Артём Васильевич Попов
Избачиха

© Попов А.В., 2023

© Издательство «Родники», 2023

© Оформление. Издательство «Родники», 2023

90 лет

Василию Ивановичу Белову

1932–2022

Черепаха с крыльями

Пилота Андрея Берестова на крыльце остановил главный инженер авиаотряда Капустин, седовласый мужик, которого за глаза называли Дед. Они давно вместе работали в Димкове – аэропорту, построенном перед самой Великой Отечественной войной заключёнными, в основном «политическими». Сколько их погибло, осушая болото, точно неизвестно. Рядом с новой взлётно-посадочной полосой и хоронили. «Ох, по косточкам летаете, робята», – говорили местные старики.

– Берестов! Андрей! Тебе опять из «Шарика» письмо с приглашением, – Капустин протянул пилоту глянцевую бумагу с эмблемами.

«Шариком» на лётном жаргоне называли международный аэропорт Шереметьево. Уже второй раз Андрею приходило приглашение на эту престижную работу.

Берестову стукнул сороковник, в авиаотряде он считался опытным и перспективным пилотом, но тем не менее никуда не рвался, наоборот, отказывался от предложений, продолжая работать в маленьком аэропорту северной глубинки. В иные населённые пункты, которые обслуживал авиаотряд, можно было добраться летом только на самолёте, а в холодное время года – по зимнику.

– Ты бы хорошенько подумал, Андрей. Чего сразу отказываешься-то? Зарплата в разы больше, мир увидишь, – по-отечески похлопал по плечу Дед. – Нам, конечно, будет без тебя тяжко, но ничего, выдюжим. Лишь бы у тебя всё сложилось.

– А у меня всё хорошо, – улыбнулся Андрей, но увидел, как Капустин расстроился, и попытался смягчить ситуацию:

– Ладно, подумаю.

Не посмотрев в бумагу, скомкал её и небрежно сунул в задний карман.

Надо было готовиться к вылету по одному из самых дальних маршрутов – в село Якутино. Уже объявили регистрацию на рейс, самые нетерпеливые топтались у зоны досмотра пассажиров и багажа.

– Никуда он не переведётся, – вздохнула Татьяна, сотрудник службы безопасности, которая стояла рядом и тоже слышала разговор Капустина с Берестовым. Она давно и безнадёжно любила Андрея и ревновала его даже к работе. – Свидания у него по пятницам в Якутине.

Капустин ничего не ответил. Все знали про этот любимый рейс Берестова, ради которого он оставался в Димкове, но молчали.

Андрей родился и вырос в морском городе, где строили подводные лодки и все мальчишки мечтали стать моряками. Но в новом садике Андрею достался шкафчик, на дверце которого был нарисован самолёт, голубенький, смешной, и мальчик сразу влюбился в эти крылья, захотел во что бы то ни стало летать. Родители Андрея – небогатые люди, в отпуск к морю ездили только на поезде. Может, поэтому самолёт стал недосягаемой мечтой, к которой хотелось хотя бы прикоснуться. Обычно мечта детства забывается, но не у Андрея Берестова. Он крутил «солнышко» на перекладине на уроках физкультуры, зубрил математику и по-прежнему мечтал покорить небо.

Город, где он жил с родителями, стоял на равнине, точнее, на бывшем болоте. Андрею не хватало высоты, воздуха. Он выезжал за двадцать километров на небольшую возвышенность и смотрел издалека, как растворяется в небе дым из трубы ТЭЦ, словно из гулливеровской сигареты. А если пролетал самолёт, Андрей, пока не затекала шея, восторженным взглядом провожал его до самого горизонта, до исчезающей точки.

В родном городе не учили на пилотов воздушных судов, вуз пришлось поискать. С первой попытки Андрей поступил в Ульяновский институт гражданской авиации. Родители вынуждены были занять деньги, чтобы единственный сын смог обустроиться в чужом городе. Окончил вуз с красным диплом и вернулся на родину.

Он мог летать на «ИЛах» или «Боингах», а у него в распоряжении был Л-410 – двухмоторный самолёт, спроектированный в дружественной когда-то Чехословакии. Это ещё повезло: в авиаотряде летали в основном на АН-2 – «кукурузниках» с деревянными скамейками. Трясло на них так, будто кто-то картонную коробку подбрасывал вверх, а потом ловил.

Л-410 называли «элкой», «турболётом» и даже «черепахой с крыльями». Последнее название приклеилось, вероятно, из-за того, что скорость Л-410 была далеко не крейсерской. Но зато явное преимущество этого лёгкого самолёта – короткий взлёт и посадка, потому что аэродромы-то маленькие. На подкалывания друзей по институту, почему Андрей до сих пор в малой авиации, он отшучивался словами песни из детства: «Тише едешь – дальше будешь, больше увидишь – сильнее полюбишь».

Посадка на Якутино завершалась. Последний пассажир, толстый двухметровый мужик с пузатым рюкзаком, поднимался по лесенке через две ступеньки. На фоне этого гиганта бело-голубой самолёт казался маленьким, игрушечным, словно слетел с дверцы детсадовского шкафчика Андрея… Толстяк пошутил с контролёром-посадчиком:

– Места-то хватит?

– На полу много!

В салоне самолёта суматоха, словно в сельском автобусе: сгорбленная старушка везла в картонной коробке пищащих цыплят; рыжая девушка держала сумку с таким же рыжим здоровым котом; всё пыталась поудобнее устроиться женщина на сносях (вот-вот родит, только бы не в воздухе!); мужики-вахтовики в камуфляже принялись снимать на телефон самолёт и грузовой ЗИЛ с крытым прицепом, приспособленным для перевозки людей. На этом стареньком ЗИЛе пассажиров доставили из одноэтажного деревянного здания аэровокзала. Такие машины раньше использовались и в крупных аэропортах, а теперь – только здесь, на маленьких провинциальных аэродромах. Во время посадки Татьяна проявила бдительность, запретив съёмку. Да и Андрей не любил, когда снимали самолёт ради шутки, как экзотику: «Что, на таких ещё летают?!»

Ваня, второй пилот, только в этом году окончивший лётное училище, объявил пассажирам, что рейс будет проходить на высоте две тысячи метров, что прибытие в Якутино через час и погода по пути следования благоприятная. Все пристегнулись, даже бесшабашные вахтовики.

Андрей сначала запустил один двигатель, затем второй, по своей всегдашней привычке проверил оба на максимальных оборотах. Казалось, самолёт сейчас без разбега рванёт ввысь. В салоне уже недо-вольничали:

– Мы что, с места взлетим, как на вертолёте?

Техник на полосе махнул рукой, показав движение вперёд, – значит, можно лететь, диспетчер дал добро.

По взлётно-посадочной полосе самолёт быстро разгоняется, из-за стыков бетонных плит в салоне «элки» звук будто в вагоне поезда, стучащего по рельсам. Самолёт отрывается от земли… Этот момент в салоне все чувствуют. Медленный набор высоты. Всё хорошо. Андрей успевает заметить на мониторе видеокамеры, установленной в салоне, как бабушка в цветастом платочке перекрестилась.

Пассажиры прильнули к иллюминаторам: вот и главный плюс небольшой высоты – всё видно. Андрей простил вахтовиков, когда увидел, что они с восторгом снимают и облака, которые так любил он сам.

Берестов засматривался на облака, иногда даже отвлекаясь от панели управления, всех этих мигающих спокойным зелёным светом приборов и стрелок. Любоваться облаками было самым прекрасным моментом в каждом полёте. Кучевые, перистые, грозовые – названия как в учебнике. Их можно было бы сравнить с хлопком или ватой – так было бы поэтичней, но вата не такая белая, а хлопка Андрей вживую никогда не видел. Нет, облака в природе ни на что не похожи! Ему хотелось быть ещё ближе к ним, прикоснуться.

Внизу проплывали озëра: одно по форме напоминало блюдце, другое, с островком посередине, походило на баранку, были даже озеро-подкова и озеро-сердце. Огромные ржаво-коричневые болота были похожи на лунные пейзажи. Вились серебристыми змейками небольшие речонки. А вот и большая река со светлыми песчаными отмелями, с цепочками домиков по берегам, и, как в песне поëтся, «зелëное море тайги». Безмерная красота!

Незаметно прошёл час, пора начинать снижение. Ваня напрягся, ссутулился: так он волновался. Андрей улыбнулся, видя, как переживает молодой напарник.

Стали отчётливо заметны домики Якутина. Сосны вокруг села становились всё крупнее и крупнее. Ивовые кусты, аэродром, пугало от птиц, полоса… Шасси мягко коснулось земли. Посадка прошла в штатном режиме. Самолёт, как такси, подрулил прямо к деревянному зданию аэровокзала.

Рыжая девушка с котом не удержалась от комплимента Ване, который открывал люк и подставлял лесенку для выхода:

– Мягче, чем на «Боинге». Спасибо…

В ответ молодой пилот только скромно улыбнулся и обратился к Андрею:

– Не торопитесь, Андрей Николаевич, сами выгрузимся и потом подготовимся к вылету.

Андрей вышел из самолёта сразу после пассажиров и быстрым шагом направился к решётчатой ограде, которую охранял полицейский. Вот такой «выход в город», а не сотни метров переходов в крупных аэропортах.

У ограды, чуть в стороне от оживлённой толпы встречающих, стояла пожилая пара. Именно к ним Андрей Берестов каждую пятницу летал на свидания. Это были его родители.

Андрей неуклюже ткнулся в щеку матери, стесняясь поцелуя, пожал сухую, ещё крепкую руку отца. Он всматривался в родные лица, пытаясь понять, как здоровье, как настроение у стариков.

Тревожился всю неделю. Нет у него ближе людей на земле.

Три часа между посадкой и взлётом он проводил в родительском доме, стоявшем неподалёку от аэровокзала. За это время успевал выпить чаю с малиной, пожамкать кота Степана и даже ополоснуться в баньке, натопленной в честь приезда, а точнее – прилёта сына. Ради пятничных свиданий он отказался от Шереметьева, от больших городов и призрачной карьеры. Дома ему было всегда тепло, спокойно.

Ровно через три часа, минута в минуту по расписанию, «элка» с полным салоном пассажиров шустро оторвалась от земли и взяла курс на Димково. Андрей не знал, что мать украдкой сунула во внутренний карман куртки переписанную от руки молитву с благословением «воздушного шествия, запрещая бурям и ветрам противным, лодию воздушную целу и невредиму соблюдая».

Родители долго махали вслед голубому самолёту, но Андрей их уже не видел. Люди на земле казались всё меньше, пока не исчезли совсем. «Черепаха» набирала высоту. Андрей прищурился, чтобы разглядеть на краю села зеркало пруда. Там водились жирные караси, которых он мечтал половить в отпуске. Видел родительский дом под старой шиферной крышей и необшитую бревенчатую баню, недавно протопленную. Ему показалось, что он даже почувствовал сладковато-пряный запах берёзового дымка. Стоп! Или это запах дыма в кабине? Нет-нет, показалось…

Летим!

Сестра любовь

Гриша-моряк приходил аккурат к концу каждой вечерней службы. Он знал: несколько десятков рублей точно положат ему в пластмассовый стакан с грязными разводами. Когда-то этот одноразовый стаканчик был белым, но Гришка несколько месяцев назад приспособил его для сбора милостыни, а заодно использовал и по прямому назначению – пил всё подряд, ничем не брезгуя. В его положении брезговать чем-либо было глупо.

Храм на берегу реки, где околачивался Гришка, был старинным. Рядом шумели на ветру высоченные ели. Казалось, они такие же древние, как сам собор: от старости иголки почернели. Вот под этими елями у Гришки было устроено лежбище – тут он прятался от холодного дождя и колючего снега.

Гришка – молодой бомж из той категории, когда ещё не всё потеряно. Сегодня одет даже модно: тельняшка и сверху дутая безрукавка в пятнах. Грязноватая горловина или засаленные, обтрёпанные рукава тельняшки всегда виднелись из-под верхней одежды, потому моряком и прозвали.

Волосы у Гришки длинные, почти до плеч. Своим обликом он чем-то походил на местного святого, мощи которого хранились в соборе. Может быть, за эту похожесть или просто из жалости морячка подкармливала служащая в церковной лавке девушка Люба.

Когда она только показывалась из храма, Гришка вставал со скамейки и шёл за ней, как кошка за хозяином. Люба несла в сторону ельника, подальше от собора, нехитрую еду: хлеб, варёные яйца. Настоятель храма отец Димитрий не разрешал устраивать столовую для бомжей у главного входа.

– Спасибо, сестра, – каждый раз благодарил Гришка Любу. Он где-то слышал, что у верующих все сёстры да братья.

Местные прихожане Гришке подавали мало. В основном на службу ходили богомольные старушки, а откуда у них деньги? Сами светятся от худобы, живут на картошке и ягодах. Гришка радовался, когда на большуханском автобусе приезжали туристы: значит, можно рассчитывать на хорошую милостыню. А если иностранцы… Ну, тогда Гришке хватало на пару дней загула. Пил он страшно.

Удобно морячок устроился: река рядом, летом можно помыться, постираться. Жить Гришке есть где: ветхие дома в их городе расселяли, но почему-то не сносили.

Но враги-конкуренты у собора не давали жить спокойно: цыганка Сонька уже несколько смертей ему насылала, а морячок всё не помирал. Сонька была хитрая – железных денег от людей не брала.

– Ой, быть беде, загремишь в гроб, крест металлический вижу, фотографию… – качая головой, испуганно шептала она, и люди верили, меняли трясущимися руками мелочовку на бумажные деньги.

Гришка не гнушался любой подачки. В благодарность всегда кланялся:

– Главное – здоровье… главное – здоровье…

Как раз это и хотели услышать все идущие в храм бабушки, да и любой другой человек.

– Ох, дожить бы до весны, Гришенька, – отвечали и мелко крестились.

Зимой морячку приходилось совсем тяжко. В основном зарабатывал он себе на житуху сбором металлических банок и бутылок, вторсырья, а снег быстро прятал их под своим белым одеялом.

В морозы Гришка спасался тем, что по пути согревался в церквях. Их было в городке больше, чем многоэтажек. Один из его постоянных маршрутов – от главного городского собора у реки к кладбищенской церкви. Стыдно было, но он всё-таки брал оставшуюся после посещения могилок еду, предназначавшуюся усопшему. Только надо было опередить ворон, которые уже поджидали на ветках. Конфетка, яичко, печенюга – пальчики оближешь! А если ещё в стопку нальют и сигареты к памятнику положат – тогда поход на кладбище становился для бомжа-морячка настоящим праздником. К тому же в эту церковь настоятель пускал погреться, не то что в соборе у реки. Там центр города, здесь – окраина: туристы не придут.

Основной работой Любы была церковная лавка. Молодую девушку прихожане любили. Глаза добрые, речь тихая, певучая. Люба немного картавила, что придавало ей какую-то детскость. Кажется, никто никогда не слышал от неё плохого слова.

Любе около тридцати, но замужем не была. Не нашла пару, не получилось. Она выросла в строгой верующей семье (правда, родители уже умерли). Телевизор не смотрела, читала акафисты святым, десятки молитв знала наизусть. Жила одна в благоустроенной двухкомнатной квартире с видом на храм. Утром вставала и первым делом смотрела на золотые маковки собора. Вечером готовилась ко сну – вглядывалась в темноту, чтобы опять увидеть кресты на фоне ночного неба.

Её напарница – баба Маня, горбатенькая старушка. Из-за горбатости на службах бабе Мане можно было не кланяться – и так ходила наполовину склонённая. Но при этом всегда злющая.

– Зря Гришку кормишь! Все равно пропадёт! Замёрзнет или запьётся. Всё ходит и ходит к нам, грязь только носит, – ядовито ворчала она.

Баба Маня работала уборщицей, свечи и иконы ей уже было трудно продавать: не видела почти ничего правым глазом.

– Каракатица у меня, – говорила, называя так катаракту.

– Манефа Ивановна, а не знаешь, как так получилось, что Гриша стал бездомным? – однажды спросила Люба и почему-то покраснела.

– Когда он служил на корабле, его сильно поколотили старослужащие. Избили да ещё поиздевались, – рассказывала всезнающая баба Маня, одновременно выковыривая металлическим штырём огарыши из подсвечников. – А он возьми автомат на дежурстве да давай стрелять в обидчиков на следующий день. Одного шибко ранил. Но дело командиры замяли: кому охота терять звёздочки на погонах. Комиссовали его из армии раньше срока. Вернулся домой, стал пить, комнату в коммуналке продал. Не робит нигде. А пошто ты спрашиваешь про него? Нравится, что ли?

Манефа была уже не в том возрасте, чтобы ходить вокруг да около:

– Ой, девка, смотри у меня! С алкоголиком не связывайся хоть…

…Заканчивалась вечерняя служба на праздник Николы Зимнего. Все уже вышли из храма, батюшка тоже уехал на своём нескромном внедорожнике.

Люба задула свечи и подсчитывала выручку: маловато сегодня получалось.

Хлопнула дверь. Зашёл Никита с каким-то свёртком под мышкой. Никиту она не раз видела на службах, странный тип. Живёт один, вдовец. Знакомые рассказывали, что говорит сам с собой. Угрожает всё кому-то, ругается, но руку ни на кого не поднимал, поэтому всерьёз его никто не воспринимал.

Люба тоже не обратила на него внимания. А Никита направился к иконам.

И вдруг послышался звон разбитого стекла и глухие удары: Никита рубил иконы небольшим топориком для разделки мяса. Видно было, что топорик тупой – дерево не сразу поддавалось. На образе Николая Чудотворца было уже несколько полос, словно шрамов.

У Любы потемнело в глазах.

– Господи, помоги! Господи, спаси! – кинулась к нему, схватила за руки.

– Уйди, убью! Мне голос был!.. – Никита оттолкнул её, и Люба упала, больно ударившись локтем об пол.

Поняла, что одной ей с мужиком не справиться. Побежала, задыхаясь, к телефону в лавке и увидела, как в храмовую дверь тихонько протискивается занесённый снегом Гриша.

– Родненький, помоги! Никита… там… – показала рукой, а больше сказать уже ничего не смогла. Обмякла и без сил опустилась на скамейку.

Гриша, ничего не говоря, метнулся на шум. Три оклада уже были разрублены, осколки стекла блестели на полу.

Один удар в солнечное сплетение – помнится ещё армейская подготовка! – и через секунду сумасшедший с заломленными за спину руками лежал лицом вниз, в осколки и обрубки осквернённых им образов.

– Убью всех! – дико и хрипло рычал он, извиваясь под Гришкой.

Быстро приехал патруль вневедомственной охраны, у Никиты на запястьях защёлкнули наручники.

Суд длился долго, история получилась очень громкой: пострадали иконы XVII века. Вандала отправили лечиться в закрытую психиатрическую больницу. Реставрация икон обошлась дорого, но все образы через два месяца заняли свои места. Шрамы на образе Николая Чудотворца будто зарубцевались.

Теперь в храме дежурит охранник.

По-прежнему к концу каждой вечерней службы сюда приходит Гришка, но выглядит он опрятным и ухоженным, только волосы остались такими же длинными, как у местного святого.

Люба скромно улыбается, глаза её сияют тихим и нежным светом…

Родные маячки

– Грнаачс,изпаряивилветшеилихс,я—вэдтеортеавкнюЛекғнкбоабвусштркеечнала всё лето.

Ленко, он же дядя Лёня, был соседом и близким родственником одновременно.

– Пришёл попроведать, – зачем-то каждый раз говорил он, словно оправдывая своё появление в гостях. Хотя наши избы стояли друг против друга и весь день он мог наблюдать, чем мы занимались.

– Сиди, сиди, Леонид Иванович, – говаривала бабушка. – Не мешаешь.

Он курил через чёрный мундштук только сигареты «Прима», потому что они были самые дешёвые. Денежку на другое курево Ленко жалел.

Как только он уходил, через минуту, словно сменив его на посту, прибегала Анюшка. Маленькая, почти невесомая старушка всегда была в белом платочке. Садилась тоже на лавку у печки, на то самое место, после Ленко, кажется, ещё не остывшее.

– Как живитё? – Анюшка всегда задавала один и тот же вопрос.

В раннем детстве я считал Ленко и Анюшку мужем и женой. А как же? Они примерно одного возраста, жили в одном доме, говорили друг о друге, об общем хозяйстве. Были как одно целое.

Только много позже, когда Анюшка и Ленко уже ушли на тот свет, я узнал, что они, оказывается, родные брат и сестра, Леонид Иванович и Анна Ивановна. А нашему дедушке – двоюродные.

Леонид Иванович успел захватить Великую Отечественную. Он служил юнгой на Северном флоте. С войны привёз осколок в животе и целый мешок матросских воротников.

– Ну хоть бы что-нибудь ещё, гостинец какой, – вздыхала Анюшка для вида.

Но и воротники не пропали в деревенском хозяйстве. Анюшка наткала из них половичков на весь дом, один и нашей бабушке перепал. Они служили не один десяток лет. «Крепкая материя!» – удивлялись женщины.

Сразу после войны Ленко посадил у дома два тополя, за ними он специально съездил в Устюг.

– Обычно ведь что у всех домов растёт? Черёмуха. То-то же. А тополь – городской житель, – объяснял.

Тополя росли как на дрожжах и превратились в настоящих великанов. Спустя десятилетия они стали заметны издалека, как только деревня показывалась путнику из-за леса. Если виднеется что-то зелёное, громадное, то здесь живут Ленко и Анюшка, а значит, рядом и родной дом. Для нас это были своего рода маяки.

После войны жить бы да жить, жениться, выходить замуж, растить детей… Но не получилось у них создать собственных семей, не дал Бог детей.

Многие за глаза Ленко называли Стариғще. Прозвищами в деревне, конечно, никого не удивишь: у каждого почти имелось. Вот с Колей Красным понятно. Лицо красное, как из бани всегда. Но почему Старище? Может быть, потому, что молодым Ленко никогда и не выглядел: после возвращения с войны и до самой старости лицо у него было худое и морщинистое.

Один раз, мальцом, при людях, к «дяде Лёне» я добавил «Старище», чтобы посмотреть на его реакцию. Ругаться Леонид Иванович не стал, а сказал только: «Неэтично это». Любил он что-нибудь этакое ввернуть в свою речь. Неделю не приходил к нам в гости – обижался. А потом снова – с порога:

– Давно собирался, вот – пришёл попроведать…

Но я до сих пор краснею, когда вспоминаю этот случай с прозвищем…

Как все деревенские, Леонид Иванович нрава был весёлого, бухтинщик ещё тот – всё шутки да прибаутки. «Тётка, у тебя чёрная серёдка», – это из его самых приличных присказок.

В 1960-е в деревне была общая баня, в которой по «мужским» дням мылись мужчины, по «женским» – женщины и дети. Так Ленко Старище обязательно придёт, когда парились женщины. «Лешак тебя принёс!» – ругались бабы и прогоняли Ленка.

Анюшка всю свою нерастраченную любовь и заботу дарила нам, соседским детям.

– Ромашка – белая рубашка, – говорила она моему брату Роме и, как фокусник, доставала из-под чистого передничка пистешник (пирожок с «пистиками», молодыми ростками полевого хвоща) или шанежку с картошечкой, ещё горячую.

– Только Ленко не говорите. Ругать будет, – просила Анюшка и жаловалась: – Хоть бы пряники магазинские когда разрешил купить, не едала…

Все в деревне и так знали, как Старище был скуп. Говорят, все деньги он откладывал «на книжку». Но сколько их там он накопил, никто не знал.

В деревне мало у кого был телевизор – можно по пальцам одной руки пересчитать. Но Леонид Иванович купил его одним из первых. Из телепередач он, скорее всего, и набрался интеллигентных слов.

В доме Ленко и Анюшки был идеальный порядок – наверное, у хозяина это повелось ещё с флота. Даже мухи у них, кажется, не летали, а телевизор после просмотра обязательно накрывался белой кружевной накидкой.

Анюшка, божий человечек, умела заговаривать грыжу, лечила все болезни живота.

– На сегодняшний денёк смолеватенький пенёк, – гладила сухой ручкой мне, малышу, животик, и боль уходила.

Но вылечить себя она не смогла: умерла внезапно от грыжи. Надорвалась с телятами на ферме.

Ленко после её ухода сильно сдал.

– Я долго без моей Анюшки не проживу, – как-то раз грустно сказал он нашей бабушке.

Так и случилось. Пошёл в больницу «проверяться» – и там через месяц умер. Недолго он смог прожить без сестры. Любил её, оказывается, крепко…

Всё «наследство» досталось племяннику, которого в деревне и видели пару раз всего. Молодой мужчина пришёл с завещанием в сберкассу снимать деньги с книжки Леонида Ивановича, а оказалось – там шиш да ни шиша. Хватало только на похороны да на поминки.

– Не может быть! – рассвирепел племянник.

Не оказалось у Ленка никакого богатства. Да откуда же было ему взяться, когда в колхозе работали за трудодни, а потом в совхозе – за копейки?

Племянник зачем-то срубил оба тополя – может, на дрова, чтобы больше денег поиметь с дядькиного хозяйства.

Не стало Ленко и Анюшки – не стало и тополей. Не видно издалека, где же дом… Лишились мы родных маяков.

На тихом деревенском погосте рядом три могилки – бабушки Сани, Анюшки и Ленка. На памятниках – одна фамилия. Как жили всю жизнь вместе, по-соседски, так и сейчас рядышком.

…В кровь порезал руки, выдирая сорную траву с могилок, – опять перчатки забыл. Поправлю у памятника Леониду Ивановичу выцветшую георгиевскую ленточку. Покрошу для Анюшки городских пряников, которых она так и не наелась досыта.

Помяну и тихо уйду, не оглядываясь…

Дурик

Село Куренное примостилось на склоне реки Вольной. За ней – глубокая зелень лесов переходит в синеву неба. Старожилы уверяют, что когда-то давным-давно вода простиралась до самого горизонта. Вероятно, это было в ледниковый период или позднее, когда царствовало море-океан. Вода ушла, оставив на память гладкие камни.

Потом на берегу появились первые поселенцы, но огромные отполированные валуны продолжали лежать в огородах, на дороге. В прошлые века лошадями их не сдвинули, не убрали потом и тракторами.

На Василия Петровича, жителя села Куренное, давно не обращали внимания. Дурик. Говорит не пойми что, с пятого на десятое. Рассказывать, к примеру, начинает, как охотился с сыном на гуся – и вдруг ни с того ни с сего ввернёт, будто птица так высоко летала, что с «самим Боженькой разговаривала».

А раньше-то какой был Василий Петрович! Умный. Красивый. Служил милиционером, все его уважали да побаивались. От того прежнего Петровича остались только роскошные усы, но и те со временем потеряли форму и торчали как проволока в разные стороны.

На пенсию из-за душевной болезни списали капитана раньше срока. И стали к нему прилипать местные алкаши. Деньги у ветерана всегда водились, благо милицейская пенсия позволяла. Хотя пить было нельзя нисколько: ещё хуже заговаривался бывший капитан. Жена Люба ушла на тот свет, но не это скосило старика.

Зимой он ещё как-то держался: не слышно было его боботания в усы, из дома не вылазил. А летом солнце на него дурно влияло, словно распаляя его болезнь всё больше. Все дни он слонялся по селу с алкашами и говорил, говорил…

И вот что учудил этим летом Василий Петрович: начал валуны на дорогах расписывать. Нет, конечно, все и раньше знали, что он рисует хорошо: наличники у его дома узорчатые, штакетник цветной. Но когда всё это было? Когда ещё ум не потерял старик.

Сельчане сначала не поняли, что за молодых людей он рисует на камнях. Только потом увидели крылышки… Ангелы! И небо на камнях заиграло светло-голубое, и трава яркая-яркая отразилась. Неземные цвета особенно выделялись на грязной дороге.

Сидит себе Василий Петрович день за днём и расписывает камень за камнем.

– Петрович, ты ангелов где научился рисовать? – любопытствуют женщины.

– В Обухове, в церкви.

Обухово – деревня далеко от Куренного, никто там не живёт давно, а старинный храм Живоначальной Троицы стоит. Он лучше других близлежащих храмов уцелел в советское время: здесь был склад зерна, а не клуб и не мастерская. Василий Петрович ходит туда пять километров в одну сторону и столько же обратно.

Росписи на стенах сохранились в целости. Но ещё год-два пройдёт, и крыша на церкви обрушится: кто-то железо украл. Вот и берёзка начинает расти в кирпичах… Однако роспись пока не смыли ни дождь, ни снег.

– Кончай дурью маяться! – не выдержали как-то мужики, заругались на художника.

– Далеко-далеко… за дальними далями… – опять какую-то глупость он им в ответ.

– Баско-то как! Доброе дело делает, – вздыхали бабы. Жалко им Василия Петровича.

Все знали, что почти каждый день он ходил к школе. Там на фасаде установлена мемориальная доска из чёрного гранита с короткой надписью: «Алексею Лоскутову, выпускнику школы, участнику боевых действий в Чеченской республике, кавалеру Ордена Мужества (посмертно)».

– Бриться… бриться… – бормочет невпопад старик.

Хоть и без усов паренёк на той гранитной доске, но похож один в один на Василия Петровича.

Далеко-далеко от реки Вольной боевики убили мальчика, а потом, заметая следы, облили бензином, обложили покрышками… Сослуживцы на похоронах признались: «Прости, отец, ничего в гроб не положили».

Вот и ходит к школе Василий Петрович, раз на кладбище пустота. Ничего не осталось от человека…

Нет!

Есть гранитная доска на школе и ангел на камне у пыльной дороги.

А может, к чёрту любовь?

С утра Никита не побрился: было откровенно лень и голова побаливала после вчерашнего пива. Сколько с корешем Лёхой дёрнули после футбола, точно не помнил. А сегодня надо было двоюродных братанов везти в школу – первое сентября. Как там поётся? Вот лето пролетело, всё осталось позади, но мы-то знаем: лучшее, конечно, впереди…

В их родной деревне школу закрыли год назад: печи и полы провалились. Приходилось ребятам учиться в соседнем селе.

Светлана на этот отпуск у старичков-родителей ничего не планировала: просто хотела выспаться.

«Может, первого сентября сходить в родную школу – вдруг увижу кого-нибудь из знакомых?» – придумала для себя занятие.

Она пришла минут за десять до начала торжественной линейки. У школы, которую окончила пятнадцать лет назад («Уже пятнадцать!»), стояли одиннадцатиклассницы с бантами, переговаривались родители, незнакомые учителя.

Выпускной класс маленький – всего-то семь человек насчитала. Да, вымирает село. А раньше, когда оканчивала школу, было тридцать учеников…

И никого из знакомых!

Совсем расстроенная, она уже собралась уходить, как боковым зрением в толпе выделила худенького молодого парня. Светлые, чуть взлохмаченные волосы, лёгкая небритость, одет в кожанку – выглядел «симпатишно». Кажется, он не был выпускником.

– А ты почему не на линейке? – спросила Светлана.

– Дак я закончил школу… Вот уже как пять лет.

– Дашь огоньку? – Света очень хотела пообщаться – всё равно, на какие темы.

У Светланы в её тридцать с хвостиком никого не было. Можно сказать, она жила работой. Должность серьёзная – старший помощник прокурора города. Следующий шаг – заместитель прокурора.

«Карьеру делает девка-то!» – говорили про неё родителям. Но как сама Светлана ненавидела эту карьеру! Начинала с нуля: после юрфака в прокуратуру пришла простым секретарём. В селе сплетничали, что её продвигал пожилой прокурор. На слухи она ничего не отвечала, чем ещё больше подогревала интерес.

Официально принца на белом коне у Светланы не было. А вот конь, точнее, «Тойота Камри», имелась. «Камрюшка» – так ласково она называла свою машину. Номер 002 и рычащие буквы «Р» означали неприступность для ГИБДД. На своей белоснежной «камрюшке» она и прикатила на родину: смотрите, мол, какая я! Так уж повелось в деревнях – хвастаться.

– Тебя как зовут? Работаешь? – Светлана откровенно разглядывала парня.

– Никита. На ферме трактористом роблю, – парень смутился и покраснел.

«О, ещё остались люди, которые краснеют, – отметила про себя. – Ни-ки-та. Имя совсем не для тракториста, не деревенское. Вот если бы Серёга или Сашкоғ…».

– Я с детства мечтала порулить на тракторе! Отец не давал всё, говорит, не для девушки это…

И с жаром выдохнула:

– Дай порулить, пожалуйста, Никита!

– Дам, а чево не дать… Только ты мне свою «Камри» разрешишь на трассе прогнать?

– Океюшки! Давай до встречи!

«Странная девка! На тракторе захотела покататься… А ничего такая, красивая. Только очень выделистая, – Никита вспоминал свою новую знакомую, когда возвращался домой. – И машина у неё крутая. Интересно, сколько там под капотом «лошадок»? Надо глянуть в инете».

Он любил технику, и она его любила. Окончил училище в райцентре на «отлично». Мужики в мастерской удивлялись его башковитости: мог самостоятельно разобрать и собрать двигатель. Свой трактор «Беларус», выпущенный ещё в советское время, он отремонтировал так, что тот бегал, как новенький.

Светлана встречи с трактористом ждала, сгорая от нетерпения. Оделась в обтягивающий джинсовый костюм, красные сапожки. До фермы на «Тойоте» не доехала: глубокие колеи были заполнены жижей. Японский автопром сел бы на брюхо.

Никита ловко насаживал рулоны сена на металлический штырь позади у трактора.

– Обожди! Я сейчас, – высунулся из кабины.

«Он классно водит! – подумала. – Лучше любого таксиста».

«Беларус» был тюнингованный, как крутая иномарка. Тонированные стёкла, какие-то ещё прибамбасы. Музыка в кабине гремела, заглушая тарахтенье мотора. Песенка была из тех, которые Светлана не слушала – попсовая. Модная певица в десятый раз повторяла: «А может, к чёрту любовь? Все понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя. А может, к чёрту любовь?»

– Так, смотри, тут несколько передач, – Никита объяснял, как управлять «Беларусом». – Давай покажу.

На её наманикюренную беленькую ручку он положил свою – сухую, коричневую от загара, и они вместе сдвинули рычаг. В этом прикосновении Светлана почувствовала настоящую, по-мужски уверенную силу. Как не хватало такой в слащавых городских ухажёрах!

Ей всё больше нравился паренёк. Так и хотелось запустить руку в его ершистые волосы, пригладить их…

Трактор дёрнулся и медленно поехал. Это был укол адреналина, как будто Светлана в первый раз оказалась за рулём.

Они снова вместе переключили скорость рычагом, и трактор побежал быстрее.

«А может, к чёрту любовь? Кто же мы теперь друг другу?» – продолжала кричать певичка.

А они ехали по уже убранным осенним полям, и никого не было вокруг. Казалось, только они – вдвоём во всём мире.

– Покатались! Давай теперь ты меня научи! – вернул в реальность голос Никиты.

На асфальте они пересели в перепачканную грязью, уже совсем не белую «Камри». Никиту учить было не надо: сразу врубил коробку-автомат. Света не спускала с него глаз. Разогнались за секунды – «японец» это позволял. Они летели уже под двести. Никита, протянув руку из окна, ловил ветер, а Света – секунды счастья. Да, именно это чувство она испытывала.

«Боже! Если мы сейчас вместе разобьёмся, то это не страшно. Я уже была счастлива!» – промелькнула сумасшедшая мысль, которая никогда бы не пришла раньше.

Когда стало темнеть, они вернулись на ферму. Закурили.

– А ты бы хотел жить и работать в городе?

– Конечно. А чево там по деньгам у трактористов? – заинтересовался Никита.

– Ну, думаю, рублей тридцать можно заработать, если голова на плечах.

– Тридцать рублей в час? – удивлённо переспросил Никита.

– Тридцать – это тысяч. Ну, так говорят. В месяц, конечно. Хочешь, я всё узнаю и тебе позвоню?

– Лады. Я на ферме на руки и десятку не получаю.

Он снова залез в свой «Беларус», она – в «Камри».

Всю ночь Света прокрутилась на скрипучей кровати: «Почему он раньше мне не встречался? Когда я закончила школу, он только пошёл в первый класс. Забавно… Думает ли он про меня сейчас? А зачем я о нём думаю? Неужели это…»

Она боялась признаться себе в том, что Никита ей нравится всё больше.

Никита пошёл на ужин к Наташке. Они были друзьями и соседями по двухквартирному дому, построенному когда-то совхозом. В одной его половине жила семья Наташи, в другой – Никита с матерью.

С Наташкой они были погодками и, кажется, знали друг друга с рождения. Никите с Наташкой было легко. Простая, своя в доску, как Лёха. Они и дружили втроём. Но Наташа выбрала его, Никиту. Шутила: выбрала потому, что имя тоже на «Н» начинается.

Наташка после школы нигде больше не училась, вместе с Никитой работала на ферме дояркой. Он никогда не думал, как назвать свои чувства к ней: дружба, привычка, но вряд ли – любовь.

Про сегодняшние покатушки ничего Наташке не рассказал. На ночь остался у неё…

– Прокурорша-то на тебя запала, – на следующее утро зубоскалили мужики на ферме.

– Да нет, – покраснел Никита. – Мы просто катались.

– Запала-запала. Ниже пояса всё смотрела. Просто так ничего не бывает, – и заржали.

Никите некогда было даже подумать о своей новой знакомой. С дальних полей надо вывезти до больших дождей закатанное в рулоны сено, а дорога там – одни угоры-косогоры: крепче за баранку держись, не то перевернёшься.

Перед отъездом Светлана не вытерпела – заехала на ферму.

На телегу с транспортёра звучно шлёпался навоз. Никита молча курил и, кажется, стеснялся Светы и своей работы. Над ними плыли серые ватные облака, беспросветное небо не предвещало ничего хорошего.

– Вот, заехала попрощаться, – словно извиняясь за что-то, сказала Света. – Можно я тебя сфотографирую? На память.

– Не-е. Не надо. Будешь там, в городе, всем показывать. Смеяться надо мной… – сказал Никита и отвернулся к телеге.

– Да ты что, Никиточка! Я же сама родом из деревни, ты забыл? Давай я хоть наш трактор сфотографирую?

– Валяй…

– Я тебе позвоню, как обещала, – неуверенно улыбнулась на прощание Светлана.

– Хорошо! Счастливо добраться!

На фотографии в мобильнике Светланы остался трактор с открытой дверкой, на сиденье – соломинки сена, на педалях – засохшая красная глина. Вполоборота – Никита, он смотрит вдаль, на бескрайние поля…

До выхода на работу оставалась ещё неделя, и Светлана решила слетать в Сочи, прибрать свои мысли.

На берегу Чёрного моря стояла жара, народ жадно хватал остатки бархатного сезона. Отпускники ходили в шортиках, купались – не подойти к воде. А в деревне льют холодные дожди, дорогу совсем развезло. И листья все опали, а здесь розы цветут. Никита в тёплую куртку перебрался… Никита, Никита…

«Чёрт, я опять о нём!»

Вечером она отправилась на шумную набережную с твёрдым желанием познакомиться с мужчиной – загорелым и брутальным, чтобы раз и навсегда забыть молодого тракториста.

«Я с закрытыми глазами, прямо в пропасть между нами; и покорно вниз, до дна, в чём, скажи, моя вина?» – неслось из окон и распахнутых дверей ночного клуба.

«Знакомая мелодия, где-то её слышала», – вспоминала Светлана. «А может, к чёрту любовь? Всё понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя!..» Ах да! Эту песню она впервые услышала в тракторе Никиты, он её несколько раз прогонял.

– Дайте водки. Двести грамм! – заказала в баре Светлана. Она ни на кого не смотрела.

Море не смыло воспоминаний о Никите. Казалось, южное солнце ещё больше распалило тоску.

На следующий день Света улетела в родной город, чтобы выйти на работу раньше срока.

– Твоя прокурорша-то не звонила? – Лёха подначивал Никиту. Они, как обычно, сидели у него дома, пили пиво и смотрели футбол.

– Не-а. А что? – переспросил Никита. Он соврал: Светлану и их разговор у фермы он нет-нет да и вспоминал.

– Зря ты с ней не замутил, – продолжал Лёха сыпать соль на больное. – Жил бы сейчас в городе, как сыр в масле катался. Говорят, её скоро заместителем прокурора сделают. Всяко бы тебя пристроила на хлебную должность. Переехал, а потом бы её бросил.

– Да иди ты! – не выдержал Никита и вышел на крыльцо покурить.

Стоял октябрь – уже без листьев, но ещё без снега. В кромешной темноте злобно лаяли собаки. Кого-то они учуяли!

Душу Никиты будто раздирали эти псы: хотелось перемен, но привычка или боязнь нового были сильнее. Он, как волчонок, всю свою маленькую жизнь провёл в полях и лесах, дальше райцентра не выезжал. Знал, конечно, что есть другая жизнь – без долгов, с дорогими тачками и обустроенными квартирами. Но больше всего мечтал о поездке на море… Сегодня же в магазине Никита записывал у продавщицы в тетрадочку продукты в долг: опять не хватило до зарплаты. И так было почти каждый месяц.

Уютно светилось окно их дома через дорогу: мать не спала. Завтра надо было к шести утра на ферму.

Никита, не попрощавшись с другом, направился домой.

В прокуратуре у Светланы всё по-старому: те же проблемы, те же, уже порядком надоевшие коллеги.

– Ты что-то плохо выглядишь. И не загорела на море, – пристала Маринка, коллега, которая была ближе всех Свете. – Не влюбилась там в своей деревне? В какого-нибудь тракториста?

Светлана вспыхнула:

– Не говори ерунды! Какого ещё тракториста?!

На приём к прокурору города, Дмитрию Сергеевичу, она попала сразу:

– Как отдохнула, Светлана Викторовна? – он обращался к ней на «ты», но по имени-отчеству.

Светлана никогда не просила шефа о чём-то личном – только по работе. До сих пор она помнила самое первое своё задание в качестве помощника прокурора – проверяла одно из управлений мэрии. Тогда гордо отрапортовала:

– Нарушений не выявлено!

– Значит, плохо работаете, Светлана Викторовна. Не возвращайтесь, пока не найдёте замечаний, – таков был ответ прокурора.

И она искала, находила нарушения даже там, где их не было. Такая служба: иначе звёздочек на погонах не заработаешь. Скольких людей она «утопила» этими проверками и нарушениями! И теперь, чувствуя свою вину, Светлана решила помочь делом хотя бы одному человеку – простому деревенскому парню. Так она искала оправдание своему сегодняшнему походу к прокурору.

– Дмитрий Сергеевич, я никогда к вам не обращалась с личными просьбами, – она замялась. – Помогите моему земляку устроиться в нашем городе: найти работу трактористом, получить комнату в общежитии.

– Светлана Викторовна, как можно дать жилье иногороднему без очереди? Ты же сама недавно проверяла в мэрии порядок предоставления жилья. Помнишь, сколько в списках нуждающихся человек?

– Но без прописки ему не устроиться на работу. Такой замкнутый круг получается, – голос Светланы задрожал.

– Не узнаю вас. Вы всегда были такими принципиальными при этих проверках.

– Разрешите идти? – Светлана резко встала.

– Разрешаю, – Дмитрий Сергеевич был строг как никогда. Светлана уже взялась за ручку двери, как услышала:

– Светлана Викторовна, так кто, говоришь, твой земляк по профессии? – прокурор снова перешёл на «ты».

– Т-т-тракторист, – от неожиданности она зазаикалась.

– У меня отец был первым трактористом на деревне. Ещё на колёснике начинал ездить… Эх, батя, батя!.. Ладно, зайди завтра с утра, я постараюсь помочь. Только для тебя! Ну, ты понимаешь… – Дмитрий Сергеевич сладко улыбнулся.

– Спасибо большое! – Светлана в ответ натянула улыбку.

Эту ночь она не спала. Представляла, как встретит Никиту на железнодорожном вокзале, покажет большой город в ярких огнях. Как сводит в бассейн, ведь он никогда не был, наверное, там. Но это, конечно, предлог: просто ей хотелось увидеть его раздетым, поплавать рядом, словно бы нечаянно касаясь его голых рук и плеч…

Дмитрий Сергеевич слово сдержал: нашёл и работу в жилищном предприятии, и койку в общежитии. Осталось всё рассказать Никите.

Светлана не выдержала – позвонила ему в этот же день, закрывшись в кабинете, чтобы никто не помешал.

Никита ответил не сразу.

– Алло? Это кто? Света?

Казалось, в телефоне она услышала звук «Бела-руса».

– А-а! Привет, привет!

– Я нашла тебе работу, как ты и хотел, трактористом, и место в общежитии.

– Да ну! Тридцатку платят? Давай, я подумаю до завтра?

– А чего тут думать? – Света занервничала. – Работа со всеми социальными гарантиями, сможешь подрабатывать тем же таксистом. Получишь отпускные – съездишь к морю, в Турцию или Египет.

Никита замолчал: она разгадала его самую большую мечту.

– Спасибо, можно я всё-таки подумаю? – ответил после паузы.

Светлана не чувствовала радости в его голосе.

– Думай только до завтра. Отрицательный ответ не принимаю.

И снова Света не спала почти всю ночь. На следующий день не могла работать.

– Да что с тобой? Ты как приехала – сама не своя, – Марина налила ей в чашку зелёного чая для успокоения.

Но Света не осмеливалась рассказать истинную причину своих тёмных подглазников от бессонных ночей. Никто бы не понял, что она, как мамочка (или как любящая женщина?), устраивает судьбу какого-то совсем незнакомого паренька из деревни. Ну, приедет он, а дальше? Что она будет делать с ним? Строить свою судьбу на всю жизнь? Света почему-то была не уверена в этом. «Это просто страсть, не любовь», – уверяла себя.

Мать Никиты хлопотала у печки: топить приходилось уже каждый вечер.

– Принеси-ка ещё березовых полешек. Похолодало на улице. А ты чего такой невесёлый? С Наташкой, что ли, поругался?

Мать чувствовала, что с сыном что-то неладно. Никита был у неё единственным, поздним ребёнком. Отец рано умер от рака печени.

– Мам, мне работу нашли в областном центре. Трактористом. Ехать?

– А что, поезжай! Наташку потом перевезёшь в город.

Никита не ожидал такого ответа.

– А ты? Кто тебе дров и воды принесёт?

– Сама принесу. Ты о себе подумай! Говорят, половину стада коров зимой хозяин забьёт. Ещё год подержат ферму, а что потом?! Думай головушкой-то! Я всю жизнь здесь прожила, здесь и схорони. Не вози меня в город. У бабушки местечко есть на погосте…

– Мам! Мам! Ты что?! – Никита крепко обнял мать, прижал к груди.

Какая же худая и сутулая она стала! Он почувствовал, как мелко завздрагивали её плечи.

– Не плачь, всё будет хорошо!

Ближе матери никого у Никиты не было. Он понимал, что Наташка – отличная девчонка, подруга, с которой весело и удобно, но… не более того. Он просто привык к ней. Светлана могла дать несравненно больше, научить другой жизни. Но искры, которая заводит сердце, как двигатель, он в своей душе не находил. А вот мать было очень жалко: как она здесь одна, без него?

На следующий день Светлана первая набрала номер Никиты.

– Что надумал?

– Спасибо тебе, конечно, Света, но я решил – не поеду.

– Ты хочешь до конца жизни ходить в резиновых сапогах и копаться в навозе? В городе ты будешь ездить в кроссовках на твоём любимом тракторе! – Светлана, кажется, уже кричала в трубку, выдавая себя.

– Света, спасибо большое, но у меня тут и друзья, а в городе никого, кроме тебя, не знаю.

При слове «друзья» её точно молнией ударило: она вспомнила, как Никита на ферме переглядывался с какой-то дояркой. Девушка долго смотрела им вслед, когда они поехали кататься на тракторе…

Затылок сдавило от боли. Она почувствовала себя обманутой, слёзы подступили к глазам. Но нашла в себе силы спокойно сказать в трубку:

– Это твой выбор! Пока, Никита.

– До свидания!

Она нажала «отбой» так сильно, что телефон выключился. Упала головой на важные бумаги с гербовой печатью – и затряслась от слёз.

В дверь постучалась Маринка:

– Свет, Света! Шеф зовёт тебя. У тебя всё хорошо?

– Всё хорошо! Да иду я!

Она уже доставала зеркальце и пыталась привести лицо в порядок.

– Дмитрий Сергеевич, извините, земляк передумал: не поедет он в город, – как можно нейтральнее сказала она.

– Ну что ж… Ты сегодня долго на работе? Могу подбросить: смотри, как дождь зарядил.

– Буду рада! – Света решила не отказывать: к чёрту любовь!

После телефонного разговора со Светланой Никита пошёл к Лёхе. Всё было как всегда: включили телик, открыли пиво. После двух банок Никита достал припрятанную в серванте бутылку беленькой и, не закусывая, выпил полную с краями стопку.

– Ты чё? – удивился Лёха.

– Да так, взгрустнулось.

Этим вечером сына мать не дождалась, но Никита не пошёл к Наташке – остался у друга.

Больше он у неё никогда не ночевал.

…Осень быстро превратилась в зиму. Опавшие листья скрылись под белым одеялом. Ночью, когда техника чистила от снега заснувший город, Светлана вскакивала к окну. По звуку она уже знала – это «Беларусы». Цепочкой они проезжают под окнами её пятиэтажки…

Ноги на полу мёрзли, но она всё всматривалась в кабины тракторов, надеясь в одной из них увидеть знакомую щупленькую фигурку…

«Продаётся уютная однушка»

Первое, что почувствовала Анна Леонидовна ещё на лестничной площадке, только приоткрыв дверь квартиры, – тяжёлый запах старости. Его сложно разложить по составляющим: пахло то ли сердечными каплями, то ли залежалыми советскими духами с цветочно-цитрусовым ароматом, похожим на «Красную Москву».

«Неужели такие до сих пор выпускают?» – подумала про себя. Кажется, к этому «букету» примешивался ещё запах кошачьего туалета… Всё создавало настроение тоски и безысходности. Ключ, как назло, застрял в замочной скважине, не поддавался ни туда ни сюда.

«Плохая примета!» – промелькнуло в голове.

Прямо в сапогах Анна Леонидовна прошла на кухню, раскрыла настежь окна, чтобы сквозняк поскорее вытянул этот стариковский запах. Шум большого города ворвался в квартиру гулом машин, на перекрестке прокрякала скорая, требуя дорогу. Дом находился рядом с крупным больничным комплексом.

«Ничего себе, "уютная" однушка!» – она вспомнила слова сына, который расхваливал это убогое жилище.

Анне Леонидовне только-только за пятьдесят. Сын купил эту квартиру у агентства, и сейчас она впервые заходила в неё как хозяйка. Если бы были деньги, женщина никогда б не разменяла свою «упэшку» – трёхкомнатную квартиру улучшенной планировки – на эту хрущобу.

Но Анна Леонидовна не могла больше оставаться в одной квартире с семьей сына. Каждый день в скандалах с невесткой укорачивал её жизнь. Пришлось разъехаться. В итоге однокомнатную хрущёвку для Анны Леонидовны взяли поближе к поликлинике, сыну досталась двушка в спальном районе.

В новой квартире ей не нравилось абсолютно всё. Обои в нелепый цветочек. Старая сантехника. На малюсенькой кухне – огромная газовая колонка, которую каждый раз надо было включать, чтобы потекла горячая вода.

В первый день после переезда она в резиновых перчатках до полуночи натирала порошками раковину и ванну, чтобы избавить их от желтизны. В итоге – на руках мозоли, а цвет сантехники остался по-прежнему нездорово жёлтым.

Вымотавшись за день, Анна Леонидовна упала на кровать в надежде тут же уснуть. Но нет! Спать не хотелось. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как засыпает дом. Закончили прыгать внизу соседские дети – «И тут не повезло!» Соседка справа принимала душ, было слышно, как кусок мыла упал в ванну…

Сон постепенно наваливался на Анну Леонидовну. Но что-то вдруг заставило открыть глаза: она почувствовала чужое присутствие в квартире. Кажется, на кухне и в коридоре кто-то ходил и тяжко вздыхал. Надо было вскочить, врубить везде свет, но вместо этого Анна Леонидовна, наоборот, вжалась в кровать, чтобы стать незаметной.

На кухне закапала вода из крана. «Кажется, я перекрывала воду», – вспоминала женщина.

Она стала вглядываться в темноту дверного проёма, чтобы доказать себе, что никого в квартире нет, что ей просто показалось от усталости, от работы с химическими порошками.

Но вдруг на долю секунды она увидела маленькую старушку в длинной белой ночной рубашке. Старушка смотрела прямо на Анну Леонидовну, рукой держась за левую сторону груди. Странно, но сквозь старуху был виден коридор, прихожая…

Анна Леонидовна в ужасе отвернула голову к окну, которое ещё не успела завесить шторами. На улице весело мигала реклама круглосуточного магазина.

«Господи!»

Она снова посмотрела в дверной проём. Там уже никого не было.

– Показалось. Конечно, показалось! – сказала вслух, и голос прозвучал очень громко в тишине спящего дома.

Вода на кухне перестала капать.

«Надо отремонтировать кран, завтра же вызвать сантехника. Видела в газете объявление, «недорого», – Анна Леонидовна стала отвлекать себя от видения бытовыми вещами.

Как ни всматривалась, как ни вслушивалась, больше она ничего не услышала. И провалилась в сон.

Утром, пока готовила завтрак, ночные воспоминания неприятно царапали, портили настроение.

«Может, всё-таки ничего не было? Показалось?» – успокаивала себя. Ведь она не увидела лица этой старухи, не запомнила каких-то деталей. После завтрака решила проветриться.

Только открыла дверь, пожилая соседка будто её и поджидала: тоже собралась на улицу.

– Я вас вчера не беспокоила, думала, надо обжиться человеку на новом месте, – женщина была очень общительная, интеллигентная. Представилась:

– Клавдия Михайловна.

Разговорились. Оказалось, бывший преподаватель вуза, живёт в доме с момента постройки.

– Вы знаете, я первая заселилась в этот подъезд. Ой, как страшно было одной!

«Не страшнее моей сегодняшней ночи», – подумала Анна Леонидовна.

– Видели, какие берёзы у дома? Вместе с соседкой сорок лет назад из лесу на себе привезли маленькие деревца, – гордо сообщила та. – А сейчас они выше пятого этажа выросли.

– А кто тут до меня жил? – не вытерпела Анна Леонидовна.

– Последние три года одна бабуля. Её племянница подселила к нам. Какие-то махинации с квартирами прокручивает, – всё это Клавдия Михайловна спокойно рассказывала уже по пути в магазин. – Каждые три года тётку переселяет, чтобы налоги не платить. Вот и не выдержала бедная женщина перед новым переездом – сердечный приступ.

– И что, умерла здесь, в квартире? – Анна Леонидовна задала вопрос, уже зная ответ.

– Тут, сердешная… Прямо в коридоре племянница обнаружила на полу в сорочке. В одной руке таблетка зажата, видимо, шла на кухню запивать. Не дошла… Слушайте, а вас-то как зовут? – вдруг спросила.

– Анна, – машинально ответила женщина, пребывая в шоке от рассказа соседки.

Значит, к ней ночью приходила прежняя хозяйка! «На кухню запивать таблетку…» И воду включала!

– Анна? Её тоже звали Анной… А отчество у вас какое? – не унималась Клавдия Михайловна. Кажется, ей нравилась игра в совпадения.

Анна Леонидовна не хотела сознаваться и уже придумывала себе другое отчество.

– Леонидовна я. Только не говорите, что у неё такое же! – попыталась пошутить.

– Н-нет, она… Николаевна, – торопливо ответила Клавдия Михайловна.

Чтобы прервать ставший неприятным разговор и расстаться с назойливой соседкой, Анна Леонидовна сказала, что у неё появились срочные дела. Но вместо того, чтобы идти домой, отправилась в старинную церковь напротив больницы.

Над крестами перекликались галки, батюшка в храме заканчивал отпевание:

– Вечный покой, Господи, усопшей рабе твоей, и сотвори ей вечную память…

Три сухонькие старушки в чёрном молча стояли у маленького гроба. И больше никого. Анна Леонидовна обошла его стороной, боясь посмотреть, кого хоронят. В церковной лавке купила самую дорогую большую свечку, взяла записку, чтобы написать об упокоении Анны, прежней хозяйки квартиры. Рука вдруг дрогнула, когда начала писать собственное имя. «Дурацкие совпадения!»

Вечером Анна Леонидовна раскупорила бутылку кагора, припасённую на новоселье, и выпила её почти до дна. Включила погромче телевизор: шёл какой-то пошловатый концерт. Быстро провалилась в ватный сон, кричащие соседские дети ей не помешали…

А рядом в квартире Клавдия Михайловна не могла успокоиться весь день и сейчас, готовясь ко сну, вспомнила свою соседку, самую первую.

Её тоже звали Анной Леонидовной! Но когда они познакомились, были ещё молоды, обращались друг к другу просто – Анюта и Клава. Женщины были одного возраста, деревенских корней и стали близкими подругами.

Однажды Анюта рассказала ей свою историю.

Муж Сашка в Великую Отечественную оказался у немцев в плену. В концлагере в Польше он чудом не попал в газовую камеру. Вернулся седым – это в двадцать-то лет! Но главное – живой. После окончания войны молодые решили завести ребёночка. Как они ждали рождения первенца! А на свет появился нечеловек – с вытянутой, как дыня, головой, без пальцев на руках, глаза подёрнуты плёнкой.

Анюта была тогда совсем молодой, жили они с мужем в глухой деревне. Что бы сказали соседи? Как бы стал жить этот младенец? Первые дни Анюта прятала его от людского глаза, ревела ночью и… решила отравить.

Похоронила сына у кладбищенской ограды.

– Зачем я это сделала? Грех-то какой! Надеялась, будут другие, здоровые дети! – ревела на груди у Клавы.

– Не кори себя! Чего уж теперь… – та, как могла, успокаивала соседку.

– Это всё проклятая война, концлагерь с его ужасами! – вот кого винила в своей несчастной судьбе Анюта.

Но больше Бог детей им не дал. Сашка стал пить и бить жену. Анюта уехала в город, устроилась в больницу сначала санитаркой, потом выучилась на медсестру. Квартиру ей дали рядом с больницей. В гинекологическом отделении она отработала три десятка лет.

Об Анютиной смертельной болезни одной из первых узнала соседка Клава: онкология, по женской части. Анюта стеснялась идти к своим же врачам в отделении и запустила болезнь до третьей стадии.

Клава помогала соседке бороться с раком, но всё тщетно.

– Какое-то проклятье на нашем роду, – призналась Анна.

Последний месяц она не выходила из дома. По ночам Клавдии были слышны её стоны – дом панельный. Все обои у кровати Анны расцарапаны до побелки – так спасалась от боли. В самую последнюю ночь она вдруг громко закричала. Откуда и силы появились…

Разве такую историю расскажешь новой соседке Анне Леонидовне! Все три хозяйки – и Анны!

За месяц Анна Леонидовна сделала ремонт, больше всего удивившись самым нижним обоям, будто порванным кошкой. Нанятые рабочие поменяли линолеум на ламинат, побелили потолки. В квартире стало пахнуть свежестью. Только газовую колонку осталось заменить – но на всё сразу денег не хватало.

Анна Леонидовна каждый день ходила в магазин вместе с Клавдией Михайловной, её первой позвала на новоселье.

В тот день должен был приехать в гости сын, поэтому хлопот на кухне было много, Анна Леонидовна с утра варила-жарила. Осталось в духовку поместить яблочный пирог, который сын больше всего любил.

Она повернула ручку, и в этот миг из газового котла вырвалась яркая вспышка. Анна Леонидовна упала на пол. Она не услышала звона разбитого стекла, не почувствовала, что на ней горит халат…

Она увидела себя словно со стороны – маленькой девочкой в деревенской избе под кроватью, куда в детстве пряталась от шаровых молний. Стояла ночь, но от ярких вспышек в комнате было светло.

Огненный шар тогда залетел в их избу и крутился по полу как волчок. Дедушка Коля накинул на шарик свой зимний тулуп, и снова стало темно…

– Женщина, вы меня слышите? – над Анной Леонидовной склонился молодой человек в белой шапочке: она очнулась в реанимации.

«Как похож на моего сына!» – первое, что подумалось.

– Вы меня слышите? – повторил врач. – Вам повезло! Счастливый случай – после таких ожогов обычно не выживают. Скажите спасибо своей соседке: под скорую на дороге бросилась, чтобы остановить. Вовремя привезли к нам.

И пошутил:

– Живёте к реанимации близко.

Анна Леонидовна быстро шла на поправку. Каждый день на свидания приходили сын с невесткой.

Через месяц в бесплатной газете появилось объявление: «Продаю уютную однушку рядом с больничным комплексом».

Покупатель нашёлся через неделю – Анна Леонидовна продала квартиру вполцены и вернулась жить к сыну.

Больше всего радовалась Клавдия Михайловна: в соседнюю квартиру впервые поселился мужчина.

«И совсем не старый. Лысина ему очень к лицу», – отметила про себя, когда в первый же день вышла на лестничную площадку знакомиться…

Год таволги

Указатель с названием деревни «Павшино» как будто нарочно замаскирован ветками буйной ивы – издалека и не увидеть. Пришлось нажать на тормоз, чтобы не проехать мимо. С асфальта сворачиваю на узкую лесную дорогу. Бывший зимник, припорошенный старыми иголками и шишками, в середине лета стоял сухим. По сторонам дороги то тут, то там глубокие ямы, словно ловушки для медведей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.