# Парадокс Атласа

Оливи Блейк

«ПАРАДОКС АТЛАСА» – ДОЛГОЖДАННЫЙ СИКВЕЛ БЕСТСЕЛЛЕРА NEW YORK TIMES ОТ ОЛИВИ БЛЕЙК, СЕНСАЦИОННОГО РОМАНА В ДУХЕ ТЕМНОЙ АКАДЕМИИ «ШЕСТЕРКА АТЛАСА».
ШЕСТЕРО МАГОВ ПОЛУЧИЛИ ШАНС, КОТОРЫЙ ДАЕТСЯ РАЗ В ЖИЗНИ.
ПЯТЕРО СТАЛИ НОВЫМИ ЧЛЕНАМИ ОБЩЕСТВА.
ПЕРЕД НИМИ ЛЕЖИТ ДВА ПУТИ.
КАЖДОМУ НАДО ВЫБРАТЬ, НА ЧЬЕЙ ОН СТОРОНЕ.
Союзы пройдут испытание на прочность, сердца будут разбиты, и наконец вскроется истинная суть Александрийцев: это тайное общество, обладающее чистой силой, способной влиять на мир, и возглавляемое тем, чьи планы изменить саму жизнь уже исполняются.

## Оливи Блейк. Парадокс Атласа

© Оформление. ООО "Издательство АСТ", 2023

Copyright © 2022 by Olivie Blake

Copyright © 2022 by Alexene Farol Follmuth

Interior illustrations and endpaper art by Little Chmura

© Абдуллин Н., перевод на русский язык

* * *

> Посвящается Генри Атласу,

> моему талисману


## Главные действующие лица

КЕЙН, ТРИСТАН

Тристан Кейн – сын Эдриана Кейна, главаря магического преступного синдиката. Тристана бы возмутило, что знакомство с ним начинается с упоминания отца, но его вообще многое возмущает. Родился в Лондоне, получил образование в Лондонской школе магии. Прежде работал венчурным инвестором в корпорации «Уэссекс» и был помолвлен с Иден Уэссекс. Обучался на иллюзиониста, хотя его подлинная специальность неизвестна. При этом среди его талантов числится способность видеть сквозь иллюзии (также: квантовая теория; время; иллюзии – видеть сквозь иллюзии; компоненты – магические компоненты). По условиям элиминации Александрийского общества на Тристана возложили задачу убить Каллума Нова, но – предположительно из-за моральных убеждений – задачу он не выполнил.

ФЕРРЕР ДЕ ВАРОНА, НИКОЛАС (также ДЕ ВАРОНА, НИКОЛАС или ДЕ ВАРОНА, НИКО)

Николас Феррер де Варона, больше известный как Нико, родился на Кубе, в Гаване. В раннем возрасте его отправили в Соединенные Штаты, где он окончил престижный Нью-Йоркский университет магических искусств. Нико – необычайно одаренный физик, чьи способности, однако, выходят за рамки специальности (также: тектоника плит; сейсмология – тектоника; оборотничество – человек-зверь; алхимия; вытяжки – алхимические). Нико близко дружит с двумя другими выпускниками НУМИ, Гидеоном Дрейком и Максимилианом Вулфом, а также, несмотря на давнюю вражду, заключил союз с Элизабет Либби Роудс. И хотя Нико чрезвычайно искусен в рукопашном бою, союзника он в конце концов потерял.

КАМАЛИ, ПАРИСА

О детстве и юности, как и об истинной личности Парисы Камали известно мало, разве что по слухам (также: красота, проклятье – Каллум Нова). Париса родилась в Иране, в Тегеране, и посещала Парижскую школу магии. Она невероятно искусный телепат, имеет несколько известных сообщников (Тристан Кейн; Либби Роудс) и занимается экспериментами в разных областях (время – ментальная хронометрия; подсознание – сны; Далтон Эллери). Доверять ей опасно, но подобные предупреждения бесполезны.

МОРИ, РЭЙНА

Еще меньше, чем о Парисе Камали, известно о Рэйне Мори. Если бы они соревновались в скрытности, Рэйна победила бы. Появилась на свет в Японии, в Токио, и с рождения обладала потрясающим даром натуралиста, однако поступила в Институт магии в Осаке, где изучала классическую литературу с упором на мифологию. Только Рэйну земля одаривает плодами, и только с ней природа говорит. Впрочем, стоит отметить, что, по мнению самой Рэйны, ее талант состоит в другом (также: усиление – энергия; боевые навыки – Нико де Варона).

НОВА, КАЛЛУМ

Каллум Нова из южноафриканского медиаконгломерата семьи Нова, манипулятор, чьи способности выходят за рамки физических. Говоря языком обывателя, он эмпат. Родился в ЮАР, в Кейптауне, без усилий окончил Греческий университет магических искусств, а после присоединился к семейному бизнесу, занявшись прибыльной продажей товаров и иллюзий для красоты. В мире лишь один человек знает, как на самом деле выглядит Каллум, да и тот, к несчастью для Каллума, желал его смерти. К несчастью же для Тристана, это желание оказалось недостаточно сильным (также: предательство, путь без возврата).

РОУДС, ЭЛИЗАБЕТ (ТАКЖЕ РОУДС, ЛИББИ)

Элизабет «Либби Роудс» – одаренный физик. Родилась в Питсбурге, в штате Пенсильвания, в раннем возрасте пережила смерть старшей сестры Кэтрин. Обучалась в Нью-Йоркском университете магических искусств, где встретила соперника, ставшего потом союзником, Нико де Варону, и будущего бойфренда, с которым позже разошлась, Эзру Фаулера. В стенах Общества провела несколько ярких экспериментов (также: время – четвертое измерение; квантовая теория – время; Тристан Кейн), оказалась в затруднительном с точки зрения морали положении (Париса Камали; Тристан Кейн), а после исчезла. Поначалу оставшиеся члены ее класса решили, что она погибла. Где сейчас Либби Роудс, неизвестно (см. также: Эзра Фаулер).

## Дополнительная информация

АЛЕКСАНДРИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО

Архивы – утраченное знание

Библиотека (также: Александрия; Вавилон; Карфаген; древние библиотеки – исламские; древние библиотеки – азиатские)

Ритуалы – инициация (также: магия – жертвоприношение; магия – смерть)

БЛЭЙКЛИ, АТЛАС

Александрийское общество (также: Александрийское общество – посвященные; Александрийское общество – Хранители)

Ранний возраст – Лондон, Англия

Телепатия

ДРЕЙК, ГИДЕОН

Способности – неизвестны (также: человеческий разум – подсознание)

Нелюдь – подвид (также: таксономия – нелюди; вид – неизвестен)

Преступные сообщники (также: Эйлиф)

Ранний возраст – остров Кейп-Бретон, Новая Шотландия, Канада

Образование – Нью-Йоркский университет магических искусств

Специальность – странник (также: царство снов – навигация)

ЭЙЛИФ

Союзники – неизвестны

Дети (см. также: Гидеон Дрейк)

Нелюдь – водяные (также: таксономия – нелюдь; водяные – русалка)

ЭЛЛЕРИ, ДАЛТОН

Александрийское общество (также: Александрийское общество – посвященные; Александрийское общество – исследователи)

Анимация

Сообщники (также: Париса Камали)

ФАУЛЕР, ЭЗРА

Способности (также: странник – четвертое измерение; физик – кванты)

Александрийское общество (также: Александрийское общество – не прошедшие посвящения; Александрийское общество – элиминация)

Ранний возраст – Лос-Анджелес, Калифорния

Образование – Нью-Йоркский университет магических искусств

Сообщники (также: Атлас Блэйкли)

Предыдущее место работы (см. также: Нью-Йоркский университет магических искусств – студенческий советник)

Личные отношения (также: Либби Роудс)

Специальность – странник (также: время)

ПРИНЦ

Анимация – обычная

Личность (также: личность – неизвестна)

Сообщники (также: Эзра Фаулер, Эйлиф)

## Учебный курс по стипендии Александрийского общества

ГОД ПЕРВЫЙ

Задачи:

Кандидаты на членство в Александрийском обществе обязаны провести собственное оригинальное исследование и занести его результаты в архивы знаний. Также кандидаты обязуются защищать и беречь архивы в течение всего срока проживания здесь, вплоть до удовлетворительного выполнения условий инициации.

Содержание курса:

Пространство

Время

Мысль

Намерение

Подробности обучения оглашаются постепенно, вплоть до самого посвящения.

Срок обучения первого года, а также выполнение требований для посвящения ограничены 1 июня.

ГОД ВТОРОЙ

Каждый посвященный добавит в архив собственный большой труд, тему которого определит сам.

Тема самостоятельного проекта:* отмечены минимальные требования

Тема исследования*:________________________________

Цели: ___________________________________________

Методология (все соответствующие заявленной теме текстов): ___________________________________________________________________________________________________________________________________________

Расписание:

Завершение проекта: обозначьте временны́е рамки сбора, рассмотрения и/или анализа требуемой литературы. Работу сдать не позднее 1 июня.

Подпись посвященного:

Одобрил:

Атлас Блэйкли

## Начало

Гидеон Дрейк заслонил глаза ладонью от света раскаленного красного солнца и оглядел обожженные дочерна холмы. В дрожащем воздухе клубились облака мелкого пепла. Повсюду носились хрупкие невесомые хлопья. Вокруг висел густой и плотный дым, а в горло набивалась сажа. Будь этот пейзаж реален, Гидеон задохнулся бы.

Однако ему ничто не грозило.

Он опустил задумчивый взгляд на черного лабрадора, а затем снова осмотрелся, прикрыл горловиной футболки нижнюю половину лица и пробормотал:

– Как любопытно.

Время от времени в царстве снов происходили такие пожары. Гидеон называл их «эрозиями», хотя наверняка где-то какой-нибудь его сородич уже придумал данному явлению верное название. Это происходило довольно часто, хоть и не всегда так… масштабно.

Если бы у Гидеона была своя жизненная философия, он сформулировал бы ее так: нет смысла отчаиваться.

Гидеон Дрейк не различал, что реально, а что – нет. Ему самому пожары служили четким напоминанием о давно усвоенной истине: если ищешь гибели, найдешь ее везде, – хотя другие могли бы увидеть в этом нечто совершенно иное.

– Ну что ж, идем, Макс, – сказал он собаке и по совместительству соседу. Макс принюхался и протестующе заскулил, однако последовал за Гидеоном на запад. Оба знали, что сны – это территория Гидеона, и направление в конце концов определять ему.

С магической точки зрения сны относились к коллективному подсознанию. И хотя доступ в различные уголки этого царства был у каждого человека, мало кто умел странствовать из одной области в другую.

Требовался набор определенных навыков, чтобы видеть, где заканчивается твое сознание и начинается чужое, а чутье Гидеона – который ориентировался в переменчивой структуре снов, как моряки ориентируются в морских течениях, – обострилось еще сильнее теперь, когда он почти не покидал мира грез.

Для окружающих Гидеон оставался вполне обыкновенным человеком с нарколепсией. Его магия была не самой понятной. Для Гидеона граница между сознанием и подсознанием оставалась довольно тонкой: странствуя, он не терял чувства времени и пространства, но его способность перемещаться во сне иногда мешала ему завершить завтрак в вертикальном положении. Иногда даже казалось, что его истинная среда обитания – мир снов, а не реальность.

При всех недостатках такое «расстройство» позволяло Гидеону обходить некоторые ограничения, с которыми сталкивались обычные люди. Например, если обычный человек летал во сне, то все равно осознавал, что наяву летать не умеет. Гидеон же просто умел летать – и точка. Он ведь не всегда понимал, во сне это или наяву.

Технически во сне Гидеон был не сильнее простого человека. Телесного вреда он мог причинить столько же, сколько телепат – своей магией. Но и никакие сотворенные во сне чары не наносили ему непоправимого ущерба; разве что его физическую оболочку хватил бы апоплексический удар или еще какой-нибудь приступ. Больно ему бывало, как и любому сновидцу, но с пробуждением неприятные ощущения испарялись. Единственное, стресс мог спровоцировать вышеупомянутую физическую реакцию, и тогда… Однако подобные вещи Гидеона не занимали. Они тревожили только Нико.

При мысли о Нико Гидеон испытывал чувство неполноценности, как если бы вышел из дома в одном ботинке, потому что второй куда-то запропастился. Весь последний год он с переменным успехом учился не замечать отсутствия их с Максом привычного спутника. Сначала получалось не очень: мысли о Нико возникали неожиданно, прерывая ход предыдущего размышления, а вместе с ним и путь по намеченному маршруту. И выходило, что вслед за мыслями к Нико переносился сам Гидеон.

В итоге знакомство с Нико де Вароной имело один недостаток, сродни каре небесной: его трудно было забыть, и разлука с ним давалась ой как непросто. Ты будто лишался конечности и становился неполным, нецелым. Хотя фантомные боли и бывали порой очень полезны.

Гидеон позволил себе ощутить то, что в иных обстоятельствах чувствовать запрещал, и пространство снов, к его облегчению, стало послушно меняться. Кошмар плавно уступил место атмосфере личных сновидений Гидеона, и тот пошел путем, который давался проще остальных, – своим собственным.

Мысленно Гидеон вместе с Максом понеслись сквозь пространство и время, оставляя позади дым и пепелище в пустыне. Повеяло приготовленным в микроволновке попкорном и сильным моющим средством из прачечной, самыми яркими запахами общаги в НУМИ.

А вместе с ними явился и паренек, которого Гидеон когда-то знал.

– Я Нико. – Взгляд дикий, волосы на голове взъерошены, а рубашка, натянутая лямкой рюкзака, задралась с одного бока. – Ты Гидеон? Выглядишь усталым, – добавил Нико, немного подумав. Он спрятал рюкзак под кровать и оглядел комнату. – Знаешь, если поставить их друг на друга, места будет куда больше.

У Гидеона не получалось определить, воспоминание это или сон.

В это время Нико – сам того, похоже, не ведая, – что-то такое сотворил с давлением в комнате, и Гидеон, испытав слабый приступ клаустрофобии, с трудом проговорил:

– Вряд ли нам можно переставлять мебель. Может, разрешения спросим?

– Спросить-то можно, только это сильно снизит наши шансы получить желаемый результат. – Он взглянул на Гидеона. – Что у тебя, кстати, за акцент? Французский?

– Можно и так сказать. Акадский[1].

– Квебекский?

– Теплее.

Улыбка Нико стала шире.

– Вот и славненько, – сказал он. – Давно хотел расширить языковой арсенал. Слишком много думаю на английском, хочется чего-то нового. Я всегда говорю: не ограничивайся дихотомией. К слову, ты сверху или снизу? – спросил он, и Гидеон недоуменно моргнул.

– Решай сам, – нерешительно ответил он, и Нико взмахом руки совершил перестановку. Вышло настолько естественно, что Гидеон уже и не мог вспомнить, как мебель в комнате стояла изначально.

В реальной жизни Гидеон быстро усвоил, что Нико создает пространство там, где его просто нет, и неизбежно нарушает устоявшийся порядок вещей. Администрация НУМИ посчитала, что, просто снабдив Гидеона ярлыком «ограниченно дееспособный», может спокойно селить его с другими людьми, но в первые же секунды общения с новым соседом Гидеон с тревогой осознал: рано или поздно Нико раскусит его подлинную природу.

– Где ты бываешь, – спросил Нико, подтверждая догадку, – когда спишь?

Шла вторая неделя учебы. Гидеон даже не заметил, что спит, но Нико резко разбудил его, спустившись с верхней койки.

– У меня нарколепсия, – с трудом проговорил он.

– Брехня.

«Нельзя ничего говорить», – испуганно напомнил себе Гидеон. Нико, конечно, не был ловцом нелюдей или пособником матери (хотя откуда Гидеону было знать?), просто рано или поздно люди начинали смотреть на Гидеона как на мерзость. Даже находили для этого основание (а то и несколько), словно жертва, инстинктивно спешащая отгородиться от хищника. Как же Гидеон ненавидел такие вот переходы.

«Никому нельзя ничего говорить, – думал Гидеон. – Тебе – особенно».

– Ты какой-то странный, – как ни в чем не бывало продолжал Нико. – Не в плохом смысле. Просто странный. – Он скрестил на груди руки и, поразмыслив, спросил: – Что же с тобой такое?

– Говорю же: нарколепсия.

–Menteur,– закатив глаза, попенял ему Нико.

«Лжец?» Выходит, он и впрямь вознамерился освоить французский.

– А как по-испански будет «заткнись»? – спросила в реальной жизни предыдущая версия Гидеона, и Нико ответил улыбкой, которая, как потом выяснил Гидеон, не сулила абсолютно ничего хорошего.

– Вылезай из кровати, Сэндмен, – велел Нико, срывая с него одеяло. – Прогуляемся.

А в настоящем Макс ткнулся мордой Гидеону в колено.

– Спасибо, – сказал тот, выныривая из воспоминания. Макс поднял на Гидеона раздраженный немигающий взгляд, и комната общежития растворилась на фоне далеких пылающих холмов эрозии.

– Нико в той стороне, – сказал Гидеон, указывая на густые заросли тлеющих вечнозеленых деревьев.

Макс посмотрел на него с сомнением.

– Ладно, – со вздохом ответил Гидеон, сотворив из пустоты мячик. Бросил его в лес и приказал: – Апорт.

Мячик поскакал вперед, набирая скорость и озаряя лес мягким светом. Макс снова посмотрел на Гидеона с раздражением, но потом все же метнулся по пути, указанному чарами.

Все во сне обладали магической силой, но сдерживающим фактором служили не столько законы физики, сколько рамки в голове сновидца. Гидеон, как нелюдь, которого постоянно кидало из сознания в подсознание и обратно, не выработал рефлекторной памяти на ограничения из реального мира. (Если не знаешь, где именно проходит граница между возможным и невозможным, то ее для тебя просто нет.)

Вопрос о том, обладает ли Гидеон магическим даром или же он сам – воплощенная магия, оставался открытым. Нико настаивал на справедливости первого, тогда как на уроках Гидеону с трудом давались самые заурядные чары. Он по большей части занимался теорией: как и почему магия существует. Нико был физиком и смотрел на мир как на псевдоанатомическую конструкцию, а Гидеон представлял себе мир как облако данных. В конце концов, что такое царство грез, как не хранилище общечеловеческих переживаний?

Тем временем они уже почти пришли к настоящему Нико. Деревья на окраине горящего леса поредели, уступая место пустынному пляжу. Гидеон нагнулся и провел ладонью по песку. Здесь ничто не горело, зато рука провалилась моментально по самое плечо. Макс глухо и предостерегающе зарычал.

Тогда Гидеон выпрямился и почесал ему под челюстью, чтобы успокоить.

– Может, здесь подождешь? – предложил он Максу. – Я вернусь и заберу тебя где-то через часик.

Макс тихо заскулил.

– Да, да, буду осторожен. А ты стал напоминать Нико.

Макс гавкнул.

– Ладно-ладно, беру слова назад.

Закатив глаза, Гидеон опустился на колени и снова погрузил руку в песок, на этот раз полностью, вжимаясь в него всем телом, пока наконец не провалился на ту сторону. Давление моментально упало, и он кубарем покатился вниз по бархану, сверзившись с неба посреди бесплодной пустыни.

Наконец Гидеон остановился и принялся отплевываться. Он успел познать на себе много неприятных даров природы и не считал себя ее любителем. Есть ли что-то хуже песка? Определенно. И все же то, как песчинки набивались в уши, скрипели на зубах и не желали вытряхиваться из вьющихся волос, Гидеон находил отвратительным. Ситуация, конечно, не идеальная, но, как и прежде, это был не повод отчаиваться.

С трудом удерживая равновесие, Гидеон встал по щиколотку в песке и зорко осмотрел окружающие его дюны. Подобравшись, он готовился встретить неизвестное бедствие: всякий раз его ждало нечто новое.

В правом ухе зажужжало, и он неуклюже развернулся на месте, одновременно слепо ударив наотмашь. Насекомые Гидеона не волновали, кроме комаров. Когда зажужжало еще раз, он отмахнулся, и что-то кольнуло его в руку. На коже вздулся волдырь, а из ранки, набухая, выступала капелька крови. Гидеон присмотрелся к «укусу» и смахнул металлический экзоскелет и едва заметный след пороха.

Выходит, не насекомые.

Узнав, с чем предстоит иметь дело, Гидеон всегда испытывал облегчение. Впрочем, радость длилась недолго, ведь мало знать, кто твой противник, от него еще надо отбиться. Порой проникновение в подсознание требовало поразмыслить тактически, порой – пустить в ход кулаки, а иногда – побродить лабиринтами; время от времени Гидеона ждали комнаты с ловушками, погони и драки. Все это ему нравилось больше, ведь в целом от смерти и ее прихвостней удавалось неплохо скрываться (пока что). В иные разы от него требовалось всего лишь попотеть, поднапрячься и проявить выдержку. Во сне Гидеон – да и кто угодно – не мог умереть, а вот страданий никто не отменял. Страх и боль он чувствовал замечательно.

Порой проверку можно было пройти, всего лишь стиснув зубы и вытерпев всё до конца.

К несчастью, именно такое испытание и сулил этот сон.

Что бы ни жалило Гидеона, вряд ли это было реальное земное оружие для человеческих войн. Било оно быстро, он не успевал уворачиваться, поэтому просто закрыл глаза и стал терпеть. Ветер хлестал словно кнутом, песок смешивался с кровью из ран, и сквозь щелочки приподнятых век Гидеон видел красные потеки на руках: яркие, тонкие, но тем не менее жуткие. Как слезы из глаз статуй мучеников и святых.

Телепат, поставивший здесь защитные чары, был на все сто садистом, в высшей степени ненормальным.

Что-то пробило шею и застряло в горле. Гидеону стало нечем дышать, и он, хрипя, зажал рану, мысленно желая поскорее регенерировать. Сны – не реальность, и раны в них получаешь не настоящие. По-настоящему в них надо только бороться, а бороться Гидеон готов. Он был готов сражаться всегда, потому что в глубине души знал: оно того стоит. Гидеон не просто поступал верно – он исполнял долг.

Ветер усиливался. Песок коркой спекся на глазах и губах, забил складки кожи. Гидеон через боль, собрав волю в кулак, издал крик – первобытный, звериный вопль, означающий, что он уступает, сдается. Он кричал и кричал, пытаясь в агонии найти некий верный, условленный способ уйти, но оставить послание. Мол, я скорее умру, чем сдамся, но ничего здесь не трону.

Я человек, и мне больно. Я просто смертный и несу вам послание.

Должно быть, это сработало. Едва горящие легкие Гидеона окончательно опустели, как песок под ним разошелся. Его шумно всосало и милосердно выплюнуло посреди пустой комнаты.

– Отлично, ты пришел, – с заметным облегчением произнес Нико, поднимаясь на ноги и подходя к прутьям разделяющей их телепатической решетки. – Кажется, мне снился пляж.

Гидеон машинально осмотрел руки, проверяя, нет ли крови и песка, осторожно вдохнул. Все было в порядке, а значит, он миновал защитные чары Александрийского общества в сто восемнадцатый раз.

Каждое новое проникновение было немного кошмарнее предыдущего. И все-таки каждый раз оно того стоило.

Нико прислонился к решетке и, как обычно, самоуверенно усмехнулся.

– Хорошо выглядишь, – иронично произнес он. – Как всегда, свеженький, выспался.

Гидеон закатил глаза.

– Да, я пришел, – ответил он, а потом сообщил главную новость: – Думаю, я вот-вот найду Либби.

ПАРАДОКС

Если вы владеете силой, нужно уметь ею пользоваться. Однако силу не измерить, у нее нет ни объема, ни веса. Она бесконечна, метафорична. Скажем, вы получили некоторую силу, которая дает вам возможность накапливать еще больше силы. А значит, теперь вы способны вместить в разы больше сил. Выходит, что, накапливая силу, вы становитесь все бессильнее.

Но если, наращивая силу, вы слабеете, в чем суть парадокса? В вас или в ней?

## I. Ошеломление

### Либби

Едва Эзра ушел, как она поняла сразу две вещи.

Первое – это то, что в этой комнате, со скромно застеленной кроватью, аккуратно сложенной одеждой и расфасованными запасами еды, можно жить месяцами, если не годами.

И второе – то, что жить в ней предназначалось Либби Роудс.

### Эзра

«Она простит меня», – думал Эзра.

А если нет, их мир все равно ждала гибель от рук Атласа Блэйкли.

Поэтому просить прощения, пожалуй, даже не стоило.

## II. Посвященные

### Рэйна. Вчера

Прошел ровно год с тех пор, как они вшестером ступили на порог особняка Александрийского общества. Им расплывчато пообещали силу, знания всего мира под одной крышей, престижную жизнь и – вишенку на торте – доступ к величайшим тайнам вселенной.

Всего-то и надо, что дотянуть до посвящения.

Один год, за который они изменились, перестали быть прежними, став вместо этого единым целым, – шестеро необратимо превратились в одного.

Или же нет?

Оглядев раскрашенную комнату, Рэйна подумала: сколько продержится их союз? Не дольше часа, наверное. Стоило в комнату тихой поступью войти так называемому Хранителю, Атласу Блэйкли, и молча посмотреть на них, как атмосфера изменилась.

Рядом с Рэйной, как всегда, переминался с ноги на ногу Нико де Варона. Он взглянул на Атласа и сразу же отвернулся. За спиной у них хандрил Тристан Кейн. Париса Камали, за которой Рэйна следила краешком глаза, сохраняла безмятежное выражение лица. А вот Каллум Нова делал вид, будто Атласа не замечает. Стоял себе в стороне, задумчиво выпятив подбородок.

– Думайте о том, что будет дальше, как об игре, – предложил Далтон Эллери, исследователь в очках, который, словно привратник, готовил их к посвящению. Он кивнул Атласу, а после снова обратился к пятерым выжившим, которые стояли в ожидании у книжного шкафа. Далтон указал на центр комнаты.

Всю мебель, кроме пяти стульев из столового гарнитура, убрали. Стулья расставили кольцом, на расстоянии нескольких футов друг от друга, лицом внутрь.

Пятеро выживших свыклись с потерей шестого товарища, но все еще не могли относиться к ней равнодушно. Как старая боевая рана болит в непогоду, так шум и суета, которые когда-то разводила Либби Роудс, наполняли повисшую тишину призрачным эхом – невысказанной тревогой, существующей только в их клятвах. Отсутствие Либби ощущалось в ритмах дома, в пульсации где-то под половицами.

– Вы дошли до того момента, – продолжал Далтон, выходя в центр, – когда проверки закончились. Ни о зачете, ни о провале речь не идет. Однако у нас есть моральное обязательство предупредить вас: то, что ваши тела не пострадают, не гарантирует комфортного прохождения церемонии. Возможен любой исход, – произнес он в заключение, – кроме смерти.

Нико неуютно поерзал, а Тристан напряг скрещенные на груди руки. Париса скользнула взглядом в сторону стоящего у двери Атласа. Его лицо выражало все те же заботу и учтивость.

Или нет? Возможно, Рэйне просто казалось, однако лицо Хранителя чуть больше стало похоже на каменную маску. Маску истинного смотрителя.

– Возможны любые исходы? – переспросил в наступившей тишине Каллум, выразив общее недоумение. – То есть мы не умрем, но есть шанс, что проснемся в теле гигантского таракана? («Жука»[2], – пробормотала Рэйна, однако Каллум пропустил это мимо ушей.)

– Такие исходы нам пока не известны, – ответил Далтон, – но технически это возможно.

Настроение будущих посвященных вновь неуловимо переменилось. Чувствуя потенциальный разлад, Нико взглянул на Рэйну, а потом сказал:

– Посвящение открывает особый доступ, так? Мы все сюда пришли добровольно. – Он говорил, не обращаясь ни к кому конкретно, но, перед тем как обернуться к Далтону, ненадолго задержал взгляд на Атласе. – Не поздновато ли добавлять фактор устрашения?

– Это скорее предупреждение, – уточнил Далтон. – Есть еще вопросы?

И не один, подумала Рэйна, однако Далтон не спешил откровенничать. Тогда она украдкой глянула на Парису, единственного человека, который сразу уловил бы подвох. Париса держалась беззаботно. Не то чтобы у Рэйны имелась привычка дергаться, но если уж Париса ни о чем не тревожится, то и она не станет тратить время на страх.

– Церемония посвящения требует, чтобы вы покинули этот план, – продолжал Далтон. – Тяжесть вашего перехода определяется за вас.

– Все будет происходить у нас в уме? – угрюмо спросил Тристан.

У Нико дернулся глаз. С тех пор как Париса астрально погибла от рук Каллума, перспектива работы с иллюзией вызывала у всех оторопь. У всех, кроме, как это ни иронично, самой Парисы.

Далтон не спешил с ответом.

– Нет, – сказал он наконец, – но вместе с тем, конечно, да.

– О, ну отлично, – вполголоса сказал Нико Рэйне. – А то я уж испугался, что он нам ничего не объяснит.

Не успела Рэйна ответить, как Париса осторожно полюбопытствовала:

– Чем именно мы занимаемся на астральном плане Общества? И нет, он не дает мне преимуществ, – нетерпеливо добавила она, предупреждая вопросы товарищей. – Если есть какие-то ограничения, они распространяются и на меня, – пояснила Париса для Рэйны, хотя вряд ли об этом подумала только она. – То, что астрал – моя вотчина, не дает мне хоть какой-то значительной форы.

Рэйна отвела глаза, но подумала в сторону Парисы: «Какие мы нежные».

«Мне твои обвинения побоку», – чопорно подумала в ответ Париса.

«Но мои мысли тебя почему-то волнуют».

На это Париса уже отвечать не стала. Зато фикус в углу комнаты не сдержался и хмыкнул.

– Концепция вашего посвящения – не тайна, – покашляв, сказал Далтон.

– Какая прелесть, – проворчал Тристан. – Это что-то новенькое.

– Это лишь симуляция, – закончил Далтон. – Внутри симуляции вы столкнетесь с кем-то из вашего класса. С вашим представлением о нем.

Он помолчал, оглядывая лица, выражение которых разнилось от подчеркнутого равнодушия (Каллум) до смирения и нерешительности (Нико). Если кто-то из остальных и испытывал хотя бы тень тревоги, то показывать это не спешил. Атлас, в свою очередь, скромно погладил подбородок. Странно, но его костюм сегодня как будто сверкал чистотой ослепительней прежнего. Предельно отутюженный, словно бы напоказ. Или же это была просто игра света.

– Никто не проверяет, как вы усвоили материал, – добавил Далтон. – Это вообще не проверка. Так, формальность. Весь прошедший год вы изучали материал по программе и скоро получите право просить у архивов все, чего бы ни требовали от вас пути познания. – В предвкушении судьбоносных перемен по спине Рэйны побежали приятные мурашки. – Для вас как для посвященных членов Общества откроется доступ к содержимому библиотеки: вы сможете пользоваться им и сами делать вклад по желанию, до тех пор, пока не выполните свои обязательства перед архивами. Свое место здесь вы заслужили, но каждый мост имеет два берега. Перейдите с одного на другой.

Он извлек папку из пустоты, словно поймал ее на лету.

– Первыми идут самые молодые. Начнем с мистера де Вароны.

Он посмотрел на Нико, и тот кивнул. Нико всегда и везде шел первым, это была его привилегия, его природа: он рвался вперед очертя голову, ибо иначе не мог. Теперь, когда пропал противовес в лице Либби, ничто не сдерживало его безрассудства. Он остался совершенно без тормозов.

Впрочем, баланса лишился не он один. Без Либби Роудс слегка изменился весь класс, ведь она – пусть они того и не сознавали – служила в их коллективном сознании этаким моральным стопором. Ей всюду нужно было вставить «а вдруг»: «А вдруг это случится?», «А вдруг что-то пойдет не так?», «А вдруг кто-нибудь пострадает?». Последствия ее исчезновения из их коллективного организма будто постепенно усугублялись, подобно развитию скрытой инфекции. Разумеется, они могут дальше существовать и без нее, но со временем потеря сказывалась бы все сильнее. Медленное внутреннее кровотечение, интоксикация почек. Крохотный прокол в здоровом, казалось бы, легком.

«Рок-рок-рок», – вздохнул чахлый папоротник, слышать который могла, пусть и против желания, одна только Рэйна.

– Ладно, – шагнул к Далтону Нико. – И куда я отправлюсь?

– Никуда. Садитесь. – Далтон указал на стулья и подвел Нико к тому, который располагался примерно на отметке двенадцати часов. – Теперь остальные, – пояснил Далтон, – по порядку.

Все заняли места. Справа от Рэйны расположился Тристан, справа от него – Каллум, дальше – Париса. Нико замыкал кольцо, оказавшись слева от Рэйны.

На краткий миг круг охватило напряжение, словно нечто вот-вот обрушится на них с потолка или набросится, вырвавшись из-под пола, но ничего такого не произошло. Растения в комнате ершисто зевали. Атлас устроился у книжных полок вне поля зрения Рэйны, а Далтон занял его место позади Нико, с планшетом в руках.

Нико поерзал и взглянул на Рэйну, а потом, мельком, – себе за спину.

– Ну и что конкретно мне д…

– Начали, – оборвал его Далтон.

В то же мгновение будто чиркнули спичкой или щелкнули выключателем: голова Нико упала на грудь. Воздух затрещал, как от разрядов статического электричества, когда из его обесточенного тела скользнула не то волна энергии жизни или магии, не то сама его суть. Кожа у всех покрылась мурашками, волоски на руках и затылках приподнялись.

За какие-то секунды необузданный ток сконцентрировался и принял осязаемую форму прозрачного облачка, потом сгустился – и в центре круга резко возник призрачный образ Нико. С собой он принес собственное видение раскрашенной комнаты вместе с прежней расстановкой мебели, которая наложилась на помещение: стол у книжных полок и диван напротив камина. Четырех одноклассников и двух распорядителей он словно не видел. В его проекции был полдень, и солнце висело в зените: в окна с отдернутыми шторами влетали волны горячего воздуха. Стояла ясная погода, не то что летняя дождливая серость в физической реальности.

Краем глаза Рэйна видела, как Тристан подался вперед. Уперев локти в колени, он взирал на происходящее со смесью тревоги и отвращения во взгляде.

– Мы все будем наблюдать, как посвящают других?

– Да, – ответил Далтон, и в тот же миг напротив проекции Нико появилась призрачная форма Рэйны. Нико осклабился.

– Отлично, – сказал он и взмахом руки убрал всю мебель в своей версии комнаты. Как всегда, когда Нико творил свою магию, никто не успевал ничего разглядеть. Просто раз – и мебель уже стоит по периметру комнаты. Словно так и было с самого начала.

Нико протянул руку к проекции Рэйны. Так они начинали каждый свой дружеский спарринг. И даже сейчас, спустя год, этот жест знаменовал начало поединка.

Париса по ту сторону прозрачной картинки закатила глаза.

«В чем дело?» – сердито подумала Рэйна.

Париса взглянула прямо на нее. «Если бы я хотела посмотреть, как вы двое ребячитесь, давно бы это сделала».

Но не успела она закончить свою мысль, как проекция Рэйны уже атаковала Нико ударом в голову. Нико едва ушел в развороте и сам сделал выпад, проверяя расстояние. Настоящая Рэйна ждала бы такого хода (да и сама бы, наверное, поступила так же), а вот ее проекция уклонилась, как будто Нико бил всерьез. Она слишком низко опустила руки, и он слегка чиркнул ее кулаком по щеке, как бы говоря: не забывай двигаться.

Проекция Рэйны выдала серию одиночных прямых ударов: один, два, три и, наконец, четыре. Последний Нико парировал, выведя Рэйну из равновесия, и сразу же нанес ей хук в висок. А она, вместо того чтобы уйти под руку, поспешила выставить блок. «Зря», – подумала, кривясь, настоящая Рэйна. Полностью смягчить удар не удалось.

Противники кружили на месте, проверяя друг друга. Нико шагнул к Рэйне, а потом, когда она купилась на уловку, легко ушел от ее хука и ударил по почкам. Рэйна вслепую отмахнулась, задев лишь мочку его уха. Нико засмеялся. Проекция Рэйны – нет.

Париса вдруг села ровнее и нахмурилась.

«Что, тебе вдруг стала интересна стратегия боя?» – презрительно подумала в ее сторону Рэйна. Атласа она не видела: его скрывала одна из книжных полок, – но возникло чувство, что и он насторожился.

«Я тебя умоляю, – раздраженно подумала в ответ Париса. – Дело не в драке. Просто ты, как обычно, упускаешь главное».

Что тут высматривать? То же самое она могла наблюдать сколько угодно и в реальной жизни. Однако, будь у нее выбор, не стала бы. Следить за собой в бою страшно неловко хотя бы потому, что так ты видишь все свои слабые места. А сейчас, в присутствии посторонних, ошибки казались особенно выпуклыми. Нико двигался плавно и непринужденно, кружил по собственной орбите в легком, раскованном ритме. Его нельзя было застать в одном месте дважды. Рэйна, напротив, казалась грузной и неповоротливой, этаким утесом, который словно подтачивали приливы Нико. Рэйна невольно стала отводить взгляд и при этом заметила, что Париса по-прежнему пристально наблюдает за проекцией.

«Да что в этом такого интересного?» – сварливо спросила Рэйна, и Париса посмотрела на нее через проекцию, не менее раздраженная тем, что приходится отвечать.

«До сих пор не поняла? Это он тебя такой видит», – сказала она в голове Рэйны.

В этот момент она как будто ненароком стрельнула взглядом в сторону Атласа, однако по-настоящему ее занимала именно проекция Рэйны, и вот это-то сейчас сильнее всего приводило в замешательство настоящую Рэйну. Если Париса смотрит на тебя так внимательно, это не к добру. (Фикус в горшке согласился.)

«И что?» – подумала Рэйна.

«А то, что, во‐первых, нам никто не запрещал колдовать, но Нико не пускает в ход магию, как и его версия – тебя. – Париса мельком улыбнулась. – Во-вторых, не знаю, заметила ли ты или нет, но он, похоже, совсем не считает тебя опасной».

«И что?» – повторила Рэйна.

«В том году нам дали задание убить кого-нибудь, и мы лишь недавно выбрали жертву. – Париса покосилась на приплясывающего Нико. – Разве так ведет себя тот, кто видит в тебе угрозу собственной жизни?»

Проекция Рэйны пошатнулась, угодив в очередную ловушку: повелась на ложный выпад джебом и пропустила хук. Жесткий кросс справа и апперкот не заставили себя ждать. Последний Рэйна заблокировать не смогла. Все это были ошибки, причем ее собственные. Те, что она уже совершала.

«А, вот ты и заметила наконец, – с большим нездоровым удовольствием подумала Париса. Ее замечания, как ни старалась их заблокировать Рэйна, пробивались в голове белым шумом, треском статических помех. – Он считает тебя уязвимой. – И тут же, куда насмешливей: – Слабой».

Рэйна со злостью заставила себя ни о чем не думать, вызвав в памяти приставучую мелодию из рекламы зубной пасты, бич телевидения ее детства. Улыбка на лице Парисы сменилась гримасой типа «туше, гадина», и мысли этого диванного психиатра потекли в другом направлении. Проекция Рэйны тем временем ушла от правого кросса Нико и ответила парой несильных джебов. Впрочем, Нико парировал их серией ударов, полностью отразить которые у нее не хватило скорости. Настоящая и раздраженная Рэйна старалась сохранять равнодушный вид, но поняла, что Париса – не единственная, кто следит за ее реакцией. Каллум украдкой смотрел на нее – долго, пристально, изучающе.

Что сейчас творилось с ее чувствами? Обычно Рэйна подобными вопросами не задавалась, считая себя человеком неэмоциональным. (Раздражение, злость, нетерпеливость – не в счет. По ее личной эмоциональной шкале Рихтера это просто комариный писк.) Но сейчас она худо-бедно различила какое-то неудобство, будто боролась с чем-то. Не со страхом и не с тоской… и уж точно не с чувством, что ее предали. Париса сколько угодно могла демонстрировать своим видом, будто понимает все нюансы психики человека, однако тут она все же не угадала.

Хотя и была близка.

В отличие от некоторых (а именно Либби) Рэйна не поддавалась капризам души вроде чувства беззащитности, и знала, что Нико не считает ее слабой. Нико, разум которого напоминал безбожно захламленный чердак, вообще ни в ком не видел противника настолько опасного, чтобы пытаться его уничтожить. Такая беззаботность притягивала, но вместе с тем и отталкивала, так как не отличалась от самоуверенности. Обижаться на это мог лишь тот, кто в принципе не понимал Нико. Обращать внимание на его заносчивость значило показать эмоциональную уязвимость, попусту тратить время, свое и его.

И вместе с тем Нико считал Рэйну… предсказуемой. Думал, что ее уровень высок, но до его планки недотягивал. И если честно, в оценке Нико не ошибся: в некоторых дисциплинах – той же физической магии и рукопашной – Рэйна правда уступала. И что? Выше головы она прыгать не стремилась. В Общество ее привела жажда знаний, а не престижа.

Думала ли она, что, если не проявлять свои таланты четко, другие решат, что их у нее нет? Да, но, если речь шла о Тристане, Каллуме или Парисе, это не имело значения. От них Рэйна свои способности скрывала намеренно и вполне успешно. С Нико получилось не так хорошо, но он-то проводил с ней куда больше времени. Неужели и он не сделал выводов?

Рэйна не к месту вспомнила один случай. Чаепитие с бабушкой после одного особенно неудачного ужина с матерью. «Придет день – и тебя заметят, – заверила Рэйну кроткая бабуля, которая частенько бормотала что-нибудь невпопад. – Придет день – и они увидят в тебе то же, что и я».

«Мама, мама?» – с сомнением уточнил из угла папоротник.

Рэйна невольно согласилась.

Мать Рэйны, о которой та почти не вспоминала и никогда не рассказывала, была средней из трех сестер и двух братьев. («В молодости умела хлопот доставить», – говорила бабушка, будто пересказывая сюжет какого-нибудь сериала, а не события из жизни родного ребенка.) Бабуля, эксцентричная и необычайно добрая женщина, не желала, чтобы из-за одного небольшого проступка судьба дочери пошла под откос, и проявила, как могло показаться, великодушие – забрала Рэйну к себе. Через год или два мать Рэйны выгодно вышла за смертного предпринимателя, чья семья нажила состояние во время бума электроники, уступившего затем место эпохе техномантии.

Для Рэйны он оставался просто Предпринимателем. Человеком без имени и жизни за пределами работы. Не отцом, а просто тем, кто женился на ее матери. О том, что Рэйна живет с тещей, он знал лишь потому, что активно интересовался падчерицей. Сначала он принял ее за ребенка прислуги, которым можно помыкать. «Какая ирония», – частенько думала Рэйна. Должно быть, разговор у Предпринимателя с женой состоялся непростой. (А возможно, мать, женщина неразговорчивая, и вовсе ничего ему не ответила. Она производила впечатление человека, который многое видит и о многом молчит.)

Как бы то ни было, Предприниматель все же выяснил, кто такая его падчерица на самом деле, ведь именно он стал приглашать ее на ежемесячный ужин в семейном кругу. К тому времени они с матерью Рэйны обзавелись собственным потомством, однако их отпрыски пошли в отца: родились смертными и обделенными силой Рэйны. Предприниматель не был злым человеком. Он принимал деловые звонки за столом, но голоса не повышал. Он был просто очень-очень прозрачен. За ужином, прежде чем перейти к теме натурализма, сначала хвалил каллиграфию Рэйны и прилежание в школе, пока ее мать гоняла еду по тарелке и придерживалась своей обычной привычки вообще ничего не говорить.

Как бы там ни было, мать Рэйны скончалась за два года до смерти бабушки, когда Рэйне исполнилось четырнадцать. В последний путь ее проводили как примерную жену и мать. (Только не для Рэйны, которая неприметно устроилась в заднем ряду, и никто не спрашивал, кем она кому приходится.) Свою мать Рэйна знала плохо, но не сомневалась, что надгробная речь знаменует очень печальный итог жизненного пути: о покойной только и сказали, что она добилась успеха на двух местах работы. И ни слова о том, что она, к примеру, фальшиво пела в душе, шарахалась от садовых змей… как нормальный, живой человек.

Вскоре Предприниматель женился снова. Жизнь, как водится, продолжалась.

Воспоминания зыбучим песком затягивали в свою пучину все глубже, не давая сбежать. Из подсознания всплыл еще эпизод, настолько омерзительный, что Рэйна вздрогнула.

Незадолго до визита Атласа к Рэйне в кафе заглянул Предприниматель. Он увлеченно распекал кого-то по телефону и за этим занятием совершенно не узнал Рэйну, хотя много лет до того регулярно умолял о встрече. Его можно было понять: последний раз они виделись десять лет назад, – и все же Рэйна оценила иронию судьбы. Многие годы раз в месяц Предприниматель сидел напротив Рэйны за столом ее матери и притворялся, будто падчерица ему интересна, а за несколько недель до этой случайной встречи даже отыскал ее бывшую соседку и попросил номер телефона… который спустя час времени и покупку Рэйной нового гаджета уже сменился. Однако в тот день Предприниматель упоенно ругался с каким-то иностранцем, с трудом произнося его имя. «Он уже проделывал это и проделает снова!» – кричал Предприниматель, будто не видя Рэйны и кофе, который она принесла. В тот момент она была лучше невидимки, празднуя особенно горькую победу, когда подтверждаются твои худшие догадки. Эта ее прозрачность стала доказательством того, что все было именно так, как она думала.

Рэйна всегда знала, что Предприниматель интересуется ею неспроста. И встретиться ему хотелось отнюдь не потому, что он тосковал по ней или ее изящной каллиграфии. По той же причине лилии в доме матери сторонились его, когда он ел. В детстве Рэйна думала, что такая цветочная реакция – это лишь проявление ее собственной неприязни к Предпринимателю, но кое-что в его поведении в тот день заставило ее пересмотреть свое детское отношение.

Только не к нему, а к его делам.

Он был разрушителем. На детские переживания Рэйны будто наложили проясняющую тонкую пленку, меняющую фокус. Ретроспектива с ее оттенками сепии неотвратимо указала на тонкий слой чего-то вроде перхоти или ворсинок у Предпринимателя на плечах. В отличие от прочих людей, зазывавших на работу Рэйну, он искал не просто рекордных урожаев, но задумал нечто коварное. Как и все, что сулило большие богатства. Аура разрушения окружала его ядовитым облаком, как парфюм.

Рэйна встряхнулась, отбросив прилипчивое чувство стыда, которое засасывало, как трясина, стоило вспомнить прошлое. Бабушка не ошиблась, обещая Рэйне, что в один день кто-нибудь да разглядит ее суть. Просто она имела в виду немного другое. Люди и правда начинали видеть суть Рэйны, и Предприниматель оказался лишь первым в их череде. Рэйна была обречена – в дурном смысле – на чужое внимание, ведь в какой-то момент, став подростком, она уже не могла скрыть своей силы, своих способностей. Они бросались в глаза даже тем, кто к ним не присматривался. Правда, Рэйна к тому времени ничьего внимания уже не хотела.

Она была не просто натуралистом огромной силы, а натурализмом как таковым. Уже это делало ее ценной или хотя бы полезной. Но с какой стати ей вообще нужно было доказывать кому-то свою полезность? Обстоятельства своих родов она не выбирала. Не выбирала и своих сил. Раз уж близкие сочли постыдным принять Рэйну, не говоря уже о том, чтобы полюбить ее, то и плодов ее дара они не заслуживали. По крайней мере, так она говорила себе каждый месяц, сидя за столом напротив Предпринимателя.

Со временем она научилась изолироваться от других: не давала никому узнать себя поближе, не позволяла присматриваться к себе. Перестала демонстрировать таланты, доказывать свою пользу. Бабушка не ошиблась в своих предсказаниях: всегда наступал момент, когда Рэйну замечали. Вернее, замечали ее способности. Необузданный натурализм в чистом виде, магию невиданной мощи. Стоило Рэйне понять, что для других она – просто вещь, орудие достижения целей, и она всеми силами старалась отгородиться от мира, спрятаться, сохраниться. Стремилась не быть собой, ведь рано или поздно чужая корысть снова раскрывала в ней инструмент получения выгоды.

Другое дело Нико. С ним Рэйна сознательно проводила времени больше, чем с кем бы то ни было, и казалось, ему ничего от нее не нужно. Это ведь такая редкость! Просто благословение. Разве что сейчас его пропитанная самоуверенностью симуляция начисто опровергла одну из фундаментальных личных истин Рэйны: в ней есть что-то еще кроме силы.

В основу своей зрелой жизни Рэйна положила принцип замкнутости ради самосохранения, но, похоже, нечаянно оставила окошко для Нико.

Она дала ему увидеть свои слабости, закоснелость, уязвимости и ошибки, а он взял и запомнил их. А потом воспользовался тем, к чему она прежде никого не допускала. Хотя и проявил в этом большую посредственность. Не питая амбиций и не стремясь использовать Рэйну к собственной выгоде, Нико просто тешил и лелеял свое эго.

Рэйна поерзала.

А, так вот что она ощущает: разочарование.

Тем временем в симуляции они расширили репертуар приемов. Пустили в ход ноги и захваты. Проекция Рэйны, не совсем адекватная благодаря Нико, подняла ставки и прибегла к сложным маневрам. (Да ладно, это всего лишь проекция, так ведь? В поисках подтверждения Рэйна мельком глянула на Парису и тут же, злая на себя, отвернулась.) Нико схватил ее и сделал вид, что хочет ударить коленом в лицо, а когда она отпрянула, пнул по «тормозам». Короче, проекция Рэйны угодила в очередную ловушку, а настоящая Рэйна, закипая, ощутила легкий и в то же время настойчивый, как прикосновение лозы или усиков, укол негодования.

(Чем, кстати, Рэйна отличается от друга Нико, этого сноходца? Она ведь тоже – подобно тому, ради кого Нико в отчаянии и пришел сюда, – орудие, к которому тянутся недостойные? Как он не заметил? Не то чтобы это важно. Не то чтобы Рэйна хотела доказать Нико или кому бы то ни было свою ценность. Не то чтобы она расстраивалась.)

Если Рэйна правильно поняла, то ритуал посвящения наказывал того, кого проецировали, а не самого проектора. Далтон так и сказал: никаких ограничений. То есть Рэйна могла бы примчаться в машине и похитить Нико, сразиться с ним при помощи магии, пронзить молнией в самое сердце или задушить лозой. И это только в рамках реальности. Тогда какие чары сотворила бы она за их пределами, в магической проекции, созданной в стенах волшебной библиотеки, где привычной реальности не существует?

Вот только Нико подобных раскладов явно не рассматривал. Ему и в голову не приходило, что Рэйна может одолеть его и удивить, и потому страдала она, а не он.

Она сжала кулак, и папоротник в углу распрямился, подобно хлысту, выстрелив в стороны стеблями, как щупальцами. У Рэйны в душе гнойником зрело некое чувство. Не боль от предательства, а нечто мягкое, словно плесень, похожая на опушку персика. Может быть, раздражение? Как от паучьего укуса, от ярлычка на одежде, от жужжания комара. Видимо, Рэйну раздражало, что Нико де Варона, похоже, не считал ее хоть сколько-нибудь важной.

В симуляции Нико вошел с ней в клинч. Какое-то время они боролись, а потом проекция Рэйны отбросила Нико, но тот лишь, как обычно, не теряя задора и проказливого блеска в глазах, отступил, словно в танце.

Как бы там ни было, Рэйна никогда не пыталась создать о себе хоть какое-то впечатление. Они с Нико были друзьями или, скорее, коллегами. Романтических чувств она к нему не испытывала, и уж тем более ее не тянуло к нему сексуально. Ее не тянуло вообще ни к кому, а собственный набор половых органов занимал ее так же, как занимало бы растение без завязей. Нико она тоже не давала поводов испытывать к ней какие-то чувства, пусть и проводила с ним почти все время. Похоже, что все, что он узнал о ней, – это сколько раз она ведется на одну и ту же уловку.

Ладно. Рэйна скрестила на груди руки. Наверняка именно Париса вложила ей в голову эту мысль. Сама Рэйна так никогда не подумала бы. Ей было совершенно плевать на мнение окружающих, и, уж конечно, она не нуждалась во внимании или в одобрении Нико. Да, во всем доме ему она доверяла больше других и, не задумываясь, могла на него положиться. Он первый рассказал ей о критериях посвящения, разве нет? Об этой небольшой лотерее со смертельным исходом, вроде тех условий, которые в договорах прописаны мелким шрифтом. Она знала, что Нико ее не убьет, а он и не спрашивал, станет ли она убивать его. Однако…

Нико нанес сокрушительный удар, от которого фантом Рэйны пошатнулся.

Нико не спрашивал ее. Разумеется, не спрашивал, потому что знал: она его не убьет.

И вряд ли это потому, что он считал ее слабой. Просто Нико знал, что она ему предана, как и все, кто его окружает.

(Она-то ему предана, а он ей?)

Симуляция продолжалась, а Рэйна снова заерзала на месте, лишенная покоя, исполнившись крайнего недоверия к собственным подозрениям. Неужели в этом и есть смысл ритуала? Далтон говорил, что церемония – не проверка, но в чем тогда цель? Открыть им глаза, дать мельком взглянуть на себя истинных? Или это ловушка?

А если так, то на кого ее поставили? На Рэйну или на Нико?

Проекция Рэйны покачнулась, обессилев, и Нико замер.

– Все норм? – спросил он, позабыв урок, полученный ранее: Рэйна не станет ждать сигнала и без колебаний атакует, усиливая натиск. Нико отбросил всякий страх получить сдачу и смотрел на нее с искренней заботой, без опасений. – Рэйна, ты как?

Проекция Рэйны не напала. Выпрямилась и посмотрела на него.

– Все хорошо, – сказала она невыразительно-ровным, механическим тоном.

(Это такой он ее видит?)

– Продолжать необязательно, – заверил Нико, глядя на нее с состраданием, прямо-таки щенячьими глазами. – Я даже не знаю, какого дьявола мы тут творим, но не хочу, чтобы ты пострадала.

Она? Пострадала? Вообще-то, она понимала, чем они заняты, ведь это продолжалось уже почти год. Само их общение началось с драки. Что-то тогда Нико о ней не пекся. Или он думал, что без его снисходительных указаний она бы сдалась и погибла?

Не то чтобы это ее разозлило. С чего бы?

Париса тем временем зловеще улыбнулась.

– Ты не можешь мне навредить, – ответила проекция Рэйны. Ну, хоть так. Хотя… как-то странно это прозвучало. «Ты не можешь мне навредить». Фальшиво и как-то бредово. Отдавало таким, с чем обращаются к профессиональному психотерапевту. Вот если бы Рэйна сказала: «Ты не навредишь мне», – тогда еще можно было бы подумать, что она в силах постоять за себя.

(Париса к тому времени уже посмеивалась, прикрыв рот ладонью.)

– Знаю, – не уступал Нико. – Но все равно не хочу.

Изображение симуляции исказилось и пропало. Нико пришел в себя и тут же судорожно вздохнул, как и всякий, чье сознание возвращается в тело. Подобно спасенному утопающему.

Наконец-то голос подал Атлас:

– Минута, а потом мы продолжим с мисс Мори.

Далтон кивнул и сверился с часами.

Рэйна тем временем повернулась к Нико и зашептала как можно тише, но так, чтобы он мог слышать ее за своими хрипами. (Очевидно, его телу передалась усталость из симуляции, а значит, ему все же пришлось попотеть, чтобы ее унизить.)

– Ты знал, что увидишь меня? – спросила Рэйна. – Думал обо мне заранее или…

– Ты что, все видела? – Выглядел Нико удивленно, но не пристыженно. То есть вины он не ощущал. В принципе, ничего удивительного, Рэйна знала, каков он, и все же это напоминание не прошло безболезненно. – Нет, специально я о тебе не думал. Я вообще вспомнил…

О чем он там вспомнил, Рэйна так и не узнала. Сзади подошел Далтон, и она ощутила, как часть ее выходит из тела. Произошло это незаметнее, чем если бы она заснула. Вот перед ней Нико продолжает говорить, переводя дух, а вот она уже у раскрытого зева бездны, которая – стоило подождать еще чуточку – сменилась раскрашенной комнатой.

Ее ритуал начался посреди ночи. Занавески были плотно задернуты, а в очаге пылал огонь. В духоте влажный воздух обволакивал склизким коконом.

Через мгновение из темноты навстречу Рэйне вышел некто в белой накидке.

– Привет, Рэйна, – низким голосом промурлыкала Париса.

«Вот сука», – мысленно выругалась Рэйна, а проекция Парисы чуть заметно улыбнулась, скинув с себя накидку.

### Тристан

– Интересно, – прямо заметил Каллум, сидящий между настоящей Парисой и Тристаном. С этого места ему открывались все прелести Парисы-призрака, которая в голове у Рэйны под накидкой оказалась нага. Видимо, это был один из тех вероятных, исключающих гибель исходов, в который Далтон – да и Атлас, выглядящий, как обычно, нагло-самодовольным, – не посчитали нужным вмешиваться.

Не желая комментировать, Тристан отодвинулся от Каллума и ненамеренно оказался ближе к Нико. Тот напрягся, явно раздираемый каким-то внутренним противоречием. Казалось, он вот-вот что-то скажет… Но Тристан пренебрежительно отвернулся. Не важно, чего хотел Нико, это могло и подождать.

Живая Париса пожала плечами, следя за симуляцией.

– У меня не такая грудь, – сказала она.

– Верно, – согласился Каллум. – И, кажется, Рэйна ошиблась еще кое в чем. – Он скосил взгляд на Парису. – У тебя вроде шрам в верхней части бедра?

«Да, – подумал Тристан, – сморщенный рубец в форме солнца с лучами». Он невольно вспомнил, как касался его, нежно обводя большим пальцем.

– Это ожог, а ты отвратителен, – невыразительно ответила Каллуму Париса.

Каллум, хихикая, немного съехал со стула.

– Мне что, ограничивать себя в своих наблюдениях? Ты ведь его не скрывала.

Проекция Парисы шагнула к Рэйне, но та отступила.

– В отличие от тебя, – сказала она своей версии Парисы, – мне, для того чтобы что-то почувствовать, не нужно себя эротизировать.

– Верно, – сказала Париса-проекция. – Тебе для этого требуется куда больше.

– В яблочко, – пробормотал Каллум.

– Заткнись, – велела ему живая Париса, хотя в ее голосе по-прежнему слышалась какая-то пустота. Она не спорила. Тристан и рад был бы поломать над этим голову, но тогда Париса точно услышала бы его размышления, поэтому он спешно отказался от своей затеи.

А она скосила на него взгляд и с легкой усмешкой произнесла у него в голове: «Уж будь любезен».

Париса наблюдала за Рэйной, скрестив на груди руки.

– Как-то непримечательно, не находите? – вслух сказала она.

– Почему? – протянул Каллум. – Потому что все здесь уже видели это прежде?

– Нет, – отмахнулась Париса. – Просто Рэйна остановит это до того, как станет интересно.

– И правда, – согласился Каллум. – Но тогда почему…

– В том-то и вопрос, – перебила Париса.

– А, – кивнул Каллум.

В последнее время они часто вот так переговаривались и согласно кивали друг другу. Тристана это выводило из себя. Прежде он не задумывался, что стало бы, реши Каллум и Париса объединить свои взаимно дополняющие способности, но сейчас его это раздражало, даже мучило. А еще Тристан был уверен: Атласу не терпится посмотреть на его симуляцию. Как он сотворит нечто, что ему полагалось бы уже уметь и чего он, к вящей своей досаде, пока не добился.

Тристан поерзал и закинул левую ногу на правую.

Нет, плохо.

Он поменял ноги местами, закинув правую на левую. Нет, так еще хуже. Тристан опустил обе ноги на пол и тут заметил на рукаве торчащую нитку. Под ярлычком кофты зачесалось. Да еще и шея заболела. Тристан впился зубами в заусенец на пальце правой руки.

Каллум коротко усмехнулся.

– Интересно, – снова произнес он.

Непонятно, правда, что именно было интересным: терзания Тристана, Париса, проекция Парисы из головы Рэйны, – или же он иронизировал, и все это казалось ему чрезвычайно скучным. Впрочем, оставался шанс, что Каллум и правда заинтересовался происходящим, ведь оно напоминало его любимые игры. Этакие психологические войны, просто подарочек. Тристан снова поерзал и заметил, что Каллум по-прежнему на него смотрит.

– В чем дело? – пробормотал Тристан.

Уголки губ Каллума резко приподнялись в улыбке, как язычки пламени от зажигалки.

– Я мог бы тебе с этим помочь, – сказал он.

«Да», – подумал Тристан. Атлас определенно наблюдал за ним.

Каллум и Тристан уже давно понимали друг друга чуть ли не с полуслова: Каллум предлагал Тристану избавиться от тревоги, чтобы не дергаться. И этим, падла, только расстраивал Тристана еще сильнее, ведь после того, как пропала Либби Роудс, именно он занял вакантное место человека – пороховой бочки. Возможно, он и так это знал: заменяет Либби не Нико, ее зеркальный двойник, а он, Тристан, с которым ее роднила частица вечной неполноценности. Шея под ярлычком зачесалась сильнее.

Тристан стиснул кулак, расслабил руку.

– Ты же вроде наказать меня хотел? – напомнил он Каллуму, и тот пожал плечами. – Теперь помогать спешишь?

– Да не собираюсь я тебя наказывать, – тихо произнес Каллум. – Хотя, если бы захотел, вышло бы довольно неплохо.

Тристан, местный несостоявшийся убийца, в последнее время предавался мечтам или, скорее, фантазиям, где его рука не дрогнула бы. Где бы он просто взял и прирезал Каллума в обеденном зале от имени всего класса, благословившего его на это славное дело. Прошел месяц с той ночи, той самой ночи, когда исчезла Либби Роудс, – и вряд ли случайно, – а воображение так и не успокоилось. Оно рисовало картины гибели худшего друга и ближайшего врага если не от руки самого Тристана, то по воле несчастного случая. Тристан даже изобрел для себя этакий вид медитации: представлял, как встает с пола и отвешивает Каллуму смачный удар в челюсть.

Всякий раз после этого Каллум смеялся или же отворачивался и, сплюнув кровь, говорил нечто вроде: «А, так у него есть характер». В этот момент Тристан думал: «Ладно, дай мне нож, и мы повторим», – но тут понимал, что оружие и так у него в руке. Он до конца жизни не забудет, как пальцы сжимали гладкую рукоять, как билось его скованное сомнением сердце.

В этот момент Атлас пошевелился.

– Отстань от Тристана, – велела Каллуму Париса. – Ему и так дурно.

– Сам вижу, – ответил Каллум.

– Спасибо, Париса, ты мне очень помогла, – пробормотал Тристан.

– На здоровье, – ответила она, не сводя глаз со своей проекции.

В этот момент Нико выглянул из-за бессознательного или, скорее, полусознательного тела Рэйны и вопросительно посмотрел на Тристана: мол, все норм, дружище? Друзьями они, правда, не были, да и вообще после пропажи Либби Нико не спешил ему помогать. Видимо, потому, что, раз они хотели отомстить за Либби командой, от Тристана ждали больших усилий и убедительных эмоций. Ему теперь что, махнуть рукой на жизнь и выть по ночам на луну от разбитого сердца? По крайней мере, взгляд Нико говорил примерно об этом. Или это просто сочувствие? Как будто Тристан в нем нуждался! Вот бы и Нико дать по зубам.

Итак, получается, все хорошо.

Тем временем дела у проекции Рэйны были ненамного лучше. В ее симуляции почти не наблюдалось живости, в отличие от Нико: никого не били, никто не сыпал угрозами. Видимо, поэтому ее ритуал смотрелся так утомительно. Тристан с трудом заставлял себя наблюдать за ним.

– Ты ведь хочешь знать, почему я не запала на тебя? – произнесла Париса-проекция. – Только честно.

– Нет. – Рэйна соврала, даже Тристан это понял.

– Кое-что интересное в тебе все же есть, – сказала ей Париса-проекция. – Думаешь, я не вижу твоей силы?

– Меня не интересует твое мнение.

– Неправда. – Париса-проекция принялась медленно кружить вокруг Рэйны, словно болотная рысь. – Ты сгораешь от любопытства и при этом боишься узнать правду.

– Похоже на тебя, – заметил Каллум сидевшей рядом с ним настоящей Парисе.

Париса не ответила, но Тристан прямо видел, как вращаются шестеренки ее расчетливого ума. Не первый раз он задумался, каково было бы заглянуть в ее мысли.

Тристан подергал ногой, не отрывая носка от пола, и снова надкусил заусенец на пальце, а потом поймал на себе вопросительный взгляд Нико и решил, что сейчас он бесит его сильнее прочего. Даже с учетом того, что его сейчас раздражало многое: Каллум, который, возможно, все еще хочет убить его; Париса, которая каждый день обвиняет его в остром экзистенциальном кризисе; Рэйна, которая без труда может сказать «нет» Парисе, и поэтому, возможно, сильнейшая из присутствующих.

А еще он. Тристан, как всегда, сам же возглавил список того, что его бесит. Отчасти он верил, будто где-то в анналах вселенной исчезновение Либби вменяется в вину ему. Оказались бы они в таком положении, если бы он убил Каллума? Ему больше нравилось, когда Нико безмолвно винил его в исчезновении Либби, упрекая Тристана в провале лишь тоном голоса, выражением лица и взглядом. А вот эту перемену в отношении – будто бы Тристан заслуживает сочувствия – терпеть было невозможно. Она приводила в ярость. Да, именно в ярость. Гнев – такое знакомое, можно сказать, родное чувство. Его вкус чуть ли не успокаивал. В жопу Нико. В жопу Каллума. Парису тоже – в жопу. И Рэйну, почему нет? Серьезно, что он тут забыл? Из него чуть не сделали убийцу, и вот нате, теперь он сам в роли жертвы. Каллум так его и назвал: жертва.

«Может, помолчишь? – спросила Париса. – Я смотрю, вообще-то».

– Да пошла ты, – вслух ответил Тристан, поднимаясь со стула. Нико обернулся, Каллум – нет. Далтон, который наблюдал за происходящим из угла, открыл было рот, но Тристан велел ему: – Отвали, Далтон, сам знаю.

Далтон ничего не сказал. Тристан видел, что Атлас по-прежнему в комнате, но делает вид, что ничего не происходит.

Глядя на ритуальную голограмму Рэйны, Тристан вышел за пределы круга. Проекция Парисы тем временем подошла опасно близко к Рэйне. Так близко, что если бы Рэйна опустила взгляд, то сама увидела бы мурашки на ее голом теле.

– Скажи честно, – прошептала Париса-проекция. – Ты боишься?

– Чего? – презрительно спросила Рэйна. – Тебя?

– Ты с таким же успехом могла бы исчезнуть, – пробормотала Париса-проекция. – Понимаешь? Твоя сила бесполезна. Самое большее – поможешь кому-нибудь разбогатеть. Из тебя скорее выйдет милый декоративный питомец. Ты не меня боишься, Рэйна, ты боишься стать мной, – сказала она и с тихим смехом погладила Рэйну по щеке. Внутри симуляции Париса была с ней одного роста, тогда как в жизни заметно уступала.

– Ты думаешь, что бунтуешь, – продолжала проекция Парисы. – Но это не так. Ты просто ничего не значишь.

– И как это связано с сексом? – глядя прямо перед собой, пробормотала Рэйна.

– Дело не в сексе, сама знаешь. Дело вообще не в сексе.

– Тогда в чем?

Париса улыбнулась.

– Во власти.

Тристан посмотрел на живую Парису: ее снова что-то встревожило.

– Ну, тогда… – Рэйна медленно заскользила взглядом по рельефу обнаженного тела Парисы, изучая его дюйм за дюймом. Насмотревшись, перешла к прикосновениям: глядя на шею Парисы, в легком жесте протянула к ней руку. Живая Париса сделала судорожный вдох; в комнате повисла гнетущая тишина.

В пальцах у Рэйны блеснуло что-то серебристое. Узкое, короткое лезвие порхнуло у бедра Парисы.

Нож.

(Тиканье часов на каминной полке превратилось в тугой растянутый звук.)

Тристан моргнул, выныривая из тумана повторяющихся кошмаров, что преследовали его изо дня в день, неделю за неделей, – в них мелькал тот же серебристый блеск. Он подавил охотно пробудившуюся боль.

– Есть и другие виды власти, – тихо предупредила Рэйна, плавно прижимая лезвие к телу Парисы.

Та усмехнулась и подалась вперед, целуя Рэйну в шею, но та резко вскинула руку с ножом…

Лезвие с характерным отвратительным звуком вошло в плоть, и Тристан отвернулся.

(Снова этот блеск стали. Вкус вина и мучений. Близость рокового момента и колебания. Гулкий стук сердца. Часы на каминной полке.)

Симуляция потемнела и погасла.

– Сядьте, мистер Кейн, – велел Далтон.

Тристан и забыл, что стоит. Он взглянул на живую Парису и на Рэйну, сознание которой вернулось в тело так резко, что та чуть не подавилась ворвавшимся в легкие воздухом. Рукой – уже без ножа – она коснулась шеи, словно бы проверяя, по правде ли это.

(Блеск ножа. Стук его сердца.)

(Тик.)

(Так.)

(Тик.)

(Так.)

– Это что еще за херня? – зло спросил Тристан, и все обернулись. У Парисы в кои-то веки был удивленный вид, будто она не ожидала такого поворота событий. Видимо, потому, что и Тристан его не ожидал.

– Что? – нахмурилась Рэйна.

– Мистер Кейн, – повторил Далтон, – сядьте.

– Нож, – резко ответил Тристан, не обращая внимания на то, что Атлас мельком нахмурился. – Это что, шутка такая?

– Тристан, – предостерегающе пробормотал Каллум, чем снова привел его в бешенство.

Рэйна же скрестила на груди руки:

– Если это шутка, то в чем прикол? Между ними все было совсем не так, – добавила она, упрямо мотнув головой в сторону сидящих бок о бок Каллума и Парисы. – Это все равно иллюзия, к тому же я честно ее предупредила.

– Мистер Кейн, – не унимался Далтон, – настоятельно советую вернуться на место.

– Нет, это не шутка… И знаете что? – заводясь все сильнее, сказал Тристан. (Тик.) – Вы мне что-то доказать пытаетесь? Что я слабый? (Так.) – В этом все дело? – Так вот за кого его держат? За труса? Думают, если бы он поступил иначе и не запорол бы все, то та ночь, этот год, и все их жизни обернулись бы тоже иначе?

(Тик. Так. Тик. Так.)

– Это же ты все свела к власти? – накинулся Тристан на Рэйну, и та нахмурилась. (Тик-так-тик-так…) – Это твоя проекция придумала, – прорычал он, указывая в центр круга, где завершился ритуал инициации Рэйны. – Все ты. Ты выбрала нож, а значит, пытаешься…

– Они не знают, дружище, – безмятежно перебил его Каллум. При виде такого спокойствия Тристан не выдержал и стал прикидывать, как бы втащить Каллуму. Выбить из-под него стул, чтобы растянулся на гребаном эдвардианском полу. Нет, схватить за грудки и со всего размаху ка-ак…

– Их там не было, – сказал Каллум. – Они не знают.

Отрезвление рухнуло на Тристана, как нож гильотины. Рэйна хмурилась. Париса взирала на него с откровенным смущением, если не сказать – озабоченно.

– Чего не знают? – вслух спросил Нико.

– Кстати, – резко обернулся к нему Тристан, – что до тебя…

Он успел заметить, как пристально смотрит на него Атлас, но тут его словно сковало железным обручем.

– Я велел вам сесть, – произнес Далтон, кладя руку на затылок Тристану.

В следующий миг Тристан покачнулся, завалившись вперед и моргая от яркого белого света.

– Привет, Тристан.

Постепенно зрение вернулось. Ему показалось, что он потерял равновесие и падает лицом вниз, а потом он услышал голос и узнал его…

О нет.

Ее образ плыл ему навстречу, постепенно обретая четкость: оттенок волос, форма губ… Он знал, что ее воссоздали по его памяти, вынув картинку из головы, но это и было самое удивительное. Куда меньше он удивился бы, явись она ему настоящая.

Надо же, как отчетливо он ее запомнил.

Как цепко детали въелись в память – и эта форма запястий.

Линии шеи.

Изгибы ключиц.

Брови, сведенные в вечном укоре.

– Роудс, – медленно произнес Тристан и тут же добавил: – Хорошо выглядишь.

Либби чуть улыбнулась, и в этот момент он подумал, что, может быть, его ждет нечто хорошее. Прощение. И не важно, насколько фальшивое. Разве не мог он выбрать для себя это мгновение покоя?

Нет, разумеется, нет. Далтон же говорил: это игра. Для других, возможно, так оно и есть, но сейчас все происходит в голове у Тристана. В тюрьме, которую выстроил для него собственный разум. И не стоило ждать прощения.

– Да пошел ты тоже, – равнодушно сказала Либби, выбрасывая руку вперед и выпуская из ладони огонь.

### Париса

Тристан, слава богу, увернулся.

– Боже! Черт! – выругался он, с трудом спасаясь от гнева Либби Роудс, который, видимо, считал заслуженным. Словно это его проблемы с моралью каким-то непостижимым образом привели к ее исчезновению. Если бы Париса следила за ритуалом менее пристально, то нашла бы смешным то, как внезапно Тристан распрощался с комплексом выжившего. Однако нечто подсказывало ей, что ничего смешного в происходящем нет.

Париса взглянула на Рэйну, которая с момента пробуждения после обряда не переставала хмуриться. Но точно ли подходит слово «пробуждение»? Похож ли обряд на сон? Париса осторожно пустила в ход свою магию, проникая в ум Рэйны, как лучики света проникают через трещинки.

Рэйна тут же распознала вторжение. «Неплохая попытка», – мысленно сказала она, изобразив жест, который иначе как некультурным не назовешь, и быстро затихла.

Вот, собственно, поэтому Париса ни с кем надолго и не оставалась. Со временем чужой образ мысли становится очевиден. В иных обстоятельствах ответ Рэйны можно было бы счесть проявлением близости или дружбы, но сейчас она лишь требовала не надоедать.

Краем глаза Париса заметила усмешку Атласа.

«Находите это забавным?» – телепатически спросила она.

Атлас никак не ответил – ни мысленно, ни жестом. С самого начала инициации он проявлял чудеса невозмутимости, сведя свое присутствие к загадочному сидению в тени книжных полок. Париса даже подумывала залезть к нему в голову, но понимала, что все усилия окажутся тщетны. Сегодня – да и вообще с тех пор, как пропала Либби, – его защита была особенно крепка.

(Что само по себе подозрительно. Впрочем, сейчас было не место и не время думать об этом.)

Париса вновь обратила внимание на Рэйну, которая все еще злилась. Видимо, чувствовала себя неловко из-за фантома Парисы в своем воображении. Было бы о чем париться. Как будто Париса себя раньше голой не видела: среди ее партнеров попадались любители снимать пикантные видео, к тому же – что бы там Париса ни говорила другим или, скорее, во что бы ни позволяла им верить, – большую часть своих денег она получила за работу натурщицей в студенческие годы. Она уже давно приняла факт, что всех интересует лишь ее внешний вид, как у тех же цветов или статуй, и научилась принимать эффектные позы и смотреть выразительней, чтобы все видели только ее лучшие стороны.

На свое отражение в чужих глазах Париса смотрела совершенно спокойно. Так она понимала, с чем именно надо работать. Многим состоявшимся художникам и студентам хватало смелости показать Парисе, что именно их в ней зацепило. Блеск в глазах или игра света и тени на грудях. Загадочная полуулыбка Моны Лизы или узкая, как перемычка песочных часов, талия. Это была их главная цель: идеально уловить и передать ее красоту, – но Париса, наблюдая, как разных творцов привлекают разные элементы ее образа, поняла иное: изображая ее, они раскрывали себя.

Париса привыкла смотреть на себя чужими глазами. Не то что Рэйна: ей явно было очень неудобно взирать на себя сквозь призму восприятия Нико. Неужели она и правда ни разу не задумывалась о том, как ее видят окружающие? Скорее всего, нет, и Парису это почти веселило.

Рэйну, которая воспринимала всех упрощенно, Париса считала любопытным экземпляром. Для Рэйны суть людей сводилась к каким-то основным качествам: манипулятор (Париса), нарцисс (Каллум), неуверенный (Тристан), верный кому-то, но не ей (Нико). Это рациональный взгляд, лишенный истинного понимания сути вещей, причин и следствий, а потому Рэйна ожидала от окружающих рациональных, сообразно их принципам и характеру, поступков.

И в этом, конечно, заключалась ее уязвимость. Рэйна Мори все еще не осознала, что люди, как это ни досадно, склонны раскрываться в самой непредсказуемой и нелогичной манере, какую только можно вообразить.

Было даже немного жаль, что этой симуляции не видит Либби Роудс. Париса насладилась бы ее унижением. Либби не понимала людей и потому верила Парисе, хотя все указывало на то, что верить ей нельзя, и сторонилась Тристана, несмотря на то, что он – как раз тот единственный человек, который не стал бы действовать против Либби. Странно, как при всем при том, чего она не знала или не понимала, она сумела «прочитать» свой класс куда точнее, чем удалось бы Рэйне.

Париса ощутила острый укол неудовольствия. Даже спустя месяц она не любила вспоминать об отсутствии Либби. Ей не нравились потери, ведь она не понимала чувства печали и вместо нее испытывала обычно досаду, нервозность, как если бы ей свело ногу судорогой. Печаль других Париса воспринимала как отвратительное проявление слабости, но, к несчастью, грусть была заложена в человеческой натуре. Даже чувствуя нотки тревоги, она запрещала себе ее испытывать: стоит однажды впустить в душу скорбь, и та тебя затопит. Здесь с ней согласился бы Каллум.

В пузыре симуляции Либби постепенно брала верх над Тристаном. Он явно винил себя в ее пропаже как дурак, ведь это было совершенно напрасно. Хотя справедливости ради стоило отметить, что в последнее время он много чего по своей дурости делал напрасно.

Каллум, будто подслушав ее мысли, указал Парисе на симуляцию, в которой Либби как раз чуть не оставила Тристана без глаза:

– Печальненько.

Париса скосила на него взгляд, а потом снова посмотрела на происходящее в симуляции. Тристан попытался применить физическую магию, но вышло ожидаемо средне, учитывая, что бился он с одним из пары одареннейших магов-физиков своего поколения. Проекция Либби швырнула в Тристана какой-то детской хлопушкой. Тот, упав на колено, распылил крохотный огненный шарик.

Ловкости Тристану было не занимать, и это в нем Парисе очень нравилось.

Она посмотрела на Каллума, беспечно наблюдающего за вялыми попытками Тристана сражаться. Видно было, что внутренний конфликт не дает Тристану нанести хоть сколько-нибудь сокрушительный удар. В некотором смысле зрелище и правда выходило печальное, хотя Каллум в последнее время часто предавался определенным фантазиям, и по сравнению с финалом многих из них смерть от огня в бою с Либби Роудс казалась не такой уж и грустной.

Точнее говоря, Каллум видел сны, а если совсем уж предметно – то в них он убивал Тристана. Обстоятельства смерти никогда не менялись. Грезы Каллума напоминали кошмарную петлю времени, а сценой служила столовая. Каллум пробовал много сценариев и видов оружия: в одну ночь бил Тристана канделябром, в другую душил подушкой от кресла. Пробовал, разумеется, и голыми руками – в этом даже проступало нечто сексуальное. А еще подсыпал яд в суп, что было глупо: все знали о стойкой неприязни Тристана к бульону. Ладно, шут с ними, с методами, но откуда в принципе такие фантазии? Каллум и сам вряд ли знал. Может, он видел в своих обиде и ненависти проявление маскулинности и силы, хотя вел себя как одинокий, всеми забытый ребенок.

– Очень печально, – согласилась наконец Париса.

Каллум бросил на нее насмешливый взгляд и благоразумно отвернулся.

Тристан все еще сражался с проекцией Либби. Нико наблюдал за ними, подавшись вперед и уперев локти в колени, – явно анализировал бой. Он неотрывно следил, как Либби отражает удары, атакует и мечет огнем, при этом в его голове непрерывно варились тяжелые мысли, не покидавшие его весь прошлый месяц.

Рэйна – единственная, кто был интересен Парисе, – по-прежнему закрывала свои мысли, и это бесило.

«Тебе не кажется странным, – небрежно подумала в ее сторону Париса, – что от нас не требуют победы? Это же не какая-то игра. Это… симуляция. Так в чем же цель?»

Рэйна показала рукой непристойный жест, и Париса мысленно вздохнула, сдаваясь. Она обернулась к Далтону, который как раз смотрел на нее.

«Вижу, что ты что-то задумала», – передал он ей свою мысль. Он редко обращался к ней при других напрямую. Даже не редко, а вообще никогда, тем более что сейчас в комнате находился Атлас… Хотя, если так подумать, именно присутствие Атласа, наверное, и развязало ему язык.

«Я ничего не задумала, – беззаботно заверила его Париса, прекрасно понимая, что Атлас наверняка подслушивает, – и не строю схем, а вот заговоры время от времени устраиваю».

«Это ничего не значит, – сказал Далтон, чуть заметно указывая на симуляцию, в которой Тристан создал себе нечто вроде тонкого щита, не выдержавшего и одного удара. – Всего лишь очередной ритуал».

Париса взглянула на Атласа. Тот не обращал на нее внимания или же притворялся, что не обращает.

«Ты ведь и сам в это не веришь».

«При чем тут вера? – ответил Далтон. – Я просто знаю».

С этими мыслями и он закрыл от нее свой ум.

Париса снова вздохнула про себя. С исчезновением Либби все пришло в дисбаланс. Тристан тревожился, а она, судя по всему, вообще параноила. Союз Нико и Рэйны трещал по швам, хотя Нико был таким же, как всегда, и разлад замечала лишь Рэйна. А еще нечто странное творилось между Нико и Тристаном: они, видимо, не оправились от того, что хоть в чем-то да согласились. Дело понятное. Такого даже Париса не предвидела.

Она вспомнила, как обнаружили «тело» Либби Роудс, которое, если верить Тристану, телом не было. Естественно, он разглядел подвох. Увидеть разницу могла бы и Париса, но случай был из тех, когда «увидеть» не означало «понять». Однако тогда она впервые испытала, каково это – смотреть на мир глазами Тристана. Прежде Париса с удовольствием тянула у него из головы разные мелочи: например, какого цвета волосы у Каллума (блондин, но невыраженный), есть ли у него залысины (скоро, где-то в тридцать, генетика даст о себе знать), – однако истинный потенциал его восприятия ошеломил ее. Как и то, что сам Тристан о нем не догадывался.

Даже излучая мощный голод, до самой силы Тристан дотянуться не мог, и в этом заключалась печальная истина. Взять его хоть сейчас! Он дрался даже не с настоящей Либби Роудс, а все равно не сумел и волоса у нее на голове задеть. Он разве что не трепетал от стыда и вины перед ней. Однако месяц назад, когда они смотрели на тело, Париса заглянула Тристану в голову. Он видел перед собой вовсе не труп, не сцену кровавого убийства, открывшуюся перед другими, а нечто неосязаемое, ненастоящее, скопление огоньков вроде северного сияния. Глядя на Либби Роудс глазами Тристана, Париса будто видела в телескоп тысячи метеоров.

# Примечания

1

Диалект французского языка.

2

Отсылка к повести Франца Кафки «Превращение», главный герой которой однажды просыпается в теле гигантского насекомого.