Александр Зайцев
Сатурн, Змея и Амариллис

Скажи, откуда ты приходишь, Красота?

Твой взор – лазурь небес иль порожденье ада?

Ш. П. Бодлер

I

Её снова стошнило при виде моей картины. Такое случалось не каждый раз, но достаточно часто, чтобы мы оба успели к этому привыкнуть. Предвидя подобное развитие событий, я оставил небольшое ведёрко возле мольберта, перед тем, как открыть двери мастерской. И пока моя подруга уделяла ему всё своё внимание, я заметил, что и сама она тоже подготовилась – сегодня её длинные волосы были стянуты на затылке в аккуратный высокий хвост. К окружающему нас запаху растворителя и масляных красок примешался едва уловимый аромат желудочного сока. Закончив, девушка невозмутимо выпрямилась, приводя в порядок свою чуть смявшуюся одежду и вместе с тем поворачиваясь спиной к холсту. Мы были знакомы слишком давно, чтобы стесняться подобных вещей, а с другими о них не распространялись. Жуткая судорога, сводившая её хрупкие плечи всего несколько мгновений назад, сменилась изяществом безупречной осанки. Мягкий кивок головы в ответ на предложенный мною чистый платок. Держа белую ткань в протянутой руке, на краткий миг я ощутил прохладное прикосновение её тонких пальцев.

– Отца бы точно хватил удал, узнай он об этом.

– В таком случае, я рад, что мы проявляем внимание к его здоровью и ничего не рассказываем о подобных казусах. Вижу, тебе понравилась моя новая работа?

– Похоже, ты счёл за мою похвалу содержимое того ведра…

Её губы ещё прикрывал мягкий ситец, но лицу уже возвращался здоровый цвет. Девушка приходила в себя довольно быстро.

– Естественно. Ты ведь знаешь, меня ранит лишь равнодушие, а отвращение – эмоция столь же далекая от него, как и восхищение. Вызвать в сердце человека волнение подобной силы – настоящее счастье для художника и цель всякого искусства.

Её взгляд, точно прибрежная волна, прокатился вверх по моему лицу, задержавшись на уровне глаз не дольше, чем длится вздох, отхлынув затем обратно к полу. И был такой же синий. Эми всегда так делала, когда пыталась понять, всерьёз я или шучу. Будто надеялась отыскать на самом дне моих зрачков ту дверцу, что ведёт внутрь черепа, к истинным мыслям. Я верил в то, что говорил.

– Знаешь, Адам, хоть мы и знаем друг друга с пелёнок, но я признаюсь, что совсем тебя не понимаю. В особенности твоё творчество. Я нахожу прекрасное в простоте, в несовершенстве. Твои же картины сплошь наполнены гротеском и неясным мне стремлением к какому-то искажённому, нечестивому идеалу. Такое чувство, будто ты хочешь взрастить прекраснейшую из роз, но не в саду, где ей самое место, а на разрытой могиле, среди червей и останков. И сам цветок к тому же желаешь видеть покрытым язвами.

С моего лица соскользнула нечаянная улыбка. Полупрозрачным движением руки девушка уложила пшеничную прядь волос, падавшую ей на лоб.

– Как и всегда, ты читаешь мои стремления, словно открытую книгу, хоть и утверждаешь обратное. Всё так – изображая портрет, я предпочту беззубый оскал на лице прокажённого невинной улыбке чистейшей из дев. Я хочу выковать добродетель из сплава грехов, вылепить красоту из массы уродства. Хочу также, чтобы ты, наконец, перестала смотреть лишь на меня и обратила внимание на свои собственные таланты. Тебе следует попробовать себя в поэзии или прозе, которые ты так любишь. Не первый раз я замечаю твоё умение так ловко выражаться метафорами, хоть ты и не считаешь себя при этом человеком пера.

Я вовсе не преувеличивал. Свою любовь к чтению она унаследовала от отца, собравшего к моменту рождения дочери внушительную библиотеку. Пыль бесчисленных страниц витала в воздухе её детских воспоминаний. Но и теперь не требовалось проявлять чудес наблюдательности, чтобы по временам замечать, как из её повседневной сумочки торчит книжный корешок.

– Нет, не думаю, что такой пустяковой черты достаточно, чтобы стать поэтом. К тому же моя душа слишком беспечна, а честолюбие слишком ничтожно, чтобы идти по пути искусства.

Склонив голову набок, я помедлил с ответом.

– Насчёт души я вполне понимаю. Дитя человеческое рождается в телесных муках и потому кричит – творец же рождается в страданиях душевных и потому созидает. И так же, как доктор пускает кровь больному, чтобы облегчить недуг, творец путём внутренних терзаний источает из себя искусство, дабы успокоить душу. Но честолюбие? Не все произведения создаются, чтобы снискать похвалы и признания. Я бы даже сказал, что такой подход как раз и является самым надёжным способом потерпеть неудачу.

– И тем не менее ты каждый раз зовёшь меня к себе, чтобы я стала свидетельницей твоих новых работ. Тебе доставляет удовольствие видеть, как я на них реагирую, ты ждёшь этого с предвкушением. Любому искусству нужен зритель, ведь творец не может самолично провозгласить своё детище шедевром – этим словом его должен окрестить кто-то другой, тот, кто смог узреть в нём подлинное величие. Поэтому я верю, что смысл творчеству придают обе стороны – как сам создатель, так и тот, на чей суд отдаётся готовое произведение. Без создателя не появится творение, без свидетелей – мир не признает его существования. Мне кажется, связующим звеном здесь и выступает честолюбие – оно побуждает творца обращать взоры посторонних на плоды своих трудов.

Лазурь робеющего взгляда плескалась на моём лице, пока руки Эми в беспокойстве перебирали складки её одежд. Не развитое для долгих бесед, её слабое дыхание нуждалось в коротком отдыхе.

– Я не ищу признания со стороны других людей, мне тягостно излишнее внимание. А раз и сердце моё к тому же не знает страданий, мне нет никакой нужды воплощать то, что я могу молча носить у себя в душе. Ведь если я всё равно собираюсь быть единственной свидетельницей моих трудов, по сути это будет то же самое, как если бы я ничего и не создавала вовсе. Так к чему себя утруждать? Мир не заметит и не запомнит моего творчества, оно будет жить лишь тот краткий миг, что длится моя собственная жизнь. А после – сгинет, как если бы его никогда не существовало. Так же, как и я…

Задумавшись на мгновение, она будто провалилась в краткий сон, но тут же захлопала длинными ресницами, пробуждаясь от него.

– Прошу, не пойми меня неправильно, я вовсе не пытаюсь сказать, что только эти две причины побуждают людей заниматься искусством. Я лишь пытаюсь объяснить, почему сама этого не делаю. Прости, твоё молчание яснее всяких слов даёт понять, что я несу какой-то вздор. Как видишь, я ко всему прочему ещё и глупа…

Но я вовсе не считал её глупой. Начитанность позволяла ей поддержать почти любую беседу, а широта взглядов – допустить возможность любой из них. Однако глубоко укоренившаяся застенчивость мешала ей обнажить свои мысли перед чужими людьми, поэтому тихая мелодия её речей была знакома немногим ушам. Даже когда мы оставались наедине, она могла долгое время держать себя вполне уверенно и открыто, а в следующий момент вдруг потерять под собой всякую опору и начать тонуть в нахлынувшем приступе меланхолии. И когда этот миг наступит, нельзя было предугадать заранее.

Эми сделала над собой усилие, чтобы ещё раз взглянуть на картину, но быстро меняющийся тон её лица дал понять, что девичий желудок может снова не выдержать. Она вновь прикрыла губы платком, поддавшись рефлексу. Возможно, он стал тому причиной, а возможно, её голос и правда сделался тише, как мне показалось, и немного растерял в твердости.

– В любом случае, я рада, что из всех людей ты демонстрируешь мне первой свои полотна. Ты знаешь, я всегда тебя поддержу, какими бы странными мне ни казались твои идеи, но долго смотреть на твою… Живопись… Это выше моих сил, прошу меня извинить. Я, пожалуй, вернусь домой, пока мне снова не стало дурно, и пока я не наговорила ещё больше глупостей.

Направившись к выходу из мастерской, она помедлила, остановившись в дверях.

– Родители интересовались, как у тебя дела – ты давно нас не навещал. Мама даже хотела, чтобы я пригласила тебя к нам на обед в конце этой недели, но знаю, что ты откажешься. Так что, пожалуй, я буду всё так же заходить сама время от времени.

– Мне проводить тебя?

– Не стоит. Здесь близко, я дойду. Вечер ещё не такой глубокий. И не забудь в этот раз закрыть за мной дверь.

Подобно лёгкому ветерку, девушка сбежала вниз по лестнице, оставляя за собой едва слышный шелест одежд, а затем эхо её удаляющихся шагов растворилось в вечернем воздухе бостонских улиц. В мастерскую на мансардном этаже вернулась знакомая тишина – я снова остался один, посреди беспорядка, который давно перестал замечать. Пыль медленно танцевала в лучах предзакатного солнца. На поверхности стола, в папках, которыми были завалены стеллажи, полуоткрытых ящиках комода и прямо на полу валялись листы с эскизами и набросками. Какие-то были запачканы пятнами чая, кофе и вина, какие-то безобразно помяты. Выжатые тюбики краски в подтёках и кисти всех разновидностей были свалены в несколько куч прямо на полу возле мольберта. Ещё больше красок лежало на столе, поверх бумаги с эскизами, там же, где и грязные палитры. Рядом стояли несколько емкостей с растворителями и разбавителями разного объёма и степени наполненности, в том числе и пустые. Некоторые из уже высохших банок просто лежали на боку, не удостоенные честью быть выброшенными. Я опустился на пол, стена упёрлась мне в спину. Не заметил, как начал грызть кожу вокруг ногтей.

Такое чувство, будто я тону в этом хаосе. Знаю, чего хочу добиться, но не знаю как. Пробую всё, что приходит в голову, но в ней ощущается такой же бардак, как и в этом помещении. Я хочу создать нечто прекрасное, но искажённые видения красоты, что исторгает моё сознание, противны тем возвышенным идеалам, какие обычно рождаются в воображении людей, услышавших это слово. Техника, материалы, образы, что я использую – мужчины бледнеют при виде моих картин, женщины закрывают глаза руками, дети начинают плакать и просыпаться по ночам от кошмаров. Все, кроме Эми, зовут меня сумасшедшим. Но я не могу остановится сейчас, даже если так будет лучше для меня самого. Писать полотна – это всё, что я умею, всё, чего я хочу. Жизнь всегда мне казалась тёмным запутанным лабиринтом, люди годами в нём бродят на ощупь, не зная даже того, как здесь оказались, сталкиваются лбами, в поисках той единственной ниточки, что укажет им путь и придаст смысл их странствию. Большинство так и умирает, не сумев её отыскать, а я – обрёл уже сейчас, я держу её в руках. Пускай моя нить уродлива и ведёт не к выходу, а лишь дальше во тьму, но она существует, и только я могу пойти за ней. И я не имею права отказаться от этого.

Когда я отвлёкся от нахлынувших мыслей, солнце давно уже село. Сквозь окно мансарды на меня смотрели первые холодные звёзды. Почувствовав разыгравшуюся головную боль, я решил, что не хочу больше двигаться и усну прямо здесь. Оставаясь там же, где сидел, я завалился на бок, как одна из тех пустых ёмкостей из-под растворителя. Оказавшись на полу, я зарылся в несколько листов с эскизами. В ту ночь я всё же забыл запереть дверь, а ведро так и осталось стоять у мольберта, со всем его содержимым.

II

– Десять долларов? Это что, какая-то шутка? Уговор был на пятнадцать.

– Уговор был также на то, что ты закончишь работу в срок.

– Я же целую неделю потратил, рисуя эту вывеску для твоего торгаша!

– Вот именно! А должен был управиться за пять дней! Соблюдай условия, тогда будет тебе и пятнадцать, и даже двадцать долларов.

Выдохнув через ноздри, мужчина отвернулся к окну, укрытому плотными слоями занавесок, и вынул из кармана брюк неаккуратно смятую пачку сигарет. На его угловатой челюсти отчётливо вздувались желваки из-за стиснутых с силой зубов. Стоя у дверного проёма и подпирая дубовый косяк своим широким плечом, он закурил одной рукой, держа по привычке другую в кармане. Я наблюдал за ним из глубины просторной комнаты, сидя за нелепо большим столом, размер которого лишь сильнее уничижал объём моего гонорара, занимавшего собой такую незначительную часть его широкой пустующей поверхности. Атмосфера была далека от непринуждённой, но в тёмных глазах ирландца и морщинках по их уголкам читалась скорее обычная раздражённость, чем откровенная враждебность. Не пойму от чего, но нормального разговора у нас никогда не клеилось. За всяким обменом несколькими фразами неизбежно следовал переход на повышенные тона и взаимные оскорбления. Самое забавное то, что мы оба, кажется, в какой-то момент приняли такой способ общения как очевидную норму. Что для стороннего наблюдателя казалось словесным конфликтом, для нас являлось обыденным диалогом.

– Послушай-ка, парень, ты хороший творец, но ужасный делец, не берись со мной спорить о вещах, в которых ни черта не смыслишь.

– Значит, десять долларов за неделю…

Я медленно выдохнул и заметил, как у него поднимается бровь.

– Примерно столько и получают ребята на фабрике. Вот только они, в отличие от тебя, работают ради тех денег, а не просиживают задницу дома. Так что радуйся, а не ной.

– А труд художника, значит, по-твоему не работа?

Громко хмыкнув в ответ, он отвёл от меня полный снисходительности взгляд, сопровождавшийся горькой улыбкой.

– Даже не знаю… Покажи-ка мне свои руки, для начала – посмотрим на твои мозоли. Или, быть может, у тебя так ноет спина, что невмочь подняться и подойти поближе? Нет? Я так и думал.

Перед квадратным лицом моего собеседника медленно расплывался густой клуб синего дыма. Хруст почесываемой рыжей щетины прервался неожиданно громким сухим кашлем. Обычно я не возражал против того, чтобы люди курили в доме, до тех пор, пока мы не находимся в мастерской. Теперь я подобное даже приветствовал, ведь мог лицезреть, как этот болван давится собственной сигаретой. Что впрочем не умаляло моего негодования, вынуждающего запрокидывать голову в бессильных причитаниях.

– Чёрт, я должен был посвятить свою жизнь искусству, а вместо этого продаю свой талант за гроши такому жулику, как ты…

– Как я погляжу, твоё хвалёное искусство не делает лёгкой тебе задачу наполнить себе тарелку, а мне – стакан. Выходит, не шибко уж ты и талантливый, а, юнец?

Его голос мне показался немного охрипшим после едва прошедшего приступа кашля.

– Хватит ко мне так обращаться, «старик». Какая у нас разница в возрасте? Четыре, ладно, пускай пять лет? Ты и сам ещё жевал сопли, когда я родился. Кстати, надеюсь, сейчас ты так не делаешь?

– Очень смешно.

– В любом случае, теперь уже мой черёд упрекать тебя в разговорах о вещах, в которых ты ни черта не смыслишь. Талант не всегда измеряется лишь деньгами, которые он приносит, но такому беспросветному деревенщине это сложно понять. Готов поспорить, ты так же редко видишь толковую литературу и приличное общество, как бедная миссис Деннехи – трезвого по вечерам тебя.

Эта самодовольная улыбка, расплывшаяся на его лице, была скорее вызвана моей жалкой попыткой вывести его из себя, чем самими словами, пролетевшими мимо цели.

– Можешь обижаться на меня и огрызаться, сколько душе угодно, а только это ничего не меняет. Скажи спасибо своему отцу за то, что родился в достатке, иначе быть бы тебе голодранцем где-нибудь в Норт-Энде с таким-то «талантом». Старик к тебе на удивление снисходителен, однако всю свою жизнь вас обоих тянуть на горбу он не сможет. Надолго ли хватит его терпения, прежде чем он наконец устанет от этих бесплодных игр в искусство? Рано или поздно, а всё же и тебе придётся повзрослеть…

Закончив с сигаретой, мужчина аккуратно завернул окурок в свежий носовой платок, который затем был отправлен во внутренний карман пиджака из бурого твида. Разговаривая, как простой обыватель из рабочих кварталов, манеры при этом имел он почти джентльменские.

– Что ж, в отличие от тебя, бездельника, меня ещё ждут кое-какие дела. Так что теперь я, пожалуй, пойду.

– Да, избавь меня, пожалуйста, от своего общества.

Зреющая в затылке боль заставила меня накрыть глаза дрожащей ладонью, небрежно отмахиваясь другой от упёртого собеседника. Этот бессмысленный спор, ни к чему не ведущий, успел утомить нас обоих.

– И тебе не хворать. Будет ещё какая работа – дам знать. Ну, бывай, парень.

Придерживая плоскую кепку за край козырька, он преувеличенно вежливо поклонился и неторопливо зашаркал к выходу, вновь оставляя меня в привычном одиночестве. С этим человеком мы были знакомы не первый год, но я до сих пор о нём почти ничего не знал. Всё, что мне было известно, так это то, каким способом он зарабатывал на жизнь. Никакой конкретной профессии за ним не числилось, зато всем была известна его репутация «того, кто знает нужного человека». Если требовались люди для какой-то работы, нужно было всего лишь спросить у Джилроя – он быстро найдёт того, кто всё сделает в срок, качественно и не возьмёт слишком дорого. Те, кому нужна была подработка, также обращались к нему – Джилрой отыщет щедрого нанимателя, какими бы навыками ты не располагал. В оплату он брал лишь небольшую часть денег от общей суммы сделки, поэтому всем было известно, что старина Деннехи не обманет и не подведёт – ведь сам он, будучи посредником, получал выгоду только тогда, когда обе стороны были довольны и жали руки. Ходили нередкие слухи, что, благодаря своим талантам и связям, он был популярен также и в криминальных кругах. Полагаю, никто бы этому не удивился, однако и придавать особое значение тоже бы не стал. Своё дело он знал исправно, а другого такого человека найти было вряд ли возможно. Сам же я благодаря нему был избавлен от участи заниматься «настоящей» работой и мог посвятить всего себя творчеству.

Возможно, именно потому мы и сталкивались с ним лбами при всякой встрече. Привыкнув по большему счету общаться с обычными трудягами, во мне он при этом видел лишь избалованного бездельника. Для меня же Джилрой был живым напоминанием о том мире, где я решительно не мог найти себе места, но с которым мне неизбежно приходилось иметь дело, чтобы добывать средства к существованию. Пожалуй, хотя бы в этом я точно не был одинок – пускай мир вокруг меня был велик и многообразен, но к каждому он при этом одинаково равнодушен.

III

– Что это?

– Странный вопрос, я думала, ты до определённой степени образован.

– Нет, я понимаю, что это такое, я имел ввиду – где ты его раздобыла?

В руках у меня находилось пригласительное письмо. Качественная бумага, дорогие чернила, оформлено оно было официально и со вкусом. Держа перед лицом фарфоровую чашку, наполненную зелёным чаем, Эми безуспешно пыталась спрятать своё довольное выражение, вызванное моим удивлением. Как и всегда, та маленькая родинка в уголке рта, которой она так стеснялась, лишь придавала её улыбке особое обаяние. Если бы только этот цветок распускался почаще на её задумчивом лице.

Мы не виделись с ней почти две недели, но сегодня дверной молоток вновь отбил тот характерный ритм, по которому я безошибочно определял, кого увижу за порогом, стоит мне открыть. Она зашла ко мне по пути домой, чтобы переждать ливень. Хотя не думаю, что дождь стал бы большой проблемой, решив она не останавливаться – мы жили в паре шагов друг от друга, и при ней был зонт. Скорее, дело было в этом письме, а непогода стала лишь предлогом. Иначе, как объяснить, что пригласительное было как раз при ней?

– Я нигде не «раздобыла». Отец получил его от кого-то из своих друзей. Я не стала вдаваться в подробности, да меня это и не касается. Всё, что я знаю – выставка не будет длиться долго, а у отца запланирована поездка на эти даты, так что воспользоваться пригласительным он всё равно не сможет. Поэтому я попросила его для тебя, и он согласился. Папа знает, что ты рисуешь и увлекаешься такими вещами.

Я слышал об этой закрытой выставке, но не предполагал, что у меня может появиться шанс побывать там лично. Известный меценат и коллекционер проводит её в собственном поместье, где-то на южном склоне Бикон-Хилл, двери которого откроются для приглашённых посетителей всего лишь на три для. Срок нетипично короткий для подобных мероприятий. Ходили слухи, что причиной тому особый характер демонстрируемой коллекции – не много найдётся людей, которые оценят её тематику и направленность. Ведь хозяин поместья, несмотря на то, что являлся одним из браминов, обладал репутацией человека, интересующегося вещами, далекими от общепринятых ценностей и пуританской морали. Если это правда, то ситуация получалась по меньшей мере странная.

– Признаюсь, для меня это настоящий подарок. Я даже не знаю, что и сказать…

– «Спасибо» было бы вполне уместным.

Эта колкость, сказанная с улыбкой, вышла у неё совсем безобидной. Из моих уст посыпалось растерянное бормотание.

– Ты права, прости за нерасторопность. Конечно, я тебе очень благодарен. Теряюсь в догадках, чем я заслужил подобную доброту…

Легкий шлепок по голове ещё сырым зонтиком остановил меня на последнем слове. «Удар» вышел таким игрушечным, будто меня хотели привести в чувство, но вместе с тем боялись, как бы я не рассыпался от нечаянного прикосновения.

– Доброту не «заслуживают», умник – она безусловна. Иначе это вовсе не доброта, а обычное поощрение. Людям пристало иногда выходить из дома, и я даю тебе прекрасный повод сделать это. Не могу смотреть на то, как ты себя изводишь. Какой источник вдохновения ты надеешься встретить на своём чердаке среди пыли и паутины? Клопов и мух, в обнимку с тараканами? При всём своём таланте, ты сильно ограничиваешь себя, месяцами покрываясь плесенью в четырёх стенах. Тебе нужно знакомиться с новыми людьми, видеть чужие работы, обсуждать их с кем-то таким же увлечённым. Кто знает, вдруг там ты найдёшь единомышленников, и что-то сможет подтолкнуть твоё воображение.

Я театральным жестом положил руку на раненное такой суровой истиной сердце, и покорно склонил голову.

– Мне нечего возразить на это, мисс. Я пристыжен и безоговорочно повергнут.

Но моя шутка, кажется, была воспринята всерьёз. Девушка слегка замялась.

– Я… Я не хотела быть с тобой такой резкой. Но ты и сам понимаешь, что я права. До конца сентября осталось не так много времени, потрудись привести свою одежду и внешний вид в порядок к тому сроку. И может… Может быть тебе следует навестить доктора. Выглядишь неважно. Твои круги под глазами меня не на шутку беспокоят.

Будучи тронут искренним переживанием, прозвучавшим в её словах, я попытался успокоить Эми.

– Пожалуй, ты права. Я тоже стал замечать, что в последнее время выгляжу хуже, чем обычно. Завтра с утра надо бы сделать над собой усилие и наведаться в ближайшую аптекарскую лавку, поискать какое-нибудь лекарство от бессонницы.

Но ни завтра, ни в последующие дни, я так и не удостоил должным вниманием собственное здоровье. Оставшись один, я лишь посовещался с зеркалом, чтобы удостовериться, действительно ли всё так плохо. Кожа и вправду имела нездоровый бледный оттенок, от того, что неделями не ощущала прикосновения солнечных лучей. Утратили свой полнокровный оттенок и тонкие сухие губы. Спутавшиеся тёмные волосы отросли настолько, что почти полностью прятали под собой равнодушное выражение притупившихся пепельных глаз и хмурость густых бровей. Можно ли было назвать меня привлекательным, или же я был уродлив в своей болезненности? Взгляду художника привычно ощупывать лица других людей, угадывать линии черепа, будто на слепке, наблюдать за плывущим движением мышц. Пульсация жилок и тонких вен на висках и на лбу, растительность, поры, текстура поверхности кожи – юной, упругой или же дряблой от старости. Трещины и морщины, родинки, шрамы и бородавки – тысячи слов и страниц в этой книге, что пишется без конца. Сколько глав в нашей жизни, столько и перемен. Даже смерть, будто толстая корка, захлопнувшись по прочтении, демонстрирует что-то новое. Но собственную рукопись прочесть я был не в силах. Читатель и автор различны в оценке текста, так же и для меня, лицо в зеркале было не тем, что могли видеть чужие глаза. Преломляясь не только в серебряной поверхности, но и сквозь мнение о самом себе, моё отражение было разным даже в течение суток, в зависимости от того, был ли я весел или подавлен. Уверен, что переменчивый образ со дна этого зеркала, встретившись с тем, что живёт во взгляде Эми, прошёл бы мимо, не узнав его и даже не замедлив шаг.

Холодная вода, стекая по щекам, прервала ход этих бесплодных мыслей, и я наконец вернулся в пустую гостиную. Старое кресло почти не издало ни скрипа под таким несущественным весом моего исхудавшего тела. Письмо снова оказалось в моих руках, вращаясь в них так, чтобы глаза смогли внимательно рассмотреть конверт со всех сторон. Значит, отец Эми позволил ей распорядиться им по своему усмотрению? Нужно будет обязательно поблагодарить мистера Ламберта при следующей нашей встрече. Я и правда давно не навещал их. С трудом даже мог вспомнить, когда это было в последний раз. Как нередко случалось в минуты праздности и тоски, подобным этой, в моей памяти стали всплывать картины прошлого, рисующие то, что связывало меня с Эми и её семьёй.

Наши родители питали давнюю дружбу и были в числе первых из тех, кто перебрался в Бэк-Бэй в период мелиорации. Я появился на свет всего на два года раньше неё, так что можно сказать, мы были обречены провести детство и юность рука об руку. Порой в задумчивости я возвращаюсь к тем далёким дням, но беспечный ребяческий смех не доносится оттуда до моих ушей. Звук моего детства – глухой карандашный скрип на бумаге, и аккомпанировал ему неизменный шелест страниц детских книжек с картинками, всегда звучащий фоном где-то неподалёку. Уверен, весеннее солнце так же не сможет припомнить черты наших лиц – если соседские дети порхали по улице, словно дикие жаворонки, то мы, подобно бегониям, росли в полутени закрытых комнат. Из-за своей болезни, мама часто подолгу отсутствовала, привив мне естественную склонность к одиночеству, однако позже я стал находить утешение в присутствии близкого друга. Не важно, на пыльной ли мансарде моего дома или у камина в её гостиной – моя луна всегда была рядом. А потому не удивительно, что в нас отовсюду летели обидные прозвища, пусть и надуманные, но всё же разливавшие спелый багрянец по щекам моей спутницы.

Но всё это было не более чем баловством дразнящих нас ровесников. Возможно, наши родители и имели какие-то мысли по этому поводу, но я никогда не думал об Эми иначе, как о своём преданном друге. Она была милой, чуткой и доброй, в то время как мой искажённый рассудок тянулся к совершенно другого рода качествам. И в скором времени мне суждено было встретить женщину, обладавшую ими. «Кто знает, вдруг там ты найдёшь единомышленников, и что-то сможет подтолкнуть твоё воображение». Хотел бы я, чтобы слова этого непроизвольного пророчества никогда не были озвучены, и не нашли воплощения в жизни. Но всё же воздух был осквернён ими, и неотвратимый рок уже навис надо мной, как топор палача, а я, подобно приговорённому с мешком на голове, не подозревал о том, когда эта участь обрушится на меня.

IV

Я не был бы самим собой, если бы не опоздал к началу вечера. Попав в огромный зал поместья, я понял, что его хозяин уже заканчивает свою приветственную речь. Гости столпились небольшими группами, молча и изредка кивая, воздев головы к почтенной фигуре, окатывающей их звучным баритоном с высоты второго этажа внутренних помещений. Одной рукой хозяин держался за перила, будто проповедник, стоявший за кафедрой, а другой активно жестикулировал, умудряясь не расплескать при этом наполненный бокал с шампанским. Чёрные брови спикера контрастировали с уложенными назад седеющими волосами, отчего каждое их из без того выразительное движение выделялось ещё отчетливей.

– Может ли искусство быть добродетельным или же аморальным? Можно ли осуждать человека за его попытку изобразить собственную природу во всей её неприглядности? Наш город известен своей граничащей с помешательством нетерпимостью к «порочным» произведениям. Я же считаю это нелепейшим лицемерием!

Я остановился чуть поодаль от основной группы людей и взял бокал, предложенный незамедлительно появившимся официантом, держащим поднос с напитками. Решив по возможности не привлекать ничьё внимание, пока не закончится речь, в какой-то момент я всё же ощутил на себе незнакомый взгляд, как будто кто-то из гостей обернулся в мою сторону. Но в следующий миг это чувство снова исчезло. А голос хозяина меж тем не утихал.

– Человек не является безгрешным созданием, мрак в наших душах неотделим от света, но толстолобые моралисты отказываются мириться с этим фактом. Желая видеть лишь одну нашу сторону и оставаясь слепы к другой, они низводят саму картину человека до простого наброска. Ведь без тени в фигуре нет и объёма. Но сегодня… Сегодня среди нас нет ни высокомерных снобов, ни закостенелых пуритан, только люди – живые и почитающие искусство. Угощайтесь напитками и наслаждайтесь картинами. Пускай лишь на эти три дня, но моя личная коллекция станет нашим общим достоянием!

Закончив проповедь, меценат поднял свой бокал, и собравшиеся вторили его жесту, осыпая немногими, но искренними аплодисментами. С торжественным приветствием было покончено, и гости стали медленно разбредаться по этажу. По обе стороны от просторного зала ответвлялись множественные комнаты, перестроенные по случаю под выставочные. Почти вся мебель из них была вынесена, кроме той, что размещала на себе экспонаты коллекции. Языческие скульптуры и идолы со всего света, части тел людей и животных, забальзамированные в высоких колбах из мутного стекла, богохульные рукописи и колдовские гримуары, ритуальные принадлежности всевозможных сект и тайных культов – я осмотрел всё это вскользь, но ничего в частности не захватило моего внимания сверх меры. Впрочем, я изначально приходил сюда не за этим.

Исследовав несколько комнат, я наконец добрался до картинных галерей. И только в этот момент ощутил, как участилось моё дыхание. Неровный свет одной из комнат являл взгляду угольно-чёрные работы Редона. Жуткого вида циклоп улыбался навстречу вошедшим. С левой стороны на гостей взирал печальный Парсифаль, а рядом с ним пригнездился мрачный ворон. На правой стене соседствовали друг с другом близнецы-пауки, один из них плакал при виде посетителей, второй же им улыбался. Я стал бродить от одной комнаты к другой, разрываясь от противоречивых ощущений – мне хотелось рассматривать каждую картину часами, но в месте с тем я не мог устоять на месте, зная, что тут есть и другие. Вот демон Фюссли давлеет над телом беспомощной девушки в компании слепой кобылы, а в соседней комнате хладнокровный Сатурн Рубенса пожирает плоть своего собственного сына. Рядом – Юдифь, заживо обезглавливающая Олоферна. Дьявол Мемлинга топчет грешников в аду, а отвратительный монстр Розы нависает всем своим мерзким телом над припавшим к земле святым Антонием. Полотна Жерико без стеснения и во всех красках демонстрировали отрубленные и гниющие человеческие головы и части тел.

Но, пожалуй, больше других меня захватила комната, серые стены которой хранили в себе болезненный гений старого испанца Гойи. Здесь мерзкие ведьмы сбирались на шабаш в компании чёрной козлиной фигуры, а жуткая улыбка на лице смеющейся женщины вселяла смутное беспокойство. Здесь двое мужчин бились насмерть дубинами, а Сатурн вновь пожирал своё собственное дитя. Но, в отличие от версии Рубенса, в этом титане было больше от зверя, чем человека. Дикая тварь безжалостной хваткой смыкала пальцы на окровавленном мёртвом тельце и пировала родной плотью, вперив безумный лик прямиком в наблюдателя. Я слышал хруст детских костей и сырое чавканье немого животного. С той же жадностью, с какой безумный Кронос поглощал свою жертву, сама эта мрачная сцена поглощала всё моё внимание и воображение. Я совсем не заметил шагов, остановившихся чуть поодаль, за моим левым плечом.

– Прекрасная картина, не правда ли?

Слова, подобно заклинанию, вырвали меня из оцепенения. Я обернулся на мягкий голос, коснувшийся моего слуха – рядом стояла незнакомая женщина, которую я раньше не видел среди гостей. Белая кожа её тонких предплечий, скрещенных поверх алого платья, из-за такого сочетания казалась даже бледнее моей. Длинные пальцы спорили в хрупкости с изящно удерживаемым ими бокалом вина. Она пристально смотрела на полотно, почти не мигая, а во взгляде её играл такой влажный блеск, будто она собиралась заплакать.

– Мир впервые увидел «Тёмные полотна» около двадцати лет назад, в Париже. Тогда эти картины так никто и не смог понять, а сегодня мы собираемся в доме богатого дурака, словно на какой-то шутовской ярмарке, только для того, чтобы краем глаза взглянуть на их репродукции.

– Репродукции?

Незнакомка сомкнула веки, а когда вновь их открыла – чарующий блеск бесследно исчез. Она оглянулась вокруг, будто только что очнулась ото сна, на лице у неё появилась снисходительная улыбка.

– Естественно. Вы же не думали встретить здесь оригинальные работы? Это было бы верхом наивности. Мистер Эденфилд пытается казаться тонким ценителем искусства, но он всего лишь стареющий вдовец, не знающий, куда деть свои деньги. Сегодня он покровитель «мрачного» творчества, а на следующей неделе продаст всю свою драгоценную коллекцию, чтобы построить на заднем дворе конюшню с породистыми жеребцами, как только услышит, что конный спорт вошёл нынче в моду.

Невольный смешок вылетел у меня из груди.

– Похоже, Вы хорошо знаете этого человека. Я же, признаюсь, сегодня впервые увидел его. И притом неприлично опоздал, пропустив добрую часть приветственной речи.

– И всё равно пришли слишком рано, если спросите меня. Не поймите неправильно, сама мысль, что была вложена в монолог, вполне справедлива, но по-моему, наш меценат немного перестарался. Такое порой случается, когда пламя идеи не уравновешивается холодом интеллекта и соответствующими навыками.

Она сделала медленный глоток. На губах её заиграла новая, в этот раз лукавая улыбка.

– Но всё же, отдадим человеку должное – его слова шли от чистого сердца. Как видно, глупость тоже бывает искренней, и это по-своему очаровательно.

Я перестал смотреть на картины, теперь мой взгляд был прикован к образу этой женщины. Её густо-чёрные волосы были собраны так, что полностью обнажали фарфоровую шею и угловатые плечи, а длинная чёлка частично скрывала один из её крупных, очерченных тенями глаз. Что-то странное было в этом лице. Я не мог уловить, что именно, но оно притягивало меня, как магнитом. Опомнившись от лёгкого ступора, я услышал свой собственный голос.

– Могу я узнать, как Вас зовут? Мне кажется, мы до сих пор не представились друг другу.

Фигура в алом платье медленно развернулась мне навстречу.

– И в самом деле. В таком случае, можете звать меня Белинда. Одного имени будет достаточно.

Наши глаза впервые встретились напрямую с начала этого стихийного разговора. И вместе с тем, у меня перехватило дыхание. Её взгляд, почему-то, казался мне смутно знакомым, и был настолько беспощадно-зелёным, что мог отравить меня даже на том расстоянии в пару шагов, что нас отделяли. И я чувствовал, как этот яд уже проникает в моё сердце.

– Белинда…

Теперь этот сладкий яд коснулся и моего языка.

– Какое необычное имя. Вы из Европы?

– Кто знает? Вполне может быть. А что насчёт Вас, мистер?

– Ах да, прошу прощения. Адам. Адам Клэймен. Приятно познакомиться.

Я учтиво поклонился в честь нашего знакомства. Вышло у меня так неловко, что я предпочел бы стереть этот эпизод из памяти, но её это, кажется, даже позабавило.

– Что ж, мистер Клэймен, если Вы уже закончили с осмотром коллекции, предлагаю не дожидаться гостей из «Общества Стражи и Прихода», а покинуть это тоскливое место и выпить за наше знакомство где-нибудь под открытым небом. Вы показались мне хорошим слушателем, а я как раз намереваюсь болтать всю ночь напролёт, идёмте.

Говоря это, она развернулась, не дожидаясь моего ответа, и направилась к выходу из выставочной комнаты. Допив на ходу остатки вина, она бесцеремонно бросила пустой бокал прямо на пол, не обращая внимания на удивлённые вздохи окружающих, раздавшихся в ответ на шум разбитого стекла. Скорее заинтригованный, чем поражённый таким представлением, я поспешил следом. Мы пересекли главный зал и остановились у столиков с напитками.

– Это нам, пожалуй, пригодится.

С такими словами она подняла со стола неоткрытую бутылку лафита и поручила мне эту ношу. Сама же аккуратно взяла пару чистых бокалов, завернула их в свой шёлковый шарф и положила в сумку. В ту же минуту особняк был нами покинут.

* * *

Мы неторопливо прогуливались по Бикон-Хилл, увлечённые живой беседой и обществом друг друга, оставив стрелки на часах без толики внимания. Наши следы затем терялись на тропах парка Бостон-Коммон, а позже стали блуждать по украденным темнотой краскам Общественного сада. По небу рассыпались осенние созвездия, и ночная прохлада прогоняла всякую сонливость. Тонкое пальто, в котором я пришёл на выставку, укрывало теперь плечи моей новой знакомой, хотя холод, казалось, совсем её не беспокоил. Меня же согревало вино и нервное возбуждение, не проходившее с момента нашего ухода из поместья. Мы с одинаковой живостью говорили об искусстве и повседневности, обсуждали любимых художников и нелюбимую погоду, чего со мной ранее не случалось в компании незнакомцев и только что встреченных мною людей. Белинда, казалось, знала всё и обо всём на свете, но даже если оказывалось, что я уже был знаком с тем, о чём она говорила, я всё равно предпочитал внимательно слушать. Соскальзывая с её губ, даже самые обыденные вещи приобретали вкус чего-то нового и интригующего.

– Расскажите мне ещё о тех картинах, что засвидетельствовали наше с Вами сегодняшнее знакомство.

Я продолжал задавать всевозможные вопросы, руководствуясь скорее желанием просто слушать её голос, чем действительно услышать ответ. Но моя спутница, казалось, была только рада этому. Похоже, она и вправду намеревалась вести разговор, длинною в целую ночь, а я, взяв на себя роль прилежного слушателя, не прекращал давать ей всё новые поводы проявить своё красноречие. Ответ последовал за коротким молчанием, будто бы уже имел форму, но требовал отыскать себя среди прочих мыслей. Словно наслаждаясь звучанием собственного голоса не меньше меня, Белинда поведала, что изначально эти изображения даже являлись именно картинами. Своё рождение они получили в виде фресок, которыми были расписаны стены поместья, носившего название «Quinta del Sordo», или «Дом Глухого». Название это досталось жилищу в наследство от предыдущего владельца, но, по странной иронии, сам Гойа, обитавший в нём в тот период, так же страдал от полнейшей глухоты, поразившей его после тяжёлой болезни, оставившей заметный след и на его душевном состоянии.

– Удивительное совпадение, не находите?

Вопрос был брошен скорее просто в воздух, чем адресован непосредственно мне, и, коротко обернувшись на ходу в мою сторону, она не стала дожидаться ответа. В тоне её не угадывалось сочувствия к подвергнувшегося несчастью художнику, только игривое любопытство, как будто речь шла об обычном насекомом и необычном факте из его короткой, но насыщенной жизни. Речь её меж тем продолжалась. Около пятидесяти лет эти фрески оставались практически никому не известными, до того момента, как их начали переносить на полотно. Вероятно, сам создатель вообще не планировал являть свои творения миру, но тот всё же узрел их. Местом для этого послужила Всемирная выставка, проходившая в том году во Франции. Однако, желающих приобрести эти картины так и не отыскалось. В конечном итоге, они вернулись на родину, в Испанию, где и хранятся по сей день.

Добрый глоток вина обозначил собой завершение этой истории. Впервые за долгое время наступившая тишина показалась мне такой выразительной, будто также являлась неотъемлемой её частью. Окружавший нас воздух словно покрылся слоем хрупкого инея, готовый треснуть от нечаянного прикосновения с любым неосторожным звуком. Не позволяя словам нарушить это молчание, я размышлял о картинах, что вышли из-под руки художника, страдающего от глухоты и душевных тревог, и лишь затем, чтобы после не быть никем увиденными. Перед глазами у меня возник образ Эми, нерешительно опустившей взгляд – какой она обычно была, когда рассуждала о том, в чём не была до конца уверена. Почему-то я вспомнил недавний с ней наш разговор. Она непременно сказала бы что-нибудь про «искусство, рождающееся не из честолюбия, но из душевных мук и страдающего сердца». А затем бы добавила, что это – «возможно, самая искренняя его форма». Мне показалось, что я смог довольно удачно подобрать те слова, какие слетели бы с её собственных губ, и тень улыбки промелькнула на моём лице от подобной мысли. Сразу же испарившись, она, тем не менее, не ускользнула от внимания Белинды, вытянувшей меня из задумчивости продолжением разговора.

– Мы посвятили всю ночь диалогам о чём угодно, но только не о самих себе. Ваша увлечённость искусством мне предельно очевидна. Может ли это быть профессиональным интересом? Вас что-то связывает с живописью? Опрометчиво ли будет предположить, что Вы и сами являетесь художником?

В голосе моей спутницы слышалось искреннее любопытство, которое я, после недолгих сомнений, решил всё же удовлетворить. Каждое слово, пророненное сегодня, и каждое мгновение, предшествовавшее этому вопросу, лишь сильнее растили во мне неподдельное чувство расположения к этой женщине, оставляя решительно безуспешной мою инстинктивную борьбу с желанием ей доверять.

– Вы правы, я имею дерзость считать себя таковым. Возможно, мне следовало сказать это раньше. Однако, как правило, это не первая вещь, которой я делюсь о себе при знакомстве.

– Отчего же? По-моему, это восхитительно. Есть, спать и плодиться без всякой меры пристало даже собакам, Вы же привносите в этот мир что-то новое, чего в нём без Вас бы попросту не существовало. Побольше веры в себя, мой друг, ведь Вы – самый настоящий Человек, как и всякий другой творец.

Очевидно, она не стеснялась в выборе выражений, но вместо того, чтобы смущать собеседника, подобная прямота порождала иллюзию, будто мы состоим в знакомстве уже далеко не первый день. Я не сдержал сухого смеха и получил в ответ улыбку, поощрявшую меня открываться всё больше.

– Может и так, но в отношении конкретно моего творчества немногие бы разделили Вашего энтузиазма.

– Что Вы имеете ввиду?

В попытке избежать неловкой темы, я сам же разжёг к ней интерес. Но, почему-то, мне захотелось всё рассказать.

– Всё дело в самих моих работах. В том, что они из себя представляют и том, какое влияние оказывают на тех, перед чьими глазами оказываются.

– И что же в них такого особенного?

– Обычно людей… Тошнит при их виде. Или начинает кружиться голова. Либо одолевает сильное чувство нахлынувшей из ниоткуда тревоги. Иногда – всё сразу. По этой причине, я лишь однажды пытался их выставлять, но опыт мне показал, что картины подобного толка принадлежат не галереям, а закрытым от посторонних глаз мастерским, где и были рождены.

Я медлил с ответом, тщательно выбирая слова, стараясь не раскрывать слишком многое, хотя всё равно ожидал, что закончится это привычным недоумением. К моему удивлению, реакция вышла совершенно иной.

– Признаюсь, теперь Вы меня не на шутку заинтриговали. Я хотела бы лично увидеть Ваши картины.

– Боюсь, если я это допущу, Ваше мнение обо мне сильно ухудшится.

Но глаза её твердили о том, что подобное утверждение смехотворно.

– Предчувствие шепчет мне об обратном. Мне кажется, это вполне может вылиться в начало весьма волнующих отношений.

Я не мог видеть собственного лица, но готов был поклясться, что выражение на нём в тот момент было до ужаса счастливое и вместе с тем – дурацкое.

– Так значит, сегодняшний вечер не станет единственным разом, когда я Вас вижу? Могу я надеяться на то, что мы ещё встретимся?

Прежде чем её приглушённый голос достиг моего слуха, медленно расцветающая улыбка и пристальный взгляд уже заранее ответили на оба вопроса.

– Теперь это неизбежно. Я просто обязана посетить Вашу мастерскую. Поэтому, будьте готовы – когда придёт время, я Вас обязательно навещу. Однако теперь, к сожалению, настало нам время прощаться.

Ответом на моё предложение проводить её, стал вежливый, но однозначный отказ. Последние слова Белинды завершали этот неожиданно долгий вечер.

– Ах да, ещё кое-что напоследок. Из нас двоих, по всей видимости, я всё же являюсь старшей, чего, конечно же, нисколько не стесняюсь. Поэтому, если позволите, хотелось бы дать Вам один совет.

Я с радостью ухватился за эту возможность ещё на мгновение продлить нашу встречу.

– Конечно, я весь внимание.

– Будучи с женщиной наедине, не стоит при этом думать о ком-то, кроме неё. По крайней мере, позаботьтесь о том, чтобы не попадаться на этом. Считайте это советом в той же мере, сколь и секретом, которым я только что с Вами великодушно поделилась.

Помимо прохлады, скользнувшей в её тоне, в нём так же таилась неясная мне игривость.

– Буду иметь ввиду. Надо полагать, что и в отношении Вас этот самый совет является актуальным?

На миг её глаза, подобно кошачьим, сверкнули зелёным блеском в окружавшей нас темноте.

– Особенно в отношении меня.

V

Входная дверь была не заперта, хотя я точно помнил щелчок затвора, провожавший меня в тот вечер. Переступив порог, я очутился в доме, моём, но на удивление не пустующем. В пыльном воздухе темной прихожей едва уловимо висел аромат знакомого одеколона. Из глубины гостиной доносился мягкий шорох одежды и дорожных сумок. Остановившись в дверях, я увидел его сгорбленную фигуру, немедленно выпрямившуюся, как только первые мои слова нарушили тишину.

– Отец. Ты вернулся.

– Всего пару часов назад. Устал невероятно, лишь сейчас дошли руки, чтоб разобрать свои вещи. Рад тебя видеть, Адам.

– Взаимно.

Он неловко замялся, разглядывая меня, затем вернулся к своим вещам, продолжив разговор из-за плеча.

– Как у тебя дела? Хороший выдался вечер?

– Пожалуй.

– Признаюсь, я был удивлён, не застав тебя дома.

Замок на сумке всё никак не поддавался. Губы отца сжались, его лоб пробороздила крупная вертикальная морщинка между съехавшимися бровями. Так странно видеть это лицо, столь похожее на моё. Тот же разрез глаз, та же форма носа, такой же в точности контур описывает челюсть. Только кожа не так бледна. А вот что касается губ и цвета глаз – эти черты мне достались от матери. Иногда я задаюсь вопросом, кем же являются дети по отношению к своим родителям? Суммой двух половин, что составляет такую же единицу, а значит – равным им по итогу? Или же суммой двух целых частей – от матери и от отца, что делает их чем-то большим?

– Да, сам удивлён, что так вышло. Вообще, в моих планах было вернуться пораньше, но я кое-кого встретил и…

– Красивая?

– Что?

Прерванный в середине слова, я на секунду растерялся, и смысл его подмигивания от меня ускользнул.

– Ну, та, из-за которой ты задержался.

Вот оно что… Отец часто шутит, и это хорошо. Будь он серьёзней, мне было бы совсем невыносимо находиться с ним рядом. Ведь он так похож на меня. Только успешней, взрослей, уверенней в себе. Он знает, чего хочет, и как этого добиться. Я будто бы смотрю на прототип, что выдался удачным. А сам при этом – неисправная, поломанная копия. Подделка.

– Эй, можешь не отвечать, если не хочешь. Давай так, больше никаких вопросов, ни где ты пропадал, ни с кем – это твоя личная жизнь, ты уже взрослый человек. Лучше расскажи мне о том, что меня действительно касается. Что там насчет твоих картин? Удалось продать хоть одну?

Говорить о делах мне хотелось ещё меньше. Подобные вопросы будто заставляют меня отойти от своей деятельности на несколько шагов и взглянуть на неё со стороны, чтобы ещё раз убедиться, насколько она ничтожна и безуспешна.

– Нет. Пока ещё нет…

Его движения замедлились после короткой паузы. Что, интересно, пряталось в этих глазах – жалость или разочарование?

– Вот как. И почему же, как ты считаешь?

– Не знаю, они… Они не понимают. Никто не понимает моё искусство…

Как и всегда, я искал оправдания в окружающих. Папа заметил это и поднял на меня непродолжительный взгляд, будто упрекающий в незрелости.

– А должны?

– Конечно! Мои… Мои картины единственные в своём роде! Таких больше никто не пишет, только я могу это делать, так что я… я…

Видя, как быстро я забегаю в тупик в своей жалкой обороне, отец наконец-то оставил в покое вещи, развернувшись ко мне всем телом, его руки упёрлись в бока. Глубокий вздох, беспорядочно окидывающий комнату взгляд. Так выглядят механики, когда смотрят на неисправный двигатель, перед тем, как решить, что с ним делать. Обычно я не был таким косноязычным, но перед ним я всегда ощущаю себя так и не выросшим ребёнком, и всё мое красноречие куда-то пропадает.

– Люди не станут платить тебе лишь за то, что ты уникальный. Лошадь с тремя ногами, вместо четырёх, тоже не похожа на остальных, но это не делает её лучшей на скачках, или для работы в поле. Мир нуждается в понятных и знакомых вещах, покупатели желают иметь представление о том, за что они платят. Не спорю, возможно твои талант и неординарность, которые сейчас никто не замечает, станут причиной того, что через сотню лет твоё имя будут изучать в начальных классах школы, а твои работы займут почётные места в лучших галереях Европы и самых дорогих частных коллекциях. Вот только будет ли в этом смысл, если самого тебя к тому времени не станет? Ты живешь здесь и сейчас, заботиться о себе, о жилье, о возможной семье, которую в будущем придётся содержать – всё это бремя действительности, в которой мы живём, свалено на тебя уже сегодня. И тебе не удастся сбежать от этого.

Сколько уже прошло времени? Десять, пятнадцать минут? Мы говорим лицом к лицу, но я как будто бы не здесь. В теплом воздухе под жёлтым светом лампы плавают слова отца, но меня нет в этой комнате, чтобы услышать их. И всё же он подходит к тому месту, где я только что стоял, заглядывает туда, где были мои глаза. Теперь он ближе к моим ушам, но голос его при этом стал только тише и нежней.

– Послушай, я знаю – ты отличный художник. И говорю всё это не потому, что хочу обрезать тебе крылья, я лишь хочу убедиться, что ты твёрдо стоишь на ногах, и сможешь достойно жить, когда меня не станет. Я ещё не так стар, чтобы думать о смерти, но мама обоим нам преподала ценный урок о том, как хрупка и непредсказуема человеческая жизнь. Прости, что снова вспомнил о ней, для меня эта тема так же болезненна, но всё же…

Похоже, ему опять стало грустно и он отвернулся. Как давно мама покинула нас? Не помню. Но когда я думаю, что её не стало, мне как будто становится легче. Теперь мною будет разочарован только один человек, а не два. И если я не стану полноценной частью, а лишь половиной или даже нулём – в моей формуле будет больше смысла, если одно из слагаемых отсутствует.

– Я понял тебя. Так… Так что же ты предлагаешь?

Его лицо забавно морщится, когда он так почёсывает свой нос. Сомневается ли отец в ответе? Или в том, как он мне понравится?

– Не знаю… Как насчёт того, чтобы нарисовать несколько нормальных картин, например?

– «Нормальных»?

– Именно. Пускай в них не будет твоей индивидуальности, но если они станут коммерчески успешными, ты сможешь обеспечить себе необходимые условия, чтобы работать над теми, которые тебе хочется создавать.

В голове почему-то всплыли сцены того, как в детстве меня ругали за «неправильные» рисунки. И память о том, до чего это было обидно.

– Что если, пока создаю себе эти условия, я начну забывать, кем хотел стать изначально, и какая цель была передо мной? Я не хотел бы растратить всего себя, лишь в погоне за благополучием.

– Растратить? Так ты считаешь свой дар лишь конечным ресурсом, который можно исчерпать? А я было думал, что ты настроен серьёзно…

Так он всё-таки верит в меня?

– Я… Да, сэр, так и есть. Я настроен серьёзно.

Папина рука опустилась мне на плечо. Её тяжёлое похлопывание едва не вывело меня из равновесия.

– Хорошо. Рад это слышать, парень. Подумай-ка на досуге над тем, о чем мы говорили сейчас, идёт?

Забавно, как движение, задуманное, чтобы толкать и ронять, порою может наоборот – поставить человека на ноги. Хотя бы в мыслях и не надолго. Всё-таки отец – хороший человек. И хороший родитель. Можно ли стать плохим сыном хорошего отца?

– Когда ты снова уедешь?

– Так не терпится снова от меня избавиться? Не волнуйся, я не пробуду здесь дольше недели.

– Нет, я не имел ввиду, что…

– Я знаю. Просто пошутил. Нельзя же всегда быть таким серьёзным.

Чувствуя, как разговор полегчал и опять свернул к незначительным темам, сам папа снова вернулся к своему багажу.

– И как только тебе удалось познакомиться с кем-то сегодня…

– Пап!

Под звуки наигранного смеха, которым отец так очевидно старался ещё сильнее разрядить обстановку, рука его выудила со дна сумки бутылку непочатого коньяка, а бровь слегка приподнялась в вопросе.

– Выпьешь со мной?

– Не сегодня. Голова что-то разболелась, пойду прилягу, пожалуй.

– Снова боли? И как часто?

Не стоило говорить об этом. Маму тоже мучили головные боли, и теперь подобные вещи всегда вызывают у папы нескрываемое беспокойство.

– Нет, не волнуйся. Наверное, тело просто в шоке от такого количества воздуха, которым я сегодня надышался.

– Это точно. Выбирайся почаще.

Вряд ли его могла успокоить подобная глупость. Ведь глаза его всё так же мечутся по моему лицу, а в голосе сквозит неуверенный тон.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– И тебе тоже, сынок. Спокойной ночи.

Но ночь не выдалась спокойной. Отказываясь смыкать глаза, моё тело ворочалось в душной постели, точно так же, как нескончаемые мысли в разгорячённой голове. Сон пришёл ко мне лишь перед самым рассветом.

* * *

Пасмурные осенние будни тянулись монотонной чередой. В отсутствии ярких событий, они перемешались в неразборчивый серый комок и неслись мимо меня, не оставляя за собой разборчивого следа. Эми приходила навестить моего отца. Они всегда хорошо ладили, как если бы она и вправду была его дочерью. За ужином казалось, что настоящий гость здесь – это я, прокравшийся за их семейный стол, неловко улыбающийся шуткам, которые не мог понять. Через несколько дней папа вновь попрощался с нами и уехал. Пробыв дома дольше, чем планировал, он всё же не мог игнорировать свою работу и остаться. Смущаясь и пряча взгляд в пол, Эми пообещала ему, что присмотрит за мной, поэтому он сел на поезд с лёгким сердцем и дурацкой ухмылкой.

Я вернулся к холстам и краскам в тронутой переменами мастерской. Старые и недавно законченные картины облеклись в вуаль из белых простыней, а ветхая ширма огородила собой мольберт – таким образом Эми могла находиться здесь сколько захочет, без вреда для своих душевных сил. Иногда мы тихо разговаривали о бессмысленных пустяках, но куда чаще она просто была рядом – беззвучно сидела с книгой в руках, изредка зачитывая особенно понравившиеся ей кусочки текста вслух, под неторопливые звуки мазков. Мы будто снова очутились в далёком детстве. Под грязным морем облаков октябрь проливал холодные дожди и выл ветрами в окна, но в нашем маленьком мирке царила тёплая безмятежность.

– Хоть это место и стало таким белым и чистым, но не могу отделаться от мысли, что иной раз ощущаю себя здесь, словно муха, застрявшая в паутине. Я решила, что ему не помешает немного ярких красок.

С такими словами Эми однажды поставила несколько красных цветов в пустующую ёмкость из-под растворителя.

– Роза?

– Не только. Здесь ещё алый амариллис.

Её тонкие пальцы коснулись лепестков, и на лице заиграла заботливая улыбка. Во мне не найти такого же тепла.

– Ты же знаешь, я ужасно рассеян и невнимателен. Не стоит мне доверять уход за чем-либо, тем более за цветами.

– Конечно знаю. Потому и дарю тебе именно эти – они искусственные. Можешь не волноваться, их неувядающая красота всегда будет с тобой, что бы ни случилось. Будто застывшая во времени. И поливать их не нужно, они совсем не требуют к себе внимания…

Почему-то мне показалось, что улыбка её слегка погрустнела.

– Хорошо, в таком случае, не вижу причин возражать.

– Именно. Давай, поставим их вот сюда, на видное место. Согласись, теперь находиться тут стало приятнее, хоть мы и добавили всего лишь одну маленькую деталь. И на фоне всей этой белизны, они словно…

– Словно кровь на снегу… Да, ты права, мне нравится. Спасибо.

Преобразив мастерскую, пускай и незначительно, Эми будто привнесла сюда что-то от самой себя. Вместе с тем она стала здесь чаще и дольше задерживаться. Конечно же, я не забыл рассказать ей о том, как посетил ту самую выставку. Как глупо опоздал на её начало, о тех картинах, что видел, и художниках, что мне особенно запомнились. Поведал о «Чёрных полотнах» словами Белинды. Но о самой женщине я почему-то умолчал. Что-то внутри меня подсказывало – Эми расстроится, узнав о ней. А этого я бы хотел в последнюю очередь. Вспоминая Белинду, я будто снова возвращался мыслями к той спонтанной беседе, окутанной прохладой осенней ночи и парами вина. Она заверила меня, что наша встреча неизбежна, но я понятия не имел, где мне её искать. Тогда я чувствовал себя полнейшим идиотом, даже большим, чем обычно. Но вскоре эта загадка сама собой разрешилась, при помощи человека, от которого я подобного ожидал наименее всего.

VI

– На этот раз не вздумай облажаться!

– И в мыслях не было. Хотя, если вежливо попросишь…

На лбу Джилроя вздулась венка, а лицо его забавно покраснело.

– Я серьёзно, парень, кончай шутить и слушай внимательно! Наш человек – это крупная рыба. Деньги тоже немалые. Сделаешь всё, как надо – сможешь смело забыть о работе на несколько месяцев вперёд, а мне не придётся видеть твою страдающую физиономию. Даже жаль отдавать это дело такому лоботрясу, но вынужден признать, лучше тебя с ним никто не справится.

– Я тоже люблю тебя, старина.

– Тц!

Покидая мой дом, Джилрой был серьёзен, как и всегда, а я – всё так же беспечен. Но, хоть я и боялся это признавать, по отношению к нему в глубине моего сердца мягким ростком таилась робкая благодарность, которую неизменно топтала хладнокровная гордость, не давая ей пробиться наружу. Даже в тот миг, когда несколько дней спустя ко мне пришло осознание, что этот рыжий пройдоха собственноручно привёл саму судьбу к моему порогу. Незнакомый стук в дверь застал меня в полудрёме, взглядом сквозь мутное окно преследующим птиц, хлопающих чёрными крыльями в сыром небе. Тяжёлая сонливость боролась во мне с необходимостью спуститься ко входу и встретить гостя, однако тут же рассеялась, едва я увидел того, кто стоял в дверях.

– Белинда?

– Мистер Клэймен! Так Вы и есть тот самый художник? Какая приятная неожиданность. Вот видите, как я и сказала – наша встреча отныне неизбежна.

– Похоже на то…

– Так что же, Вы впустите женщину в дом, или так и оставите за порогом?

Я никогда не верил в провидение, но как иначе объяснить то, что наши пути случайным образом вновь пересеклись? Прервав эту мысль до того, как она заняла меня, я отложил её на более подходящее время, провожая гостью сквозь тихий полумрак длинной прихожей, сменившийся затем уютным светом просторной гостиной.

– Может быть, выпьем по чашечке чая? Начать мы всегда успеем.

– Да, не откажусь. Как раз будет время свыкнуться с обстановкой. Так Вы пишете портреты?

Сама мысль о её присутствии в моём доме была невероятно волнительной, но я старался не подавать вида.

– Портреты не моя специальность, но можете быть уверенны – я Вас не разочарую.

– Рада слышать. Ваш друг заверил меня, что за такую стоимость мне не найти лучшего художника во всем городе. И мне хочется ему верить.

Будучи польщён, к тому же её устами, я не смог сдержать глупой улыбки, возникшей на моём лице.

– Как мило с его стороны. Но я не назвал бы нас друзьями, мы с ним скорее коллеги.

Горячий напиток отяжелил наши чашки, с каждым глотком разливая по телу приятное тепло, сопровождаемое шумом бесцельной болтовни. Прошло немало дней с тех пор, как мы расстались с сентябрём в компании друг друга, и чутьё мне подсказывало, что нужно дать нам немного времени, прежде чем вновь вернётся та прежняя свобода в словах и жестах. По этой причине, я и не захотел сразу же переходить к самой работе, из-за которой случай нас свёл в очередной раз.

– Скажите, как так вышло, что Вы решили заказать свой собственный портрет? Признаюсь, при прошлой нашей встрече, я счёл Вас крайне необычной особой, но не подумал бы, что Вы к тому же нарцисс.

Её чашка с аккуратным звоном опустилась на блюдце, и задумчивый взгляд Белинды не сразу поднялся со дна напитка.

– Нарциссизм тут ни при чём, скорее даже наоборот. Каждый прошедший день приближает меня к старости. Мне никогда не стать моложе, чем сейчас. Скорее всего, и прекраснее тоже. Я знаю, что я красива, но также и понимаю, что к тому моменту, когда портрет будет закончен, моя внешность начнёт лишь угасать с каждым заходом солнца, пусть и едва заметно. Сейчас идеальное время, чтобы предать мой лик полотну, потом может стать слишком поздно. Можете считать этот портрет – надгробным камнем, Реквиемом по моей уходящей юности. И я хочу, чтобы Вы стали моим Моцартом.

– Как… поэтично. Но вместе с тем – немного удручающе.

– Что Вы, ни в коем случае. Я не печалюсь о вещах, которые лежат вне моего контроля. В данном случае мною движет скорей прагматизм, чем какая-то надуманная сентиментальность, ведь за моим решением стоит вполне конкретная логика, которую я только что описала. Кстати, работать мы будем в Вашей мастерской?

В глазах моей собеседницы вновь заиграли искорки того интереса, который я распалил в прошлый раз рассказами о своих картинах.

– Вообще-то, я подготовил другую комнату, рядом с ней. Не ожидал, что заказчиком в этот раз окажетесь Вы, кого моя мастерская так сильно заинтриговала.

– И всё же, я бы не отказалась там побывать, пускай даже единственный раз. Прошу, окажите мне подобную любезность?

Никогда раньше не замечал, насколько громко тикает стрелка старинных часов в нашей гостиной. Её ритмичный звук эхом отражался от стен, заполняя собой всю комнату, пока я в молчании разрывался между намерением отвадить всякого возможного свидетеля от своих картин и желанием уступить озвученной просьбе. Белинда смотрела мне прямо в глаза – в глубокой зелени её взгляда пылал огонь живого любопытства, и у меня не хватило решимости встать на пути этого лесного пожара.

* * *

Глухой топот наших нестройных шагов, цепочкой поднимавшихся к мастерской, был единственным звуком, нарушавшим покой этого дома. Гул часов остался внизу, и каждый из нас хранил молчание, я – от волнения, она – в предвкушении. Оказавшись, наконец, у входа в мастерскую, мы сделали последнюю остановку. Шаги стихли, настала полная тишина. Проглотив накопившуюся слюну, я осторожно, будто боясь обжечься, повернул ручку.

Сухой скрип медленно открывающейся двери залил собой комнату на мансардном этаже. Перед глазами предстали голые стены, выкрашенные неровными слоями белил, кусочек неба, виднеющегося через пыльное окно, и толстая паутина простыней, покрывающая непроницаемым слоем ткани всю имеющуюся мебель и множество стоящих вдоль стен и составленных стопками картин, чьи квадратные и прямоугольные формы угадывались сквозь изгибы белого сатина. Шагая по лежащим на полу эскизам, как по опавшим осенним листьям, мы аккуратно приблизились к мольберту, огороженному ширмой.

– Я покажу Вам одну неоконченную работу. Если всё будет в порядке – сможем посмотреть на что-нибудь из завершённого.

– В каком смысле «в порядке»?

Я не знал, как объяснить, и стоит ли тратить сейчас на это время. Осознав, что внутри меня самого бурлит волнующее нетерпение увидеть реакцию Белинды, я сделал над собой последнее усилие и сорвал покров с холста. Уродливая красота, очаровательно пульсирующая нежными красками порока, едва только зарождающаяся во всём своём мерзком великолепии, явилась перед глазами моей спутницы. Затаив дыхание, не издавая ни звука, я ждал того, что случится дальше. Так долго, что мои лёгкие начало сводить спазмом, вынуждая всё же сделать глоток застоявшегося воздуха, прервав эту немую паузу. Не дождавшись ответа и шагнув навстречу картине, я заглянул в лицо Белинды. Её широко распахнутые глаза не моргали так долго, что капельки слёз начали скапливаться в их уголках. Яд зелёной радужки почти полностью уступил холодной тьме зрачков, словно бы я скрестил взгляды с дикой кошкой в безлунную ночь, а не с человеком. По щекам её разлился сладостный румянец, а из полуоткрытых губ вырывалось глубокое, прерывистое дыхание.

– Прекрасно…

Её скользящий шёпот едва достигал моего слуха.

– Что Вы сказали?

– Отвратительно прекрасно…

Утратив дар речи, я недвижимо смотрел на то, как она вращала головой, искала лихорадочным взглядом силуэты всех остальных картин. Бессловесно я наблюдал, как она, пошатываясь, брела к ним, смело срывая их плотную вуаль, обнажая их ужасающую прелесть перед лицом белого света. Стояла, очарованная, плакала и смеялась, бегая от одного холста к другому, кружила по комнате в неистовом танце, точно язычница, полная безмерного счастья, невероятной красоты и несравненной свободы.

– Любил ли ты когда-то, Адам? Лишь только так ты мог бы осознать, какие чувства распирают моё сердце в этот миг.

Та лёгкость и искренность, с какими эти слова были брошены в воздух, ввели меня в полнейший ступор.

– Не стоит так опрометчиво говорить подобных глупостей. К тому же, разве уместна такая скорая фамильярность?

Белинда остановилась, вонзила в меня свой взгляд и медленно подошла, почти вплотную, так близко, что я ощутил на себе её горячее дыхание.

– Такое ощущение, будто сейчас я узнала тебя намного ближе, чем мог бы любой другой человек, не выносящий присутствия этих полотен. Словно я заглянула в твою обнаженную душу, увидела каждый дюйм твоей трепещущей голой кожи. Теперь нет нужды для напускной вежливости, тайн и недомолвок – я познала тебя и с радостью отплачу тем же. Со временем.

С недоумением я смотрел в её смеющиеся глаза, но она лишь загадочно улыбалась, вновь возвращаясь к моим картинам. Пускай я мало понимал её слова, но всё же смутно ощущал, как изнутри меня переполняли плескавшееся волнение и клокочущее счастье – наконец я нашёл человека, который смог понять моё видение и встретил его с радостью в сердце, а не тошнотой в желудке.

– Не уверена, что я смогу сегодня позировать для портрета.

– О чем ты? Разве не для этого мы сегодня встретились?

– Да. Но моё сердце сейчас так колотится, что удары его заглушают все мысли. Мне не устоять на одном месте, дрожь в теле слишком сильна и никак не проходит. Смотри!

По её длинным пальцам будто бы пробегал озноб, как при болезни. То же касалось тонких запястий и рук целиком, протянутых в мою сторону, словно в мольбе. Нервно смеясь, она наблюдала за тем, как собственное тело разыгрывало с ней эту предательскую шутку. Мы провели этот день в мастерской, за обсуждением заключённых там картин, решив в итоге перенести сюда весь рабочий процесс. Однако мне так и не удалось коснулся кисти, и ни один пигмент не смог нарушить тогда чистоты холста.

VII

– Я не ослышался? В полный рост?

Сегодняшняя встреча обещала быть более плодотворной, чем та, что состоялась позавчера. Дождь мягко постукивал в окна гостиной, пока мы выбирали подходящий размер холста и обсуждали детали будущего портрета, прежде чем подняться наверх и приступить к работе.

– Всё верно, таково моё желание. Оно меня не покидает с того самого дня, когда я увидела изображение мадам Готро в одном из парижских салонов, примерно десять лет назад. Тогда я была ещё совсем юной девочкой, простой и нескладной, но жутко впечатлительной. Теперь же я расцвела, обзавелась средствами и, что самое важное, нашла, наконец, идеального человека для подобного дела.

– Не помню, чтобы в прошлый раз причина объяснялась тем же.

От этих слов, окрашенных сомнением, она легко отмахнулась одним рассеянным жестом.

– На тот момент у меня было недостаточно уверенности в том, подходящая ли передо мной кандидатура. Я уже представляла, что ты за человек, но понятия не имела, какой ты художник. Сейчас мне всё ясно, и больше нет необходимости в полуправде.

– Что же, рад это слышать.

Потребовалось чуть более дюжины быстрых набросков, на которых Белинда позировала в различных вариантах, прежде чем один из них был признан ею «идеальным». Закончив со всеми приготовлениями, мы отправились в мастерскую, вернувшую свой первозданный вид и избавленную ото всей «паутины». Не было более нужны скрывать её содержимое, и в новообретённой свободе всё помещение будто бы расцвело и зашевелилось, подобно гниющему саду. Переступив порог, я тут же ощутил прилив давно потерянного вдохновения.

– Что насчёт одежды? Я принесла с собой несколько разных комплектов, но оставила сумку внизу.

– Пока забудь об этом, просто носи то, в чём будет удобно позировать. Сначала я хочу изобразить лицо – одежду и детали фона оставим на потом. Гораздо важнее определиться с причёской.

– Хочу оставить эту.

На затылке её длинные волосы цвета беззвёздного ночного неба были небрежно собраны в объёмный пучок, являя взгляду тонкую бледную шею. Лицо, обрамлённое струйками свободных прядей, было достаточно открыто, но кусочек неровной чёлки тенью падал на правый глаз, частично его скрывая.

– Разве не что-то похожее было у тебя в тот вечер, когда мы впервые встретились? Только немного короче.

– Как мило, что ты заметил. Тебе нравится?

– Думаю, да. Кто-то говорит, что для портрета лицо должно быть полностью открыто, в особенности это касается глаз, но тебе очень идёт, так что оставим как есть.

– Спасибо. Ну что, начнём?

Неловкий кивок сыграл роль условного знака, и каждый из нас занял собственное место. Казалось, мы ощущали волнение друг друга. Первые полупрозрачные штрихи в тишине легли на холст, знаменуя собой зачатие нового произведения, родиться которому предстояло ещё очень не скоро. Мир за пределами мастерской перестал существовать, и слух в тот же миг покинул меня. За окном исчез ветер и пение птиц, шум дождя больше не заглушал шаги прохожих – ведь их тоже не стало. Осталась только моя рука, осталась зернистая поверхность холста. Остались лицо и тело Белинды, чей образ отчаянно желал быть запечатлённым на этом полотне. Остался свет, что рисует её в пространстве передо мной. То был момент, оправдывающий всё, что было до него, и всё, что будет после – момент творения. Тогда я понял, что вместе с ней мы дадим начало чему-то… Чему-то. Это осознание обрушилось на меня так внезапно и с такой силой, будто бы я очутился на дне океанской бездны, где вокруг меня всем своим чудовищным весом сомкнулась невообразимая толща воды. Сюда не проникали солнечные лучи – этому месту были знакомы лишь абсолютный холод и бесконечное одиночество. Тошнота скрутила мои внутренности. Что бы ни находилось в моей руке – оно выскользнуло из ослабевшей хватки и упало вниз. Я уловил стопой вибрацию от соприкосновения предмета с полом, но сам звук остался где-то там же внизу, не коснувшись моего уха. Единственное, что я слышал в тот момент – как чей-то голос издалека пробивался ко мне сквозь глухие воды, с каждым новым словом становясь всё громче, пока, наконец, не выдернул меня на поверхность, где я уже снова мог отчетливо различать все звуки.

– Адам! Ты меня слышишь? Очнись!

Мой взгляд упирался во взволнованное лицо Белинды, на щеках я ощущал её мягкие ладони.

– В чём дело? Что ты делаешь?

Звук собственного голоса показался мне каким-то чужим и далёким, а постепенно утихающий тонкий звон в перепонках частично заглушал его вибрацию.

– Это я должна спрашивать. Было похоже на то, что у тебя случился обморок, только тело твоё не упало, а замерло на месте. Как будто ты потерял сознание… Оставаясь в сознании.

– Со мной всё в порядке, я уже пришёл в себя. Возвращайся на место, нужно продолжить работу.

– Точно? Может, передохнём?

Её глаза были так близко, что мне казалось, я увидел в них своё отражение.

– Нет, мы только начали, я хочу рисовать, пока есть вдохновение.

– Похоже, сильное у тебя вдохновение, раз оно даже смогло выбить душу из твоего собственного тела.

Робким движением, будто боясь поранить, я отнял её длинные пальцы от своего лица, наблюдая за тем, как она медленно отступает назад, шаг за шагом, до последнего момента не выпуская своих рук из моих. Вернувшись на прежнее место, модель изящно повторила условную позу и замерла, будто лишившись дыхания. Казалось, для неё это было таким естественным, что не требовало никаких усилий. Лишь её губы едва уловимо пришли в движение.

– Знаешь, говорят, при написании портрета, человеку, с которого он пишется, и художнику просто необходимо общение. Взаимное понимание раскрепощает модель и углубляет её образ в глазах мастера, что делает совершеннее и само изображение.

– О чём ты хотела бы поговорить?

– Для начала, расскажи мне что-нибудь о себе – я хочу, чтобы разговаривал именно ты. Так мы будем уверены, что рассудок тебя не покинет. А если подобное снова случится, то я смогу это быстро заметить.

– Договорились. Что ты хочешь узнать обо мне?

Поддавшись инстинкту, Белинда в задумчивости склонила голову, её левая кисть подалась навстречу, ища прикосновения к подбородку кончиками пальцев. Опомнившись, женщина спешно вернула контроль над телом и заняла невольно нарушенную позу.

– Хм… Ты живёшь здесь один? Это твой дом?

– В основном один, да. Но дом не мой, его купил отец, который теперь здесь редко бывает. В отличие от меня, он знает, как зарабатывать деньги, чему и посвящает всё своё время. Можешь не спрашивать, чем он занимается – я слишком глуп, чтобы понять, а уж тем более, унаследовать его дело. Но, несмотря на всё это, мы с ним в хороших отношениях. Он добрый человек и всецело поддерживает моё увлечение живописью, поскольку оно, что называется, у меня в крови – я впитал его вместе с молоком от матери. Но, пожалуй, именно это и не даёт ему забыть о тех чувствах, которые он к ней до сих пор испытывает. Наверняка отсюда же и все его попытки забыться в работе и уехать подальше от этого места.