Татьяна Кадулина
Проклятый берег

1

Мать силы не жалела: коленки у Варюшки стали синие. Не беда, но вот правое плечико саднило так, что окно больше девичьим усилиям не поддавалось. Оттого Варя скреблась в иссохшую раму, словно загнанный зверь:

– Выпусти! Выпусти меня! Пропала! Пропала-а-а-а!.. – выла она в рукав, заливаясь горючими слезами и стараясь не смотреть на луну. А луна, как на грех, стояла полная, словно налитая молоком грудь. И свет из неё сочился – затягивал в тугие петли.

Сколько времени баба Нина вслушивалась в ночные шорохи, не счесть. От каждого скрипа Вариной кровати сердце её, как с обрыва, ухало в тёмную жижу страха, но как только из-за стенки донеслось знакомое шипение, она собралась – ощупью дошла до кровати, замахнулась, ударила. Один раз, второй, третий. «Не дам! – Не узнавая свой голос, орала, не помнила себя, и лупила, лупила, по чему придётся, иногда пустоту, но чаще по холодной коже. «Не пущу! Не пойдёшь!». Жалость к девчонке горела, придавала ладоням силу. Наконец тишина. К рассвету, как только Нина, просидевшая всю ночь на полу, почувствовала занемевшее тело, начала молиться: их обычно находили с петухами. Через окошко послышался вскрик, топот, потом женский вой; хлопанье соседских калиток, гул приближающихся к реке возбуждённых голосов, всё громче и громче; чавканье увязающих в речной тине сапог, дружное мужское «Взяли!», плеск воды, бормотанье и протяжное женское «О-о-о-о-о-ой!». Нина убрала волосы под платок и, шатаясь, встала.

– Я терпела как могла, мам!

– Простокваша на столе.

– Ну дай сказать…

– Шить на тебя! Молчи, проклятая! – Мачеха взрывалась бранью, еле держась за шершавый дверной косяк. – Как поешь, иди малину собирать, кусты ломятся! И ноги сейчас же вымой, поди опять грязь в дом нанесла!

Варя едва успела скрыться в предбаннике, как толпа деревенских мужиков с вскинутыми на плечи ружьями подошла к плетню. Нет, не слышали, ни голосов, ни драки. А откуда очередной утопленник рядом с её домом – так их каждые весну и лето в эту сторону течением сносит. Что ж теперь делать, чай не новый дом у старосты просить. Дом бабы Нины – на окраине деревни Низовки. По весне мутная зелёная вода разлившейся речки Шоши покрывала всё вокруг, но избу каким-то чудом не трогала, та стояла сухая. Крестьяне шептались, будто бабка с падчерицей̆ ворожат, и нелюдимых жительниц обходили стороной.

– Пусть так, – вздохнула баба Нина, вытирая мягкое козье вымя. Она вышла из хлева и проверила, заперта ли изба на сколоченный женской̆ рукой̆ дубовый̆ засов. – Лучше так, чем по миру наша тайна пойдёт.

Тайну эту не зря держали за семью печатями.

Вот уже пару лет в Низовке пропадали мужики. Только летом и только на полную луну, рыбаки находили в реке утопленников. Спины их были исполосованы рваными ранами, как будто кожу драли длинными звериными когтями. Замерший ужас на лицах, одежда грязная, а деньги если у утопленников и водились, то лежали нетронутые. Сразу стало ясно, что не воры промышляют у речки, а дикий зверь. Только облавы не помогали, как ни сторожили охотники тот берег реки. А к третьему мертвецу и вовсе заметили, что парней находят, как на подбор: буйных, горячих, пьющих, с тихими жёнами да битыми ребятишками. После похорон на людях вдовушки по таким выли белугой, а по ночам облегченно крестились за упокой. Ничто не помогало найти душегубца, и пошла по деревне молва, будто бесплотная неведомая сила сама наводит в деревне порядки. Прознав о том, земская полиция, ведавшая порядком в Низовке, усмехаясь, отправила разбираться с «неведомой силой» своего лучшего унтер-офицера.

2

Хороший был мужик Илья Богомолов. Добрый, смелый. В юности не в каждой избе мог в рост встать, да оглоблей звать боялись – силы в нём было немерено. Копну золотистых волос назад ручищей отбросит, а рукава у рубашки по швам идут, и глаза как небо в ясный день, голубые. Даже хромота на правую ногу после контузии при штурме Карса его не портила. Осиротев в пятнадцать, спустя два года Илья был забрит в рекруты по жеребьёвке, а оттуда прямиком на турецкий фронт Крымской кампании. Служил храбро, потом сам полковник Куколевский, командовавший кавалерийским полком, произвёл крестьянина в чин унтер-офицера. Правда, по ранению в ногу дорога в армию ему была закрыта: первое время по ночам бедро прошивало такой болью, что выть Илья научился, закусывая рукав рубашки, – почти беззвучно, чтобы никого не пугать. Хотел он того или нет, но жизненный путь попетлял-попетлял и вывел-таки Богомолова на борьбу с преступниками – в это время хорошо зарекомендовавших себя военных, не пригодных к службе, но знавших грамоту, забирали в полицию, едва те покидали госпитали.

Начальник полиции Бежецкого уездного Правления, куда распределили по Крымской Богомолова, перед отбытием в Низовку напутствовал недолго: не задерживаться, девиц обходить стороной, первого попавшегося пьяницу схватить, привезти, осудить и дело с концом. Дескать, не нравится ему вся эта затея, подчинённых мало, а тут не пойми куда. Ещё жениться надумает. На что унтер-офицер ухмыльнулся только и по привычке рапортовал с безупречной военной выправкой: «Разберёмся, ваше благородие!».

Расположил староста его у бездетного вдовца Дрожжина, и, едва улеглась пыль, вздыбленная унтер-офицерским конем, понеслась по Низовке молва – как всегда бывает. К концу дня матушки недовольно покрикивали на дочерей, а отцы, ругая городские порядки, сплевывали жеваные колосья и сбивались у поля в кучки: разве можно неженатого парня в деревню пускать, да кто б их слушал! Каждой девке в тот вечер нашлась работа по дому, вот и стоял вечер непривычно тих.

Выспавшись с дороги, унтер-офицер пошёл прямиком к злополучной избе у реки. Темнело. Земля, у берега после дождя ещё влажная, комьями летела из-под сапог. Илья остановился заправить потуже форму, а подняв глаза, увидел странную картину: спиной к нему, по тонкую щиколотку в воде стояла девчоночка. Мокрые чёрные волосы метал ветер, белое платье липло к бёдрышкам, будто в нём уже в воду ходили. Богомолов решил справиться о хозяевах дома.

– Не подходи, Илья Иванович, – неожиданно раздался у уха женский голос.

Офицер остановился, отмахнулся от голоса, как от мухи. Покрутил головой по сторонам: пусто. Почудилось – вокруг ни единой души, только девчонка в воде не то дурачится, не то танцует, раскачиваясь беззвучной музыке в такт. Богомолов шагнул к реке.

– Не подходи, говорю!

– Ишь ты, что такое? – крикнул Илья негромко куда-то вверх, вспоминая, где могло напечь голову. Отец воспитал его набожным, но не суеверным: «Баба пусть в домовых верит, коль заняться нечем, а мы – только в крест».

Илья чуть быстрей зашагал к реке, ругая Дрожжина, заколотившего окна после смерти жены так, что от духоты в доме было невозможно спать. Девчонка тем временем, перестав качаться, не оборачиваясь, медленно пошла под воду.

 «Вот тебе и утопленники! Сами топятся, черти!» – только и успел подумать Богомолов, увидев, как тоненькая фигурка скрылась из виду.

Вот-вот или голова, или белое платье должны были показаться из воды, но вокруг лишь едва колыхалась мутная гладь.

– Вернись! – забежав по пояс в реку, заорал офицер.

– Уезжай, нельзя тебе оставаться, – задыхаясь, прошелестел у уха женский голос, и в ту же секунду рядом с офицером взметнулся огромный чешуйчатый рыбий хвост. Мгновение, и мириады брызг из-под его тяжести заслонили всё вокруг.

Искал ту девчонку Богомолов, пока окончательно не стемнело. Будто во сне метался он по берегу, нырял, в изнеможении садился на камни, скоро же вставал, звал её, сложив ладони у рта трубой, шарил по вонючей тине в прибрежных кустах палкой, изучал горизонт. Искал у воды, под водой. Пусто. Под конец, не сумев объяснить ничего из уведенного и услышанного, убедил себя, что с дороги всё привиделось, и растерянный вернулся в деревню, решив расспросить бабу Нину на следующий день.

«Почудилось, точно. Привиделось. Бес попутал, прости Господи», – убеждал самого себя Илья перед сном. Правда, вечером, смыв ледяной колодезной водой палящее солнце, он на секунду вспомнил раскинутые в стороны руки простоволосой девушки. Они так ясно рассекали в его памяти воздух, будто пытались вытащить и сделать явью давнее воспоминание. Как парили двуцветные ленты, вплетённые в косу любившей хороводы Глафиры – бывшей неверной невесты…воспоминание. Очнувшись, Илья вытер капли, бежавшие по подбородку, и от навязчивых мыслей отмахнулся: всё от лукавого. На следующее утро он толкнул калитку той странной избы на Низовской окраине, рядом с которой находили утопленников. Во дворе его будто ждали внимательные карие глаза.

3

– Чай, Илья Иванович к нам пожаловал? – Женщина лет пятидесяти перебирала во дворе туесок малины, но как только Богомолов зашёл во двор, её левая рука с красными кончиками пальцев застыла с горстью ягод. Мокрые светлые пряди волос, выбившиеся из-под набойчатого платка, надетого сразу, без берестянки, прилипли к вспотевшему лбу. Щёки – гладкие, но тусклые, больные. Фигура ладная, но будто сухая. В девичестве женщина явно слыла красавицей, но сейчас пышный цвет смывало с её лица и тела смертельной тоской.

– Здравствуйте, тогда я без представления к вам…

– Заходи, батюшка, заходи. – Женщина пошарила свободной рукой по лавке, проверяя, есть ли место, и знаком пригласила Богомолова сесть рядом с собой.

«Слепая, что ль?» – подумал он.

– Слепая, слепая. Дивиться нечему, отец мой, неужто тебе в деревне не сказали?

– Не сказали. – Богомолов удивлённо всмотрелся в глаза женщины. Первое впечатление обмануло: пустой, обращенный не к свету, а к звукам взгляд. Точно слепая. – Вы – Нина Ковалёва?

– Я.

– А муж ваш? – Богомолов огляделся: изба деревянная в три окна, сенца, двор, амбарчик с худой крышей. Издалека было видно запустение в хозяйстве, отчаянно латаемое женской рукой. Двор едва держался, в маленьком хлевишке от силы поместилось бы три овцы.

– Гей, ничего-то, я смотрю, тебе обо мне не сказывали. Муж мой, Иван Ковалёв, года два, как умер.

– А живёте с кем?

– И этого не знаешь? Иль выведываешь так? С Варюшкой. Хорошая девочка, хозяйственная, добрая, тихая. Семнадцать ей вот исполнилось, но не наша, сиротой круглой взяли.

Она замолчала. На серый подол холщового сарафана из сжатого кулака закапал алый ягодный сок. Богомолов хотел было сказать про сок, но под ногами женщины что-то блеснуло на солнце, привлекая внимание, – то ли монета, то ли пуговица.

– Ой, слепая, что натворила, а! – хлопнула себя по коленям Нина и принялась на ощупь вытирать рукой с подола ягодные струйки.

– Где падчерица ваша? Варвара? Вам бы руки вымыть помочь… – Богомолов решил воспользоваться случаем заодно расспросить и девушку, но не тут-то было.

– Варя моя в лесу. Далеко. Не надо никого звать, сама слажу, не впервой. Не серчай, Илья Иванович, но рассказывать мне нечего. Про тех утопленников ни сном ни духом. Сам видишь: хотела б видеть, да не могу. – Женщина кое-как обтёрла руки о тряпицу с плеча, отставила туесок и босыми ногами зашлёпала к избе.

Богомолов наблюдал за ней. Ещё утром он прошёл по соседним домам и собрал у словоохотливых баб все относящиеся к реке деревенские сплетни. Слушал истории об утопленниках: как жили, где были перед смертью, какими их находили и когда. Одно к одному шло, что все убийства случались летом на полную луну. Находили убиенных в одном и том же месте – на берегу Шоши чуть ниже по течению, точно, где офицер видел девчонку. Что до неё – никто из деревенских по описанию не смог назвать даже имя. Худых темноволосых девиц было предостаточно, только вот все они в тот вечер или сидели дома, или были под бдительным присмотром родителей на полях. В реку же с того берега уже года два никто не ходил, даже утром на стирку – страшно. Ковалёвы жили к воде близко, за домом можно было разглядеть вытоптанную дорожку. Могли не слышать или врут? Унтер-офицер осмотрелся. Здесь было тихо, тяжко и смирилось с положением слепой вдовы с падчерицей на руках. Только вот непростой быт Нина Ковалёва держала в маленьких кулачках уверенно и крепко, мужику тут места не было. Словно подтверждая его мысли, неожиданно поднявшийся холодный ветер хлестнул унтер-офицера по щеке. За околицей хрустнула ветка. Он опомнился, поковырял носком сапога землю там, где видел блеск. Из серой пыли показался медный бочок с орлом – такие пришивали на мужские шинели. Странно. Богомолов поднял бледно-розовую натёртую пуговицу и осмотрелся. Взяться с мужских одежд ей в этом женском царстве неоткуда. Вздохнул: «Значит, врёт».

Ветер усилился, сорвал с Богомолова шапку и вихрем унес за околицу. Он выбежал со двора; поймав шапку, оглянулся на избу, сощурился, закрывая глаза от солнца: пусто. Женщина не выйдет, разговор за тем был окончен. Возвращаться не хотелось, да и не за чем. Бабка хитра. Недаром её не любили в деревне. «Странная, бедовая!» – тянули на улице, едва услышав имя. А вот про падчерицу – ни слова. Обучалась ли грамоте, сватались ли к ней – никто не знал. Будто и не девица вовсе, а эдакий бесплотный дух. Только сёстры Дрожжина, которых с Богомоловым одних не оставляли, шептались, слушая мужские разговоры, будто падчерица и не родная дочь Ковалёвых вовсе.

– А чья? – бросал за братово плечо им Богомолов.

– Водяного! – разливались девушки в звонком хохоте. Вот и пойди пойми, где здесь правду искать.

«Укрывает, – рассуждал по дороге домой Богомолов. – Укрывает беглого преступника, который здесь промышлять взялся. Может, по доброй воле, может, боится. Только вот страху в ней ни на грош». Пройдя половину пути, Богомолов решил вернуться к реке. Брать преступника, и дело с концом. Он свернул с доброй дороги на кривую тропинку, ведущую к берегу. Утром перед зноем шёл дождь, и сейчас от полуденной земли до сих пор опьяняюще пахло крапивой и кашкой. Берег был непривычно тих. Так тих, что Илья с досады сел на влажную землю. Возьми любую другую деревню, любой уезд – мелкое место реки в это время будет усыпано ребятней. Мальчишки будут дразниться, шуметь, таскать у девчонок в кусты сарафаны. А тем со стиркой купаться и вовсе не велено, но уж больно хочется, и как домой идти, непонятно. Илья встал, осмотрел рябоватую тёмную гладь реки. Никого. Солнце начинало палить шибче, суконная шапка с мерлушковым околышком от зноя не спасала, наоборот. Илья лёг на мягкую прохладную траву и закрыл глаза.

«Место хорошее, а слава у него – брось. Да и не только слава», – успел подумать, как вдруг голос рядом пропел: «Вот и свидились».

4

– Батя!

– Чего?

– Вырежи свистульку!

– Да ну тебя.

– Ну, бать, ну вырежи, а! Ну, вырежи!

– Ишь ты, сейчас как возьму прут… – Иван Богомолов потряс громадным кулаком в сторону сына и пошёл за прутом. Восьмилетний Илюшка побежал за ним, шлёпая по мокрому песку босыми грязными пятками, чтобы подсмотреть, как батя небольшим топором будет обколачивать ивовый прут, снимать «чулком» нежную кору и затем протянет сыну свистульку.

Унтер-офицер открыл глаза, отодвинул с лица шапку, резко сел. В руках у него была детская свистулька. Но что удивительней – солнце загораживал старик.

– Батя?! Ты чего здесь?

Стариком отца Богомолов совсем не помнил. Тот ушёл сразу за женой, молодым, только Илья из детства вышел. Лихой удали, силы был мужик. В своём доме вникал в каждую мелочь, каждая овца имела у него имя. Вся деревня ходила к Богомолову просить совета да делиться страдой. Жена-красавица нальёт тебе из глиняного кувшина домашнего пива, посадит на лавку, уведёт маленького сына, а Иван, слегка ссутулясь, сядет рядом – слушать. За лучший янтарный мёд, дух от которого не выветривался целую зиму, да за душевность любила Богомоловых вся деревня, пока из них не остался один Илья. Тот, потеряв обоих родителей разом, горевал долгие годы. Только спустя пять лет наконец задышал, оклемался, а то даже ложка каши иной раз вставала поперёк горла.

И вот сейчас младший Богомолов сидел от знакомых сгорбленных плеч на расстоянии вытянутой руки. Отец состарился: будто он и не он одновременно. Ноги тощие, узловатые, обуты в ивовые грубые коверзни – лапти из мочала. С полов рубахи капают грязные капли. На руках отросли синие крючковатые ногти. Волосы длинные, седые спутались клоками. Только вот глаза такие же голубые и добрые, только будто водянистые и припухшие слегка.

– Ш-ш! – Старец, приложил палец к мёртвенно-белым губам. – Не шуми, чёртов конь, слышь, скачет?

– Сом? Бать, ты чего? Пусть себе плывёт. Ты как здесь? Неужто свидеться пришёл ко мне? – Илья встал, посмотрел сверху вниз на старика и тронул было его за плечо, но тут же одёрнул руку. Под белой рубахой была не человеческая плоть, а мягкая, булькающая жижа. Старец оскалил скверные зубы, сверкнул мутными глазами и, вмиг переменившись, произнёс глухим скрипучим голосом:

– Посули.

Илья хотел было осенить себя крестным знамением, но неведомая сила будто держала его за руки. Старец сделал шаг назад, и из рубахи вывалилось безобразное брюхо.

– Посули! – ребячливо протянул он.

Илья отступил. Вокруг было тихо, трава послушно гнулась от лёгкого ветра, птицы умолкли, только вода в реке перешёптывалась плесом.

– Что тебе, бесова тварь, от меня надо?

– Посули мне дар, Илья Иванович, тогда отпущу. Глянь-ка, куда тебя занесло!

Вмиг Илья почувствовал воду в сапогах. Странным делом вместо шёлковой поляны на берегу оказались они со старцем по щиколотку в реке среди тростников и осоки. Дед, ещё больше сгорбившись и пританцовывая, хлопал в ладоши: «Приходите на Илюшку смотреть!». Воду вокруг стало пучить, показались рыбьи головы.

– Посули! Посули! Посули! – слышалось со всех сторон.

Диво, но Илья начал уходить под воду, словно стоял не в резвой, впадающей в Волгу Шоше, а посреди болотной топи. Не чувствуя ног, унтер-офицер замолотил по воде руками. Край её уже доходил ему до груди. Сила, тянущая Богомолова вниз, не ослабевала, наоборот, сопротивляться ей было почти невозможно.

– Посули! – ехидно тянул старец, и всё рыбье стадо будто вторило ему: – Посули!

Всё это было похоже на дурной сон, и Илья вертел головой, силясь проснуться. Вода уже покрывала ворот. Старец уселся на воду, будто на невидимый трон, рыба, давя друг друга, сгрудилась от него по обе стороны. «Водяной!» – только и успел подумать Илья, как сила рывком утянула его под воду. Дышать стало нечем, глаза в мутной воде едва разбирали полоски пробивающегося солнца, ноги, намертво связанные, уже касались дна. Ждало его не пробуждение, а верная гибель. Звать на подмогу было поздно.

«Посули пуговицу!» – послышался где-то у уха женский голос. Уже обессилевший от сопротивления, Илья не понял, о чём он.

«Отдай ему пуговицу, которую во дворе нашёл!» – послышалось снова. Илья не сразу нащупал карман, но, поборовшись с мокрой тканью, вытащил-таки медную круглую пуговицу и рванул руку с ней из последних сил вверх, наружу. Путы мгновенно ослабли.

– То-то же! – довольно проскрипел водяной.

5

Где-то над головой громозвучно запела пустельга. Бледно-голубое небо стягивало облака к закату. Лучи остывающего солнца ласкали зеркало реки, оставляя за собой золотистую переливающуюся пыль. Ветер изредка покачивал кроны сосен и морщил водную гладь. Илья поднял тяжёлую голову, за ней плечи, собрал под себя локти, оттолкнулся и медленно сел. Голова и шея – будто раскаленный свинец заливали в темечко. Он пытался гнать от себя сон, стараясь дышать глубже, ровнее, но ничего не выходило. Дыхание сбивалось, застревало где-то в груди шерстяным клубком. Попытка встать разлила боль от затылка по шее к самой пояснице.

– Ишь тебя, друг мой, как шатает! Чего это ты здесь? – Дрожжин отодвинул доходивший ему до плеч зелёный рогоз, укрывавший полянку, где сидел Богомолов. Спиридон держал небольшой туесок, видно, собирал стрекоз на прикормку.

– Ба! Да ты, небось, из питейного идёшь?

– Не был я в питейном, – ответил Илья, растирая шею и стараясь меньше смотреть на солнце. – Уснул, видать.

Садиться рядом Дрожжин не стал, но протянул Илье руку и напряжённо всмотрелся в гладь реки.

– Вставай, Илья Иваныч, не дело тут засиживаться. Сумереки собираются.

– А что? Пусть себе собираются. – Илья схватил покрепче поданную руку и, охая, кое-как встал. Спиридон протянул ему бурак с домашним холодным квасом и, медленно отступая от реки к деревне, тихо продолжил:

– Водяной придёт позабавиться, луна полная сегодня.

– Какой водяной ещё? – крикнул ему в спину Богомолов, – Вы тут с ума посходили все, и меня в могилу сведёте! Видел я твоего водяного во дворе у Ковалёвой!

– Нины, что ль?

– Нины, Нины. Ковалёва, с падчерицей, которая, вон за изгородью дом. Бьюсь об заклад, знает, что тут творится. Ты посчитай!.. – Илья остановился и показал рукой в сторону дома Ковалёвых. – Ты посчитай: тут версты нет, а она ничего не слышала, не знает!.. Думает, небось, управы нет на неё. Так я найду!

– Слышь, Илюша. Ты б это… с Нинкой не связывался. – Дрожжин, не останавливаясь и не поднимая глаз от выжженной солнцем травы под ногами, сплюнул в сторону, куда указывал попутчик.

– С чего это?

– А с того, что хорошая она баба, но бедовая.

– Заладили!

– А я тебе говорю – бедовая. Кого хошь спроси: любой скажет. – Дрожжин ускорил шаг, так что Илья еле поспевал. – Сама она с верхней Шоши. Село Воскресенское, что через мост, знаешь? Дворов пятьдесят, наверное, в нём.

– Знаю, знаю, и?

– Так вот Нину к нам лет двадцать назад привез её брат и оставил здесь у Остафьевых на попечение. Вроде как у господ в доме работать. Было ей уже лет тридцать, красивая баба – кровь с молоком, волосы чёрные, как уголь, ресницы такие, ух! – Дрожжин сжал кулак и потряс им у лица. – Не замужем. Остафьев Григорий, барин, глаз на неё сразу положил, не успели с телеги снять. Ну и к зиме понесла Нина ребятёнка, чьего не говорила, но и без того ясно. Брат её больше к нам не являлся, других родственников никто не видел. Дворовые девчонки помогали ей понемножку, зная Григорьев характер. Жалели дуру.

– И?

– Ты мотай на ус, Илья. Поспрашивай про Гребнёва Сашку, про Ваньку Косматого. Все из наших, пропали в тот же год, что её привезли. Да что далеко ходить – муж её, Иван, как, думаешь, умер?

– Утопился поди, – усмехнулся Богомолов.

– Верно. И жена его первая – тоже.

– От которой дочь осталась?

– Какая дочь?

– Падчерица Нины. Варвара, что ль… С кем сейчас Нина живёт. – Илья остановился, нащупывая неизвестно откуда всплывшие воспоминания о сне про водяного и пуговицу. Воспоминания были неясные, Илья пытался уловить, что именно видел, но бродил как в тумане и помнил лишь ощущения. На кончиках пальцев осталась только гладкость пуговицы и холод плеча старика, под кожей которого булькала жидкость. Больше ничего.

Дрожжин, приняв растерянность офицера за озарение, остановился, поправил шапку, отхлебнул квасу, утёр рыжую бороду и протянул бурак.

– Будешь? Варвара-то не дочь им обоим. Сиротой забрали, когда той было годков шесть. Отец ейный, Серафим, покойный. Ох и лютый был мужик – гонял семейство по всей деревне, что зимой, что летом. Никого не боялся. Да никто и не пытался супротив него идти. Огромный был, как медведь. Вот в один из дней дом и поджёг, хотел семью спалить, да только сам и не выбрался. Никто не выбрался, одна девчонка осталась. Ковалёвы, бездетные, её к себе и забрали.

– Как это бездетные? Она же понесла, сам говоришь, от барина.

– А не донесла. До срока разродилась – не выжил мальчишка. Остафьев её в ту же ночь велел из дома гнать. Так она тут и оказалась. Ковалёв вдовый ходил, ему к лету хозяйка нужна была, так и поженились.

– Умер он у реки?

– У реки, у реки.

Дальше до деревни шли молча.

Илья встал на рассвете. Сёстры Дрожжина у бабьего кута рядом с печкой уже рубили капусту на пироги. Стараясь никого не беспокоить, он вышел во двор, плеснул себе в ковш студеной воды, посмотрел в прозрачную воду, но не успел поднести ковш к губам, как откуда-то издалека сначала тихо, а потом всё пронзительней стал разноситься по деревне женский крик. Крик затих всего на секунду, и Илье почудилось будто туманное утро с его росой на кончиках листьев и жужжанием пчел в яблоневых ветках остановилось. Но крик послышался снова, и уже не один, а несколько голосов приближались к дому Дрожжина и тянули страшное: «Утопи-и-и-и-или!».

6

Гул нарастал. Во двор начали выскакивать девки, на ходу вытирая руки. Расталкивая их, появился заспанный Спиридон в зипуне и портках. К дому первыми подбежали полуголые, согнанные с печей ранним известием ребятишки. За ним неслись сосед-охотник и рыжие братья Ивановы, стерёгшие по ночам табун. Следом во двор ворвались кое-как одетые Ефросинья Маклакова с мужем.

– Отец наш!.. – задыхаясь проревела Ефросинья, падая перед Богомоловым на колени. – Спаси, отец наш, Илья Иванович! – проорала она из последних сил и упала в руки едва подоспевшему мужу. Тот растерянно схватил бесчувственную Ефросинью и поднял на Илью враз выцветшие глаза:

– Феденьку утопили!

Тут же во дворе Дрожжиных началась суматоха. Бабы вскрикнули, похватали снующих ребятишек, потащили в дом. Девки тоненько одна за одной завыли, мужики принялись ругаться, сплевывая на дёрен. Кто-то стоял молча, закрыв глаза. Кто-то, наоборот, всенародно обращаясь к небу, кричал, воздевая руки. На таких вышедший в поддёвке Дрожжин шипел: «Цыть!» и велел убираться с глаз долой. Несмотря на это, Богомолов заметил, что люди стали прибывать. Он стоял рядом с Маклаковыми, отцу успели поднести водки, Ефросинью кое-как привели в чувство, и тщетно пытался выспросить у них про сына. Родители безжизненно смотрели перед собой. Но ни один из них так и не смог толком объяснить, что случилось. Худо-бедно выяснилось, что нашли старшего из детей Маклаковых, семнадцатилетнего Федю, охотник и шедшие за ним с ночного выпаса Ивановы рано утром, едва принялась заря. Старый седой охотник так отчаянно звал на помощь, что братья ринулись к злополучному берегу, хоть раньше и обходили его другой стороной. Младший из Ивановых, что побойчее, рассказал, мол, Федька лежал в камыше ничком. Рубаха на нем изорвана, спина и руки в длинных царапинах, голова мокрая, неестественно свёрнута набок. Охотник велел Ивановым на тело не смотреть, а звать бегом на помощь. Сам он, ругаясь беспрестанно, добавил, что рот у парня был открыт, будто мальчишка пытался хватать им воздух, и из него торчит жухлая чёрная трава. На этих словах Ефросинья снова упала на колени перед Богомоловым и затянула своё: «Батюшка, найди! Найди душегубца! Всё отдам, батюшка, только найди!». Не сговариваясь, Дрожжин с офицером молча зашагали к реке. Люди со двора двинулись было за ними, но Илья, резко обернувшись, разрешил идти только отцу и нашедшему тело охотнику. В дороге красный от слёз отец Феди рассказывал, что-де мальчик его был тихим, спокойным, в драки не ввязывался, иногда оставался работать в городе. Невесты у него не было, рябоват был, да и телом хил. Из друзей – братья да сёстры.

– Как он мог оказаться ночью у реки? – Илья понимал, что спрашивать Маклакова за взрослого сына бесполезно, но решил попробовать.

– Ума не приложу! – воскликнул в ответ тот.

«Ну конечно, все они у вас дороже золота, а как случились что – видеть не видели, знать не знали…» – сердился Богомолов. «От реки до деревни версты три, – рассуждал он про себя, – добежать, может, и быстро получится, а вот дойти… Хотя дорога наезженная, хорошая».

– А конь есть у вас? Ездил Федя? Может, вы его скотину пасти в ту ночь отпустили?

– Да какая скотина, один у нас, батюшка, конь, старый, гнедой! Мы его только на работы по весне запрягаем…

– Как же это он, получается, пешком сюда ночью добрался? Темно же, хоть глаз выколи!

Показалось злополучная поляна, Илья прибавил шагу, и первым добрался до накрытого сукном тела Феди. Всё, как рассказывали: рубаха – в мелкой ряске, изодрана на спине и рукавах, глаза выпучены, изо рта торчит не то трава, не то водоросли. На берегу крови нет. Значит, утопили.

– На полную всё видно, – вдруг вмешался в разговор брат погибшего, увязавшийся и молча меленько семенивший за отцом брат убитого. – Они и выходят на полную только.

– Кто выходит? – изумились одновременно Маклаков и унтер-офицер.

Мальчишка лет пятнадцати был так же худ, как брат, тот же нос, те же волосы и глаза, только лицом чист. Его узенький подбородочек дёргался, видно было: не хотелось выдавать тайну. Волосы кудрявые и светлые спутались, он принялся разбирать их пальцами, переживая за то, что собирался сказать.

– Так русалки.

– Какие русалки?! – заорал Маклаков. Он попытался было замахнуться на сына, да сил было только что тащить тяжёлые ноги.

– Ясно всё, – вздохнул Богомолов.

Мальчишка поравнялся с офицером.

– Я не вру! Он к русалкам с весны каждую полную луну ходил! Пели они ему, хорошо с ними было… Он на одной жениться летом собирался! – выпалил горячо он, но, увидев взгляд отца, не отрывавшийся от мёртвого сына, опустил подбородочек к груди и тихо-тихо, морщась, совсем как ребёнок, заплакал.

Илья накрыл тело обратно и принялся ходить по берегу, посматривая в сторону дома Ковалёвых. «Конечно, она ничего не слышала, не видела, а если падчерица?» – подумал он, отодвигая руками рогоз. Высокая трава пришла в движение, где-то у кромки река гулко зашлась плёсом.

– Кто здесь? – крикнул Богомолов.

Дрожжин и охотник обернулись, Маклаков продолжал стоять над сыном не шелохнувшись. Тишина. Илья шагнул за рогоз, и высокая трава сомкнулась за его спиной. Налетела мошкара и слепни, жужжа, вмиг облепили одежду, пытаясь добраться до плоти. Офицер чертыхнулся, замахал руками и вернулся к реке. К берегу другой дороги не было: тропинка к дому Ковалёвых – вон до него рукой подать, и вторая – наезженная колея в деревню.

За это время отец, никого не слушая, взял тело сына на руки и медленно понёс, не накрывая, как есть, домой. На робкие предложения телеги наотрез отказался, и всматриваясь в его спину и странную поступь, даже Богомолов человеку в таком горе перечить не посмел. Успел только кое-как обернуть на ходу сукном тело, рука парня из-под него всё равно выпала и болталась при каждом шаге. Пальцы на той руке были синюшные, запястья грязные, а в ране будто отсвечивало что-то. Илья заорал, поднимая облака гнуса:

– Стойте!

– Батюшка, дай Христа ради, сына отнести оплакать! – Отец, заходясь в рыдании, обернулся на Богомолова и присел на одно колено, чтобы отдохнуть. Он обезумевше разглядывал накрытую голову мальчика, не замечая ничего вокруг. За это мгновение Илья успел схватить и рассмотреть рану на руке Феди. Издалека Богомолову почудилось, будто из неё что-то торчит: с первого взгляда – чешуя, но аккуратно вытащив из тела и присмотревшись, понял: не чешуя, а чешуйка. Одна, огромная, как монета пяти рублей, с ровными острыми краями и толстой серебристой серединкой. Как её могли не заметить ни Маклаков, ни Ивановы с охотником? Чешуйка блестела на солнце, отбрасывая паутинки лучиков, ярко, не по настроению игриво. Размышления Ильи прервали грохот подъехавшей телеги и страшные крики Ефросиньи, увидевшей, как мёртвого сына несёт отец… Илья помог погрузить тело, и наконец показал находку Дрожжину, хлопнувшего запряжённую лошадь по крупу.

– Эка… – Тот утёр рукавом проступивший пот от набирающей ход июльской жары и вернул чешую Илье. – Точно не рыбья: толстая. У нас таких не водится, не водилось до сей поры. А рыбу я здесь всю наперечёт знаю. Эта точно не ейная. Сам же видишь.

– А чья? Только ты, Спиридон Захарыч, мне про нечистую силу не затягивай!

– И не собирался. Идти пора, полдня потеряли.

Богомолов осуждающе цокнул в спину пешком удаляющегося за телегой Дрожжина, сунул чешую в зепь и снова раздвинул рогоз.

7

Едва сомкнулись за спиной Богомолова стеною зеленые стебли, послышались возня и шёпот.

– Переста-а-ань! – тянул женский.

– Не перестану! – отвечал ему мужской.

– Ну хва-а-атит!

– Иди-ка сюда!

Отмахиваясь от мошкары, Илья вслушался в разговор. Голоса раздавались справа, почти от берега, но в этом месте тот обрывался скоро, был заросшим и непроходимым, спуститься к воде – а её плеск был ясно различим – не было никакой возможности. Илья вертел головой, привставая на носки сапог. Вдруг у берега, где трава росла чуть реже, показалась чёрная мужская голова. Богомолов вытащил успевший увязть в грязной жиже сапог и устремился к ней. Голоса стихли. В траве замелькали цветастые концы платка, видимо, сидевшая у реки наскоро повязывала им голову. Через пару мгновений выросли и явились Илье парень и девушка. Е      й – лет двадцать от роду, на полном лице – румянец во всю щёку, веснушки и игривый прищур зелёных глаз. Она, наклонив голову, заправляла мягкой ладонью последние рыжие прядки в платок. Парень – вернее, уже мужчина – был старше девушки, но ниже её почти на две головы, коренаст, в свежей рубахе, перехваченной пояском. Он едва успел отнять руку от дородной талии крестьянки и сейчас трусливо заглядывал за спину надвигающемуся Богомолову. Сапоги с низкими голенищами и новенький армяк, который мужичок прежде успел подхватить с примятой травы, выдавали человека богатого и, судя по всему, неместного.

– Чего, сударь, изволите, – начал он первым, шагая Илье навстречу, – а? – Судя по всему, крестьянка не успела шепнуть ему, что человек, потревоживших их в интимные минуты утреннего часа – служивый.

Илья отвечать не спешил. Он рассматривал укрывшийся в зарослях кукушкиного цвета наскоро сколоченный спуск к воде. Тут было всего несколько досок на бревне, а рядом нечто вроде скамеечки. Оказывается, и эта часть берега, несмотря на ходившие по деревне страшилки, давно обжита. Богомолов ухмыльнулся. Он видел, что низовские ребята не ходили с девчонками к реке, а после гуляний миловались у старой ветряной мельницы, стоявшей на невысоком холме в трёх верстах от раскинувшегося пшеничного поля. Сюда ночью, видимо, ходили самые отчаянные.

– Изволю искать убийцу старшего сына Маклаковых, – без церемоний ответил Богомолов. – Слышали или видели чего? Давно тут сидите? – обратился он к девушке.

– Кого убийцу? – выдохнул мужчина. Его красивое лицо переменилось из надменного в озадаченное. Девушка при этом налилась краской, опустила глаза и оправила запачкавшийся землей сарафан. От Ильи не укрылось, что новость крестьянку не удивила.

– Феди Маклакова. Знаешь такого? – Он встал между мужчиной и крестьянкой. – Как звать тебя?

– Зина.

– А чьих ты, Зина?

– Городецких. Отец – барский извозчик.

Поняв, в какой переплёт попала, Зина опустила глаза, прижала подбородок к груди и отвечала тихо. Мужчина смотрел на обоих нетерпеливо, видно было, как в нём росло желание поскорей убраться от реки.

– А вы?

– Григорий Тепляков, прибыл на лето и проживаю в усадьбе Киреевых. Кого говорите убили? Где? Здесь?

Илья прищурился и показал в сторону места, где нашли Федю.

– Крестьянского сына. Смотрите, и полверсты нет. Я вас слышал хорошо, должно быть, вы тоже что-то слышали.

– Я? Ничего, Ваше высокоблагородие! – поспешно и обезоруживающе поднял руки Тепляков, подвирая Богомолову в чине. – Мы сейчас же покинем это место, чтобы не мешать вам служить нашему Отечеству, а вы сделайте милость… – Он наморщил лоб. – Не рассказывайте никому, что видели нас.

Илья хотел было возразить, но блестящие пуговицы на новеньком армяке Теплякова, холеная кожа и начищенные слугой сапоги его остановили. Господа в летних домах принимают гостей, ездят на приемы в город, а значит, начальство уже к завтрашнему утру будет бить кулаком по дубовому столу и орать, прояви он сейчас неучтивость…

– Зина, а ты знала Федю Маклакова?

– Знала, батюшка.

– Зачем он сюда ходил, скажешь?

– Нет. Знать не знаю, вот тебе крест! – Вскинулась Городецких, делая шаг вперёд. Барин тут же юркнул за её спину.

– Была у него может любовь? Сватался к кому?

– Сватался, было дело. К Таньке, сестре моей.

– И?

– Отказала она ему. Влюблена наша Танька в фабричного одного.

– Тю! И отец позволил?

– «То добро и свято, еже бы оба из воли и из любви сошлися». – Она глянула за плечо на переминающегося с ноги на ногу Теплякова. – Так папенька и сказал ему. Папенька у нас добрый.

– И, видно, слепой, – не сдержался Илья.

«Эк я б тебя! – злился он на себя и грозил кулаком в спешно удаляющиеся спины. – А наши-то, хороши! Хороши девки! У! Все как одна: лишь бы из деревни сбежать. Лишь бы к лёгкой жизни пристроиться! Ума нет. Пустят козла в огород, а потом бегают вон, за кукушкиным цветом, да маменькам плачутся. Тьфу!». Илья ругался, утирая пот со лба, и вспоминал, как Глафира, невеста, вот так же по его возвращении со службы, потупив бесстыжие глаза, прикрывала руками огромный живот.

Солнце стояло высоко и пекло нещадно. Во дворе дома бабы Нины не было ни души, только в тени плетня спала разморенная серая кошка. Илья крикнул хозяев, потоптался на месте и, напугав кур, пошёл проверять амбар и хлев: скотины в хозяйстве Ковалёвых, видно, почти не водилось. Ступая как можно громче, он снова обошёл двор, постучал, заглядывая, в окна.

– Ищите кого? – раздалось за спиной.

8

Богомолов обернулся. У плетня стоял босой мальчишка лет семи с тростинкой во рту.

– Хозяев ищу, Ковалёвых. Не видал?

– Варю видал. Она на поле обед бабе Нине понесла. Ты иди скорей по энтой дороге, – мальчик показал на колею, ведущую к полю, – точно встретишь.

Ребёнок скрылся из виду, и Богомолов во весь дух припустил за девушкой – одна маленькая фигурка и правда медленно двигалась вдоль дороги, крепко удерживая поклажу в руках. Она выросла перед ним в тот момент, когда Илья обогнул небольшой пригорок. На бегу он впечатался в худенькую спину, от неожиданности схватил девушку за плечи и резко остановился. Девушка сжалась и, выпустив прикрытый крышкой бурак, расплескала по траве, земле и переднику парное молоко. Илья одёрнул руки. Варя обернулась, закрывая рот ладошкой, а потом стряхнула с пальцев капли и сердито шлепнула ладонью прямо во вздымающуюся грудь не успевшего отдышаться Богомолова.

– Ты что?! Это наше последнее молоко! Была ли нужда так торопиться?!

На ней были белая холщовая рубаха с рукавами, широкими от плеча и перехваченными у запястья расшитыми манжетами – брыжалью, простой сарафан, чистенький передник из пестряди, тоже расшитый по подолу, и лапти с глубоким носом – привычный для Низовки наряд. Волосы сплетены туго, их скрывал красный платок. Личико у девушки было миловидное, но немного отрешенное, будто замершее, от того по-особенному красивое. Хоть высокий лоб, тонкие брови и бледные губы оставались спокойны, говорила она сердито, Богомолов даже испытал странное чувство стыда.

– Простите меня, Христа ради, я боялся вас упустить.

– По-моему, вы хотели меня напугать.

Она осмотрелась, Илья от неловкости, стоявшей между ними, тоже. Он поднял деревянную крышку от бурака: вокруг основания ручки та была искусно украшена тиснением в виде волн и маленьких рыбок.

– Красивая резьба. Ты – Варвара? Ковалёва?

– Я.

– Слышала про Федю Маклакова?

– Слышать слышала, а знать ничего не знаю. – Девушка бросила взгляд на поле. – Что прикажете делать с обедом? У меня были только молоко и хлеб. Маменька злиться будет.

– Я могу купить вам молока. Тут в любом доме продадут с радостью. Давайте только дом с коровником найдём, – неожиданно смирно ответил заробевший Богомолов.

– Что ж, пойдемте тогда до Кривошеевых, близёхонько здесь.

Варя успокоилась и пошла очень споро первой, показывая дорогу. Подниматься пришлось в горку. Девушка едва доходила унтер-офицеру до плеча, но шла проворней, ловко поднимая руками подолы юбок, когда нужно было сделать широкий шаг. Илья же чуть отстал, и в мыслях не сразу заметил, что любуется открывающимися тонкими девчачьими щиколотками.

– Поскорей, Илья Иваныч, обед ждут, – обернулась она, усмехаясь уголками губ.

– Откуда ты меня знаешь?

– А вас все тут знают. – Она помолчала. – Красивый ты, вот девчонки и шепчутся. Привык поди?

– К чему это?

– К толкам. – И Варя тихонько рассмеялась, закусывая концы платка.

«Играть вздумала» – пронеслось у Ильи в мыслях, когда они подошли к добротному сосновому срубу с небольшим навесом, видимо, принадлежавшему Кривошеевым. Крестьянки обычно робели перед ним, юлили, пытались понравиться или вовсе сбегали, но эта вела себя как равная, шутит и тыкает вон.

Услышав просьбу служивого человека, хозяин сразу окрикнул жену, и та вынесла во двор молока, хорошего квасу, несколько ломтей пшеничного хлеба и миску квашеной капусты.

– Чем богаты, Ваше благородие! – улыбалась женщина, помогая Варе уложить провизию.

Обидевшись на предлагаемые офицером деньги, Кривошеевы ушли в дом, и Богомолов с Варей зашагали обратно. Все Ковалёвы оказались не робкого десятку. На вопросы о Фёдоре, реке, убийствах и прошедшей ночи Варя отвечала прямо и глядя в глаза: ничего не слышала, ничего не видела. Невыносимый полуденный зной путал мысли. Богомолов, не понимая, отчего краснеет, пытался не ловить выглядывающие из-под сарафана, вышитого по подолу красной бумагой, щиколотки. Ножки-веточки, угольно-чёрные глаза, капельки веснушек на носу – «Была б красота!» – злился на себя офицер. Он переменил тон, стал задавать вопросы чаще и резче. Варя ему не уступала и не смутившись, продолжила говорить ровно и без всякой осторожности, с достоинством невиновного человека.

– А ты часто к реке ходишь?

– Часто. Стираю, там и скамеечка есть.

– Говорят, там и русалки есть. – Илья заглянул Варе в голубые почти прозрачные глаза.

– Бог с тобой. – Она улыбнулась. – Никого там нет. До свидания, Илья Иванович.

Правда, от Ильи не укрылось, как при упоминании русалок она украдкой осенила себя двупалой перуницей на старый лад. Он дождался, пока Варя найдёт сгорбленную спину бабы Нины, вязавшей на ощупь тугие охапки трав, и только потом зашагал в сторону деревни. Как только офицер скрылся из виду, девушка бросила корзинку и побежала к реке.

9

Время несло низовских к середине лета. Июль стоял душный, воздух с самого утра наливался зноем так, что к полудню и до самого заката полной грудью было не вздохнуть. Бабы зря ждали дождя на Макошину пятницу, не услышала их Праматерь, не вылила на землю ни капли. Теперь к работе приступали засветло, пока марево не начинало жечь придорожные камни. Мужики в те дни стягивались к полю невесело. Похоронили Федю Маклакова, и, словно мелкая пыль из-под колес повозки, траурного поезда, – скорбь лежала не смахнутой на плечах односельчан.

На поминки, как водится, собиралась вся деревня, но Богомолов до последней минуты идти не хотел. Ни покойного, ни скорбящих отца и мать он не знал, траурные шествия с толпой неутешных плакальщиц, уже розовеньких после первой, от души ненавидел. А ещё тяжёлым камнем легла на душу вина. Но потом услышал, как зовёт его, слабо держась за плетень, бесцветная, высохшая враз после смерти сына Маклакова, и прийти согласился.

Проводив Федю в последний путь, гости рассаживались на лавки вокруг накрытого стола, пропуская вперёд дьячка, крутящего в руках красные нитки. У Ильи от их вида неприятно свело живот. Свои, снятые с родителей – покойнику по традиции перевязывали ноги-руки, а перед погребением – развязывали и забирали, он никогда не носил. Хранил, правда. Но от болезней и неудач, как в деревнях было принято, не использовал, своей головой обходился. Растерянную молодёжь сажали рядом, только девчонок с распухшими от слёз лицами оттеснили вглубь – была среди них и Зина Городецких, – там же накрыли и на пустой прибор. Богомолов сидел локоть к локтю с Дрожжиным во взрослом углу и смотрел, как медленно от кутьи рассеивается горячий пар.

В середине трапезы дверь скрипнула, в избу вошли баба Нина под руку с Варей и маленький сухонький старичок, одетый в подпоясанную длинную белую рубаху и серые помочи. Старик снял шапку и, выказав уважение к родителям покойного, получил разрешение пройти с дороги к столу. Варя тем временем усадила мачеху и понесла принесённую корзинку со съестным на ссыпчину хозяйке. Поравнявшись с сидящим спиной к ней Богомоловым, она тихонечко тронула его за плечо. Её маленькая ладошка была теплой, как у ребёнка. Мгновения, пока кожа не отпустила эту необычную теплоту, Илья сидел не шелохнувшись. Он смотрел, как Варя раздаёт гостям по указанию Маклаковой завёрнутый в тряпицу горячий пирог, и боролся с желанием встать, помочь, найти повод заговорить. Она почти ничего не ела, лишь иногда поднимая глаза на редкие к середине поминок всхлипывания. Федины отец и мать сидели молча, смотрели перед собой, в пустоту. Старичок, как оказалось – путник, напротив, ел много, с аппетитом, часто утирая от пива густую седую бороду. Он бойко расспрашивал о Феде и уже скоро сам себе черпал медовухи из выдолбленного в виде плавающей утицы настольного скобкаря. Его умные маленькие чёрные глаза бродили по гостям и чаще всего задерживались на унтер-офицере. Богомолов несколько раз пытался заглянуть Варе в лицо, но тщетно – она сидела, словно заслонившись старичком, и в сторону Ильи даже не поворачивала головы.

Часом позже, раскланявшись с родителями почившего, гости стали выходить из душной горницы на улицу. Илья выбрался вслед за захмелевшим Дрожжиным, шумно вдыхая ещё горячий предзакатный воздух. Семеро мужиков стояли поодаль и тихонько о чём-то спорили. Старичок тут же во дворе разминал узловатыми пальцами, видимо, добытый у гостей табак. Богомолов вернулся в избу, быстро обошёл двор, даже заглянул в коровник: Вари нигде не было.

– Кого ищешь, Илюша? – вдруг пробормотало нечто у него за спиной и выросло в старичка, едва Богомолов обернулся. Они стояли одни в закутке между дровником и амбаром, рядом с жухлым смородиновым кустом. Илья втянул полную грудь аромата слегка прелого свежесрубленного дерева.

– Вы зашли с Ковалёвыми, Ниной и Варварой. Вот их ищу, не видели?

– А-а-а… – Старичок растерянно поднёс к носу табак, но тут же убрал руку и болезненно сморщился. – Не знаю, не знаю. А пошто они тебе?

Илья не ответил, разглядывая дедовы ивовые коверзни, которые, несмотря на сухую безветренную погоду, будто были только что из воды. Старик, должно быть, угодил по пути в лужу и оттого сейчас переступал с ноги на ногу, оставляя серую скомканную пыль. Неожиданно он повторил вопрос чуть громче:

– Зачем ходишь за ней, Илья Иванович?

– Я? Ты чего, старик? Ни за кем я не хожу, меня прислали убийцу найти… Откуда меня по имени знаешь?

– Так жалуются на тебя. Извёл их своими расспросами, ходишь к ним, ищешь всё, высматриваешь, будто виноваты они в чём. А они добрые. – Старик приблизил лицо к Богомоловой груди и грозно выдохнул табачным духом, смотря прямо перед собой: – Не тронь их!

Илья отшатнулся. «Видно, юродивец». Эта мысль успокоила, зарождающееся волнение отступило. Старик продолжал бормотать и уже подался вперёд, занося кулаки, но офицер развернулся и торопливо, не желая вступать в перебранку пошёл обратно во двор.

10

Там царило необычное для поминок оживление. Пока раскрасневшиеся родители теряли бдительность, молодёжь разошлась парами по укромным местечкам. В хохочущей за амбаром девушке Илья узнал Зину, дочь кучера Городецких, ту самую, что встретил с барчуком на берегу Шоши. Она сидела рядом с двумя мальчишками лет шестнадцати, широко расставив ноги под натянутым коленками сарафаном. От спора на улице становилось громче, в какой-то момент один из мужиков даже сорвал с себя шапку и бросил под ноги. Дрожжин стоял у дороги, и из-за его широкой спины почти не было видно худенькую фигурку Вари. Они разговаривали, не обращая внимания на спор. Илья поспешил к ним, но толпа, как назло, стала смыкаться вокруг: то тут, то там его пытались отвлечь, спросить что-то, рассказать, поприветствовать. Наперебой просили поскорей найти Фединых убийц, видно, страх за собственных детей крестьянам не давал покоя. Добравшись наконец до Дрожжина, Вари он уже не застал.

– Чего это ты, Спиридон? – раздосадовано кивнул Богомолов куда-то в сторону.

– Ай?

– Зачем тебе Ковалёва?

– А тебе-то что? – отозвался Дрожжин, подняв брови, а потом добавил уже мягче, будто извиняясь: – Ох, ехал бы ты обратно в город, Илюша. Изведут они тебя. Ох, изведут.

– Изведут? Кто?

Дрожжин не ответил, только посмотрел в сторону реки.

– Я просил Варю за вандами присмотреть.

Илья оправил рукав и нахмурился.

– Ты же, Спиридон, на тот берег за рыбой не ходишь?

– Как же не ходить, хожу. Просто порядок знать надо.

– Какой порядок?

– А такой. Варя меня научила. Приходить надобно только с рассветом, сначала шуметь немножечко на берегу и только потом идти. А как ванды ставить, у воды надлежит на рыбу разрешение попросить: «Синь-вода, дай мне рыбки деткам на пироги» – как-то так. И кинуть в реку гостинец какой, женский. Я тут зеркальце у старьёвщика купил, а на той неделе шёлковый платочек был. Клёв сам идёт, только успевай снимать.

– Да ты, Спиридон, шутишь! – Богомолов ждал, что тот наконец рассмеётся, хлопнет по плечу и в обычной манере кивнет в сторону дома, мол, пошли уже. И идти будет всю дорогу молча. Рыбы у воды просить, ну-ну. Дрожжин, однако, стоял, не шелохнувшись, и в сказанном ни минуты не сомневался.

Домой шли порознь. Добравшись уже в сумерках, Илья постоял у избы, прежде чем войти. Уже у двери за плечом ему почудилось шевеление. Обернулся – никого. Он снова постоял в нерешительности, держась за ручку и вглядываясь в сероватое небо, раскрашенное полосками янтаря. Последние птицы спешили укрыться от темноты. Из приоткрытой двери тянуло сыростью и теплом подгнивающей у земли соломы. Возвращаться в комнату с заколоченными окнами не хотелось.

– Илья… – тихо позвал женский голос.

У дороги в ярко-красном кокошнике, сороке, как его здесь называли, похожем на полумесяц, обращенным вниз концами, и унизанным жемчугом, стояла девушка. Вместо скромного наряда с поминок теперь на ней была белая рубаха с обшитой воротушкой у шеи, в рукавах которой отливали шёлковые полосы. Синий сарафан украшен тесьмой —вьюнчиком красно-оранжевого ситца, – широкий расшитый пояс обхватывал узкую талию. От нарядной Вари Илья не мог отвести глаз.

– Илья, подойди.

Рядом с ней пахло мёдом – Богомолову было будто снова семь, и он выбежал собирать липу за родительским домом. Глаза почти не видели её – мысли от стянувшего грудь чувства опасности путались.

– …уходи, пожалуйста. Я прошу, уезжай.

– Что случилось?

– Ничего. Жизнь тут такая, Илья Иванович, опасно, я прошу – уходи.

– Варя, я помогу! Только скажи, кто их убивает. Я найду его, будем судить, и вам больше бояться нечего! – Где-то в груди под рубахой от жалости разрывалось сердце, а рядом, с другой стороны, к ней же прикасались маленькие женские ладони. От них шёл огонь, которому Илья сопротивляться был не в силах. Сердце рвалось укрыть собой хрупкую девушку. Он совершенно естественно прижал к себе Варю будто свою: сначала запястья, потом локти, плечи, как будто между ними уже было всё ясно и всё сказано вслух.

– Кого ты боишься? – спросил он, когда в ладонях оказалось её лицо. По бледной коже скользнули последние блики света.

– Его. – И дальше торопливо, сбиваясь, скороговоркой: – Не ходи больше к реке, не ищи никого, здесь всё по-прежнему останется, несмотря ни на что. Такой порядок. Слышишь, неясыть кричит? Она за тобой наблюдает и всё-всё ему докладывает. Ты шагу не ступишь – он всё знает. Найдёт и убьёт тебя. Уезжай!

Она закончила, отнялась от груди:

– Закрой глаза, Илья. Это твоя защита.

Послушался. А через мгновение – мгновение ли? – открыв глаза, увидел в руках расшитый тяжёлым жемчугом и красной нитью пояс. И как только это случилось, исчезли, будто то был сон: и красивая Варя в нарядной кике, и её большие испуганные глаза. Испарилась, словно липов цвет.

А на другом конце деревни медленно и почти бесшумно в сторону реки брёл старик в мокрых коверзнях. На его плече, когтями впиваясь в складки одежды, сидела неясыть.

11

Богомолов искал Варю всю ночь. Снова бегал в ухающей темноте до реки и обратно. Колотил в задвинутое доской на ночь в волоковое на старый лад окно. Вглядывался в яркие звёзды, не разжимая кулаков – боялся, что тепло мягкой кожи навсегда испарится с ладоней.

Обессилевшего, нашёл его Дрожжин в утренних сумерках. Илья сидел на земле, прислонившись к клети – дворовой постройке, стоящей против входа в избу, положив руки на колени. Услышав, как скрипнула дверь, он поднялся, измученно развёл руками, словно оправдываясь за всё, что случилось в Низовке разом, и, хромая пуще обычного, молча пошёл в дом.

На покос он вызвался сам: опросив всех, исходив весь берег вдоль и поперёк, Богомолов не мог больше ничего другого, как ждать. Оставаться в пустой деревне, где даже мальчишки при деле, казалось ему немыслимым. До следующей полной луны было жить и жить. Работали, как водится, все вместе, споро, торопясь убрать сено, пока не начался дождь – иначе пришлось бы очень быстро собирать в копны непросушенное и после дождя снова его разваливать, перебирать и расстилать на солнце, – лишние руки не мешали. По утрам, пока шли до лугов, он всматривался в лица идущих рядом девушек. Вари не было ни когда бабы растрёпывали граблями скошенную траву для сушки, ни когда сгребали просушенное в длинные гряды, ни когда метали стога. О Ковалёвых заговорили лишь однажды, вспоминая, что ловчее Нининой падчерицы никто из баб не цеплял на вилы и не перебрасывал через себя огромные копны сена. Мол, ставили Варюшку всегда со старшими детьми, а выходило, что заканчивала она раньше всех. Крестьянки, держа ладони у груди на небольшом расстоянии, смеялись, мол, откуда в ней что взялось, и офицер, хмурясь, соглашался, и правда ведь, откуда.

Дрожжин с сёстрами добрались до табора, где деревенские обычно живут в сенокос и прячутся от дождя, одними из последних. Поставили в ряд с остальными времянку из тонкого тёса, влились в работу. Дни утекали, словно вода с колеса водяной мельницы – разбивая внезапные любовь и нежность о деревянные лопасти и унося стремительно в запруженную речку. Откуда они взялись, он не знал, да и не хотел знать, чувствовал только, что должен найти испуганную девчонку, и защитить деревню, которая скоро успокоилась, зашумела привычно. Низовские пропадали в полях, спешили заготовить, просушить и убрать сено до дождей. В домах появлялись только матери, чтобы проверить в деревне стариков и вверенных в их попечение ребятишек. Богомолов вспоминал, как и его отец, стоя в окутанном горькой прелостью сарае, любовался вовремя связанными снопами: «До Ильина дня в сене пуд меду, а после – пуд навозу». Никто не понимал, что это значит, но дома, где сено стоговали поздно, мальчишки обходили стороной. У Богомоловых, как писано, было не сено, а деревенская перинка, густое и свежее, оно и зимой отдавало солнечный дух лета. Сквозь тревогу Илья невольно любовался всем вокруг. Даже переехав в город, он продолжал любить покосное время: женщины в лучших платьях, купания, в обед солёное сало с пышной наваристой кашей в тени деревьев, а по вечерам – песни под гармонику и жалейку. Будучи молодым, он тоже бежал перед ужином по ягоды. Там, в лесу, опьянённый весельем, играл в горелки и гонялся за девчонками, выпрашивая поцелуи. Почти не спал, даже несмотря на тяжкий монотонный труд, и упивался свободой.

По вечерам и теперь было принято собираться вместе, слушая, как под общую «Дубинушку» молодые катят к месту, где будет стоять копна, собранное в валы сено. Девчата вздыхали, глядя, как лихо офицер взмахивает косой-литовкой и как ладно стелется скошенная им трава по покосу, – правда, заигрывать на глазах родни не решались. А Богомолов хоть и делал работу хорошо, но ходил хмурый, по вечерам прятался в таборе, выбирался изредка купаться, и то один. На работах Илья осторожно поглядывал на расшитые подолы сарафанов, напряжённо ожидая, не промелькнут ли вслед тонкие щиколотки. Но на сенокосе Ковалёвы так и не появились, и Илья усилием воли отводил взгляд от женского платья. Среди девушек пошли толки: мол, заезжий офицер не нашёл убийцу и теперь, отсиживаясь и помогая деревенским, не знает, как показываться на глаза начальству. От этих шепотков Илья делался ещё мрачнее и уходил к реке. Там он садился на знакомую лавочку, ещё больше поросшую кукушкиным цветом, и сидел так, пока младшие не прибегали звать его к ужину с той стороны зелёной камышовой стены.

– Где Варя? – не выдержал Богомолов на седьмой день, когда они с Дрожжиным в сумерках стояли по пояс в реке и натягивали каждый свой конец рыболовной сети – бродца.

– А-а-а… – растерялся Спиридон. Он пытался установить свой край так, чтобы им обоим сподручней было, натянув сеть, идти с ней вдоль берега. Когда всё получилось, он бросил в воду заранее приготовленные лапти с онучами, перевязанными бечёвкой. – На тебе, чёрт, лапти! Загоняй рыбу!.. Пошли, что ль. Слышишь?

– Слышу! – донеслось с противоположного берега.

С этой стороны леса Шоша была резвее, веселее и чище. Мутная вода не застаивалась, как у дома бабы Нины, где он ставил ванды – прилеплял к ивовым прутьям червячков, которыми питается стерлядь, и оставлял их на ночь на берегу, чтобы к утру просто вытащить лентяек. Здесь вода весело бежала, искрясь в последних жарких лучах июльского солнца, и Дрожжину приходилось потрудиться изловить резвую рыбёшку в этом месте реки на бродец. Они медленно двинулись каждый по своему краю берега, процеживая сетью воду от рыбы, будто через сито.

– Илья, – крикнул Дрожжин, – так о ком ты спрашивал?

– О Ковалёвой! – донеслось с противоположного берега сквозь речной рокот.

– Ишь ты не знаешь? Нина дочь отвезла на ткацкую фабрику. Поселились они где-то в городе, Варю вышивальщицей пристроили. Здесь, в деревне им одним, сам понимаешь, сложно. Хотя… Куда тебе, городскому, понять.

– А чего ж ты раньше не сказал?

– А пошто? Должон был разве?

– Пошто?! Я приехал найти вашего душегубца, а кроме Ковалёвых мне о нём и спросить больше не с кого! – останавливаясь, проорал чуть громче, чем нужно, Богомолов.

– Ой ли! – Дрожжин нетерпеливо ждал, пока офицер продолжит ход. – Да не стой, Илья! Я ж думал, ты знал! Миловался с ней после похорон Маклакова, думал, на прощание. Эй! Илья, дурень, да держи ты крепче, сеть спутаешь!

– Это ты, Спиридон, дурень! Ни с кем я не миловался!

– Тпр-р-ру! – на кучерский манер проорал с досады Дрожжин. – Крепи, ваше высокоблагородие, я сейчас за Каликиным отправлю. Разве с городскими каши сваришь! Всю рыбу пропустили!

– Я шёл в ногу с тобой!

– Да ну тебя! – прошипел Спиридон, втыкая с силой палку бродца в мокрый песок.

Илья схватил сапоги, стоявшие на берегу, и босой зашагал в сторону деревни, давя пятками отцветающую кашку. Дошёл уже затемно. Глухой старичок, на счастье, попавшийся ему у дома, поджёг огнивом стоящий во дворе дома Дрожжина фонарь. Илья толкнул незапертую дверь, готовясь вдохнуть кислую вонь подгнивающей у земли соломы, выстеленную по полу ковром. В родном доме Богомолова пол был дощатый, сколочен, так, чтобы хорошо и тепло было человеку – редкость для деревни. Дети спали на печке, родители – на деревянной койке. Пусть в армии спать приходилось, где придётся, после увольнения в городе у унтер-офицера была не только кровать, но даже ситцевая подушка с суконным шерстяным одеялом. К обычаю деревенских спать на мешке, набитом соломой, одновременно распаренном печью и подмерзшем от земли, издающем ужасный смрад от кошачьих испражнений, изредка укрываясь домотканым рядном, а чаще – собственной одеждой, он привыкнуть не мог. Дух дома Дрожжина бил Илью наотмашь деревенской запущенностью. Всего того, что отец его так терпеть не мог в людях.

Поставив фонарь у двери, Илья почуял в доме едва уловимый запах дождя. Полоска лунного света пробивалась сквозь щель одного из заколоченных окон вместе с предгрозовой свежестью. С улицы по стене заскребли когтями – это влажный ветер трепал ветки стоящих рядом с избой деревьев. Илья, шаря в полутьме, открыл единственный в доме короб с женским тряпьем и вытащил с его дна завёрнутый в полотно Варин пояс. Расправив во всю длину на крышке короба, снова принялся рассматривать тонкую работу вышившей его мастерицы. Стежки сделаны твёрдой рукой. Полотна не видно, как и привычных для вышивки веток растений или пышных цветов, коней, всадников. В центре пояса – женская фигура, сидящая в продолговатой лодке, от рук её в разные стороны отходят, словно лучи солнца, нити. Небольшие звери, – какие именно, Илья, как ни всматривался, разобрать не мог, – держали эти нити в своих пастях. Непривычны были и капли мелких гладких бусин жемчуга подле лодки: раньше им вышивали кокошники и венцы. Как-то офицер пытался выспросить у торговок, где вышивальщицы покупают такой жемчуг, но те только удивленно мотали головами – какими искусными ни были тверские ткачихи, жемчугов здесь не видели уже с десяток лет.

Илья выпрямился, растирая затекшую шею. Лучина в фонаре играла, отбрасывая на стену избы изрезанные тени. Из щели в окне на противоположной стене продолжал струиться лунный свет. Дверь скрипнула. На улице, куда поспешил Илья, грудь наполнилась тревожным ожиданием: на небе, словно выпученный рыбий глаз, наконец блестела полная луна. Не мешкая, офицер побежал к реке.

12

Средний Маклаков не соврал: дорога до самой реки освещалась так, что было не заплутать. Нога у Ильи ныла. Он останавливался, растирая место под шрамом от контузии, и, всматриваясь в размытые силуэты деревьев, шёл дальше. Уханье и шелест листвы смешивались, порождая неясный тревожный трепет, вдалеке рычали первые раскаты грома. Богомолов разглядел протоптанную тропиночку и, отодвинув камыш, шагнул к воде. Сырая холодная трава у скамейки была примята. Вода у берега бесшумно собиралась складками.

Тишина сомкнулась стеной. Голову раздирали мысли. Илья затаился, всматриваясь в гладь воды, не доверяя её успокаивающему плесу. Голоса в голове взывали к разуму, ругали за малодушие: перестать верить в бредни, вернуться в город, взять двоих солдат, затаиться, дождаться и изловить убийцу, промышлявшего почему-то только при полной луне. Выслужиться, взять в жёны крестьянку. Приезжать летом на сенокос, а зимой спать, укрываясь тёплым одеялом и прижимаясь всем телом к красавице-жене, вдыхая аромат в ямочке у неё за ухом. Завести друзей среди сослуживцев, ходить раз в месяц в кабак… Илья всковырнул пяткой сапога землю. Как же хотелось прожить полную радости самую простую жизнь…

Детский всхлип полоснул мысли. Илья выпрямился: будто вынырнув, звук тут же пропал. Чтобы его обнаружить, унтер-офицеру пришлось, замерев, закрыть глаза. Всплески доносились с середины реки, казалось, что кто-то брыкается в воде. Присмотревшись, он разглядел крупные круги, в центре которых на мгновение показались тонкие руки с огромным усилием рассекающими чёрную воду.

«Ребёнок убежал из деревни!» – пронеслось у Ильи в голове одновременно с молнией, разделившей внезапно небо. Подгоняя себя, он скинул сапоги, сбежал по шаткому деревянному спуску к реке и, погружая ноги в мягкий ил, поспешил к месту, где видел брыкания. Вода обнимала непривычной теплотой. Он вспомнил, как в детстве отец наказывал не купаться ночью. Он не верил в водяных и леших и смеялся над рослыми мужиками, не выходящими в лес после Троицына дня без пучка полыни – в их деревне берег был зыбкий: голые ноги засасывало стремительно, а полоротые мамашки, забыв велеть детям прыгать в воду только с деревянного помостка, едва поспевали вытащить ребятёнка из топи. Всё просто, никакой тебе чертовщины.

«Порядки покосные – оставлять детей на немощных, тьфу, не успею ведь!» – Илья, невольно содрогаясь от мысли, что придётся нырять, плыл к середине заводи, чувствуя, как обе рубахи и помочи плотно облепили тело.

Вдалеке река успокоилась, видно, ребёнок, устав бороться, медленно шёл ко дну. Добравшись до места, где ещё пузырилась вода, он схватил ртом побольше воздуха и нырнул. В последнюю секунду с берега донёсся голос Дрожжина: «Скорей, Илья!».

Под водой Богомолов моментально оглох. С усилием открыв глаза, он случайно выпустил носом припасённый воздух. Ниже было не спуститься: он на удачу пошарил руками вокруг себя, вырвался из едва тёплой воды навстречу лунному свету, схватил ещё воздуха и погрузился снова. Темнота. Как ни старался, Илья не мог различить ни зги. Набрав воздуха в третий раз, офицер решил спускаться до последнего, надеясь, что Спиридон с берега успеет подогнать лодку. Пузырить со дна перестало, скорее всего, ребёнок перестал дышать.

Руки не слушались, но ноги толкали споро. Илье казалось, что плывет он целую вечность, воздуха в груди на обратную дорогу не осталось. Разворачиваясь к свету против желания, он надеялся увидеть лодку, но вместо этого у поверхности воды, закрывая собой свет, ему навстречу плыла огромная рыба. Спустя годы Богомолов готов будет поклясться, что не смог бы и двумя руками обхватить её толстенное брюхо. Задев Илью холодной чешуйчатой мордой, рыба ушла на неразличимо-тёмное дно. В темечке застучало, офицер, почувствовав во рту привкус крови, закрыл глаза и вложил последние силы в рывок. Глухо ударившись головой, он выплыл из-под лодки на ощупь, ухватился левой рукой за её край, действительно вовремя подоспевшей. Правая же, наткнувшись на худое безжизненное тельце, не мешкая вытянула его наверх.

Сидевшие в лодке Дрожжин и молодой курчавый парень сначала вытащили щуплого бездыханного мальчишку лет девяти. Богомолов оставался в воде, знаком показывая им не терять время. Парень кинул ребёнка животом на своё колено, и несколькими мучительно длинными секундами позже тот откашливался мутной водой, заходясь в рыданиях.

Дрожжин смотрел на мальчика сверху вниз, ожидая момента, когда можно будет втащить в лодку и его спасителя.

– Успел. Ещё б немного…

– Это не я, он сам как-то выбрался.

– Какое там «выбрался», ты погляди – мертвёхонек был.

– Спиридон, клянусь, не я его вытащил! Рыба!

– Руку давай. Рыба! Знаешь, кто это? – понизил голос Дрожжин. – Остафьевский сын. Барчук. Да, да! Не наш, я им рыбу вожу, знаю. Жди завтра приглашения, а там, может, и прибавки к жалованию.

– Я его не поэтому спасал.

– Чего тебе дома-то не сиделось в ночи… Ну, что? – Он обернулся через плечо. Мальчишку на полу, несмотря на накинутый армяк, било мелкой дрожью. Он силился что-то сказать, но из измученного кашлем горла доносилось только невнятное шипение. – Повезло тебе. Водяного дома не было? Ну, поехали.

К тому моменту, как лодка причалила к берегу, заморосил мелкий дождь. Дрожжин выругался, скошенное за сегодня придётся сушить заново. На вёслах он рассказывал, как вместе с Каликиным они только успели свернули бродцы и, на счастье, решили проверить ванды у дома бабы Нины, когда услышали шум. Луну скрыли облака, и неожиданно стало очень темно. В лесу ухала пустельга. Мужчины затащили лодку по скользкой иловой кисшей у берега каше в тот момент, когда кучер Остафьевых беспорядочно тут и там выхватывал светом фонаря заросли камыша. Чуть дальше было слышно волнение, видно, мальчишку в помещичьем доме хватились.

Богомолов уже почти выбрался, когда смирно сидевший на узкой перекладине ребёнок неожиданно схватил его за мокрый рукав:

– Богомолов?

– Да. Откуда знаешь?

Занятый лодкой Дрожжин разговора не слышал и, взяв мальчика за бока, как мешок, передал его в руки рослого мужика, оборвав на полуслове.

– Не усмотрел, батенька! – бормотал заросший до самых глаз бородой мужчина, со слезами на глазах роняя измятую шапку себе под ноги и осматривая ребёнка. – Вёз к маменьке евонной, матушке нашей Настасье Львовне, да отлучился малясь. Не губи! – Бил он себя в грудь, падая на колени перед наконец обретшему твёрдую опору барчуком. – Не губи, батюшка!

«Батюшка» только хлопал глазами и в растерянности отступал назад, пока не наткнулся на вылезшего Богомолова. Развернувшись, мальчик помолчал, мрачно вглядываясь в чёрную гладь воды за его спиной, а потом притянул Илью за руку к своему лицу и бледно-синими губами прошептал: «Я её тебе не отдам».

13

На следующий день деревня гудела больше обычного. Сенокосное время подошло к концу, близился праздник, обычно устраиваемый по завершению работ. Часть общего луга выделили для оплаты мирского: его скосили, сено продали в соседнее Воскресенское, а на вырученные деньги жену старосты отправили за чаем, водкой и баранками на общий стол. Бабы гоняли путающихся под ногами ребятишек и перекрикивались через плетень об угощениях, что томились в печах. Мужики на телегах вывозили с полей разобранные времянки. Несмотря на общую усталость, деревенские шустро подхватили молву о том, как унтер-офицер спас барчука, и передавали подробности друг другу в перерывах между укладкой последних стогов сена и разговорами о предстоящем севе озимых. Кое-кто с ухмылкой сетовал, что не он в ту ночь спас мальчишку, глядишь, на радостях барин бы отпустил часть недоимок. Оказалось, сына Остафьев любил больше жизни.

– А чего он тогда его отправил ночью с одним только кучером? И куда их только черти понесли?! – спрашивал Илья у Дрожжина, слушая разговоры мужиков, заглушаемые хрустом свежевысушенного сена.

Дрожжин в последний раз проверил ось переполненной телеги, окрикнул племянницу, увязавшуюся помогать, и, почесав затылок, ответил:

– А у них здесь недалеко летний дом. Говорят, намедни лекаря туда из столицы заселили. Вот как заселили, так сразу мальчишку и повезли, утра не дожидаясь. Хилёнок ребятёнок уродился. Да у него и мать, Настасья Львовна, еле ноги таскает. Худюща, в чем душа только держится. Вот Остафьев и лечит их. То одно, то другое. У прошлом годе мы полынь им собирали да сушили, собирали да сушили. Всё лето. Подушки, мол, набивать. До зимы полыний дух по избе стоял, тьфу, ничем не прошибешь его! Бабок-ворожей привозили, знахарей привозили… Кто там только не был в этом ихнем поместье – да всё без толку.

– А болеет чем?

– А, ну как оно… Молчит.

– Как молчит?!

– Ну, немой или что.

– Быть того не может, Спиридон!

– Ась?

– Да он вчера со мной разговаривал! На берегу! Ужель не помнишь?

Дрожжин высунулся из-за телеги и внимательно посмотрел на Богомолова.

– Привиделось тебе, батюшка, – покивал он в сторону реки. – Не говорит. Отродясь голоса его никто не слышал, а тебе почудилось, с воды-то. – Дрожжин выделил ударением последнее слово и снова замолчал.

– Спиридон, он знал, кто я! – Илья, стараясь скорее закончить мысль, которая приводила его в полнейшее замешательство, понизил голос. – Сказал, что он мне её… Варю, должно быть, не отдаст!.. – выпалил и отвернулся, чувствуя где-то далеко в горле неприятную речную горечь из вчерашней ночи.

– Да ну тебя!

– Спиридон! Так и было, клянусь!

– Тьфу. Креста на тебе нет, клясться таким, Илюша! – И тут же резко бросил куда-то в сторону: – Да чего тебе?

– Григорий Палыч изволил батюшку Илью Иваныча видеть. Васенька только что прибежал, говорит, они в доме старосты. – Катерина не решаясь подходить ближе, теребила концы платка в руках и, тушуясь, переводила влюблённый взгляд с рук на Богомолова, – Бегите, Илья Иванович, они ждать не любят.

– Вот и почести! – набрасывая седло на лошадь, по слогам произнес Дрожжин. Он резко стянул ременной нагрудник так, что лошадь недовольно фыркнула, и сунул вожжи офицеру:

– Забирай, здесь тебя подождём.

Дом старосты стоял выше по течению реки, на, как называли её низовские, верхней стороне. В нижней, у воды, строили дома в основном для вдов и солдаток – одноэтажные простые избёнки не больше бани. Чуть дальше, по подножию выцветшего холма вверх к небольшой церкви, дома становились шире, о двух этажей, с шестью окнами, с конюшнями и хлевами для овец и свиней. Офицер спешился у заднего двора одного из домов-пятистенка, на который, брезгливо вздернув бровь, махнула шедшая с поля крестьянка. Привязав лошадь к ограде, он пошёл вокруг. С другой стороны улицы ждали новые летние дрожки, а рядом с ними, опершись на украшенные причудливой резьбой ворота, разглядывал облака молодой парень, видно, Остафьевский кучер. Услышав шаги, он вздрогнул и обернулся.

– Ты теперь за кучера, я смотрю?

– Так оно. Ваську-то ещё вчера приказчик высек.

– Так и высек? – нахмурился Богомолов. – Что ж за порядки такие?

– А каким им быть? Малец-то чуть не издох по недосмотру.

– Ясно. – Илья вспомнил, какой дрожью било этого Ваську в ожидании расправы над ним хозяев, и с горечью отвернулся.

Идти внутрь не хотелось. Ни Остафьева, ни его приказчика в деревне не любили, это он знал хорошо.  Илья видел, каким трудом на полях низовским доставались ежегодные платежи: послабления не давали ни больным, ни вдовым. Чуть что – сгоняли в рекруты сыновей. Самого Остафьева в деревне, как понял унтер-офицер, почти не видели, жену и сына едва ли могли описать. Смерти крестьян его ни капли не интересовали, вот так, как сейчас за ним ни разу не послали, не расспросили об убийствах, не предложили способствовать. Но больше всего Богомолова возмущала здешняя негласная традиция – всех привозных молодых девок по распоряжению прежде отправлять на услужение в барский дом. Он быстро выяснил, что история Нины Ковалёвой повторялась раз в несколько лет. Настасья Львовна в дела мужа не вмешивалась, однако именно ей, со слов деревенских, приходилось сбывать с глаз наигравшегося помещика в город незаконнорожденных ребятишек и их матерей.

Говорили о барыне много разного, больше выдумки, конечно, которыми по обыкновению обрастает самая непримечательная серость жизни господ. Мол, сосватали молоденькую Настасью Львовну с самого Петербурга. Разорившийся по случаю любви к картам отец её, умирая в нищете, велел своему душеприказчику найти семнадцатилетней дочери выигрышную партию подальше от города и неблагонадежной славы фамилии. Тот, недолго думая, перекрестил Настасью, легонько держа за кончики пальцев, поцеловал ей сначала одну, а потом вторую холодные ручки, посадил в собранный остатками вещей экипаж, и, выдохнув исполненный неприятный долг, отправил по расхлябанной мартовской жиже прямо с отцовской могилы в Тверь. После скоропалительного сватовства сразу на станции Настя попала в дом сорокалетнего Григория Остафьева и вот уже пятнадцать лет, смиренная к ударам судьбы, жила в нём свою тихую жизнь.

Приложившись к нагретому щербатому дереву, Илья толкнул резные ворота, поднялся по ступеням собранного из крупного тёса крыльца и тут же столкнулся с вырвавшимся, как сквозняк из приоткрытой двери, незнакомым мальчишкой. Рыжий, долговязый, лицо и руки усыпаны веснушками так сильно, что сквозь них не видно даже небольшого кусочка молочной кожи, он был похож на лучик солнца. Парнишка подтянул наспех собранные грубой верёвкой, надетые по случаю приезда господ, порты, которых деревенские дети отродясь не носили, всмотрелся в лицо Богомолова и, срываясь на шёпот, спросил: «Тятенька, ты – офицер?». Тот кивнул, после чего мальчик схватил не успевшего опомниться Илью за руку и потащил внутрь дома, толкая тяжёлые двери и бормоча под нос: «Барин с барыней ждут, скорей пойдем, скорее, тятенька офицер! Сидят, ждут, папенька зазриться будет, достанется ему!..».

За последней Илью ждала полная людей слабо освещённая солнцем горница. На некрашеной лавке цвета речного песка, обнимая вчерашнего мальчишку, сидела маленькая женщина. Чёрные жёсткие волосы по купеческой моде были промаслены и убраны на ровный пробор. Лицо без румянца, с впалыми щеками, отсутствующим взглядом, бескровными губами, напоминавшее серое самотканное полотно, ничего не выражало. А чёрное платье с завышенной талией и большим воротником и вовсе делало бледность кожи грязно-жёлтой. Руки: одна – на плече сына, вторая – на коленях, лежали плетьми. Единственным живым во всём её облике были поперечные отороченные белым атласом складки платья, растекавшиеся по лавке и волнами бегущие на дощатый пол. Мальчишка пошёл в мать, был таким же худым, востроносым, чернобровым и тонкогубым, только не успел выцвесть. В тёплом не по погоде армяке ему было очевидно душно: на щеках блестел нездоровый румянец, мокрые прядки волосиков липли к вискам, а в глазах маятно блуждали озорные огоньки.

В углу о чём-то шептались сгорбленный мужичок в рубахе косоворотке, по угодливым поклонам видно – староста, и высокий дородный мужчина, которого представил раздавшийся подобострастный шёпот: «Батюшка Григорий Палыч, милостивец наш!». Унтер-офицер стащил с головы шапку и неглубоко, лишь немного подавая вперед плечи, поклонился. Остафьев жестом поднятого вверх указательного пальца правой руки остановил гудение старосты.

– Не тушуйтесь, Илья Иваныч, мы здесь привыкли к простому обращению, без этикетов. Добро пожаловать. Не стойте, проходите, – по-хозяйски затянул он, медленно выступая из тени угла, являя собой подтянутого, смуглого, едва заметно поплывшего в талии отлично одетого мужчину. Сшитый на заказ тёмно-зелёный сюртук сидел на нём, как влитой. Узкие панталоны, обтянувшие крепкие ноги, заправлены в блестящие сапоги с английскими раструбами. Припудренная лысина обрамлена остатками седых завитков волос. Гладко выбритое лицо и ухмылка полных губ выделяли Остафьева из присутствующих силой и уверенной властью.

– Батюшка-с, видеть вас, голубчик, изволил-с… – попытался пробиться сквозь повисшую тишину староста, и вновь был остановлен господским жестом.

– Выйди вон, Степан.

Как только присутствующие проводили до двери семенящего будто прилипшими к полу пятками старосту, разговор был продолжен.

– Итак, – начал барин, выступая в центр горницы, представая перед Богомоловым в полный рост, – вы вчера героический поступок совершили, друг мой.

– Григорий Павлович, я позволю себе остановить вас. – Илья вытянулся и, повинуясь странному чувству, пошёл навстречу Остафьеву, неестественно расправляя плечи. – Я оказался у реки совершенно случайно, услышал крик – поспешил помочь. Не раздумывал, кто тонет, – выделил он.

– Это похвально. Смелость ваша будет награждена. Будьте покорны, я об этом позабочусь. Я доложу об вас начальнику штаба, – переврав на военный лад, осклабился Остафьев, обнажая белые ровные крупные зубы.

Илья промолчал, не отводя взгляда и не улыбаясь в ответ. Что-то в барине настораживало Богомолова больше слухов о его распутном поведении. В конце концов, когда помещики в деревнях жили по морали? Нет, в этом господине, кроме душной любви к молодым крестьянкам, было ещё что-то – и таилось оно на дне его чёрных глаз. С глухим колодезным шумом падали в них предположения Ильи, одно за другим.

– Может, вы, Григорий Павлович, слышали об убитых на берегу Шоши? Каждый раз, при полной…

– …луне, – перебил его Остафьев и, поправив узкий воротничок, продолжил: – Нет, ваше благородие. Ничего вы здесь не найдёте. Отрапортуйте начальству, что люди те, совершив смертный грех, утопли самостоятельно. По пьяни. И возвращайтесь к службе. Об этом я тоже доложу. Не годно отнимать время служивого человека на ерунду.

– Я бы не стал утверждать, что те мужчины утопились. Раны на их теле будто рвали, спины изрезаны, самому себе такие не нанести. Синяки не сложно…

За спиной барина послышался шорох юбки и высокий женский голос отскочил как от натянутой струны:

– Умоляю вас, Илья Иванович, хватит! Побойтесь Бога, здесь дети! – Настасья Львовна встала с лавки и картинно закрыла уши своему девятилетнему отпрыску, заинтересованно разглядывающему Богомолова.

«Актриса», – подумал тот, удивляясь, как в мгновение преобразилось её безжизненное лицо: малиновый румянец раскрасил щеки, губы поджаты, даже малюсенький виток чёрных волос непослушно выбился из тугой причёски и улегся на цветной воротник.

– В самом деле, не стоит, ваше благородие. Не стоит беспокоиться, – подыграл жене Остафьев, пропуская её, торопящуюся к выходу.

Илья немного развернулся и, поравнявшись с Настасьей Львовной, вдруг замер. Нечто выпрыгнуло из глубин его памяти и закрыло сознание, как пухлое облако солнечный цвет. Он будто снова был в той реке, на глубине, под толщей воды, сквозь которую пробивались неразборчивые голоса. Опомнившись, Илья окрикнул барыню:

– Настасья Львовна, простите покорнейше! Не изволите помочь мне найти вышивальщицу?

– Вышивальщицу? С чего эта просьба, Илья Иванович?

– Невесте хочу подарок на свадьбу сделать. Ваш воротник очень искусно вышит, не каждый день такое увидишь.

– Ваша правда, Илья Иванович. – Раздумывая над ответом, барыня смотрела прямо перед собой. – Это матушки моей покойной, Царствие ей Небесное. В наследство осталось. Всего хорошего, до свидания! – И Настасья Львовна поспешила скрыться за дверью, закрывая ладонью женщину в лодке, вышитую красной бумагой на белом воротнике.

14

Удушающий зной на Ильин день отступил. К обеду перестало тянуть горячим сухим ветром, и только едва обдавало теплом. Сено убрали зелёное, душистое, в самом цвету, ароматное настолько, что не хватало полной груди собрать весь его густой мёд. Накрывая стога сырой осокой, чтобы сено не промокло, простояло до зимы, и уже потом его можно было по снегу привезти домой, мужики, не стесняясь друг друга, жмурились от удовольствия. К вечеру улицу протягивало непривычной свежестью, но уже не скошенного луга, а будто заблудившегося осеннего ветра. Он петлял растерянно по улицам, путался в женских юбках, хлопал ставнями, пугал засидевшихся птиц, поднимал пыль и наконец, будто вспомнив дорогу, уносился к реке.

Без накидки у воды к вечеру стоять было зябко. Из деревни доносилось едва различимое в гомоне голосов блеяние: крестьяне гнали к церкви скотину, чтобы в молебен перед иконой Ильи Пророка священник окропил им бока святой водой. К вечеру без накидки стоять было зябко. Она не могла выудить из детской и отроческой памяти подобный обычай. «На Ильин день и камень прозябает», – сказала как-то старенькая нянюшка (она ещё, глупенькая, над ней посмеялась, уж больно смешно та шевелила ссохшимися губами), и через пару дней померла. Так и остался этот летний день на всю жизнь – горьким, как пиво, которое сейчас варили крестьянки, не поспевая таскать расписные братины да дымящиеся пироги на расставленные уличные столы. Значение этих слов она поняла, только перебравшись в эти края: конец июля был холоднее марта.

Будто опомнившись, резко пригнулась: молодёжь в нетерпении начать празднества по случаю уборки сенокоса выглядывала отцов, самые бойкие, окрикивая друг дружку, уже сбивались в кучки во дворах. Возбуждённая ребятня рассыпалась по деревне, как горох, зазывая балалаечников, и все эти голоса струйками просачивались к реке. Она опасалась зря: на последнем дворе у берега по негласному обычаю было тихо. Нинка с падчерицей в городе, да и легкий плёс волн заглушил бы для случайного прохожего торопливый аккуратный шаг, а ветер замёл едва различимые следы на сером песке. Плотные стебли рогоза, тяжелея под плотной коричневой головкой, едва качнулись и снова замерли, ограждая свершающееся у кромки воды. Доносившийся с берега голос он рассеял на множество звуков, смешал с пронзительными криками хищницы-пустельги и разнёс по самым тёмным уголкам земли:

«…растворятся седьмые небеса, сокатятся златые колеса, золотые, ещё огненные…»

***

В доме Дрожжиных, как и в любом другом сегодня, стояло большое нетерпение. Девушки, освободившись от приготовлений, давно наряженные и вспотевшие, измаявшись дождаться отца семейства из церкви, ежеминутно хлопали дверьми:

– Идёт?

– Не видать.

– Опоздаем! – кричал женский голос, шуршали сарафаны, давая недолгой разряженной остывающим блинным духом тишине минуту, не больше.

– Ну? Идёт?

– Нету.

– Опоздаем же!

Богомолов не вытерпел и переместился на задний двор. С церковной службы он безо всяких церемоний сбежал, как только перед ним сомкнулась толпа страждущих крестьян, чтобы испросить у иконы Ильи Пророка отёла да урожая. По дороге домой контуженное бедро принялось премерзко ныть. «К дождю видать, смотри-ка, не подвёл святой» – подумал он, смущаясь своего невольного богохульства в праздничный день и одновременно радуясь впитанной в семье прогрессивности мышления. «Не идти на поводу ни у Бога, ни у чёрта – вот каким должен быть глава семейства. За каждую мелочь ответ держать. Не просить урожая, а боронить и сеять. Меньше говорить, а больше делать», – любил повторять ему отец, выходя ночью, в Ильин день, на раннюю жатву вместо гуляний. Детей у Богомоловых больше не было, работать приходилось от зари до зари: остановить колесо земледельческих работ хотя бы на день означало голодную смерть. Илье не было и пяти, когда он, прежде покрутив в крошечных пальчиках красное гладкое зёрнышко озимых, определял будущий урожай и нёсся к отцу через всё поле: «Успели! Ужо, батя, иней не возьмёт зерна! Ужо не повредит!».

Офицер обогнул бледно-зелёные капустные гряды, ток – небольшую площадку, где веяли зерно, – и на самом краю огорода опустился на лавку, предназначенную, как говаривал Дрожжин, набивая трубку едким до невозможности «Жуковым», «для табака и уединённого размышления». Медленно размял бедро, пока из-под шрама не начала разливаться приятная боль. Потом разложил на коленях тряпичный сверток и в третий раз с Вариного исчезновения принялся всматриваться в узор оставленного пояса. Его концы украшали зелёные шерстяные помпоны, а рисунок и впрямь повторял тканую роспись воротника Остафьевой один в один. Те же молочные гладкие капельки речного жемчуга, те же стежки красных нитей, лодка, женский силуэт в юбке и идущие от её рук лучики прямо в пасти не то рыб, не то хищных животных. «Защищает» – отчего-то подумал Богомолов, вспоминая, как родной отец, не веривший в нечистую силу, свой вышитый матерью пояс снимал только в бане.

В груди неприятно сжалось сердце. Правильным ли было так заботиться о постороннем человеке или нет, но отчего-то именно на Варином лице ему так хотелось увидеть улыбку. Любоваться бы, как она кружится на ромашковом поле, в хороводе, да и просто так. Довольная, спокойная, без страха, не оглядываясь через плечо. Похоже, кто-то заставляет её молчать. «От кого эта хрупкая девчонка может бегать, у неё и жизнь-то не началась» – разозлившись, выдохнул офицер в небо. Солнце пятилось на запад, оставляя размытые розовые лужицы. Взгляд снова приковал пояс, он повертел его концы в руках. Нет, ошибиться невозможно: эта вышивка и та, что на воротнике помещицы, сделана рукой одной мастерицы. Двор внезапно ожил – видимо, из церкви вернулись, – и, негромко цокнув: «Вот Остафьева, вот шельма», резко обернулся. Высунувшись из-за бани, его разглядывала Катерина – старшая из сестёр Дрожжина.

– Я, Илья Иваныч, вам сказать хотела, – сбрасывая с щёк невидимый румянец, тряхнула она убранной головой, – брат вернулся и говорит, что отправляться пора.

– Слышу. Спасибо.

Будто подтверждая сказанное ею, из дома громко крикнули: «Катя!», и девушка, бросив в ответ: «Иду!», скрылась.

15

В тот момент, когда Богомолов соглашался остановиться у вдовца, он не знал, что кроме него в доме живут три девушки: Маша – двенадцати, Ольга – пятнадцати и Катерина – семнадцати лет отроду. Обнаружив это в день своего приезда, он предложил старосте от Дрожжиных съехать. Непременно пойдут толки, некрасивые, как речная вонючая жижа, но это пусть. Чего действительно не мог снести Богомолов, так это семейное притворство, комбинации, которые обычно пытались разыгрывать родственники и сами молодые девушки. В городах, куда его иногда командировали, всегда находились оневестившиеся дочери разорившихся купцов или небогатых служащих, кому статный унтер-офицер сгодился бы в мужья. В комнатах, куда его невзначай приглашали выпить чаю, было душно и напудрено всё: от слов до внутренней обивки малахитовой шкатулочки, выставленной на всеобщее обозрение рядом со скудной библиотекой – обычно единственной фамильной драгоценностью. Он маялся от непонимания, как отказывать, глядя в заискивающие материнские глаза, на мольбы непременно явиться снова, как обходиться с девушками, каким словом дать понять отцам семейств, что он – не выгодная партия, а их дочери – не товар на ярмарке. Вся эта брачная церемония была ему противна до омерзения, и Дрожжин, услышав предложение Ильи, это понял. «Ты – человек служивый, видно, честный. Оставайся, а Катерину я чем-нибудь займу», – сказал он тогда, протягивая руку рослому скуластому унтер-офицеру в выцветшей военной форме.

Ничего у него не вышло: не прошло и недели, Катерина сделалась грустна и молчалива. Успеть со сватовством надлежало до Петрова поста, но Илья как будто ослеп: уходил с крестьянами рано утром и никогда не возвращался один. Вечерами, пропуская Дрожжина вперёд, кряхтя, умывался холодной водой, вытирался поданным вышитым самой Катериной рушником и прятался в единственной закрытой горнице. Не смотрел девичьи хороводы, не сидел за общим столом на гуляниях, работал, составлял бумаги, возил их в город да пропадал на реке за «поисками душегубца». Месяц спустя, едва вечерами кончали раскладывать в середе по полкам чистую посуду, Катерина убегала подолгу плакать в бане, отчего сделалась страшно некрасива. Нос раздался, стан высох, по красивым точёным скулам будто мазнули углём. Солнце завершило картину, сделав складки нежной кожи на локтях и шее грязно-зелёными. Прибыв как-то на ярмарку в Низовку из Воскресенка, их бабка Прокофьевна заорала с порога: «Ишь, испортили мне девку!» и целый вечер упрашивала выпроводить Богомолова долой или заставить жениться на влюбленной Катерине. Мол, горя по осени не оберёшься. В ответ Дрожжин сурово качал головой, а спустя час уговоров и вовсе разом прекратил разговоры о женитьбе, со всей силы дав мясистым кулаком по столу: «Отставить!». Илья был скромным, справедливым человеком, живущим по чести, и, к собственному хорошо скрываемому стыду, Дрожжин понимал, что сестре никогда не добраться до такой нравственной высоты. Он отругал Катерину за пошлость мыслей, и с тех пор в доме об их сватовстве никто не заговаривал.

Офицер встал, чувствуя, как нарастает боль. Медленная, томная, поначалу пугливая, а через несколько шагов окрепшая и ясная. Он свернул пояс, дождался, когда огненная стрела спустится, как бывало не раз, к пятке, и, едва ступая, побрёл в дом. На празднование они выдвинулись всем скопом, оставив только ревущую от несправедливости младшую Машу.

На улице в центре деревни устроили небольшой базар. Богомолов слез с телеги, на которую пришлось забраться из-за усиливающейся хромоты, и осмотрелся. Народу было много. Ильин день был едва ли не единственным поводом остановить поток забот о жнивье, пахоте, отёле и порадоваться редкому отдыху. В этот день низовские выходили целыми семьями, радушно встречали гостей с окрестных деревень и даже незнакомым предлагали местное угощенье. Парни в жёстких крахмальных рубашках, сюртуках, штанах на выпуск и смазных сапогах, подбоченясь, выглядывали поодаль наряженных девиц. Те сидели на большом обтёсанном бревне. Маменьки за накрытыми столами впервые за день, шумно выдохнув усталость, принимались за еду. Сердовые – крестьяне среднего возраста, – покуривая, беседовали меж собой и обменивались новостями.

Звуки голосов, смеха, музыки, топота, лошадиного ржания, птичьих переливов наводняли улицу, будто реку весенние ручьи. Её сильным течением мысли уносило, убаюкивая. Илья только запил жирный пирог пивом, как вдруг у самого уха в воздухе заплясали мелодичные переливы. Сидевший рядом парень, курчавый, усатый, в яркой зелёной фабричной рубахе, аккуратно пристроил на одном колене минорку – особую местную гармонику. Гул на секунду замер. С каждым мгновением мехами минорки раздувало задор и веселье, парень, отвернувшись от стола к улице, отбивал сапогом такт и лукаво посматривал в сторону девушек. Колеблясь не больше минуты, одна из них встала.

Мне папаша – бусики,

Мне мамаша – бусики,

Я милого полюбила за витые усики!

Девушки рассыпались хохотом, а паренёк с миноркой встряхнул жёсткими кольцами кудрей и ещё пуще принялся орудовать мехами. Гармонь набрала силу, задышала. Вместе с ней девушка, сделав шаг вперед, обратилась к толпе:

Дайте, дайте мне пилу,

Я рябинушку спилю,

На рябине жёлтый лист,

Мой милёнок – гармонист!

Снова раздался смех, за столом зашумели, закивали, кто-то хлопнул кучерявого по плечу. Эта незатейливая игра между гармонистом и девушкой продолжалась какое-то время. Илья расслышал их имена – Павел и Аксинья. Лёгкость, с которой крестьяне отдавались отдыху, радовались тому только, что в жизни есть лето, птицы, деревья, убранные зелёным шёлком, земля как плодовитая матушка, работа и кров дарили покой и едва уловимую надежду на то, что всё будет хорошо. В первый раз за вечер боль в ноге отпустила. Илья сидел не шелохнувшись, квёлый, захмелевший, оперев локти в колени, и с интересом наблюдал, как сближаются гармонист и девушка. Пропев несколько прибауток, она уже стояла в центре площади, отделённая от парня полукругом из молодиц, и пела исключительно для него:

Я тогда тебе поверю,

Когда встану под венец!

Тут кто-то взял в руки пузатый гудок, трёхструнку, похожую на скрипку, подсел к гармонисту, они обменялись быстрыми взглядами, и в следующую секунду уже раздалась новая порывистая хороводная мелодия. В центр площади суетливо начали сбегаться парни, разбирая девушек из полукруга на пары. Они вставали друг за другом лицом к музыкантам. Полная хороводница затянула «Плетень» и подняла руки стоящих первыми парня и девушки, образуя ими дугу. Через неё друг за другом начали пробегать пары, выстроившиеся позади, расплетаясь сразу перед музыкантами, как того требовал мотив песни, и соединяясь снова позади первой пары.

Во меду, во патоке,

И во явстве сахарном,

Я дам старикам киселя с молоком;

Красным молодкам – шёлковую плетку;

А нашим девицам – белил и румян.

Расплетайся, плетень, расплетайся!

Первая двойка опустила дугу из рук, так, что с каждым кругом выбегающим приходилось наклоняться всё ниже и ниже. Молодые выныривали из-под дуги, запыхавшись, весёлые, румяные, визжащие. Богомолов разглядывал их лица, отмечая про себя знакомых и вспоминая их имена. Низенький – Костров, дальше Ванька, сосед Дрожжина, Горшковых сын, рябая бойкая Аглая бежала с незнакомым крепким парнем, Маня, местная красавица… Выбежала неприятная Илье Зина, дочь кучера Городецких, которую он встретил у реки с барчуком. Лица мелькали, пары перетекали с места на место, хороводница всё «расплетала» их, пошёл шестой куплет хоровода. Тут в самом конце промелькнула чёрная коса. Илья присмотрелся. В ручейке пар появилась новая девушка – он понял это по тонкой кисти её свободной левой руки, которая не лежала на поясе, как у остальных, а свободно парила в такт музыке, будто указывая на своё расположение. С каждой новой парой разбегающихся к офицеру вместе с рукой приближалось нечто неясное из глубин памяти. И в тот момент, когда перед сидящими оставалось только двое ребят, он вспомнил свой первый день в Низовке, и одновременно с этим из-под дуги вынырнула Варя. Отпуская руку сына Горшковых, свободной она бросила ошарашенному Илье под ноги веточку кукушкиного цвета с остренькими розовыми лепестками и одними губами прошептала: «Уходи».

16

Илья рванул со скамьи, едва не упав. Боль в ноге вернулась. Он сделал шаг, превозмогая её и пытаясь уследить за удаляющимся синим сарафаном на широких красных лямках-нашивках из набивного ситца. На голове Вари была повязана широкая лента – венец. Его завязанные у основания шеи концы, густо украшенные жемчугом, лежали на спине и тяжело качались в такт быстрому шагу. Мгновение, за которое Варя обогнула все пары, встав в конец хоровода, Илья провел в забытьи. Голос. Как же он не узнал его раньше! Тонкий, уверенный, сбивающийся в конце, будто хозяйка опускает подбородок и поднимает снова. «А, теперь постой! – думал он, тяжело опираясь на здоровую ногу. – Сейчас ты от меня не спрячешься!». Хохот, разговоры, музыка слились воедино и были неразличимы. Илья успел заметил бледный полный круг луны, как его толкнул в спину грузный высокий Мещеряков.

– Ваше благородие! – обернулся он на ходу, обгоняя Богомолова и делая вид, будто снимает шапку.

– Осторожней, – буркнул ему унтер-офицер, теряя из виду жемчужные ленточки, которые, едва переливаясь в остатках солнца, служили ему маяком.

Он осмотрел быстро двигающиеся пары. Аглая, Костров. Аксинья и Ванька Горшков. Вера с каким-то усатым. Марья Чуркина с женихом. Катерина и недавно откомандированный Ряполов. Городецких Зина и Мещеряков, будь он неладен! Вари нигде не было. Он прошёл вдоль колонны несколько раз, перебрал в голове всех знакомых по именам, внимательно осмотрел незнакомых, вернулся к музыкантам, наблюдая, как, взвизгивая, расплетаются пары. Не выпуская из виду хоровод, доковылял до пустого бревна, осмотрел длинный стол, мужиков, собравшихся чуть поодаль покурить, тонкие фигурки старичков, улыбающихся бесцветными глазами. Нигде не было синего сарафана с красными ситцевыми лямками.

Отчаявшись и разозлившись на себя окончательно, Илья махнул потягивающему в одиночестве трубку на самом краю стола Дрожжину и с шумом опустился рядом.

– Хорошо тебе, а, Спиридон?

– Не жалуюсь, Илья Иванович.

– Варя была здесь. Видел её своими глазами, сарафан синий в маленький жёлтый цветок, венчик…

Дрожжин посмотрел на въевшуюся в складки потрескавшихся рук грязь, раздумывая, что ответить, сплюнул куда-то за лавку и только тогда протянул:

– Нет, Илюша. И я не видел, и мамки бы уже давно растрепали. Да и что им тут делать, сам подумай? Там на фабрике плотют хорошо, довольствие. Устроила их Настасья Львовна честь по чести. Дом заколочен стоит, сам сегодня видел, у меня там ванды стоят. – И, нагнувшись к офицеру, понизил голос: – Ты б, может, ещё б к кому присмотрелся, ась? Ну раз не Катерина, вон Манька, Беспалова дочь, всем хороша. А лицо? Мадонна!

– Спиридон! – перебил его Илья, не обращая внимания на намёки. – Она здесь. Я её видел.

– Эка ж ты, благородие! – Он весело поднял указательный палец, зажимая трубку остальными, и, раскашливаясь, рассмеялся. – Нет здесь никого.

– Не веришь мне?

– Верю. Верю, Илюша. «Верю», – сказал Дрожжин, нехотя вставая и осматривая пляшущих. – Чёрт бы их всех побрал, а. Хочешь, пойду поспрашиваю? Ну?

– Иди.

– А найду, к тебе вести? – Он улыбнулся.

– Рядом буду.

– Ох, проклятая, извела тебя…

– Мне в контору что прикажешь писать? – резко перебил его Богомолов. – Что-де свидетелей двум убийствам нет? Уехали? Что плотют им там на фабрике? А Маклаковым что сказать? Что никаких следов преступника, убийцы их сына, не удалось найти?

– Есть, ваше высокоблагородие! Разрешите …

– Спиридон! – взмолился Илья, голова шла кругом.

Дрожжин махнул рукой, придал лицу как можно более равнодушное выражение и подошёл к компании мужиков. Один из них, невысокий и кругленький, только закончил скручивать папиросы, сидел на лавке и, похлопывая по колену в такт музыке, подпевал хороводнице. Илья не слышал разговора, но даже издалека было видно: о Ковалёвых тот ничего не слышал. Крестьянин подозвал сидевшую с товарками жену, и та, уперев руки в бока, недолго что-то отвечала Спиридону и в конце, разразившись смехом, отошла. Богомолов не стал дожидаться ответа, развернулся и пошёл с площади прочь.

Внутри жгло какой-то детской обидой: он видел Варю своими глазами, но ему никто не верил. Он тонул тогда в реке, утаскиваемый на дно невиданной силой, и все эти убийства, он чувствовал очень отчётливо, были не так просты, как ему твердили все от Остафьева до земского исправника-начальника сельской полиции. Казалось, будто хотели, чтобы он перестал доверять себе и уехал. Богомолов вышел на плохо освещённую дорогу и зашагал по улице мимо домов с незакрытыми ставнями. Редко из какого окна пробивался свет лучины: даже оставленные дома дети давно убежали на праздник. Подступал осенний холод, пахло готовкой, подпревающей соломой. Откуда-то тонко тянуло горьковатой душицей. Илье показалось даже, что горечь эта идет из самой души.

«Раз так, уеду», – решил вдруг Богомолов, распахивая двери дома Дрожжиных.

Внутри, поджав под себя босые ноги, сидела Маша. В отличие от большинства детей, она не решилась идти против братова указания. Слезы её только-только высохли, красные веки смежило, ресницы были влажные, на правом рукаве рубашки темнело мокрое пятно.

– Вы чевось так рано? – спросила она хрипло, слезая с лавки.

– Устал, нога болит. Да и не по мне все эти пляски.

– Пляски начались? – Машины глаза снова заволокло слезой, и Богомолов, ругаясь мысленно, поспешил её успокоить.

– Почти не плясали, да и музыку играть некому. – Вернувшиеся домой сёстры, конечно, откроют правду, но слушать плач двенадцатилетней девчонки у Ильи не было сил.

– А не Паша за гармониста был?

– Я не знаю его совсем.

– В усах такой?

– Вроде в усах.

– Ну вот… – Маша встала с лавки и на звук хлопнувшего сундука прошла в центр горницы. – Вы куда?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.