели или, придерживаясь Эльконина, вступили в пору отрочества, и разошлись в разные стороны . Я не был в парке много лет, а недавно занесло, сначала испытал недоумение (ничего не дрогнуло внутри, словно и не со мной было), а потом удивление ( а туда ли я попал – ничего не узнаю), как хотите,– изменилось ВСЕ! А потом пришло разочарование и не от того, что люди сделали с парком, а от того, что полвека прошли ну очень быстро или, как говаривал классик, пролетели , как бешеные собаки. На какой то презентации меня представили яркой- как будто только со страниц глянцевого журнала журнала – даме. « Ты что , Саня, не узнаешь меня ?!». Дама оказалась Ольгой Озеровой из соседнего подъезда и параллельного класса, в неё тогда была влюблена половина двора и вторая половина школы ( в кого втрескалась половина первая узнаете позже), так что время неумолимо меняет не только людей. Ни Ольгу не узнал, ни парк… « Видно пенсия пришла », – говорит в таких случаях знакомый сантехник Михаил Петрович Кисаев. Впрочем, соврал: единственное, что уцелело в любимом парке – это сортир. Стоит, зеленый и такой родной, на том же месте и не берут его годы: ни фасад не поменял, ни цвет, ни даже запах.

Но возвращаясь к нашим баранам, т.е. к гранате. Нашел ее, почему то возле библиотеки, никто иной , как Вовка Романов – дворовое погоняло «Китаец». А Китаец потому, что он много и увлекательно рассказывал нам , как они с батей-дипломатом когда то жили в Китае и катались на слонах. Граната в парке событие, конечно, из ряда вон выходящее , но ничего удивительного в том, что обнаружил ее именно Китаец , обладавший поразительным свойством всегда и везде находить вещи и предметы, оброненные или потерянные кем то. Если на полу в трамвае оказались 5 копеек, то не сомневайтесь: первым, кто их поднимет будет Китай. А тут целая граната ! Громадная пугающе черная с длинной деревянной рукояткой – смотреть страшно не то, чтоб в руки взять. И лежит себе, словно ежик в травке, как ни в чем не бывало. Как уж тут она оказалась одному богу известно, но факт был налицо. Мы долго смотрели на неё, привыкая. Когда привыкли стали думать, а дальше то что? Понятно дело, не оставлять же на месте такую драгоценность , поэтому решили , пока хозяин не объявился , снести снаряд в дворовый штаб, тайно разбитый в подвале нашего дома. С великими предосторожностями гранату , бережно укутанную в майки, доставили на место и стали искать ей достойное применение. Сначала было решили, как в фильме «Константин Заслонов», пустить под откос поезд, ну, в крайнем случае , трамвай на проспекте, но идея отпала « могут быть жертвы», кто то предложил подорвать школу, но и эту идею быстро похоронили « поймают, выпорят – мало не покажется» , в конце концов постановили глушануть рыбу «лучше на Уфимке, там народу поменьше и рыба крупней». Выдвинуться решили рано утром , объявив сбор на 7 часов , и, надежно спрятав гранату, разошлись в предвкушении большой рыбалки. Но все, как выяснилось, только начиналось. Недаром французы говорят: « знают двое – знает и свинья». В нашей ватаге нашелся болтун ( грешили на Маратку сопливого из 2 подъезда, но не пойман- не вор) и скоро о находке знал весь двор, а к вечеру о ней донесли и взрослым, пришедшим с работы. Начались повальные обыски и допросы , нашелся и предатель, сдавший штаб и выдавший схрон с гранатой. Сантехник дядя Гоша Халиуллин сунулся было в подвал, но там забаррикадировавшийся Китаец , пообещал взорвать всех, кто посягнет на его находку. Дядю Гошу и его приспешников сдуло словно ветром, мамаши запричитали: «Вовочка, сдайся», но Китай был парень стойкий и объявил, что держаться будет, как в Брестской крепости, до последнего. Взрослые, посовещавшись, пошли было вызывать саперов и милицию, но разрешил проблему папаша Китайца, припозднившийся с работы. Он быстро учинил пацанам допрос с пристрастием и , выяснив , что за находка в руках его сынка, нырнул в подвал и уже спустя пару минут появился в дверях штаба: большая черная граната на длинной ручке – в одной руке, в другой –отпрыск, упиравшийся и визжащий словно поросенок.

« Закончен бой», – констатировал старший Романов и оглядевшись – куда бы деть гранату- не найдя ничего лучшего ( не в урну же её совать), размахнулся и зашвырнул смертоносный снаряд за забор детского сада № 21 . « Ложись – рванет!»,– истошно заорал сантехник Халиуллин и рыбкой нырнул в цветник, любовно взращиваемый местными старушками. Мужики попадали там, где стояли. Один Китаец – старший, недоуменно хмыкнув, присел на скамейку и закурил папироску.

– И чё , – шепотом, боясь нарушить хрупкую тишину спросил кто-то из затаившихся,– когда рванет?

– Когда рак на горе свистнет, – ответил гранатометатель,– как она может рвануть, она же черная!

–– И чё ?

– Через плечо! Не служил что ли? Зеленая – рванула бы, мама не горюй! А черная она учебная. Салаги…, – подвел черту Китаец – старший и добавил, -зеленые…

Лишь спустя пару месяцев, будучи под мухой, он поведал нам, что поначалу подумав, что имеет дело с РКГ ( ручной кумулятивной гранатой) сильно струхнул ( «мы такими чушками на фронте танки рвали, шутка ли, почти кило тротила. Это тебе, брат, не «лимонка» какая –то, ею то бронь не возьмешь» ), но, услышав про цвет гранаты , все понял и успокоился. А за границей, как мы тогда же выяснили, он никогда и не был. Болгарию, которую рядовой Романов освобождал летом 1944, он в расчет не брал ( «курица не птица, Болгария не заграница»), а слонов живьем не видел даже в зоопарке. Так мы и не выяснили : водятся ли в Китае слоны . Но Китайца самопровозглашенного уважать меньше не стали, в том числе и за его героического батю.

К слову, в нашем дворе мы всегда относились друг к другу с уважением. А как же в детстве без этого? Это, естественно, скрывалось, чтобы не дай бог и не попасть в разряд РОС, то есть распускающих оранжевые сопли. Так, вероятно, и должно быть в детстве, как иначе без дружбы с хорошим налетом тщательно скрываемой пацанской ревности? А может все это кажется, просто время добротным фуганком прошлось по ненужным неровностям моей фантазии, представив воображению идеальную модель ничего не имеющую со случившейся уже жизнью? И где вы, друзья счастливого детства? Стоп, это уже из разряда с оранжевым налетом!

Как бы там ни было, в моей сегодняшней жизни остался только Лешка Алешин , живший в соседнем подъезде ( мы на горшки вместе ходили, как иногда вспоминает мой старый лысый, но когда то огненнорыжий друг). Он был на год старше и чуть-чуть главней, поэтому и рыбы ловил больше и женился гораздо раньше меня, отхватив первую красавицу моего класса Таньку Григорьеву. Всю жизнь помнил и буду помнить 1 сентября 1960 года, и Лешку в почетном эскорте родителей , вышагивающего в сторону школы № 114. Форма с иголочки, начищенные ботиночки, фуражка с кокардой, ослепительная пряжка на ремне, новый портфель на весь двор пахнувший кожей – воплощение серьезности и самодовольствия! Это было даже не первый раз в первый класс, это было восхождение на Олимп ( бравые участники парада Победы нервно курят в стороне) . Никого не вижу, ничего не слышу -прощайте , сопливые товарищи,– здравствуй, новая жизнь! Удар, что называется , ниже пояса: я мгновенно и до дна осознал свое положение в дворовой социальной иерархии, разницу в возрасте и понял, что обречен до конца жизни ковыряться в песочнице.

Друг детства Витька Будин, подаривший мне после пятого класса шикарную книжку с пожеланиями исполнении трех сокровенных желаний, спустя лет тридцать после окончания школы вдруг позвонил и предложил встретиться. Но так и не встретились, увидел случайно одноклассницу Ленку Бужинскую, рассказал о неожиданном звонке. « А надо тебе это? Вы после последнего звонка и поди не виделись а сейчас, в нафталине ковыряться будете и нюхать его вместо кокаина. Только, помяни мое слово, кайфа от этого не будет.» Так и не срослось: телефон дружка старого я потерял ( а он ведь нашел мой), книжка подаренная затерялась при переездах, с желаниями сокровенными, которые я поверял только Витьке, тоже как то не слепилось. « Так выпьем же за сбычу мечт» ,– любимый тост моего друга Славки Краснова, царство ему небесное. «Старый бедный рыжий больной еврей»,– как то выдала про него его маленькая дочка. Краснов, как и Алешин, тоже был когда то рыжим, но евреем, к тому же бедным, никогда.

Дружок Мишка Трофимов – самый основательный и серьезный в нашем дворе, еще в школе прибился к каким-то взрослым отвязным и очень серьезным уркам и быстро сел, взяв, говорят, на себя кучу чужих грехов. И сел, как все что делал, солидно и надолго. Больше его никто во дворе и не видел.

Но мне чертовски жаль ляпшего свого корешка Игорька, к которому я, как к себе домой, забегал даже просто так. Милая обаятельная мама Игоря, озорная кнопка сестричка-лисичка Анчютка и вечно добрый и пьяный папаша. Печальную историю этой семьи поведал мне Витек, бывший сосед по дому. Игорек, рано начавший скитаться по тюрьмам , получил очередной срок за украденную у соседа курицу, Анчютку посадили за блядство еще тогда, когда в Уголовном кодексе и статьи такой не было, батяня по белой горячке надолго загремел в психушку, а маманя, не выдержав всего этого, пошла в кладовку, накинула петлю на шею и сама себя удавила .

Глава 3. Пучинка

«ПУЧИНКА»,

или Южный берег Быстрого Таныпа

Лето моего детства из года в год проходило по одинаковому сценарию. В нем было три повторяющихся сюжета, происходившие в разной последовательности: обязательная поездка в Сибирь, смена ( а то и две) в пионерском лагере и «Пучинка».

Сибирь – это отдельная песня, хотя бы потому, что в годы войны в ней бабушка и её сын, он же впоследствии мой отец , отбывали срок как члены семьи врага, оттуда родом матушка да и я , можно сказать. В детстве как то стал свидетелем разговора другой моей бабушки « Чащинихи» ( её деревенское прозвище) с своими дочерями о том, кто и откуда родом, а поспорить было о чем: мои двоюродные братья и сестры появлялись на свет кто в Омске, кто в Ленинграде, кто в Ярославле, кто на Украине, кто в Узбекистане , словом, там куда судьба и государство заносила их родителей. Спорщицы в семье, надо сказать , были знатные, но завершила его тогда на правах старшей «Чащиниха». « А Сашка родился в Полтавке!». « В Дуванеях», – попробовала возразить матушка. « Не спорь, зачали то его здесь!». Так что, если все правильно до конца, то я «слоенный пирожок», или русский татарин Валеев Александр Фердинандович ( в советской деревне после войны имя Фердинанд , все равно, что Адольф), родившийся в селе Удельно-Дуваней Благовещенского района Башкирской АССР(согласно свидетельства о рождении) и испечённый в селе Полтавка Омской области. А по паспорту, если уж до конца быть точным , родился я в республике Башкортостан, которой в 1954 году еще не существовало в природе , но которую точно в ХVII веке заложили монастырске крестьяне и уфимские стрельцы. Так что спасибо и Иосифу Виссарионовичу за великие переселения, а то бы жил сегодня мальчик Искандар – или как его там – Валеев в вольных башкирских степях и пас бы лошадей или был бы знатным комбайнером. А может и жаль , что не работаю я сейчас на тракторе…

Нельзя сказать, что в пионерские лагеря «Алые паруса» от завода «Гидравлика» или «Юный Строитель», где подрабатывала маманя моего друга Толика Чечулина, я ехал с неохотой, но лето пионерское кончилось для меня после побега из лагеря «Дубки», в который меня не бог весть как занесло. Думаю, родители решили не испытывать мое и свое терпение и, от греха подальше, навсегда лишили отпрыска лета пионерского, о чем никогда не жалею лишь иногда вспоминаю прощальные ночные костры, печеную картошку, своих друзей по отряду и вторую любовь (первая по имени Ирка Вавилова пришла еще в детском саду) Светку Соколову.

А в вот «Пучинка» просуществовала все мое детство отрочество, юности и приказала долго жить лишь несколько лет назад. А все началось с того, что в начале 60-ых несколько друзей, работавших на «Гидравлике», решили совместить приятное с полезным и объединить рыбалку и охоту с семейным отдыхом –и занялись в Башкирии поисками подходящего места, в которое на время летнего отпуска не стыдно было бы и жен с детьми вывезти . Далеко не сразу, но нашли. Представьте – речной поворот и белоснежный песочек на косе, с наступающим лесом, а ним заливные озера с карасиками, поля с земляникой и стаей журавлей, ставящих питомцев на крыло, сосновые посадки с маслятами, а вишенкой на торте торфяник для разнообразия , на подоконнике дома какое-то диковинное растение на его почве до сих пор пускает листья. Словом, как сказал наш друг Семэн Быков, если есть на земле рай на земле, то он здесь. А имя этому раю дали подобающее – Пучинка, так в старину называли малюсенькую деревеньку по близости.

Сани надо готовить летом, а телегу зимой, поэтому подготовку к летнему лагерю начинали сразу после Нового года, со временем это стало традицией, которую с нетерпением ждали . Будущие участники экспедиции, обязательно с детьми, собирались на выходные у кого нибудь дома. Для начала за круглым столом обсуждали как совместить отпуска, что и где заготовить для будущего лагеря и на каким транспортом это все доставить. В громадный список обязательных предметов входили: громадный брезентовый тент над общим обеденным столом – брезент надо было еще достать, потом раскроить и где то сшить – доски для этого стола и лавок, генератора – не сидеть же всю ночь у костра – баллоны для газовой плиты , генератор (не сидеть же всю ночь у костра- дров не напасешься), канистры с запасом топлива для бензопилы, аптечка с обязательным набором медикаментов, веревки разной длины, коса, лопаты …Специальная тетрадочка заводилась и для провианта начиная от соли и спичек, крупы, муки, сахара до тушенки и сгущенки, в ней же- тара ( чтобы мыши не погрызли ) , чего, сколько и кто ответственный за закупку .Отдельная графа –затраты, которые затем суммировались и делились на всех поровну. Потом вкусно ели и пили – каждый если не рыбак, то охотник- поэтому удивить кого то отбивными из лосятины, пельменями из медвежатины, зайчиком тушеным или ушицей из стерлядки было сложно. Под вечер пели песни и обязательную « бак пробит, но машина летит на честном слове и на одном крыле», ведь практически все работали в оборонном ящике и даже учились когда то в одной группе Уфимского авиационного. Под вечер взрослые расписывали пулю в преферанс, а мы, мальчишки и девчонки, играли в свои куда более интересные игры. Так и кочевали всю зиму , собираясь через неделю-другую то в одной семье, то в другой, и, подбивая итоги прожитым дням, считали дни до долгожданного выезда. Эти встречи я любил не меньше, чем саму «Пучинку», и засыпая в гостях – всем находилось место в маленьких хрущевских квартирах -на кухонном диванчике или под столом в спальнике, пахнувшем прошлогодним сеном, мечтал: скорее бы лето. Нам собраться – только подпоясаться, взрослые же обязательно высылали на место за пару тройку дней до выезда квартирьеров: наладить контакты с местными аборигенами – со временем некоторые из них стали ближе родных – разбить лагерь, выкосить траву, заготовить дрова , вкопать стол из массивных досок с лавками и накрыть его тентом, обустроить пляж с причалом, выкопать погреб для провианта . Да , и ниже по течению поставить палатку на мостки с обязательной дыркой посереди и водрузить флаг над ней: поднял – занято, опушен – свободно. В хорошие добрые времена – да еще на выходные – в лагере собиралось до десятка семей и никому не было грустно и всем находилось место, если не палатке, то в машине. И дел было множество, и почти все в удовольствие, не считая обязательного дежурства для каждой семьи по готовке , да и то на второй сезон отцы завезли газовую плиту, ребятне вечером сходить к местным за парным молоком и яичками, днем собрать отмеренную взрослыми норму ягод и грибов, выудить к обеду ведро серебристой бакли и пескарей, из которой мамы готовили румяные поджаристые котлеты, и вкуснее которых в жизни я ничего больше не ел, и обязательно наловить установленную норму в несколько десятков кузнецов. Рыбалкой было увлечено все взрослое население, а кузнечик, как известно, а не искусственная мушка, первое лакомство для каждого уважающего себя голавля, даже эта хитрая рыбина забывалась, увидев перед собой живого краснокрылого красавца, а не какую нибудь серую кобылку на крючке, на которую и не всякая сорожка позариться. А попробуй в густой траве да под палящим солнцем налови три – четыре десятка кузнецов и ,не помяв их, засунь через выдвигающееся окошечко пластмассовой кобыльницы, склеенную на той же « Гидравлике» – не только на оборонку трудились заводские умельцы. Вообще, нахлыст отдельная песня для конструкторского бюро, в котором трудились наши отцы, к нему готовились зимой долго и обстоятельно. Сначала тщательно выбирали на рынке из бамбуковых хлыстов самый гибкий и упругий , делили его на два или три колена, покрывали лаком и мастерили из пенопласта рукоятку, чтобы лежала в ладони как ладошка невесты, потом зимними вечерами плели на кухнях из нескольких лесок на специально придуманном кем то из КБ станочке длинный конический шнур, который ложился на воду, словно кнут пастуха на траву. К кобыльнице с кузнецами и нахлыстовому удилищу с леской, а лучше двумя –тремя запасными, нужна была маленькая надувная лодка – предпочитали рыбачить сплавом по течению – небольшие ручные весла, их тоже мастерили сами, компактный насос, надувная подушка, запасные поводки (их прикручивали к рукоятке синей изолентой) и немного удачи, без нее рыбаку никуда, и, конечно определенная сноровка. Не у всех и не сразу получалось плыть и держать лодку носом к берегу, а весло -в одной руке, удилище -в другой. Да еще приманку надо было положить на речную гладь без лишних всплесков , аккуратно забросив ее под нависающие над водой ветки деревьев.

Запасы грибов и ягод на зиму делали каждый год, плита пыхтела практически день и ночь, но рыбалка была каждодневным занятием, приносящим питание и доставлявшим удовольствие. Рыбу жарили, запекали в золе, солили, коптили в специально привезенной коптильне, вялили и сушили на солнце – громадные гирлянды из серебристых голавликов, подлещиков, сорожки, плотвы, развешенные под тентом до сих пор перед глазами, варили из нее уху, делали котлеты, зразы, запеканку, пироги (с налимьей печенкой ум отъешь!), расстегаи и что то еще чему и название теперь и не вспомнишь. За уловом, как правило, рыбаки поднимались вверх по реке и несколько часов сплавлялись до лагеря по течению, если не было рыбы, то всегда выручал бредень или сетешки – без добычи никогда не оставались. Ну а если к причалу пришвартовывался вавиловский корабль с уловом, то все знали – рыбы хватит на пару дней. Коля Вавилов нахлыст не признавал- только спиннинг, и если .сам он был роста и комплекции выше средних , то снасти у него были гигантские – удилища размером с шест для прыжков, блесны с нашу ребячью ладонь, а его надувная лодка-корабль была по молодости десантной шлюпкой и даже имела деревянный настил на дно. И улов у него, если и был, то соответственный, во многих семейных архивах, надеюсь, сохранились тому свидетельства, запечатлевшие щук и сомов с наш рост.

Заканчивались отпуска и каникулы , лагерь сворачивали до следующего лета. В последний день все было как первом отряде пионерского лагеря – дружеские посиделки до утра за столом, картошка, запеченная в золе, и обязательные « бак пробит ,но машина летит». Но перед этим был традиционный завершающий и многочасовой сплав, когда рыбаков с хорошим запасом кузнечиков и добротным обедом, забрасывали гораздо выше по течению аж на целый день, а оставшиеся гадали: что выловят сегодня на ужин и у кого будет самый тяжелый садок. Бизмен четко определял первого. Победитель удостаивался звания «Рыбак года» и тут же получау бутылка шампанского или самогонки, которую за вечер распивали все вместе, а один раз помню кто то выиграл флакончик женских духов. В общем, заплыв был не просто так, а на «интерес» – как и в преферансе, хоть копейка, но стояла на кону. Помню, у бати была шикарная соломенная шляпа. с муаровой ленточкой , и один раз друзья-рыбаки постановили, что победитель заплыва самолично срежет у Валеева –старшего ленточку с тульи. Батя, никогда не носивший звания «Рыбак года» и предпочитавший всем снастям самые уловистые- обычно сети и бредень- в тот раз уперся и приплыл к берегу с самым тяжелый садок и не дал ленточку никому срезать.

Заканчивалось лето, догорал костер … Вот и «Пучинка», просуществовав больше полувека, закончилась как сон длиною в жизнь: ушли пионеры-первооткрыватели, за ними потянулись и мы, их дети, а дети наши стали разъезжаться по разным городам и странам и имя такое «Пучинка» им, наверное, ничего и не скажет, тем более что по этому поводу молчат и Ожегов, и даже вездесущий интернет. Пришли иные времена, взошли иные имена… А может быть все началось с того, когда Леха Алешин сжег на костре легендарную и в хлам истлевшую «Памирку», которую десятилетиями ставил его отец, признававший только отдых на Южном берегу Быстрого Таныпа, и мы развеял её прах над рекой.

Свято место пусто не бывает: пляж зарос, на дорогу, что пробивали годами, упали деревья, поляну, где мы ловили кузнецов, кто то из молодых аборигенов обнес колючей проволокой и запустил туда бычков – словно и не жили тут никогда люди.

Глава 4. Только в поле белый крест

«Завтра едем смотреть новую хату – трехкомнатную, завод дом строит»,– предупредил батя. Он хоть и городской, в отличии от меня, но любил вернуть слова с «сельским» акцентом типа « вы что в избе надымили!». Новая хата не впечатлила. Совсем. Квартал, что на пересечении Зорге- Шафиева, и сегодня не поражает воображение: панельные пяти- и девятиэтажки, типовой детсад и спортплощадка с утрамбованным до железобетона основанием –таких микрорайонов в нашей необъятной стране понастроили сотни, тысячи. Не поразил он воображение и тогда. А с чего бы? Пять пятиэтажек, грязи по колено, до ближайшего асфальта километр. На месте сегодняшней остановки «улица Рихарда Зорге» рос громадный дуб, трамваи были еще рудой, а больница № 6 – котлованом, да и вся улица Зорге от «нуриевской дачи» до «дома с петушком» была взлетной полосой Уфимского аэропорта, переходящей в картофельное поле.

Но строили тогда быстро, и весной 1967 года мы переехали в квартиру № 36 ( второй подъезд , 4 этаж направо) дома № 52/1 по улице Рихарда Зорге. Поначалу в моей жизни ничего не изменилось. Как спал в проходной комнате, так и сплю, батя вот только –места стало много- взял моду развешивать свои вещи на стульях и, собираясь в первую смену, стал включать рано утром свет в комнате, вероятно в надежде, что я не опоздаю к первому уроку. Но я, натягивая одеяло на голову, отворачивался к стенке и, успев урвать еще полчаса драгоценного сна, бежал на проспект до Мебельного магазина, проезжал пару остановок до «Горсовета» и мчался в родную 114 школу. Но все изменилось в одночасье и в худшую сторону: наш славный дружный класс почему то расформировали и всех моих приятелей разогнали по разным классам, а меня с парой одноклассниц засунули аж в 7 «ж». Мама, сходив на школьное собрание по итогам полугода, устроила мне разнос: « отец на оборонном заводе работает..! а сын охламон! Тра-та, тра-та, переведу в новую школу!» … Крыть было нечем, об успехах за полугодие красноречиво свидетельствовала жирная двойка по алгебре, и даже батя, осведомленный в моем математическом слабоумии, не захотел, чтобы его сын остался на второй год, так что новый 1968 я встречал уже в ненавистной 117 школе ( да простят меня ее выпускники). В первый же день у меня конфисковали без возврата выданный на обед полтиник, на второй разбили морду, а на третий… выяснилось, что местный авторитет по совместительству мой троюродный брат ( «если что, то…»), что у Звонарева очень неплохая библиотека (« только с возвратом, уголки не загибать, за обедом не читать…») и что моя двойка школы с математическим уклоном в школе нормальной вполне тянет на полноценный трояк. А когда в квартиру напротив переехал старый знакомец Толя Чечулин, а на втором этаже поселился Лешка Алешин жизнь совсем наладилась.

После первомайских праздников работники домоуправления во главе с суровой начальницей затеяли за нашим домом строительство стадиона: разровняли трактором кочки, засыпали ямы песком, прошлись по полю катком, вкопали ворота и десяток скамеек для зрителей. И, как финальный аккорд,– стол для домино. Завершился день грандиозной футбольной схваткой: орава мужиков в возрасте от 20 до 60 лет в новых китайских кедах с диким ором гоняла по полю оранжевый баскетбольный мяч. Слесари нашего домоуправления с неприличным счетом в пух и прах разбили сборную района, сломав напоследок ногу главному бухгалтеру и порвав в лохмотья мяч. Завершилось мероприятие поздно вечером совместной пьянкой за новым доминошным столом. А на следующий день пришел наш черед. В жарких футбольных баталиях рубились с утра до полнейшей темноты пока глаза различали ворота, а когда мяча уже не было видно совсем – перебирались во двор, где начинались разговоры по душам, иногда и под гитару. Вот с гитарой, признаться, дела у нас обстояли так себе, а если сравнивать с соседскими дворами, то и совсем паршиво. В районе Парковой законодателями были братья Курамшины, ставшие чуть позднее основой гремевших «Красных крестов», в «каштановских» дворах гитару держал в руках вообще каждый второй, ближе к 117-й школе восходила звезда Салавата Каримова будущего соло-гитариста групп, диктовавших моду в уфимских кабаках. Промелькнул было в наших дворах Уманский, живший в соседнем подъезде, и засветившийся позднее в легендарных «Кузнецах грома», но быстро съехал, даже не оставив следа в музыкальной истории двора. Мишу Саратовского в расчет не берем ввиду узкой направленности репертуара («вышки вдоль забора – это зона, три барака – это наш приют…"), да и появлялся он только в перерывах между отсидками и пьянками. Нет, кое-кто из наших ребята в руках гитару держать умел, но слух и голос еще не залог успеха. «Кто это, кто это, кто? Это парень с гитарой Чья это песня звучит не смолкая в ночи?» Так, вроде, пел Игорь Саруханов? Должно быть нечто большее, что притягивает к парню с гитарой всех девчонок двора, с кем почтут за честь дружить все пацаны. Если нет во дворе такого парня, то и двором такое сборище назвать стыдно. «Льет ли теплый дождь, падает ли снег.. А ты опять сегодня не пришла… Плачет девушка в автомате…». Если не пели в ваших дворах этих песен, то о чем тут говорить…

Парень с гитарой явился к нам поздно ночью, когда все было переговорено, песни нашего скудного репертуара спеты по десятому кругу и настала пора расходиться. Пришел, присел на край скамейки, вывернул из за плеча ослепительно светлую гитару.

–Сremona! – с благоговением выдохнул Серега, поклонник битлов и всей западной музыки, – чешская?

– Болгария. Я сыграю, – толи спросил, толи поставил нас в известность парень с гитарой и коснулся пальцами струн.

И нас обрушилась лавина музыка, которую мы слышали только по вражьим голосам и от диктора Татарского. Когда замолчала волшебная гитара и стихли чарующие звуки, схлынула волна печали и нежности, грусти и радости, ночная тишина вернула нас на землю, кто-то догадался спросить:

– А ты кто?

– Вася, живу я здесь, в_____надцатой квартире»,– парень махнул большим пальцем через плечо.

–Где ж ты раньше был, Вася !?

–В армии, служил в СГВ

– Где, где?

–В Северной группе войск, в Польше, – сказал Вася и добавил, – пока служил родители сюда и переехали.

И стало понятно откуда нам знакомы эти мелодии и пшикающие, чекающие звуки.

На следующий день по школе и району поползли слухи, что в нашем дворе появился парень из Польши с гитарой от самого Северина Краевского, поющий на венгерском, польском, чешском, английском и снимающий один в один репертуар битлов, червонных гитар, скальдов, трубадуров. А когда через пару дней к нам заявилась ( в кои веки !) делегация асов-гитаристов из соседних дворов и, заценив Васин репертуар, попросила переписать слова, мы поняли, что стремительно ворвались в первые ряды законодателей дворового фольклора улиц Зорге и Шафиева. Царил, впрочем, на троне Вася не долго. Сам с него и слез: устроился испытателем на «Гидравлику», а потом и вовсе женился и переехал на другой конец города. Да и компания наша дворовая незаметно рассыпалась сама собой – кто поступил в институт, кого посадили, кого забрали в армию, кто, как я, переехал. Словом, началась совсем другая жизнь под названием, как бы сказал старик Эльконин, Юность.

Лет 10 назад занесло меня в старый двор, где ничего с той поры не изменилось – разве гаражи стали еще ржавее да деревья дотянулись до крыш. А так… Знакомая хоккейная коробка, знакомая песочница, в которой незнакомые парни пели совсем другие песни. Буквально на днях я наткнулся в интернете на запись концерта 1969 года фестиваля в Опале: темный зал, зрители, подсвечивающие фонариками и зажигалками, кадры хроники – сотни белых березовых крестов на могилах польских воинов и тогдашний лидер « Червонных гитар» Кшиштоф Кленчон со своей пронзающей душу песней о парнях, павших в боях Второй мировой. Когда я слышу эту песню «Червонных гитар», то всегда вспоминаю Васю Ильницкого, светлую «Cremone» и самую грустную его песню, которую он пел на русском: « Только в поле белый крест, не припомнит он, кто спит под ним…».

Василий Ильницкий умер в 2011 году и похоронен на Южном кладбище, участок 27.

Как каждый обделенный слухом и голосом, я черной завистью завидую тем, кому бог дал хоть какие-то музыкальные способности . Безмерно завидую и другу Левке Матвееву, познакомившему меня с Джоан Баэз и Питом Сигером, и неповторяющемуся Сереге Герасимову , и классику уфимской бардовской песни Коле Грахову- когда он заводит «на крылечке сядем с мамой, будем с мамой говорить», то забываешь о том, что и голоса то у него нет.

Не слушаю и не люблю, но завидую самовлюбленному пижону Филе Киркорову (наградил же бог человека голосом), Вячеславу Бутусову и Косте Никольскому, Цою и Леониду Осиповичу Утесову… Даже соседу завидую, когда он по пьянке берет аккордеон, выходит на балкон и начинает самозабвенно орать «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах…» Моя любимая учительница Тамара Шагитовна Худайбердина, пытавшаяся обучить меня хоть каким то азам танца, сказала как-то: « Саша, я видела многих, кому медведь на ухо наступил, но тому, кому на ухо наступил слон вижу впервые». И я на Тамару Шагитовну ну совсем не обиделся. Во-первых, он сказала правду, а во-вторых, на такого милого человека просто нельзя было обидеться.

То, что у меня не все в порядке с музыкальными способностями, я подозревал с раннего детства, но в первом классе подозрения начали подтверждаться. Славное и душевное было классное собрание -с чаепитием, конфетами, вареньем и самодеятельностью. Я тогда впервые вызвался спеть и несколько дней разучивал «В степи под Херсоном высокие травы, в степи под Херсоном курган» и когда простонал ( жалко ведь героического партизана), захлебываясь соплями и слезами, воцарилось гробовое молчание. Помню тишину, упавшую на класс, жидкие аплодисменты и оценку классной : «…Хорошо… Громко…». А когда возвращались домой батя по-отечески посоветовал: «Ты бы не пел больше, лучше в футбол погоняй». Но учительница музыки о моих талантах еще не слышала, и с радостью записала меня в хор, я с удовольствием сходил на спевку пару раз, но в 114-й был сильный педагогический коллектив, который быстро и незаметно переориентировал меня на кружок интернациональной дружбы, и я начал писать письма девочкам из братской Югославии.

Вторая попытка подступиться к миру музыки была предпринята уже в 8 классе. Затеяли пацаны сколотить модный тогда ВИА, попробовал и я пристроиться, но мои экзерсисы на соло-гитаре Саня Артюхин оценил сразу и пресек на корню: « Ты, Валеев, лучше иди в футбол поиграй». Где-то я уже это слышал…

Последняя попытка прикоснуться к прекрасному последовала вскоре после женитьбы. После того, как жена познакомилась с моими основными недостатками, я предъявил ей еще один, выразив горячее желание организовать маленький семейный вокальный ансамбль с репертуаром хотя бы в одну любимую песню «Когда усталая подлодка из глубины идет домой». «Медведи на велосипедах ездят, а ты мужа не можешь одной песни обучить, клянусь, только подпевать буду!»– увещевал я. Но мои слезные просьбы специалистом, имеющим диплом хорового дирижера, были похоронены в зародыше и залиты толстым слоем бетона.

Больше я не пою, даже когда сильно выпью, так в большой компании иногда тихо – чтобы никто не слышал- подвываю, и подозреваю, что великий композитор, сказавший, что способности скрыты в каждом человеке, только их надо разглядеть, был великим обманщиком. Или великим утешителем?

Глава 5. ПЕСЧАНЫЙ БАРС ИЗ МОЕГО ДВОРА

Знакомые, приятели, давно переехавшие из нашего старого двора, обязательно спрашивают при встрече: «Как там Мишка?» С недавних пор я отвечаю им, что Мишка уже не «там», а «здесь», ведь осенью прошлого года майор Михаил Швалев стал слушателем Военно-Воздушной академии имени Гагарина.

…Я сижу в уютной с белыми в голубой горошек занавесками кухне, пью кофе и толкую другу о военно-патриотическом воспитании, личном примере и допризывниках.

– Не пойдет, – отрубает он. – Нашел героя, я такой же, как все. Ты что, меня не знаешь?– Знаю, потому и.., – и я без всякого энтузиазма начинаю все сначала.– Не пойдет,      повторяет он, Тамара, жена, молча кивает головой: «Не ангел…»

Один Алешка, с утра отмеривший свои шесть

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.