# Вернуться

Вера Чубченко

Он - композитор, переживший личную трагедию.Жизнь разрушена. Впереди - только бесконечная пустота.

Она - влюбленная в одногруппника студентка, волонтер в собачьем приюте.

Однажды они встретятся при странных обстоятельствах, и эта встреча изменит их жизни.

Лонг-лист международной литературной премии им. А.И. Казинцева (2024 г).

## ВЕРНУТЬСЯ

### Глава 1

Зачем для вечера в баре надевать дорогой костюм из прошлой жизни? Может, чтобы сохранить лицо перед собой или перед другими? Но он давно уже не чувствовал себя живым, да и посетители бара не были ему знакомы. После очередной дозы алкоголя Антуан представлял себя пловцом, придавленным ко дну толщей воды. Из этой глубины окружающие смотрелись, как рыбы в соседнем аквариуме – такие же хаотичные, бестолковые и далекие.

Антуан Делилль опрокинул второй стакан янтарного виски. В руке замерло холодное стекло – пустое, как его жизнь. В сумрачный бар на рю Вандом он заходил почти каждый день с тех пор, как обосновался в Лионе. Посетителей встречали причудливая смесь запахов алкоголя и дерева, рокот разговоров и щедрый смех. Спиртное давно приобрело одинаково-горький вкус. Боль приходила и уходила, уходила и приходила. Под действием алкоголя она притуплялась, даря несколько часов забытья. Иногда не думать – это единственный способ выжить.

***

Город закутался в бело-розовую апрельскую пелерину цветущих деревьев. Воздух пропитался густым ароматом нарциссов и гиацинтов. Платаны выгнули под ветром свежие листья.

Бланш Готье, плотнее запахнув кашемировое пальто от шкодливого весеннего ветра, возвращалась из университета в прекрасном настроении. Сегодня ей удалось получить хорошую отметку по философии, а Кристоф – самый симпатичный парень их курса – откровенно флиртовал с ней, пока она отвечала профессору Вернелю. Кристоф пристально смотрел на нее, проводя пальцем по контуру губ. О свидании с ним мечтала добрая половина знакомых девчонок. Невысокий, но хорошо сложенный, с мускулистыми руками и глазами цвета молочного шоколада… А чего стоил этот дерзкий взгляд!

Обычно подобные типы не привлекали Бланш. Еще год назад она бы посмеялась над девицами, мечтающими обратить на себя внимание заносчивого Кристофа. Но недавно Бланш заметила, как он на нее смотрит, – и внутри что-то откликнулось. А сегодня после занятий он предложил сходить в маленькое кафе рядом с университетом.

Они пили café noisette[1], сидя на красных диванчиках, болтали об учебе и планах на выходные. Бланш снова и снова ловила на себе его смелый взгляд. И почему ей это нравилось? Потому что он был популярен? Потому что Бланш, с вечно собранными в пучок волосами, в комбинезонах или широких брюках, производила впечатление скорее «своего парня», чем привлекательной девушки? Потому что ее считали странной из-за постоянного участия в волонтерских проектах и практически не приглашали в студенческие компании?

Радостные мысли весело кружились, словно стайка разноцветных бабочек. Даже летящая походка соответствовала настроению. Девушка приближалась к дому с рожком шоколадного мороженого в одной руке и вместительной сумкой в другой, бросая привычные взоры на соседние здания. Вот здесь живут старички Арно, тут – мадам Лабиш с псом Барни, а вон там – семья Фонтен с тремя сорванцами.

Взгляд остановился на одном из домов, выхватил дисгармонию. Мороженое выскользнуло из руки, расплылось по асфальту неаппетитной лужицей. Около двустворчатой стеклянной двери с темно-синей окантовкой плашмя лежал мужчина. Вероятно, новый сосед. Его имя оставалось загадкой, что не мешало мадам Лабиш и мадам Казински судачить о появлении на улице таинственного жильца.

Первая мысль – он умер! Вторая – нужно срочно вызвать помпье[2], если еще можно помочь. Бланш простучала невысокими каблуками по плитке перед соседским домом и склонилась над мужчиной. В нос ударил смешанный запах алкоголя и горьковатого парфюма. Девушка поморщилась. Господи! Он пьян. Бросить одного на улице? А вдруг ему станет плохо? И незачем об этом происшествии знать всей рю Абервиль! Люди быстро навешивают ярлыки, а избавиться от них потом почти невозможно.

Нужно хотя бы перетащить соседа на уличный ротанговый диван. Это лучше, чем оставить несчастного на холодной плитке. Предыдущие хозяева, семейство Фурье, любили пить чай во дворе и играть в настольные игры по выходным. Столько счастливых часов они провели, с азартом сражаясь в «Монополию», «Риск» или «Имаджинариум». Громкие выкрики, беззаботный смех доносились и до соседей. Бланш, не имевшая братьев и сестер, даже немного им завидовала.

Лицо мужчины скрывали пряди длинных темно-каштановых волос. Она коснулась его плеча – реакции не было. Бланш толкнула сильнее.

– Просыпайтесь! Да просыпайтесь же! – Голос метался между злостью и мольбой.

С алкоголиками Бланш никогда не сталкивалась. Отец перебрал лишь однажды – на ее десятый день рождения. Когда гости разъехались, Жюльену Готье стало плохо: лицо отекло и покрылось красными пятнами. Он пытался что-то сказать, проглатывая отдельные слоги, но слова звучали замедленно и неразборочиво. Широко расставив ноги, держась руками за стены, отец осторожно дошел до ванной комнаты. Из-за светлой двери донеслись пугающие утробные звуки. Девочке тогда казалось, что он вот-вот умрет. Страх настолько врезался в память, что и теперь мешал рассуждать здраво. Сосед невнятно бурчал.

– Поднимайтесь!

Бланш отчаянно тянула его за руку, на которой тускло поблескивал серебряный браслет.

Туман беспамятства понемногу рассеивался. Мужчина медленно приходил в себя. Его темный классический костюм был безнадежно запачкан и измят. Сосед производил удурчающее впечатление.

Шатаясь, он поднялся, с видимым усилием сделал несколько шагов по направлению к дому, поддерживаемый Бланш. Из связки ключей не без труда был выбран нужный. Трясущаяся рука постоянно промахивалась мимо скважины. Бланш усадила его на диван и попросила ключ.

Дверь открылась легко, безоговорочно покорившись напору нежданной гостьи. Вместе они ввалились в сумрак просторной гостиной, треть которой занимал белый рояль у окна.

Бланш опрокинула спутника на огромный диван. Тот уткнулся вздернутым носом в синюю подушку, что-то нечленораздельно пробормотал и провалился в тяжелый сон.

– Ты за всё отвечаешь! – прозвучал в голове знакомый голос. Эта фраза была настолько привычной, что стала ее второй натурой.

«Ты за все отвечаешь!» – говорил восьмилетней дочери отец, когда уезжал в командировки. Мама могла отвлечься на захватывающий детективный роман, разговор с подругой по телефону и забыть что-то на плите, оставить включенный утюг или не запереть входную дверь. Никакие увещевания не помогали: подобные случаи время от времени продолжали случаться. Когда Бланш подросла, Жюльен Готье с облегчением перепоручил дочери контроль за бытом и заботу о шпице Хлое. По возвращении он привозил дочери интересную игрушку или книгу, неизменно хвалил: «Ты у меня умная и серьезная девочка». Она так боялась подвести отца, что во время его отлучек часто отказывалась от прогулок с одноклассниками, походов в кино. Но больше всего ее огорчала необходимость откладывать велосипедные прогулки с соседкой Адель. Бланш обожала свой велосипед. Ей нравилось ощущение скорости и свободы, которые он давал. Вот только она была серьезной и ответственной – а значит, развлечения могли подождать.

Бланш вернулась к двери и нащупала выключатель на шершавой стене. По гостиной разлился приглушенный свет.

И что с ним теперь делать? Вызвать «скорую помощь»? Оставить его спать в доме с открытой дверью? А вдруг ему ночью станет плохо, и он не сможет себе помочь? Или в дом вломятся грабители? Попросить папу побыть здесь? Но он наверняка подумает, что это очередной «проект» слишком добродушной и ответственной дочки, и не отнесется к делу серьезно.

Родные и друзья за глаза называли ее «спасительницей мира»: она навещала престарелых соседей, лечила бездомных животных, была волонтером в приюте для собак, участвовала в благотворительных базарах, что далеко не всеми воспринималось с воодушевлением. «Проекты» возникали внезапно и в совершенно не подходящее для этого время.

После недолгих раздумий Бланш набрала номер Марион. К счастью, подруга оказалась дома.

– Ты должна меня выручить! Я сейчас позвоню маме и папе и скажу, что останусь ночевать у тебя. Если они вдруг решат убедиться, соври, что я лежу в твоей ванной с аромамаслами, и предупреди меня. Хотя вряд ли они станут звонить. Я уже несколько лет как совершеннолетняя и могу делать, что захочу.

– Это ты себя так успокаиваешь? – усмехнулась Марион.

Родители Бланш иногда могли проверить правдивость слов дочери. И подруга об этом знала.

– Ты ночуешь у парня? – все же не смогла сдержать любопытства девушка.

Перед глазами Бланш явственно возникло лицо Марион: чуть приоткрытый рот и приподнятая правая бровь. Она рассмеялась.

– Можно сказать и так. Но это не то, о чем ты могла подумать, – бодро отрапортовала Бланш.

– А когда будет то, о чем я думаю?

– Ты узнаешь первой, – усмехнулась Бланш.

– Ага, понятно. Очередной «проект»?

– Возможно.

Позвонив родителям, Бланш направилась вглубь дома в поисках кухни, по пути натыкаясь на громоздкие коробки. Открыла одну дверь – ванная. Выдержанная в бежевых тонах, она привлекала внимание длинными портьерами в пол и ванной, расположенной по центру комнаты параллельно окну. Но продолжать поиск явно нужно было в другом направлении.

Дойдя до следующей двери, Бланш переступила порог и нажала на выключатель. Свет выхватил из темноты необитаемый остров кухни. Голод, усиливающийся в минуты волнения, заставил ее поочередно заглянуть в шкафчики гарнитура цвета маренго и холодильник соседа в надежде обнаружить что-нибудь съестное. На верхней полке обнаружились две пачки крекеров с сыром и несколько шоколадок разного размера. Шоколадом пахло не только на кухне, но и в гостиной – значит, и там припрятано еще немало сладких сокровищ. В холодильнике, сиротливо прижимаясь друг к другу, тосковали несколько яиц и кусочек бекона. Джезва зашипела, изрыгая лаву кофе. Кофе… спасательный круг в океане ночи.

Неуютное ощущение вторжения в чужую жизнь не проходило, хотя, когда кухню заполнили манящие запахи нехитрой пищи, тревога немного отступила.

Бланш вечно куда-то спешила, поэтому часто ела на бегу. Яичница с аппетитным розовым беконом мгновенно утолила голод. Из открытой упаковки с хрустом исчезла пара крекеров. Активно работая челюстями, Бланш прислушивалась, не доносятся ли из гостиной подозрительные звуки. Но тишина не выдавала свои тайны. Недопитый кофе в серой кружке она унесла с собой в гостиную.

Старушки-соседки, мадам Лабиш и мадам Казински, утверждали, что новый сосед живет один. Они знали о жителях улицы больше, чем все поисковые системы вместе взятые. Бланш была склонна доверять полученной от них информации. Однако на каминной полке выстроились фотографии, свидетельствующие об обратном. На одних снимках сосед обнимал улыбающуюся темноволосую женщину с короткой стрижкой, на других они держали за руки мальчика лет пяти-шести. В этих изображениях чувствовалось нечто интимное и укромное. Бланш поймала себя на мысли, что, увлеченно рассматривая снимки из чужой жизни, словно подглядывает за чужим счастьем в замочную скважину. Это открытие заставило ее отвернуться и опуститься в кресло напротив дивана, на котором спал нетрезвый сосед.

Наверняка в жизни этого мужчины произошло нечто, что его сломало. Иначе он не жил бы несколько месяцев один в огромном доме и не напивался бы до безобразного состояния.

Дом находился в хорошем районе, значит, у соседа не было нужды в деньгах. Вероятно, его тоска связана с женщиной и ребенком с фотографий. Она ушла от него и забрала сына?

«Какое мне, собственно, до этого дело, – размышляла Бланш. Он проснется, я удостоверюсь, что ему ничего не угрожает, и тогда отправлюсь домой. На этом история закончится».

В памяти отчетливо прозвучали слова матери:

– Бланш, ты нарушаешь личные границы. Люди – это не кошечки и собачки. Если человек нуждается в помощи, он за ней обратится. А если нет – живи своей жизнью и не тревожь других попусту.

– Обратится? Как мсье Фрило, который четыре дня умирал от инсульта, потому что никто «не нарушал его личные границы»? Да! Я знаю об этом, слышала, как дедушка и бабушка обсуждали это на кухне! Мсье Фрило был моим другом! Сейчас очень удобно быть равнодушным, прикрываясь тактичностью и воспитанностью!

Около двух или трех часов ночи сон всё же смежил отяжелевшие веки, как она ни старалась бодрствовать.

Движение в комнате вырвало ее из объятий Морфея. Бланш всегда спала чутко – это передалось ей от отца, а тому – от его отца, дедушки Робера.

Мужчина сидел на краешке синего дивана, сжимая голову руками. Через несколько секунд два мутных глаза уставились на нее, пытаясь сфокусироваться.

– Кто вы? – Голос соседа звучал хрипло, на лице застыло досадливое недоумение.

– Меня зовут Бланш Готье. Я живу в доме справа. Я возвращалась из университета и увидела вас на земле. Не знаю, что полагается делать в подобных случаях, своего отца я видела пьяным только раз, и это было страшное зрелище. Поэтому решила посидеть с вами, пока вы не придете в себя. – Она кивнула на каминную полку. – А где ваша семья?

Воцарилось тягостное молчание. Мужчина опустил голову, но через некоторое время медленно поднял на нее большие, больные глаза.

– Их нет.

– Я поняла, что вы живете один… Но где они?

Антуан находился в таком состоянии, что его бесцеремонные расспросы Бланш о прошлом не вызвали у него удивления. А может, дело было в том, что уже давно никто не интересовался его жизнью?

– Их нет не только здесь. Их нигде нет… Они погибли на пожаре в прошлом году, в мае.

– Простите… Вы поэтому?.. – Она не произнесла слово «пьете», но оно прочиталось в паузе.

Он провел рукой по волосам, откидывая их назад, и ничего не ответил. Ответ и не требовался. Попытка заглушить боль и забыться в подобной ситуации казалась отчаянным, но понятным бегством.

Следующие слова Бланш прозвучали резко, как удары хлыста:

– Думаете, ваш сын гордился бы отцом-алкоголиком? Я до сих пор не могу забыть, как боялась за пьяного отца. Но в моей жизни такая ситуация случилась лишь однажды.

Его глаза вспыхнули злым огнем.

– Да что вы знаете о моей жизни?! Убирайтесь.

– Да, я ничего не знаю! Только провела целую ночь в чужом доме и охраняла ваш сон, чтобы вы не захлебнулись рвотой.

– Я вас об этом не просил.

– Вы правы. Я глупая. Нужно заниматься своими делами, а не вмешиваться в чужую жизнь.

Бланш вскочила с кресла, схватила телефон, но объемная кожаная сумка соскользнула с руки, и ее содержимое с глухим стуком рассыпалось по паркету.

Собирая ключи, телефон, салфетки и губную помаду, она закипала от негодования.

Мужчина не двигался. Когда Бланш наконец удалось сложить всё содержимое обратно в сумку и уже почти добраться до двери, за спиной прозвучал глухой голос:

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Бланш уже нажала на ручку двери, но всё же повернулась и нехотя сделала несколько шагов назад.

– Я могу побыть у вас еще пару часов? Вчера сказала родителям, что осталась ночевать у подруги. Не могу же я вернуться «из гостей» в шесть утра?

– Да, располагайтесь. Я пока приму душ.

Состояние мужчины уже не внушало опасений. После душа, в джинсах и футболке, с зачесанными назад влажными волосами, он выглядел уже значительно лучше. С кухни донеслись пыхтение чайника, затем хлопок дверцы холодильника. Судя по всему, сосед собирался завтракать. Но ей не предложил даже чая или кофе. Казалось, он и вовсе забыл о ее присутствии.

***

Каждое движение глаз причиняло невыносимую боль, мысли путались. Контрастный душ принёс временное облегчение. В довершение «восстановительной терапии» Антуан запил обезболивающее минеральной водой и налил себе кофе.

Он допивал обжигающий горьковатый напиток, когда услышал щелчок двери. Соседка ушла. Соседка… Кажется, она называла свое имя, но он не запомнил.

***

Бланш вставила ключ в замок и тихонько открыла дверь своего дома. Лучи солнца скользили по кухне из светлого дерева, падали на шторы песочного цвета. Стакан воды после тяжелой ночи оказался как нельзя кстати.

Она прокралась на второй этаж в угловую спальню, стараясь не создавать шума, чтобы не разбудить родителей. И только рухнув без сил на широкую кровать, застеленную стеганым бежевым покрывалом, Бланш подумала, что так и не узнала имя соседа, у которого провела ночь.


Глава 2

– Папа, я спрячусь, а ты ищи меня! – Губы Матье растянулись в хитрой улыбке, светлые волосы метнулись к темному прямоугольнику двери.

Антуан скатился с кровати, зашлепал босыми ногами по холодному полу, заглядывая в каждую комнату, в каждый угол и шкаф и зовя: «Матье!»

Ненадежный пол качался под ногами. Рука судорожно вцепилась в перила. Тело плохо слушалось. Шаг за шагом ему удалось преодолеть лестницу, на негнущихся ногах спуститься на первый этаж. Он вдруг понял: это совсем другой дом. Дом, в котором никогда не было и не будет Матье.

Антуан рухнул на диван в гостиной и закрыл лицо руками. Сознание сыграло с ним жестокую шутку.

Прошел почти год, а все оставалось слишком осязаемым, слишком реальным. Иногда ему казалось, что он снова чувствует «Черный опиум» Ива Сен-Лорана – любимые духи Селин: немного кофейный, немного ванильный запах с восточными нотками.

Соседка права: под воздействием алкоголя он теряет свою личность. Бесконечное дни, потраченные на лежание перед телевизором и алкоголь в тщетных попытках утолить безмерную тоску. Глаза смотрели в одну точку, а на экране сменялись кадры. Позже он не мог вспомнить ни одного из просмотренных фильмов.

Сквозь стену разума просочились воспоминания о том дне, когда он в последний раз видел свою семью.

Гулкие шаги эхом отзывались в старой церкви. Тихий голос священника монотонно читал молитвы. Антуан, оглушенный двойной утратой, недвижно стоял у изножья двух гробов.

На похороны приехала большая семья Селин: мать, сестры с мужьями и детьми, дальние родственники. Молодые женщины поддерживали мадам Баррэ, вокруг суетился ее давний поклонник. Почему из страшного так часто запоминаются совершенно незначительные детали? Антуан, забывший многое из того скорбного дня, всё же запомнил этого суетливого мужчину в больших очках, страдающего косоглазием.

Он поддерживал с семьей Селин уважительные отношения, но общее горе их не сплотило. Семейство Баррэ держалось вместе, как стая. Они поочередно выразили соболезнования, обняли Антуана – и отступили на прежнюю дистанцию, словно их горе не было его горем. Словно они в глубине души винили его в том, что Селин и Матье погибли, а он – нет. В том, что в тот злополучный день он записывал саундтрек к новому фильму своего приятеля в Париже.

Тело взрезала нестерпимая боль. Оно качнулось в сторону, и только усилием воли он удержался на ногах.

Его родители не пришли. После известия о гибели невестки и внука у отца случился гипертонический криз, опасались инсульта. Мать осталась ухаживать за ним. Никто ее не осуждал: помогать нужно живым.

После службы Антуан покинул кладбище, ни с кем не прощаясь. Сказать было нечего – да и желания общаться он не испытывал.

После пожара в их доме под Ниццей Антуан переехал к родителям в Марсель. Неприятно было чувствовать себя предметом пересудов и жалости окружающих.

Старики тяжело переживали смерть единственного внука и невестки, но старались не показывать вида. В разговорах тщательно обходили темы, связанные с покойными. Часто говорили о детстве Антуана, его работе, собственных проблемах со здоровьем, врачах, эффективности тех или иных лекарств. Временами на их глаза наворачивались слезы, но они продолжали улыбаться.

Антуан выдержал у них всего неделю. Сейчас он особенно нуждался в душевном тепле, объятиях дорогих людей, но родители сохраняли привычную сдержанность. Трапезы проходили чинно и размеренно.

Громкий уличный шум врывался в окно, захлестывал лежащего на кровати Антуана. Мир не подозревал о его существовании и продолжал жить – сверкающий на солнце утренней росой, радостный, взволнованный. В этом было что-то жестокое, бесчеловечное. Антуана накрывало ощущение собственной чужеродности. Несколько дней подряд он наблюдал, как на лице неба постепенно меркнут краски, превращая день в ночь.

В доме по соседству обитала счастливая семья с двумя ребятишками: мальчиком – ровесником его Матье – и маленькой темноволосой девочкой чуть старше года. Мальчишка катался на синем велосипеде и громко звал отца или мать посмотреть на его успехи, отчего Антуан всякий раз вздрагивал. Звонкий, требовательный голос малыша напоминал сына. В саду или у раскрытых окон спрятаться от их счастья было невозможно.

Мать уговаривала девочку:

– Ну же, милая, съешь еще ложечку! Одну за маму, одну за папу, одну за Фернана.

Или умилялась:

– Кто это у нас испачкал яблочным пюре такую сладкую щечку?

Их беспечное счастье было почти невыносимым.

Через восемь дней Антуан решил уехать.. Но куда? Другого жилья, кроме пострадавшего в пожаре дома в Ницце и коттеджа родителей, у него не было. Он не знал, где и как он начнет жить дальше.

«Дальше» – непонятное и непоправимое слово. Разве может быть что-то «после» Селин? Что может быть «дальше» его Матье?

С ощущением томительного бессилия перед жизнью следующие три месяца Антуан колесил по Франции, останавливался в отелях на несколько дней и следовал дальше, нигде не находя ни приюта, ни успокоения. Его мучили головные боли, ломота в суставах – врачи называли это психосоматикой.

«Воспоминания – это безысходность, которую мы переживаем снова и снова», – эта строчка из песни часто звучала в душе Антуана. Путешествие разрушало сценографию жизни. Невозможность укрыться за рутинностью будней высвечивала муки одиночества. Вдали от всяких опор, будь то привычные люди, места или предметы, на поверхность поднималось всё самое сокровенное – то, что обычно скрыто не только от посторонних глаз, но и от самого себя.

Ницца, Марсель, Сет – города на побережье, которые он так сильно любил когда-то, теперь не вызывали теплых чувств.

Ему слышалось шуршание велосипеда Матье по Английской набережной в Ницце. Пальмы приветливо махали листьями-веерами. По белому городу разноцветными пятнами алели, розовели олеандры, свешивались малиновые кисти цветов бугенвиллии, покачивались голубые соцветия неизвестного кустарника. Над головой на несколько мгновений замирали чайки, как воздушные змеи, а потом продолжали свой полет.

Втроем они гуляли по галечному пляжу от аэропорта до отеля Негреско[3], наблюдая, как вода у кромки прибоя из белёсой становится лазурной. Антуан учил Матье плавать, а неподалеку Селин в черном купальнике балансировала на огромных камнях. Она всегда любила опасность. Его Селин. А у него перехватывало дыхание от мысли, что она может не удержать равновесие. Антуан разрывался между необходимостью приглядывать за сыном и желанием быть рядом с Селин, чтобы подстраховать от возможного падения внизу, со стороны моря, где волны приветливо обнимали желтоватые глыбы.

Вечерами, когда спадал полуденный зной, они сидели на принесенном покрывале, ели шоколад и сухое печенье и временами замечали на черной воде блики огней взлетающих самолетов. Матье вскакивал и бежал вдоль берега, пытаясь догнать ускользающее пятно света.

Теперь же взгляд цеплялся за другое. На пляжах под ногами тут и там попадались бурые комья полусгнивших водорослей – такие же неприятные и бесформенные, как его жизнь. Его несчастье будто подсвечивалось солнечными лучами. Даже в хорошие дни, когда горе чуть ослабляло поводок и Антуан разглядывал морскую пену, омывающую береговую гальку, внезапно набегала тоска. Рокот моря напоминал плач. Средиземное море проливало слезы. Десятки, сотни мигрантов из Африки гибли при крушениях рыболовецких суденышек, пытаясь пересечь границу – границу старой и новой жизни. Малахитовые волны скрывали печальную реальность. Смерти, повсюду смерти… Антуан тоже чувствовал себя мигрантом. Только, в отличие от них, он не надеялся на лучшую жизнь. Горе стало тканью его бытия.

Антуан родился и вырос в Марселе, среди запахов свежей рыбы, горячего хлеба и лавандового мыла, поэтому с полным на то основанием считал себя южанином.

Когда его доходы композитора позволили, он приобрел для семьи двухэтажный дом под Ниццей. По весне он утопал в сиреневых гроздьях глицинии. Дом, где они были счастливы. Дом, ставший могилой для Селин и Матье. Теперь его предстояло продать с большим убытком. Кто захочет жить там после пожара и гибели людей?

В конце августа он приземлился в Лионе – одном из множества городов его бесцельного путешествия. Печальное солнце клонилось к горизонту. Выходя из терминала аэропорта Лион-Сент-Экзюпери, Антуан вдруг подумал, что это знак. Его нельзя было назвать религиозным человеком, хотя в существование Бога, святых и высших сил он верил, так же как верил в приметы и сны. Это противоречие его нисколько не смущало. Антуан часто задавал себе экзистенциальные вопросы, на которые не мог найти ответ. Жизнь подавала знаки – нужно лишь их увидеть или услышать.

В этот раз Сент-Экзюпери, в честь которого Антуана назвали, будто подмигнул ему с небес. Сердце подпрыгнуло: «Ту-тух-тух».

– Да-да, я понял, – отреагировал Антуан.

Девушка впереди Антуана с улыбкой обернулась. Ей показалось, что симпатичный незнакомец обращается к ней. И тогда Антуан осознал, что произнес это вслух.

Решение обосноваться в Лионе пришло неожиданно легко. Город покорил его многоообразием: разноцветная мозаика несовместимых частей делала его похожим на общество, на музыку, в которой смешались ритмы Северной Европы и Латинской Америки.

Недалеко от площади Белькур в самом сердце Лиона расположился шестиэтажный отель «Карлтон». Здание в османовском стиле распахнуло свои стеклянные двери перед бездомным путником. Делиллю понравился район Ла-Прескиль между реками Роной и Соной, вечерами он прогуливался по набережным, дышал речным воздухом. Следующей задачей стало подыскать дом. Неожиданно возникла проблема, которая через пару недель показалась почти нерешаемой: Антуану ничего не нравилось. Дома на фотографиях и воочию выглядели чужими. Отвращение, возникающее от взгляда на картинку, не исчезало при просмотре на месте. Острое ощущение чужеродности бесконечных построек угнетало. Антуан не помнил, чтобы когда-либо чувствовал нечто подобное.

Агенты по недвижимости злились, негодовали, закатывая глаза, спрашивали, что ему еще нужно. Он не мог назвать ничего определенного, потому что сам не знал, что ищет. О возвращении в тот уютный дом, который они создавали с Селин своими руками на протяжении нескольких лет, не могло быть и речи. Но в Лионе обязательно должен найтись дом, который ему понравится.

Через месяц бесплодных поисков такой дом появился на сайте объявлений. Антуан нашел то, что искал: невысокий светлый дом с синими рамами окон и синей окантовкой двустворчатой стеклянной двери, ротанговые диван, кресла и стол во дворе перед домом. Мансардный второй этаж с тремя спальнями, просторная гостиная на первом этаже, кухня с темно-серым гарнитуром и четырьмя стульями вокруг белого стола.

Не раздумывая ни секунды, Антуан набрал номер агента и уже через пару дней внес задаток. Семейство Фурье перебиралось в Париж. Большая часть мебели оставалась, что оказалось очень кстати. Хозяева сетовали, что только в декабре завершили капитальный ремонт и совершенно не планировали переезжать. А в прошлом месяце, к неописуемой радости всего семейства, мсье Фурье повысили – и теперь он станет большим и важным человеком в головном офисе банка в Париже, поэтому мадам Фурье и их малыши отбывают вместе с ним.

В новый дом Антуан переехал налегке: с одним чемоданом. Через пару недель ему пришлось наведаться к родителям и забрать сохранившиеся после пожара книги и картины. Они предложили выбрать несколько предметов интерьера из их дома на его вкус.

– Так тебе будет легче освоиться на новом месте, – убеждала мать.

Антуан заметил одну странность: оказавшись в другом городе, начинаешь особенно ценить телефон, плеер, любые мелочи, лежащие в чемодане, – то, что связывает с прежней жизнью. У него таких вещей осталось не очень много. Однако в родительском доме сохранилась фотографии, книги, жесткие диски с его музыкой и файлами с компьютера, статьи Селин, несколько игрушек Матье, забытых у бабушки и дедушки. У родителей он взял немногое: пару ламп из витражного стекла, диванные подушки с наволочками ручной работы и отцовские часы.

Нужно было осваиваться в новой жизни, но у Антуана не было сил на это. Он закончил пить транквилизаторы и перешел на спиртное, пытаясь присмирить боль, стучавшую изнутри, как заключенный по стенам своей камеры.

Зачем жить дальше, чем заниматься – Антуан не знал. Он не пытался встроиться во внешний мир: не знакомился с соседями, булочниками и парикмахерами. Даже сейчас, спустя полгода, вряд ли бы вспомнил лица кого-то из них. Разве что двух пожилых женщин, которые неспешно прогуливались по улице, неизменно здоровались с ним и встречались чаще других. У одной, кажется, была собака. Да, точно. Рыжий песик, похожий на спаниеля.

Попытки писать музыку заканчивались приступами головной боли. В голове царила беззвучная пустота, в теле жила боль, не находившая выхода.

Музыка не приходила. Она оставила его. Такого долгого перерыва у Антуана не случалось с пятнадцати лет. Новые произведения создавались не каждый день, но обычно промежутки между сочинениями редко превышали два месяца. До этого срока – и даже месяц после, учитывая обстоятельства, – Антуан не тревожился. Но после трех месяцев простоя его охватила паника.

Дождь – нескончаемый дождь – разбивался о крышу, дребезжал по окнам, стучался в двери. Осень казалась вечной. Однозвучные дни полынного цвета сменялись тяжелыми ночами – бессонными или наполненными кошмарами. Зима обернулась ветрами, холодившими шею, пронизывающими до костей. Антуан спасался алкоголем. Виски, абсент, текила и ром – всё было на один вкус. Даже вино «Шас-Сплин»[4] не прогоняло тоску.

Волосы отросли и падали на лицо. Антуан с трудом находил силы бриться по утрам, но щетина в зеркале на усталом, отекшем лице вызывала у него отвращение к самому себе. Небритость казалась Антуану низшей точкой падения, после которой не будет возврата. Надеялся ли он вернуться к нормальной жизни? В самом сокровенном уголке души теплилась вера в то, что боль имеет конечную точку, предел. И она не совпадет с конечной точкой жизни. Но чаще к нему приходили тревожные мысли о будущем, представлявшемся исключительно в черных красках. Ему тридцать пять. А кажется, что все сто.

Никогда прежде он не жил один так долго. Из родительского дома переехал в студенческое общежитие, где делил комнату с Пьером – веселым и благодушным парнем из Нормандии. После университета они еще какое-то время снимали квартиру вместе, пока Антуан не сделал Селин предложение.

Теперь никто не таскал продукты из холодильника, не стремился получить лучший кусочек. Как следствие, аппетит у него почти пропал. Приготовление пищи вызывало отвращение. Антуан изо дня в день вяло пережевывал бесконечные полуфабрикаты. А иногда и просто забывал поесть. Возвращаться домой тоже не хотелось, потому что вечером никто не зажигал свет. Никто его не ждал.

Особенно часто он вспоминал ночник в виде собаки в комнате сына. Когда очередная сказка была дочитана, а Матье уже спал, подложив ручку под голову, ночник источал мягкий приглушенный свет. Антуан мог сидеть так еще час, любуясь спящим ребенком. Иногда и сам засыпал в кресле.

Одиночество никогда не настигало Антуана, не разъедало так, как сейчас. Парадоксально, но в это время из его жизни почти исчезли люди. Друзья звонили в первые несколько недель после трагедии, выражая соболезнования, говоря дежурные слова утешения. Несколько человек приехали на похороны, но он смутно помнил тот день: всё слилось в одно бесконечное черное пятно – и два гроба рядом. Спустя месяц позвонили двое, которых он считал наиболее близкими, узнать, как он себя чувствует. Однажды написал его агент, спрашивая, когда он планирует вернуться к работе. Антуан ответил, что нуждается в отдыхе. Через пару месяцев звонки прекратились.

***

Бланш с тяжелым бумажным пакетом из «Карфура»[5] уже подняла руку, чтобы постучать в синюю дверь Антуана, но заметила крошечную щель. Легкий нажим – и дверь отворилась.

Она проскользнула в гостиную. Почти идеальный порядок нарушала только открытая деревянная шкатулка на журнальном столике, из которой выглядывали чуть пожелтевшие, сложенной вчетверо листы.

– Антуан! – позвала Бланш громче.

За спиной послышались быстрые шаги. Бланш неловко обернулась; пакет дернулся и выскользнул из ее рук, с глухим стуком ударившись о стол и шкатулку. Стеклянная бутылка с яблочным соком разбилась, и золотистая жидкость сквозь разорванную бумагу потекла на содержимое шкатулки.

В один прыжок Антуан преодолел расстояние, отделявшее его от стола, и вцепился в шкатулку. Он схватил верхние, сильнее всего намокшие бумажки и стал вытирать их о футболку.

– Дерьмо! Чертова девчонка! – Слова, вырывающиеся из его горла, более походили на гортанный рык.

Антуан разложил на столе несколько поврежденных листов с расплывающимися чернилами и обернулся к Бланш. Их разделяло метра полтора, но она все равно испуганно отпрянула. Он двинулся в ее сторону, широко расставив ноги и угрожающе выставив руку вперед. Под кожей соседа надулись мышцы и жилы.

Одним движением он схватил журнальный столик и швырнул в сторону. С тяжелым стуком тот ударился о паркет. На полу неопрятными кучками валялись смятые продукты.

Бланш задрожала. Сейчас он ее убьет.

Но вспышка ярости угасала.

Хозяин рявкнул:

– Убирайтесь и больше не показывайтесь мне на глаза!

Бланш повернулась и торопливо пошла прочь. До самого выхода ее спина холодела ждала того, что в нее полетит что-нибудь тяжелое. Но обошлось.

Антуан вернулся к желтоватым прямоугольникам, брошенным на диване, и к остальным, что остались в шкатулке, любовно их разглаживая. Американские марки и штемпели, чуть вытянутый вверх, но такой родной почерк. Слова тусклые, местами почти стерлись. «Боже, я едва не потерял всё это навсегда! Как же меня достала эта девчонка!»

«Он больной! Совершенно больной. Чуть не убил меня из-за каких-то бумажек. Если бы я испортила его телефон – другое дело. За это многие способны убить. Но бумажки? Что в них может быть такого?» – Бланш трясло. Она думала, что больше никогда не приблизится к этому психу даже на километр.


Глава 3

Месяц спустя

Погруженная в романтические мысли о Кристофе и грядущем лете, Бланш подходила к дому. У ворот отец оживлённо беседовал с широкоплечим мужчиной в темном костюме, Каштановые волосы незнакомца были аккуратно подстрижены. Наверное, это папин новый коллега, который собирался заехать за бумагами.

– А вот и моя дочь, Бланш. – Отец ласково улыбнулся приближающейся девушке.

Незнакомец обернулся. Это был тот самый сосед справа, о котором она почти успела забыть. Сегодня он выглядел свежее, чем во время их последней встречи. Более короткая стрижка ему шла, хоть и добавляла возраста.

– Антуан Делилль, – представился тот, слегка склонив голову.

– Очень приятно. Бланш Готье, – напряженно выговорила Бланш, скрестив руки на груди.

Ни один из них ни словом, ни жестом не выдал, что они уже знакомы.

Из дома послышался звонок телефона, и отец поспешил внутрь.

– Я должен извиниться за свое поведение во время вашего последнего визита. Бумаги, которые пострадали… это письма моей жены. Понимаю, это меня не оправдывает… То, что произошло, – трагическая случайность. Никакого умысла с вашей стороны не было. С моей стороны очень глупо вас винить в произошедшем.

– И вы меня простите, – ответила Бланш после паузы. – Мое желание помочь иногда переходит границы…

Она намазывала тосты маслом и конфитюром, но внутри уже царапалось любопытство.

– И о чем вы с ним говорили? – не удержалась от вопроса Бланш.

– Представляешь, этот Антуан – композитор. Пишет музыку для фильмов и известных исполнителей.

«Это объясняет фортепиано в гостиной. Значит, композитор…»

– А еще что-нибудь он тебе рассказывал?

– Да. Он раньше жил в Ницце, а сюда переехал после гибели жены и сына во время пожара.

– А что хотел от тебя?

– Сказал, что после переезда жил уединенно, потому что был раздавлен горем. Теперь хочет познакомиться с соседями. Ты расспрашиваешь, потому что он показался тебе интересным или подозрительным?

– Ни то ни другое. – Бланш рассмеялась. – Я видела его несколько раз. Он всегда казался мрачным и погруженным в себя.

Да, она о многом умолчала. Но не рассказывать же отцу, что однажды она провела ночь в доме незнакомого пьяного мужчины, а при следующей встрече этот самый сосед швырялся мебелью и едва ее не убил. Отец решил бы, что она не в своем уме.

***

В субботу Бланш спустилась к завтраку, напевая веселый мотив. По поникшим лицам родителей она сразу поняла, что что-то случилось. Вопрос повис в воздухе.

– Сегодня ночью умерла мадам Лабиш…Ее сын уже приехал. Занимается похоронами. – тихо произнесла мама.

– Он заберет Барни? – В голосе Бланш явственно звучала тревога.

– Ты всегда в первую очередь думаешь о собаках. – Насупленное лицо отца выражало неодобрение.

– Папа, мадам Лабиш уже нельзя помочь. А Барни – можно!

– Послушай… ты ведь еще не знаешь, нуждается ли он в спасении. Может, Анри Лабиш заберет его.

– Он и к матери приезжал раз в несколько месяцев. Старушка всегда говорила, как много дел у ее мальчика, что он даже минуты свободной не может найти. Похож он на человека, который возьмет пса?

– Можешь сама у него спросить про Барни.

– Так и сделаю.

Бланш решительно вскочила со стула и уже через полминуты хлопнула входной дверью.

– Анри? – тихонько позвала она, приоткрыв дверь соседского дома.

Непримечательный мужчина в черной одежде находился в коридоре и рылся в этажерке. Шуршали бумаги, из раскрытых ящиков виднелись части разноцветных вещей. Он повернул к вошедшей лицо. Небольшие бегающие глазки делали его похожим скорее на грабителя, чем на родственника умершей старушки. Сочувствия он не вызывал.

– Кто там?

– Меня зовут Бланш. Я из дома номер двадцать восемь.

– Что вам нужно?

– Я хотела выразить соболезнования. Ваша мама добрый… была добрым человеком.

– И?

– Я хотела спросить, заберете ли вы Барни к себе?

– Я только что потерял мать, а вы спрашиваете о какой-то псине?!

– Барни – не «какая-то псина». Он был любимой собакой мадам Лабиш. После вас она больше всех любила Барни. Я подумала, что вы захотите оставить его у себя как память о маме.

– Девушка, вас там… ну, вы точно не в своем уме!

– Где он?

– Откуда мне знать, где эта чертова псина? У меня что, других проблем нет?

– Барни! – закричала Бланш. – Барни! Иди сюда, малыш.

Сначала всё было тихо. Анри Лабиш наступал на нее, всем видом показывая, что хочет ее побыстрее выпроводить. И вдруг из кухни мадам Лабиш медленно вышел рыжий спаниель. Пес шел словно нехотя, опустив мохнатую голову. Бланш бросилась к нему.

– Я его заберу.

– Сделай одолжение.

Девушка подхватила Барни на руки и почти выбежала из осиротевшего дома, который еще вчера принадлежал милейшей мадам Лабиш.

***

– Ты ведь не хочешь сказать, что этот пес теперь будет жить у нас? – мрачно спросил отец.

– Папа, я постараюсь найти Барни хороший дом где-нибудь поблизости. Но если не получится, то да, он останется. Он и так пережил сильный стресс.

– И кого ты собираешься осчастливить своим новым проектом?

– Посмотрим.

Несмотря на уклончивый ответ, у Бланш уже появилась мысль, которая вызвала прилив сил. «Значит, я на правильном пути», – похвалила себя Бланш.

Она так поспешно уходила от Анри Лабиша, что не подумала даже попросить корм Барни, хотя очевидно, что у мадам Лабиш запасов для любимца хватало.

Вечером того же дня Бланш решительно постучала в дверь Антуана Делилля. Да, она помнила о своем решении не приближаться к нему ближе, чем на километр, но его искренние извинения в последнюю встречу и острая необходимость пристроить Барни изменили ее мнение.

Он открыл не сразу. За это время у девушки успела промелькнуть тревожная мысль: не вернулся ли сосед к прежним привычкам? Хотя в последнюю встречу он выглядел абсолютно трезвым.

Спустя несколько минут дверь распахнулась. Джинсы, синяя футболка. Никакой угрозы в его облике не чувствовалось.

– Можно войти? Мне нужно с вами поговорить.

Своей решительностью Бланш заставила хозяина отступить вглубь дома. Он кивнул в сторону, приглашая ее внутрь. По тону девушки Антуан заподозрил неладное.

– Чем обязан?

– Ночью умерла мадам Лабиш, соседка из семнадцатого дома.

– Понятно.

– У нее остался пес – трехлетний спаниель Барни. Ее сын, Анри, не хочет о нем заботиться. Барни нужен дом. Я работаю волонтером в собачьем приюте, но мне бы не хотелось отдавать его туда. Лучше, если Барни сможет остаться где-то поблизости от прежнего дома – в знакомых местах. Я подумала, что вы могли бы взять его к себе. Он вполне здоров и при хорошем уходе проживет еще лет десять, а то и больше. У вас никого не осталось… и у него тоже. Вы могли бы помочь друг другу.

– Бланш, вы это всё на ходу придумываете? – отстраненно проговорил Делилль, скрестив руки на груди.

– Послушайте, Антуан, Барни уже сегодня негде жить.

– Почему бы вам не оставить его себе?

– Если не смогу найти ему дом, то так и сделаю. Но мне кажется…

– Вот именно – вам кажется.

– Вы всегда такой нетерпимый?

– А вы всегда знаете, что будет лучше для меня, Барни и всех окружающих?

– Нет… – Бланш понуро опустила голову, но в следующую секунду вновь посмотрела на Антуана. – Может бы, вы хотя бы посмотрите на Барни? Вдруг вы друг другу придетесь по душе? Не отказывайтесь сразу. Что вы теряете?

Антуан вздохнул.

– Хорошо, пойдемте, – неохотно согласился Антуан. В глубине души он все же чувствовал себя обязанным настойчивой активистке. Он перестал пить.

Первые дни после решения завязать с алкоголем был самыми трудными: ноги сами поворачивали в сторону бара, рука в магазине тянулась к бутылке виски. Антуан отвлекал себя долгими прогулками по Лиону, временами катался на велосипеде по набережным зеленоватой беззвучной Роны, поднимался улочками Старого города на холм Фурвьер[6], брел от площади Сен-Поль с одноименным зданием вокзала к югу до старой Еврейской улицы с ее старинными домами богатых лионских торговцев, смотрел на оживающую природу в Парке Золотой Головы[7], проводил пальцами по шершавой коре деревьев.

Носились ли с цветка на цветок, громко жужжа, насекомые, вздрагивали ли молоденькие листья от ударов крупных дождевых капель, шелестел ли по рельсам белый трамвай, похожий на мурену, уводила ли в неизвестность лестница Старого города – всё открывалось перед Антуаном словно в первый раз. Он старался жить настоящим. Вытирал мокрое от пота лицо бумажной салфеткой, пил теплую воду из бутылки, нагревшуюся на солнце во время прогулки. Она не заглушала жажды, но именно жажда напоминала Антуану, что он еще жив. Ему вспомнилась книга Френсис Бернетт «Таинственный сад» из далекого детства. Казалось, Лион – это его таинственный сад, в котором всё неизведанно и всё принадлежит ему.

# Примечания

1

Café noisette (фр.) – кофе орехового цвета с небольшим количеством сливок (название переводится как «фундук»).

2

Помпье – пожарные, служба спасения, скорая помощь, которых вызывают в подобных случаях.

3

Негреско – знаменитый отель в стиле неоклассицизма на Английской набережной в Ницце, символ Лазурного Берега.

4

Вино «Шато Шас-Сплин» – по легенде название родилось благодаря лорду Байрону, который на отдыхе заметил, что местные вина способны «изгонять хандру» («chasser le spleen»).

5

Карфур – сеть французских супермарекетов.

6

Фурвьер – холм на западе Лиона и центральный квартал, расположенный на этом холме. Поселение на вершине холма было основано еще римлянами. В настоящее время на нем расположены античный театр, античный Одеон и храм Кибелы.

7

Парк Золотой Головы расположен на севере Лиона. Это один из крупнейших городских парков Европы, занимающий 105 гектаров, на которых находятся озеро, зоопарк, ботанический сад, развлекательные и спортивные объекты.