Людмила Прошак
Работайте! В работе счастье…

Пролог
БЕЗ ПОДВЕДЕНИЯ ИТОГОВ

Чем тяжелее работа и глубже задумки, тем меньше спишь и больше думаешь. Так и проходит ночь: в мыслях и планах… Подведение итогов? С нормальным человеком этого быть не должно. Просто анализируешь. Всю жизнь у меня это происходило ночью. А так чтобы лёг и уснул – не получалось.

Никогда в своей жизни я не играл в работу. Просто работал: на прииске, в шахте… Сообразно своему пониманию сути профессии. Много лет был прорабом (может быть, даже чуть выше по должности), работающим в политике.

Политик – человек глобальных проблем. Он конструирует и реализует общественные проекты, влияющие на судьбы миллионов людей, на устройство мира в целом. Если в политику не играть, а всерьёз ею заниматься, то это тяжёлая, грязная, но очень нужная работа, причём более трудная, чем добыча северного угля, высоковязкой нефти или вгрызания городов в вечную мерзлоту. Не говоря уже о том, что в шахте, на буровой, на стройке результат нагляден, ощутим своей ежедневной выработкой.

В политике то, чего ты достигаешь сегодня, само по себе второстепенно, если нет ответа на два вопроса:

„Что будет завтра? Ради чего ты всё это делал?“

Когда люди говорят “жил по велению времени”, то у одних в этих словах – чувство собственного достоинства, мол, никогда ни в чем не отставал, а у других – похоже на самооправдание: дескать, какой с меня спрос, время было такое. Да, нельзя не зависеть от него. И я работал в ритме того времени, в котором жил, привычно ощущая его как пульс: вот бег замедлился, а вот поспешно ускорился, словно споря с собой.

Бесполезно пробовать обогнать время, его можно лишь попытаться сделать частью своей дороги, на которой остаться наедине с самим собой – значит думать, думать и думать… Чем тяжелее работа, чем глубже задумки, тем меньше спишь, больше думаешь, философствуешь от имени своего “я”.

Человек нуждается в красоте и в правде. Это всё равно как в охотничью избушку, где два десятка мужиков вповалку спят, вдруг кто-то дверь на рассвете открыл навстречу таёжному воздуху…

Если бы ещё суметь понять взаимоотношения времени и истории – той, которая делается, а не пишется, – то открылся бы и смысл жизни.

Почему тому или иному поколению досталось именно его время? Почему оно, это поколение, сумело сделать именно эту историю, а не какую-нибудь другую? Почему мы пытаемся переписать, перечеркнуть сделанное до нас? Всему ли виной обывательское стремление всё перелицевать, приспособить под себя так, чтобы оправдать собственную бездарность, неумелость? Или то, что всякий раз мы оказываемся в плену новой–старой идеологической зашоренности, ошибочной формулы, что классовая борьба должна обостряться? С кем бороться? С россиянами? Лечить некоторых надо – это да.

Нет ничего проще, чем внести сумятицу, создать непримиримую оппозицию. Да, некоторые страницы истории породили противостояние, но мы ведь научились и прощать друг другу.

Я человек наивный и надеюсь на лучшее и доброе, что в нас заложено…

Глава первая
ТЕПЛИЧНЫЕ РАСТЕНИЯ ВЯНУТ

Хлеб из лобогрейки. Послевоенная карусель. Дом. Первое поточное изделие. Учить или воспитывать? Правительственная награда

Чтобы понять человека, нужно знать, как он провёл своё детство. Потому что в среду, которая определяет на всю жизнь и окружение, и устремления, попадают ещё в детстве. Всё оттуда…

Как любой мой сверстник, взявшийся за воспоминания, я помню детство лет с пяти или шести. Осознание себя как раз пришлось на голодные годы в Сибири. У нас была большая семья: мы с младшей сестрёнкой, мама, тётя Рая, тётя Нина, тётя Оля, и это не считая мужчин, которые были на войне.

Жили тогда на хуторе Славянском, состоявшем из одной–единственной улицы, по обе стороны которой тянулись саманные домишки. Саман – глина вперемешку с навозом и соломой – стройматериал, который не стоит ни копейки, он повсюду. И в каждом дворе, несмотря ни на что, была хотя бы одна корова. Работали с утра до ночи.

В шесть утра, если взрослые не успевали выйти из дому, раздавался грохот.

Это стучал в окно кнутом председатель, выгонявший всех на работу, – кого на посадку, кого на обмолот. А мы, мелюзга, оставались дома, кормились в основном лозунгом: “Всё для фронта! Всё для победы!“. Денег, чтобы купить хоть какую-то еду, в семье не водилось. Первый раз дензнаковскую бумажку я увидел только несколько лет спустя, по-моему, в Бердичеве, куда мы уезжали жить на два года.

Денег не было, но был трудодень за работу на веялке, или лобогрейке, как её ещё называли.

Это такое деревянное сооружение с лопастным колесом. Туда засыпалось зерно, которое скашивали и обмолачивали вручную цепами. Длинные лопасти шлёпали по воздуху, отделяя зёрна от плевел, выдувая их вместе с засохшими цветами полыни.

То, что отсеивала лобогрейка, приносили вечером домой и пекли хлеб. Я помню эти круглые, плоские буханки. Потрескавшиеся зёрна пшеницы там попадались лишь изредка, остальное – солома пополам с полынью.

Наутро мы, маленькие шибздики, оставались одни и жевали этот горький хлеб, высасывая из него всё питательное, остальное бросали в печку. А потом возвращалась с работы бабушка, и как же нам от неё попадало!

Всё в нашем детстве было без скидок на нежный возраст, но мы выстояли, выросли здоровыми и физически, и – главное! – интеллектуально, нравственно. Люди и общество, не испытавшие глобальных потрясений, похожи на тепличные растения. Вроде бы всем уютно, ниоткуда не дует, и кажется, что будет так всегда. Но вот налетел ветер и разбил стекло – растениям бы окрепнуть, а они завяли. Так и современные дети: ах, не то съел, ах, испачкал костюмчик, ах, руки не помыл, а всюду стафилококки! Все только и делают, что толкуют о здоровье, а я не перестаю удивляться поколениям, пережившим предвоенный голод, прошедшим войну, послевоенное лихолетье.

В моём голодном детстве бабка сначала молоко в кружку доила, а потом только в подойник, потому что знала суть.

Мальцу, чтобы сил набраться, надо всего ничего: босиком бегать и парное молоко из–под коровы пить…

Проценты железа, кальция и прочих не менее полезных веществ, содержанием которых в продуктах так озабочены нынешние родители, открыли каналы жулью, торгующему химическими добавками, но мало добавили к здоровью теперешнего поколения. Цветы полыни – и то более натуральная пища. Люди, оторванные от земли, вынуждены платить за это.

Вторым по значимости воспоминанием из раннего детства после полынного хлеба осталась пыльная либо грязная дорога…

Сибирское лето не холоднее, чем в Африке. Мы босиком идём в Еремеевку, до которой от нашего хутора целых восемнадцать километров. Я, пятилетний, топаю сам, а трёхлетнюю сестру бедная тётка тащит на руках. В конце концов, она выбивается из сил, мы валимся в траву у дороги. Отдышавшись, тётя встаёт, и мы продолжаем путь. В Еремеевке живёт наша другая бабушка – Марина, которая будет нас пытаться прокормить следующие полгода…

Папа с войны привёз фотографию: он, начальник штаба полка, в кубанке набекрень сидит на тачанке с аккордеоном и пулемётом, и вид у него залихватский и развесёлый, потому что наконец-то Победа, он дошёл до Германии, за его спиной те самые Бранденбургские ворота. Прошло много–много лет, мы с семьёй попали в Берлин, на то самое место, только теперь там стояли “мерседесы“. “Давайте, – говорю Галине Ивановне и дочери, – сфотографируемся там же, где и папа…“

Мы уехали на Украину, к новому месту службы отца в его 101–й танковый полк. Край побывал в оккупации под немцами. Но разницы особой не чувствовалось, война – она для всех война. И игры у нас были одни и те же, и любимые игрушки тоже.

Особенно нам нравилось устраивать карусель на одном из подорванных танков. Одни забирались внутрь и вращали башню, другие повисали на стволе. Но в основном играли, конечно же, в войну.

В Бердичеве я закончил два первых класса. Преподавала Мария Ивановна, жена офицера из папиного полка, не умевшая ни слова произнести на украинском языке, который был в числе основных предметов. В силу этого урок начинался однообразно: она входила в класс и поднимала меня, давая задание читать вслух, у меня получалось это очень даже неплохо (как–никак наполовину мой род Костюченко).

В школу мы шли рано, потому что воинская часть, где мы жили, стояла на Лысой горе, а школа – под горой. Если смотреть сверху, то можно было увидеть, как среди серого булыжника ползут длинные серые ленты.

Мы знали: это военнопленные. Их гнали на работу, по бокам шагали редкие солдатики. Мы, пацанва, бежали вдогонку.

„Gib mir ein Brot!“ – я до сих пор помню эту фразу. Это уже не вырубишь.

У кого из них было что-нибудь съестное, тот давал. Мы не были для них русскими, так же как и они не были для нас немцами. Мы просили у них хлеба, потому что они были взрослыми, а они нам отдавали его, потому что мы были детьми.

Нам повезло, папу демобилизовали, и мы поехали обратно в Сибирь, в посёлок Берёзовка, стали налаживать жизнь.

Остановились у маминых родственников. Они жили в землянке, нижней половиной вросшей в землю, наружу торчали лишь крохотные окошки. Стены – из самана, крыша, невесть из чего сооружённая, – в дырах, которые замазаны всё той же белой глиной. Мы её с голодухи пробовали сосать, как ириску, она вязла на зубах, а мы представляли, что едим что–то съедобное.

Чтобы зайти в дом, сгибаешься и попадаешь в сени, затем – в крошечную кухоньку и, наконец, в шестиметровую светлицу. В ней жили дед Семён и бабушка Марина, Костюченки (дядя Серёжа, его жена Света и двое их детей), я, моя сестрёнка Тамара, мама, папа и ещё какая-то родственница, учившаяся в педучилище, у неё был маленький ребёнок, зыбка с младенцем занимала невероятно много места.

И вот нас в этой светлице двенадцать человек. Поспишь – и скорее вылезаешь наружу, чтобы пропадать потом на улице целый день.

Рядышком, за соседним забором, жил Герой Советского Союза Кибаль. Когда он с мамой переехал жить в Омск, то родители сняли этот дом.

Там мы уже вздохнули с облегчением: только на одну нашу семью было метров пятнадцать. Сад, огород – непостижимые просторы…

Папа работал в исполкоме, в бюро технической инвентаризации, мама – фельдшером, как и в войну, только уже на железной дороге.

А у меня был друг Шаталов, его мама тоже на железной дороге работала, костыли в шпалы забивала. В их семье было шестеро детей.

Мы, мальчишки, хитрые были. Шаталов жил дальше меня, поэтому по дороге в школу он сначала заходил ко мне. Как раз в тот момент, когда мне накладывали картошку. Усаживали за стол, конечно, и его. Он у нас завтракал, и одним ртом поутру в семье Шаталовых было меньше.

Он талантливый был необычайно и меня приобщил к конструкторским делам, к рисованию. Только у меня это на уровне развлечения, а у него – искра божья.

Не скажу чтобы я не хотел рисовать, напротив. Тогда наша страна вместе со всем прогрессивным человечеством боролась за освобождение Африки.

Когда в школе нам дали задание нарисовать плакат на эту тему, я очень старался изобразить гнев и отчаяние молодой Африки, стремящейся вырваться из колониального плена. Тогда казалось, что мне это удалось.

Студентом приехал домой на каникулы и нашёл этот рисунок: на меня таращился чернолицый персонаж, с хохотом рвущий цепи…

В ту пору я увлекался не только изобразительным искусством, но и столярным делом. По воскресеньям ходил в мастерскую, первым моим изделием, разумеется, была школьная указка.

Отдал её нашей учительнице русского языка и литературы Марье Павловне, не подозревая, что придётся поставить изделие на поток.

В первом классе учился её племянник – бритоголовый, как бы сейчас сказали, бычок, отличавшийся то ли исключительной несообразительностью, то ли потрясающей ленью. Так или иначе, но Марья Павловна, потеряв терпение, мой подарок сломала. Тонкая, хрупкая указка, сделанная из сосны, разлетелась вдребезги. Пришлось делать вторую, третью, десятую…

Учителя в нашей семилетке были бывшими фронтовиками. Это было особенное поколение педагогов. По крайне мере, мне попадались именно такие, вплоть до самого окончания института.

Спроси их кто-нибудь тогда, что должна дать школа – знания или воспитание, что лучше – совместное обучение мальчиков и девочек или раздельное, они бы, наверное, только плечами пожали: бессмысленные вопросы!

Наш физик, фронтовик, не только преподавал свой предмет, в важности которого мы не смели сомневаться и даже пособия сами мастерили, чтобы лучше понимать материал, но ещё и играл на баяне.

Никому не приходило в голову выяснять, точные науки главнее или гуманитарные. И это так всех объединяло!.. Кстати, у меня была одна четвёрка по русскому – я не то чтобы с ошибками писал, я запятые не там лепил. Зато точки всегда ставил там, где надо.

Обессмысленные тесты, выхолощенный ЕГЭ – всё это лишь способ оторвать ребёнка от учителя как личности.

Школа содержится на государственные деньги, в ней работают бюджетники. И это уже само по себе говорит о том, что школа – государственное учреждение, а точнее – модель общества.

Мы в любимой республике переломили тенденцию вымирания, у нас идёт естественный прирост населения. Значит, люди стали добрее, от двух злых ребёнка не получается. Рожайте, не бойтесь!

Школы нужны как храмы. Села без школы не бывает! Это аксиома, автор которой – наша реальность. Там, где школа, дети – там будет жизнь. Как только закрывается школа, село умирает.

В колхозы и совхозы вкладывать – бесполезное дело. Семьдесят лет подпитывали – никто копейки не возвращал, очередной пленум списывал долги. Лучше уж устроить конкурс: где больше рожают, там школу построить. Более того, нигде школу закрывать нельзя, даже если маленькая, только начальные классы, но пусть всё равно будет. Нам нужно восстановить корни. Не говоря уже о том, у кого поднимется рука закрыть школу в селе, где родился–крестился тот же Сорокин? Да, он принадлежит всему миру, но начало его на коми–земле.

Настало время по–настоящему обратиться к наследию Питирима Сорокина. Собирательством заниматься, по стопам ехать, чтобы это осталось в памяти навечно. Какая глыба! Он внёс в сознание людей колоссальный заряд энергии – не как Гитлер, не как Сталин, а как добрый гений, в первой десятке.

Японцы своих детей по музеям таскают, чтобы они прониклись историей родины. А мы раскачали лодку… Нам это нужно было ещё вчера. И тем более необходимо будет завтра. Давайте это делать сегодня!

У нас любят говорить об остаточном принципе, когда речь о сохранении культуры. Не такие мы убогие, чтобы сохранять. Мы развиваем.

В России ещё не ставили такую задачу, а в Коми уже появились и региональные учебники (у нас своя энциклопедия, историко–культурный атлас РК – так за многие десятилетия мы наш край не изучали), и, конечно, компьютеризация.

Все дети дороги, все одинаковы. Но не у всех одинаковая доступность к образованию. Поэтому в приоритете сельские дети. Поэтому наши “козявки” играют на большой сцене. Поэтому компьютеризация пошла именно на селе.

Только в ком нуждается страна – в сознательных, образованных гражданах или в роботах с определённым набором навыков, для которых вся жизнь заключена в мониторе компьютера?

Раскрепощённость       в       мысли, в жизненной позиции делает человека человеком, формирует новое поколение. Они, сегодняшние дети, – другие люди! Но благодаря нам. Это наша забота сделать так, чтобы ребёнок, родившись, мог развить свои способности, не выезжая за пределы республики.

Да, технологии новые, да, жизнь развивается, но лучшей системы, чем взращивание нового поколения на уважении к старшему, не было и нет.

Нас воспитывали. Иногда даже трудно было понять, чей авторитет выше – учителя или родителя. Те и другие – наши корни, потому мы выросли на здоровой почве, а сейчас её надо заново возделывать, как и заброшенную землю, заросшую сорняками, которой по России–матушке гуляет немерено…

В моём детстве в среднюю школу надо было ходить в город, в Иссык-Куль. Преподаватели, классные руководители – и здесь всё те же фронтовики. У нас была учительница ботаники, мы с ней вывели новый сорт сибирских яблок, он так и назывался – “иссыккульский“. Бегаешь, купаешься, гусей пасёшь, а в школу всё равно заглянешь – полить, привить, травку вырвать. Такие красивые яблони получались!

И вот однажды меня забирают с уроков и в сопровождении директора и ботанички ведут в исполком, двухэтажное здание которого было напротив школы. Я иду и думаю: “За что схватили?“ Не могу понять!

Приходим, а мне вручают грамоту Всесоюзной сельскохозяйственной выставки и бронзовую медаль за новый сорт яблок.

Я тогда не понимал, это сейчас бы осознал как величайшее событие. Медаль походила на монетку, была жёлтенькой с каким-то зелёным рисунком в центре.

Это была моя первая – и на долгие–долгие годы последняя! – правительственная награда.

Отнёсся к награде с прохладцей, а вот грамота понравилась сразу: знамёна всех пятнадцати республик, в центре – портрет Сталина, мухинская статуя рабочего и колхозницы, да и написано всё как полагается.

А картошку и яблоки, к слову сказать, где я только не выращивал! Хобби на всю жизнь, привитое в далёкой сельской школе.

Я буду вечно кланяться своим учителям. Мы, наше поколение, выпестованы ими – теми, кто умел сначала пробудить интерес, а потом уж учить…

Глава вторая
СТУДЕНЧЕСКОЕ БРАТСТВО

Два билета на бочку. Пятнадцать вечеров. Опять замели. Ревизии, но не бухгалтерские.

Случай – явление, при котором нарушается запланированный, прогнозируемый тобой порядок жизни. Вдруг всё меняется. Движется жизнь, случаются случаи, некоторые люди возводят их в ранг знамений, предвестников. Как я отношусь к случайностям и случаям? Отношусь. Туда (наверх) не взываю, решаю сам. Такая вот реакция…

Надо было поступать в институт, а денег нет, жить не на что. Мать с отцом в это время взяли ссуду на строительство дома. Мне казалось, что теперь у нас хоромы. А лет через тридцать приехал, посмотрел: там, где яблони выращивал, кто–то огромный коттедж отгрохал, рядом с ним наш домик не больше собачьей конуры. Но нам там было уютно, хорошо, дом был полон гостей. Наверное, это самое главное в жизни человека.

Накануне поступления мы с другом поехали на озеро, наловили рыбы, поставили бочку на тележку и поехали по нашей улице торговать. Раньше так раздавали, а тут – за деньги. Продали одну бочку, пересчитали барыши. На два билета туда и обратно не хватает. Пошли снова на рыбалку, продали вторую бочку. Теперь должно было хватить.

Я поступил в Свердловский горный институт, и в моей жизни начался важный переходный период – от пацана к молодому человеку.

Жили, учились, а ещё больше вкалывали, чтобы прожить.

Шабашили на стройке, на заводах – пивном и (что важно!) на колбасном, но чаще на цементном. Повязываешь на лицо слой за слоем маску, но всё равно лопатой намахаешься, вагон разгрузишь – выходишь, а нос уже зацементировался, хоть бури его.

В общаге бывало всякое, да и в учебном корпусе мы все вели себя по-разному: кто на лекциях сидел, кто в читалке пропадал, кто на стадионе до седьмого пота вкалывал, а кто и в карты играл.

Но чего мы не гнушались, так это практики, особенно после третьего курса, которая, как лакмусовая бумажка, тут же покажет, что из тебя получается.

Мы пахали вовсю. Обычно нас устраивали на рабочие должности, чтобы можно было хоть какойто копейкой разжиться. Кривой Рог, Нижний Тагил, Кушка, Джезказган… Последний, пожалуй, был самым запоминающимся. Это уже преддипломная практика.

Там я деньги зарабатывал помощником машиниста экскаватора, а практику как рударь проходил помощником бурового мастера. В шахту выезжаешь днём, затем – в карьер, полночи отработаешь, поспишь в общежитии – и снова в шахту. Идёшь пешком через снежные барханы, потому что на автобус денег нет, тебя ветер едва с ног не сбивает.

Итээровцы в отделах знали, что нужно для диплома, материалом снабжали щедро, но это уже обрабатываешь только в Свердловске – пишешь, рисуешь, чертишь.

На шахту тогда в нашем институте впервые дали места, мы туда втроём и поехали. У Брагина (его отец был начальником штаба Уральского военного округа) что-то случилось, он улетел, остались вдвоём с Юрой Шрейдером, мы его Юшей звали. У него было одно удивительное качество: он умел быть преданным другом, причём в такой степени, что ради дружбы был готов действительно на всё. Таких людей единицы.

Выдался выходной. Куда идти? Разве что только на танцы. Они в самом разгаре. Все танцуют, а две девчонки стоят в сторонке. Вдруг к ним начинает приставать пьяный чеченец (в Казахстане их тогда много было, правда, пьющий – явление среди них редкое, но этот, видимо, был особенный).

Мы тогда по–другому к таким вещам относились, не делали вид, что спешишь и не видишь.

Рёбра у меня ломанные именно потому, что вмешивался, как и на этот раз. Врезал – он присел, отдыхает, а меня окружили его сотоварищи. Я один. Вокруг танцуют шахтёры, матёрые, как лесные кабаны, но ни один из них даже не посмотрел в нашу сторону. Начал пятиться. Смотрю – в холле сидит их вождь.

– Что ж вы, – говорю, – как стая. По–честному один на один не можете?

Он подхватился, уязвлённый:

– Да не может быть!

А тут и вся орава подоспела. Он прикрикнул. Они замерли. И вот в тот самый момент, когда мы уже начинаем находить общий язык, вбегает мой друг со складным ножом с такой длинной деревянной ручкой. Сабля, а не нож.

Юше кто-то сказал, что меня зарезали. Вот он и прибежал…

Нас схватили, снова потащили в зал. Тот, которого я обидел, по–прежнему лежит. Тут выясняется, что он ещё и родственником приходится их вождю. Ладно, пришлось объяснять подробно, почему он тут такой. Вождь понял, но девчонок пришлось нам с Юшей провожать до соседнего аула…

Практика подходила к концу. За работу на экскаваторе я получил аж пятьсот рублей. Пятьсот рублей! Это когда у нас стипендия (самая высокая, между прочим, среди вузов) сорок восемь рублей!

Разумеется, мы пошли в ресторан. По мере приближения к нему сначала чувствуешь дымок саксаула (других деревьев там нет) и только потом – собственно запах самого шашлыка, а вот и сам ресторан – открытая веранда (мороз под тридцать!), над ней вывеска “Восточная сладость“.

Сели, заказали… Вдруг официантка тащит нам бутылку коньяка:

– Вам передали!

Поворачиваемся: чеченцы машут. Что тут будешь делать – надо отвечать. Послали две бутылки шампанского – а нам тащат ящик пива. Я машу рукой: мол, больше отвечать не в силах, всё..

Юшу по распределению отправили на Кольский полуостров (в Апатиты или Никель) – там и погиб. Я не знаю, где Саша Комаров. Валерку Карманова (он в Инте работал) похоронили недавно. Володя Медведев – наш комсорг, Алька Бирюкин – якутский аристократ, в каких–то высших кругах родители у него были…

Но мы тогда не воспринимали ранжира и не видели разницы в социальном положении.

В студенческую пору пришлось провести пятнадцать суток в 101-й камере на Малышева, 1. Тот, кто знает Свердловск шестидесятых, отлично представляет себе стадион “СКА–Свердловск“ (команда – чемпион по хоккею с мячом, потрясающие игроки), через дорогу – тюрьма, затем мединститут, кладбище и юридический институт. Вот такая модель социального устройства общества.

Мы, горняки, захаживали в мединститут. Там училась моя сестрёнка, поэтому мы обычно на проходной оставляли студенческие билеты и шли перед танцами раздеваться к ней.

Ребята у нас были заводные, в драку лезли и на трезвую голову, только чтобы себя испытать.

– Надо выйти, – подходят к нам „местные“.

Надо так надо. Заходим в туалет. Пацанов–медиков можно понять: за их девчонками начинают прямо на глазах ухаживать. Вот они и пошли махать кулаками. Делать нечего, мы их побили.

Поднялись к Тамаре, оделись, спускаемся, а нас уже дружинники поджидают. Мы–то и сами в ДНД, только в своём районе. Кое–как договорились, вернули они нам студенческие, которые у вахтера оставляли, вышли мы, а тут Валерка говорит:

– Я шапку оставил!

И назад. Я за ним. Заходим, а нам говорит один из дружинников:

– Студенческие покажите!

– Да мы только что вышли, – но билеты всё–таки дали в руки.

– Придёте за ними завтра.

Утром нас уже ждала милиция. Дали пятнадцать суток. Днём работали в котельной, уголёк кидали, стадион подметали, а вечером возвращались в камеру, а там шестьдесят человек на двухъярусных койках.

Напротив нас внизу лежал маленький человечек. Он встал, и мы увидели его горб. Кто-то попытался нами покомандовать, он что-то тихонько сказал, и никто больше нас не трогал.

Пятнадцать вечеров прошли однообразно. За огромным столом сидели сокамерники и играли в карты. На кон ставить было нечего, поэтому играли на интерес. Например, проигравший должен был зубами поднять тот самый стол. Поднимал.

Возвращаемся в своё общежитие, а нас там весь этаж встречает как космонавтов.

На танцы мы по-прежнему хаживали, только те самые пацаны-медики, нажаловавшиеся на нас, старались на глаза не попадаться. Наверное, всё же было совестно: кулаками махали не меньше нашего, а отвечать пришлось одним нам.

Мы уже стали подзабывать о своём пятнад– цатисуточном приключении, как в институтской многотиражке “Горняк“ вышла на всю полосу статья ректора под многоговорящим заголовком: “Таким не место в нашем вузе“. Это было про нас с Валерой. Он взял академический отпуск, ушёл в армию, отслужил на Дальнем Востоке и вернулся заканчивать институт.

А я наплевал на статью. Как раз тогда сессия была, сдал прилично.

Меня оставили, но лишили стипендии, чуть ли не на год. Ничего, зарабатывал, в том числе и курсовыми. У нас был бригадный подряд.

Работали втроём – курсовую за ночь. Твёрдой ставки не было, сколько платили, столько и ладно, лишь бы на борщ хватило. Заочники – начальники шахт, главные инженеры – отсчитывали без лишних слов. Что такое для нас заработать за ночь пятьдесят рублей? Да это же больше, чем месячная стипендия!

Со своим честным заработком мы отправились, конечно же, опять в ресторан. Назывался он почемуто “Ялта“. Оркестр играл достаточно вяло и недолго. Даст кто-нибудь трёшку – оживятся, нет – ну тогда и без музыки. Мы переглянулись: кто на гитаре играет, кто на баяне, а я на барабане стучал… Подошли к музыкантам: “Договоримся?“ Те не возражали.

Мы поиграли всласть, выходим в холл, двигаемся к гардеробу, смотрим – у дверей мужчина стоит, в одной руке револьвер держит, а другой рукой к груди какой–то мешочек прижимает.

– Не подходи!

Но нам выйти-то надо?! Бывает, что действуешь на автопилоте. Это как раз тот случай. Отвожу его руку с револьвером и иду к выходу. Навстречу наряд милиции. Мы оказываемся между патрульными и тем самым мужчиной. Тот в меня пальцем тычет:

– Вот этот на меня нападал!

Опять, что называется, замели. Это позже уже выяснилось, что нервный мужчина с револьвером и мешочком у груди – инкассатор, который, пробираясь сквозь сутолоку у гардероба, грубо толкнул нашего Альку Матвеева, а тот, поскольку боксёр, ответил молниеносно, не разглядывая и не раздумывая.

Посадили нас на ночь в компании с мужиком, который, как видно, был не шестёрка. По всему чувствовалось, значительный такой кадр. На окнах решётки. Приятель мой едва не всхлипывает.

– Студенты? – спрашивает лейтенант (он за столом протокол кропал). – А в высшей математике вы как, разбираетесь?

– Как семечки, – отвечаю.

И понеслось… Всю ночь напролёт мы с лейтенантом решали задачки, которые ему в юридическом задали.

В восемь утра в дежурку заходит милицейский чин с большой звездочкой и таким же животом:

– А где этот, по происшествию с инкассатором?

– Здесь задержанный! – тянется в струнку лей–тенант.

– А это кто?

– А это он и есть…

Что тут поднялось! В общем, закрыли меня в каталажку опять. Сначала декан с командой приехал, потом секретарь комитета комсомола с командой, затем уж и ректор – разумеется, тоже с командой, потом из Свердловского горкома комсомола. “Все побывали тут“. Инкассатор стоит на своём. Мы все тогда в одинаковых фуражках ходили и ему на одно лицо казались.

– Юра, – уговаривал декан, – мы тебя в институте оставим, признайся.

– В чём?! – спрашиваю, а он молчит.

Девять раз за день на допросы водили. Следователь вкрадчиво расспрашивает про маму, папу, как живём, какой достаток. Потом склоняется и доверительно спрашивает:

– Ну скажи, ведь позарился? Всё же как–никак семьсот тысяч…

К концу дня отпустили, но сказали строго:

– Первым делом заедешь в комитет комсомола.

Заехал. Мне вкатили третий строгий выговор с занесением в учётную карточку. Где–то ещё провинился. Снимали уже, кажется, в Ухте.

Алька рвался признаться, что это он инкассатору врезал. Но удалось его отговорить. Резон простой: мне то что, я ведь этого не делал. История закончилась, вышли мы из неё с большими моральными потерями.

Ну и ладно, на то оно и есть, студенческое братство.

Впрочем, мы ведь не только попадались в милицию, мы и сами наводили порядок. Я даже ради этого на коньках кататься выучился, потому что на катке безобразничали. Дисциплину наладили – будь здоров!

Отряды содействия милиции – так это называлось. Нас пофамильно пригласили. Мы боролись не только с хулиганами, но и с карманниками. По альбомам их личности изучали, снимков там сотни, не запомнить. Заходим, например, в универмаг. Перед этим лейтенант показывает нам десяток фотографий и инструктирует:

– Поймать их надо только за руку. Иначе не докажешь. С кем я поздороваюсь, за тем и следите…

Жили мы весело и разнообразно, но не в ущерб учёбе. У нас были исключительно толковые преподаватели. Впрочем, по некоторым предметам мы бессовестно косили. Например, в учебной сетке у нас значился бухучет. Учебник толще “Капитала” Карла Маркса.

Преподаватель был не зануда, на экзамен в январскую сессию являлся с зимними удочками и рыбным ящиком.

Скидывал с себя в угол полушубок и садился нас слушать. Бегло просматриваешь учебник и идёшь к нему. Он задает пару вопросов, но осторожно, с пониманием того, что перед ним всё–таки сидит не бухгалтер, а будущий инженер, которому гораздо важнее знания о системе разработок, технике, технологии…

Бухгалтерия не увлекала, а вот геология – это да. Два сезона ходил в ревизионные геологоразведочные экспедиции. Суть их сводилась к следующему: гдето когда-то что-то было открыто, а теперь надлежало проверить.

В войну разбираться с этим было некогда, надо было хватать и разрабатывать там, где побогаче и побольше, оборонка нуждалась остро. А с конца пятидесятых годов уже можно было так не торопиться, разбираться со всем досконально.

В экспедиции была бригада шурфовщиков. Я состоял на должности коллектора – шурф размером метр на метр двадцать, ты землю по глубине раскладываешь, описываешь. К третьему курсу уже разбирался, что такое третичка, четвертичка, сланцы, песок…

Брошенные старательские поселки и тайга вокруг – вот и всё разнообразие. В экспедиции надо ведь не только работу организовать, но и быт наладить, чтобы выжить.

Мы знали, что недалеко от Кушки атомная станция и там что–то вроде Чернобыля было, всех жителей оттуда переселили. Тогда об этом не распространялись – меньше говорили, больше делали.

Неподалёку был заброшенный старательский посёлок, возвращаемся оттуда, смотрим – кержаковское подворье, заросший травой двор и – главное! – банька по-чёрному. Как тут мимо пройдёшь? Напросились.

Парились, пока уши не сварились. Выходим в простынях, а Василий с мужиком тащат из подвала флягу. И мы кружками прямо из неё черпаем холодную брагу. Начальник партии выдаёт по комплекту чистого белья.

Мы натягиваем на себя рубашки, закатываем кальсоны и ночью цепочкой, как привидения, тянемся к себе на базу.

На следующий день бумаги составляешь, образцы в порядок приводишь. А в понедельник, ещё солнце не взошло, выходишь на маршрут. И всё сначала, изо дня в день: встанешь – и кайло в руки… Бригада уходит вперёд шурфы бить, а ты – следом, пишешь, в мешочки собираешь.

Монотонность кропотливой работы – с понедельника по субботу включительно, а с субботы на воскресенье – вылазки на праздник чистого тела…

Обыденная геологическая жизнь – жуть, текучка, круговая повинность. Утром встал, помылся и за дело: кто–то кашеварит; кто-то рюкзак на спину и пошёл пробы брать; вернулся – чайку глотнул, отчёт написал. Завтра – всё сначала, всё то же самое.

Но находятся чудаки, которые, как стемнеет, сидят у костра, что–то мурлычут. Ночи ведь длинные, по тайге не пошляешься, если хочешь с глазами остаться.

Появление бардов подготовила академическая наука – те самые “гады–физики”, что, как пелось в одной из песен Галича, “на пари раскрутили шарик наоборот“, да ещё, как ни парадоксально, геологи…

Да, цитата родом из тех самых шестидесятых. Мы же и о событиях всех говорим поэтапно. Каждая глава – этап жизни.

Я понимаю о себе, что я – человек не только определённого времени, но и определённого поколения. Такое понимание есть и чувство времени тоже. Точнее, чувство есть, а времени нет…

У меня сейчас две трети жизни проходят либо в воздухе, либо в машине. Когда был секретарём – было девять десятых в этом режиме, потом – половина.

На прошлой неделе вылетел в час ночи, в четыре прилетел в Екатеринбург, в два часа – “прогулка по городу”. Идиотизм!

Куда спешу? Мне надо, наоборот, цепляться за жизнь…

Впрочем, время не имеет значения, важна только сама жизнь, точнее романтика, воплощённая в жизнь. Не взирая ни на что.

Я прожил неплохую жизнь, у меня есть свой взгляд на всё и на всех, о ком и о чём угодно. Но лучше меня спросить, какую трубу или какую задвижку ставить, – я скажу с большим удовольствием, потому что я всё ещё инженер…

Глава третья
УНИВЕРСИТЕТ ЗА ДВУМЯ ПЕРЕВАЛАМИ

Куда подальше. Горный мастер при вольных людях. Колымская библиотека. Золотой запас Родины. Чернильница как довод. Почтенная публика

Впереди маячило распределение. Хотел в Норильск – вторая точка в СССР, после Джезказгана, где испытывали самоходную технику.

Это был тот случай, когда степень отрыва науки от производства была колоссальной. Я когда чертёж свой защищал (восемнадцать ватманских листов), в комиссии сидел представитель из института “Гипроруда“, он послушал и плечами пожал:

– Да нет, такого быть не может, вы фантазируете.

Итак, я в первой десятке пошёл на распределение. В Норильск было три места. Оставалось одно. Передо мной приятель, прошу его:

– Ты только Норильск не бери.

– Да я и не хочу.

Выходит, руками разводит: не обессудь, Норильск.

Ну, выразился я, захожу злой. Комиссия за столом спрашивает:

– Юрий Алексеевич, куда вы хотите?

– Давайте, – говорю, – куда подальше.

“Подальше“ была Колыма…

Я впервые тогда летел на Ту–104. Впечатление получил сильное, до этого ведь только на поезде ездил. Долетел до Хабаровска, а потом началось…

Маленький работяга Ли–2 (“дуглас“, только переделанный) – посадка за посадкой – неспешно продвигался к Магадану. Это сейчас циклон, антициклон, а тогда объяснение было одно: “Нет погоды“.

Трава на поле колышется, самолеты на приколе стоят, лётчики скучают, пассажиры слоняются – все погоды ждут…

Потихоньку, помаленьку, с тошнотиками – самолётик ведь махонький! – добрался до столицы Колымского края.

Не только по полезным ископаемым, но и по ресурсу человеческого терпения Северу нет равных. Меня этому качеству учили на прииске „Горный“…

Август отсчитывал последние деньки. В сентябре добыча золота сворачивалась, потому что замерзали реки, да и годовые планы прииски уже к этому времени выполняли. Если и домывали какие-то крохи, то только чтобы натянуть проценты перевыполнения.

Стоянки приборов, как правило, монтировались на год. Зимой добыча останавливалась, производственные отделы работали над проектами.

Старатели же делились на две категории. Первую – из числа наиболее толковых и опытных – забирали в механические мастерские. Если ты токарь, сварщик, слесарь, паши себе на здоровье в тепле, вплоть до нового сезона. Вторую категорию составляли те, кто занимался геологоразведкой, шурфовал будущие полигоны, уточнял контуры, готовился к монтажу приборов. Вот с ними мне и предстояло свести знакомство поближе. Получив в Совнархозе направление на прииск “Горный“, располагавшийся вдоль Колымской трассы, я отправился туда.

В мой первый сезон горного мастера мне дали один прибор. Там домывали вольные люди из числа тех, кого начальство не хотело показывать участковому. В основном, бывшие уголовники, – с глаз долой. Те, кто вышел на свободу и решил осесть на Колыме, обзавёлся семьями.

Смертной казни тогда не было, потому выражение „25, 5 и 5“ как нельзя точнее характеризовало жизненный путь тех, кто, побывав в шкуре зверя, снова пытался стать человеком.

Но прошлое из подсознания не вытравить, а тут появился пацан… Сначала молча наблюдаем друг за другом, потом потихоньку начинаю понимать, что к чему.

Опора горного мастера – бригадир. В нашей бригаде – Вася Гладун, тот ещё персонаж. Всё лицо в морщинах, прочифирил на зоне. Отсидел от звонка до звонка, но семья к нему приехала. Он был один из тех, кто не возвращался на родину не потому, что денег нет, а потому как нагрешил там да так, что родственники жертв не переставали его ждать все эти долгие годы. Таких среди золотарей было большинство.

Мне казалось, что самые интеллигентные из этого сообщества – женщины. Они работали обычно съёмщицами золота: когда смена заканчивалась, промывали, отбивали от остатков породы, складывали в особые банки, которые не открыть, и увозили.

Вот и к нам приехала съёмщица, и мы четвёртый день работаем на съёмку. Приглядывается ко мне, новичку. Я при ней кому–то что–то сказал, тот мне возразил, мол, да пошёл ты. Ей это очень не понравилось. И она набросилась на него с остервенением квочки. Но то, что она ему при этом сказанула, было такого свойства, что я, мужик, почувствовал, как краснею до корней волос. Не успев подумать, брякнул: – Шура, разве можно так выражаться, ты же женщина…

И тут она мне как выписала!.. Ух!..

Нескончаемая зима тянулась медленно. Но именно тогда я и узнал, что такое золото.

Полигоны нам доставались развороченными, идёшь – пусто, а ещё два шага ступил – самородок. Природа не создавала для нас удобств, хочешь найти – ищи. А вокруг сопки.

На нижнем ярусе растут карликовые берёзки и осинки, на среднем – лиственницы ввысь тянутся, ещё выше – каменные верхушки гор, но и они в окружении кедровника.

Едва свободная минутка представится – в тайгу или на речку Таёжную (какое ж ещё название тут может быть?), она промерзает не сверху, а снизу, ведь там – вечная мерзлота.

Утром выходишь, выдыхаешь – слышишь шелест и видишь, как падают изморозью мелкие льдинки. Это твоё дыхание, схваченное морозом, сыплется на снег.

Значит, минус пятьдесят. День актированный, на полигоне делать нечего, но и заработка соответственно нет, заплатят тебе вместо сдельщины повремёнку в три рубля. Только план–то всё равно придется выполнять, не говоря уже о том, что дома сидеть не хочется, потому что дом – общежитие в лагерном посёлке барачного типа.

Самая что ни на есть подходящая для инженера комната… Здесь проживает тридцать человек. Одна стена – вся в вешалках, на них висят вперемешку спецовка и чистая одежда. А дальше – ряды кроватей.

Хорошо хоть прислали из Владивостока ещё одного выпускника, геолога Юру Мельникова.

Итак, первая ночь на новом месте. Только уснули – вваливается кодло ребятишек, пьяных до умопомрачения. Врубают свет, начинают куражиться. Один выхватывает бритву, начинает кромсать одежду. Другой пинает кровать, на которой спал Юра.

Соскочили, сели напротив друг друга.

– Ты как ко всему этому относишься? – спрашиваю. – Соответственно, – отвечает, закатывая рукава.

Отметелили, вытолкнули в предбанник (не то прихожая, не то кухня, посередине печка, уставленная чайниками, на случай если кому почифирить вздумается). Все проснулись, но никто не встал. Мы кровати сдвинули и легли снова спать, спина к спине. Так и жили…

Тут Галина Ивановна сообщила, что едет. Она к тому времени Карагандинский политехнический институт закончила. Пошёл к начальству, так и так, невеста приезжает.

Отвалили нам “квартиру“ в огромном доме, стоявшем буквой “Г“. В одном крыле – контора, всё остальное – жилфонд. Одним словом, барак. Наша комната метров семь.

Колыма для начитанного человека была Клондайком. Здесь продавались такие книги, о которых на Большой земле можно было только мечтать.

Ходили в телогрейках и ватных штанах, но зарплату исправно относили в книжный магазин. Вскоре вся ниша в стене была забита томами серии “всемирной литературы” и не только.

Однажды ночью проснулись от странного шелеста. Мерный, тихий треск доносился с книжных полок. Взял наугад одну книгу, тряхнул – на пол высыпалась если не тысяча, то добрая сотня тараканов. Их можно понять: остальные стены холоднющие, где же ещё устроиться…

Стал я выяснять, что здесь было раньше. Оказывается, в нашем бараке была лагерная больница, а нас с Галиной Ивановной поселили в морг. Вот я и думаю: может быть, достаточно человеку в своей жизни один раз в морге побывать, больше и не нужно?

Просыпаешься – иней по стенкам, углы промёрзли. Утром подходишь к ведру – пробиваешь лёд и потом только умываешься и бреешься.

Никто не бухтел. Никому в голову не приходило, что каждому взрослому сыну надо по отдельной квартире, а ещё лучше – по коттеджу. Как же так, мальчику двадцать лет, а он ещё без машины!..

В стремлении жить лучше не заметили, когда чаши весов, качнувшись, накренились, миновав точку равновесия между материальным и идеальным…

Конечно, и сейчас есть люди, не зацикленные на материальной составляющей, но, к сожалению, в современном обществе они в меньшинстве. Привязанность к собственности приводит к равнодушию жлобства, которое подбирается к человеку незаметно.

Мы просто к быту относились, не пищали. Таисия Дмитриевна, мама Галины Ивановны, приезжала, жила с нами почти год, тоже ничего.

Потом нам дали другую квартиру, в ней и комнатка была чуть просторнее, даже маленькая кухонька имелась. Когда родилась дочь, с фибрового чемодана оторвал крышку – получилась колыбель. Настрелял белок и куропаток, пустил их на пух, чтобы ребёнок в тепле спал.

На второй сезон мне дали уже два прибора километров за пятнадцать друг от друга. В районе Оротукана отмывали полигон, вскрыли прямо под сопкой шурф, зацепились за телогрейку… Понаехали кагэбэшники, всё оцепили. Оказалось, там целое кладбище. Два дня мы не работали, пока захоронения переносили…

Вадим Туманов написал книгу о Колыме, о том, как вывозили в сопки и под музыку расстреливали. Приезжал какой-нибудь хмырь с Магадана и шёл прямиком к Доске почёта. Передовая бригада? Расстрелять! А эти кто? Лентяи? В машину, тоже расстрелять!

Я этого не пережил, не видел. Но когда вышел “Один день Ивана Денисовича“ Солженицына (мы выписывали роман-газету), дал почитать повесть своему соседу Коле Глушко, работавшему весь свой век на Колыме бульдозеристом, тот прочитал и долго хохотал: “Пустяки какие!“…

Тяжёлая история не только у Колымы. Север, он ведь весь в зонах – не архипелаг, а материк ГУЛАГ. И в то же время единственная часть света, которая всегда безраздельно принадлежала России, – тот же Север.

У двух поколений была возможность стать рабами страха. Не стали. Ни отцы, ни дети.

Выполняя политическую волю, механизм репрессий набирал обороты. Бывшие репрессированные, выброшенные на снег, создавали в ГУЛАГе передовые хозяйства и гордились потом, что их сыновья и дочери, рождённые на Севере, вышли в орденоносцы…

Покаяние для интеллигентного человека более чем норма. Не дай бог внукам увидеть Колыму в лагерных бараках, Воркуту – за колючей проволокой!

И Соловецкий камень в Москве на Лубянке, и мемориал памяти жертвам политических репрессий в Сыктывкаре, и обелиск в Ухте – это не только напоминание о ГУЛАГе, который в сталинские времена стал кладбищем умов, – это ещё и предостережение.

Не надо топтать друг друга – живём в одной стране.

Добро не помнит зла. И всё же через какую обиду и нестерпимую боль перешагнули репрессированные – те, кто выжил – ради любви к Жизни, к Отечеству…

Закон был один: план давай, хоть удавись. Шестьдесят третий год выдался неурожайным, страна закупала хлеб в Канаде и Аргентине. Чтобы пополнить золотой запас Родины – святое дело! – мы мыли не до сентября, как обычно, а до нового года. В замерзшее русло реки заходит бульдозер, ломает лёд и по галькам, валунам толкает грунт, черпая то, что в силах зацепить. От мороза траки становились такими хрупкими, словно сделаны из стекла. Один за другим бульдозеры становились на прикол. Техника вышла из строя, а люди продолжали работать. То, что может человек, железу не под силу.

Очень много сделали ручной промывкой лотками. Происходило это так. Люди долбили песок ломиками, жгли костры, правили на них ломы и снова вгрызались в лёд. Что не поддавалось, то взрывали.

Мы на “летучке“ с бригадой взрывников колесили по полигонам в радиусе восьмидесяти километров.

Собирали заявки, составляли график. Приезжали, заряжали, взрывали. В специальных ваннах топили снег на печках, получалась вода градусов под двадцать, а иногда даже и больше раскочегаривали. Туда бросали песок, когда он начинал таять, его там же промывали лотками.

Вот так те самые вольные люди, да и мы вместе с ними, жрали на Колыме золотой песок, чтобы страна ела хлеб.

Сутками на морозе намывали стратегический запас Родины. Золото поднялось в цене. Если раньше старателям платили копейки, то теперь по полтора рубля. Всем итээровцам было задание – сдавать по десять граммов в сутки, бери, где хочешь. Сдаёшь, взвешиваешь, тебе в специальной книжечке делают запись. Сто девяносто два грамма намыл, пока нас освободили от этого задания.

В таком темпе промчались три года. Молодость брала своё, нам хотелось не только работать, но ещё и жить. Несмотря на три своих выговора, я стал секретарём первички. В посёлке был махонький клуб, в котором главной и единственной мебелью служили колченогие стулья. Впереди маячил Новый год. Начать решили с малого – организовали танцы. Народу набилось битком. Тогда замахнулись на большее – стали готовить концерт.

Основной творческой силой были приезжие, ряды которых как раз в это время пополнили семеро ребят, демобилизовавшихся из армии. Все они уже успели жениться, но детей ещё не имели.

Вчерашние армейцы работали сварщиками, бульдозеристами, а их жёны (если не хотели в жилкомхозе состоять на должности дворников, чьи обязанности сводились к войне с замёрзшими помойками) вынуждены были сидеть дома.

Вот мы их всех и обошли с предложением поучаствовать в концерте. Они обрадовались, нашлась даже женщина, вызвавшаяся быть худруком. Мужья, как только у них находилось свободное время, тоже приходили. Таким образом, во–первых, у нас образовался хор, а во–вторых, мы начали ставить сценки. Вскоре стали подтягиваться в клуб и жёны коренных жителей.

Вдруг в день получки заваливаются пьяные мужики и с русским сленгом принимаются загонять, что называется, баб к плите. Пришлось ходить по домам, отбивать женщин у этих идиотов. Кое–кто из них тоже потом пришёл. Наконец состоялся концерт.

После многолетнего беспробудного существования вдруг зазвучала музыка, нормальные человеческие слова.

Как назвать то чувство, которое испытали участники и зрители? Восторг? Не знаю, может быть. Но скорее это было потрясение. Все ведь двадцать четыре часа на виду друг у друга. А тут всё так необычно… Мы старались вовсю. Каждый выступал в нескольких ролях. Я и сам пел, играл на гитаре, балалайке, участвовал в миниатюрах. Галина Ивановна – на сносях – плясала, пела.

Помимо артистической деятельности нас увлёк ещё и футбол. И это несмотря на то, что работали двенадцать часов через двенадцать. График такой, что не разгуляешься. Но ничего, приезжаешь с ночной смены и едёшь играть километров за сто пятьдесят. Пока в автобусе трясёшься, успеваешь поспать, глаза протёр – и на поле. На нём, конечно, если что и произрастало, то уж никак не трава, а камни.

Наши соперники из автотранспортной колонны, в гараже работают, нет–нет да и потренируются. Так что мы чаще проигрывали, но зато сопротивлялись отчаянно. Играли и с артелью Туманова, в которой старатели футболистами были не хуже, чем золотарями.

Матч закончится – пора ехать обратно, по серой колымской трассе, на которой пыль не то что столбом стоит, а лентой стелется.

Автобус останавливается у реки, и ты бросаешься на холодные камни в ледяную воду…

Если часик–другой успеешь дома поспать, то хорошо, а там и опять пора на прибор.

Потом у нас появилась новая техника – гидромониторы. И это было азартнее концертов и матчей. Я начал заниматься монтажом.

Народу не хватало катастрофически. Весной пароходы привозили оргнабор. Приезжали и добровольцы, но в основном доставляли неблагонадежных (“сто первый километр“, как их тогда называли). Каждый прииск делал на них заявку.

Причаливал пароход, и мы шли отбирать мужиков. Их там насчитывалось тысячи, весь берег был усеян людьми, сидящими группками. Между ними неторопливо прохаживались наниматели. Иду мимо, вижу: ребята хохочут громко, заразительно.

– Откуда?

– Рязанские мы.

– И что, вправду всего Есенина знаете?

– Обижаешь.

Их было десять человек, а мне требовалось двенадцать. Некомплект. Прихватил двух местных.

Рязанцы на золоте впервые работали, им всё в новинку было. Развеселые, с юморком, наивные…

А одного из местных звали Геной, он толькотолько освободился, отбыв десять лет, и, как оказалось, тоже был рязанский. Остался на один сезон, маме деньжат подзаработать. Он, как и его земляки, тоже был знаком с поэзией, только все его рифмованные прибаутки были сплошь и рядом из ненормативной лексики. Если за день одно нематерщинное слово скажет – это прогресс. Но матерился он виртуозно, ни одного случайного или лишнего словца.

На промывочный сезон устанавливался сухой закон, но люди за зону вынесли свои привычки. Смена пришла, а бригадира Лёвы нет. Я – мастер, мне без бригадира не с руки. В этом контингенте людей он – главная фигура. Вбегаю в барак. Там сидит Лёва и ржавой иголкой тычет себе в вену.

– Лёва!..

Он поднимает на меня мутные глаза:

– Юра! Ландыши!

Да уж, “светлого мая привет…“ Но бригада под ним по одной дощечке ходила.

– Л–л–лёва!..

Я не успел дойти ещё до вахтовки, а он уже меня обогнал. На бригадире вся бригада держится. Попадётся бригадир хороший – душа за дело спокойна. На Колыме люди взрослеют рано. Во всяком случае, то, что я почувствовал в себе после этих трёх колымских лет, к возрасту отношения не имело.

Я не казался себе ни юным, ни седым. Просто осознал себя человеком, способным принимать решения.

Ускоренному формированию личности, должно быть, способствовала Полярная ночь, поскольку человек ночью растёт быстрее.

Это была первая страница серьёзной, взрослой жизни, причём в той среде, где палец в рот не клади – по локоть откусят. Прожжённый колымский люд видел насквозь каждого. Фальшь за искренность там не выдашь. Бандиты, по сути своей, вышедшие на волю и оставшиеся на Колыме, были хорошими учителями, я благодарен каждому из них. Они меня понимали и поддерживали.

Наш прииск был огромным по территории, но не по добыче. Мы перемалывали сотни и сотни тысяч кубов земли, чтобы напасть на золото. В одну сторону – полторы сотни километров, в другую – столько же. Аннушка, Горная, Таёжная… Коллектив большой, разбросанный по полигонам.

Один сезон я отработал за двумя перевалами, за 50 километров, или около того, от посёлка. Не так уж далеко, но это было особое место. Туда ссылали неугодных.

А началось всё с общеприискового собрания, на котором предстояли выборы освобождённого председателя профкома. Эту должность занимал на протяжении нескольких лет рыхлый, спокойный до равнодушия человек.

Итак, идёт собрание. Мужики костерят председателя, а это, между прочим, номенклатура не только профсоюза, но и горкома партии. Списки выступающих, разумеется, составлялись заранее. Я тоже там значился по вполне понятным соображениям: секретарь комсомольской первички, которой кое–что удалось сделать.

Мы раскачали замкнутость и ограниченность людей, живших на Колыме с одной мыслью: вот, мол, заработаю и уеду отсюда.

Жизнь в посёлке стала теплее и веселее, люди вышли из своих камер (а как ещё назвать однокомнатную “квартиру“ в бывшем лагерном бараке?). Уже не говорю о нашей сборной по футболу. К тому же я ещё учился во Всесоюзном заочном строительном институте. И на всё времени хватало!

На трибуну шёл, ставя совершенно конкретную цель. Меня, как капитана сборной, интересовало, как и почему профсоюз умудрился обеспечить нас, футболистов, самой задрипанной формой. Не помню уж, что говорил дословно, но лупил на всю катушку, не стесняясь. А как иначе, если мужики после ночной смены только и успели что водой себе в лицо плеснуть, чтобы на матч ехать, а тут: то мячей нет, то автобус не готов. В общем, попало председателю крепко.

За мной слово взяло начальство, ненавязчиво напомнившее про блага, которые получали члены профсоюза. А какая в том заслуга нашего комитета, если это из фонда общественного потребления (так было по всей стране)?

Стали якобы вносить в список кандидатуры. Список–то давно отпечатан и бюллетени заготовлены! (Только не иронизируйте, сейчас и того хуже.) Публика сидит себе на уме (его хватало, слава богу).

Преспокойно проголосовали за заранее подготовленную цифру: двенадцать членов комитета, так двенадцать. Отводы есть? Нет? Предложения есть? Председательствующий (секретарь парткома прииска) уже готов сам за всех ответить: “Нет!“, как вдруг шум в задних рядах, раздаются крики: “Спиридонова!“.

Секретарь парткома изрядно подрастерялся, но делать нечего, вынес на голосование. Не единогласно, но почти. Пошли дописывать мою фамилию. Голосование тайное. Мы проголосовали и уехали к себе в посёлок.

Считали и тогда по-разному. Но на тот раз всё было по-честному. Утром иду на наряд, а начальник участка на машину показывает:

– С прииска прислали. Директор тебя, Юра, вызывает.

Начальника прииска за глаза все, не сговариваясь, звали “наш фюрер“ за маленький рост и взрывной характер. Несмотря на свои весьма скромные габариты, он мог и оглушительно рявкнуть, и не менее внушительно вдарить кулаком по столу.

Стиль многих руководителей, которые выросли в этом качестве на Колыме, был под стать этому суровому краю, где рядом ещё существовала лагерная система с вохровцами, которые были ещё большими подонками и отморозками, чем те, кого они стерегли. (Думаю, даже высшая власть не могла, изощряясь, представить то, что они вытворяли.)

Секретарь парткома повёл меня в кабинет начальника прииска, успев по дороге сообщить, что председателя профкома дружно завалили, а моя кандидатура прошла почти единодушно. По этому случаю позвонили в горком, мол, как быть. Там, видимо, навели кое–какие справки и дали добро.

Заходим в кабинет. Начальник прииска восседает во главе стола:

– Вот итоги голосования, – говорит, – мы посоветовались, у нас единое мнение утвердить тебя.

– Да вы что! Никогда в жизни! Я даже не знаю, что это такое!

Он – кулачком по столу. Я медленно, но верно начинаю двигаться к двери.

– Ну не буду! У меня наряд, я поехал.

Он хватает со стола чернильницу и через весь кабинет запускает в меня. Она летит как снаряд. Я не то пригнулся, не то уклонился – мимо. За мной висела огромная карта прииска. Чернильница не разбилась, стекло оказалось на удивление крепким, но прииск превратился в огромную фиолетовую кляксу.

Секретарь парткома – человек пожилой, жизненный опыт у него огромный – проводил усталым взглядом полёт чернильницы и вздохнул:

– Товарищ начальник прииска, разрешите, мы в партком пройдём, там и поговорим…

В общем, меня избрали. Этот же начальник брал меня всё время с собой, ведь прииск – целая держава. Я там перезнакомился. Все поднаторевшие, смотрят оценивающе.

Мол, что это за инородное тело, если не сказать заноза, появилась?

Потом меня послали на курсы подучиться, как никак освобождённый председатель, зарплату за эту работу платить будут. Нас двое таких было: я и одна дама, юрист с Анадыря (четвёртая родина Абрамовича), остальные все в этом качестве не первый год. А мы с ней, что называется, товарищи по несчастью.

Курсы были не для галочки, всё всерьёз, вплоть до экзаменов, затем собеседование и, наконец, назначение, точнее утверждение в должности, на которую нас избрали. В президиуме сидит представитель ВЦСПС.

Поднимают по одному:

– Такой–то прошёл курсы, избран тогда–то, – а затем дежурная реплика: – У вас вопросы к нам есть?

Все, разумеется, отвечают, что нет. Я сижу, жду своей очереди и с каждой минутой всё яснее понимаю, что я – инженер, и всё мне это как–то… К тому же новую технику привезли… Делать нечего, надо встать:

– Нет, один вопрос всё–таки есть. Вы знаете, мне очень даже нравится эта работа с людьми, у меня кругозор расширился, но у нас на прииске Горном очень сильные, опытные председатели первичек, поэтому у меня сложилось мнение, что с такими людьми председатель комитета может работать и на общественных началах. Я не отказываюсь, я согласен, но не в ущерб работе на производстве.

Все зыркнули на нашего районного председателя – дескать, это ещё что такое? Юрий Николаевич был по профессии учитель, всю жизнь проживший на Колыме, и умел не только находить общий язык со всеми – от оленеводов до нас, золотарей, – но и, когда надо, мог очень интеллигентно промолчать. Он так и сделал. Зато заговорил представитель ВЦСПС:

– Интересное предложение, изучите его!

Ещё бы! Зарплата у меня, как горного мастера, за всё про всё сто сорок рублей, а у освобождённого председателя профкома – двести сорок.

Зал молчит. Тишина гробовая. Кто–то даже вспотел…

С тем и разъехались. Работаю, как ни в чём не бывало. Время от времени по вечерам в профком захожу, а дни напролёт – на монтаже, потом и мониторная промывка началась, дел по горло.

И тут как на грех план капитального ремонта потребовалось согласовать с профкомом, а я там не появляюсь, потому что знаю: бухгалтер – женщина исключительно ответственная, с утра до ночи над бумагами сидит, и председатель женсовета тоже. Обе активные, я туда не хожу, потому как на общественных началах, вот будет заседание профкома – ясное дело, не пропущу.

А в это самое время приходит пакет из ВЦСПС, информирующий об очередном заседании. (Попробуйте узнать сейчас, к примеру, какие вопросы рассматривала та или иная думская фракция…) В постановлении пунктом первым значится: инициативу о работе председателя профкома прииска Горный на общественных началах одобрить.

Это было последней каплей. Профсоюзных лидеров (да и партийных тоже) в этой ситуации можно понять – речь о штатной единице в бюджете. Поехали мы в Ягодное, к секретарю райкома.

Выходит в приёмную волевой, крепкий мужик, по которому видно, что вкалывает двадцать, если не тридцать часов в сутки. Он, как полагается, одет в наглухо застёгнутый китель и белые бурки (Сталина уже не было, а секретарская форма оставалась прежней долгое время). Я, пацан, смотрю на него с совершенным уважением.

– Вот, товарищ секретарь, – докладывает Юрий Николаевич, – ВЦСПС одобрил инициативу Юрия Алексеевича о работе председателем профкома на общественных началах.

– Вам, молодому коммунисту, доверили такой фронт работы, а вы!..

– А я… – представляю, как это выглядело со стороны: цыплёнок перед коршуном, – а я… не коммунист…

Отпустили меня. Собрали заново комитет, избрали моего зама председателем (я сразу его предлагал), вернули штатную единицу, а я ушёл с головой в производство. Но, видно, чтобы знал всё–таки что почём, отправили за два перевала начальником Крохолинского участка. Раз в месяц я привозил оттуда золото, а туда увозил запчасти. На участке было человек семьдесят. Какая публика была!.. Но работали крепко.

Однажды на одном из приборов мне показалось, что мужики там какие–то сами не свои. Захожу в балок – на двухъярусных полках огромные кастрюлищи. А внизу мужик отдыхает, причём по комплекции меня раза в полтора больше. Бражный дух такой, что с ног валит. Посередине, как водится, буржуйка. Я одну кастрюлю за ручку на печку вывернул, потом вторую следом… Мужик подхватывается и кладёт свою лапищу мне на горло. Прижав к нарам, спрашивает:

– Ты что творишь?

В эту самую минуту врывается тот самый Гена (рифмоплёт–матерщинник), срывает с крепежа буржуйку, опрокидывает её, угольки брызжут в разные стороны, все из балка, мы, соответственно, тоже.

Я стою, кашляю. Их человек шесть. Ждут, что будет дальше.

Я наконец прокашлялся:

– Вот что, мужики. Видите след от трактора? До посёлка сорок два километра. Через час чтобы я тут ни одного из вас не видел.

Молча пошли в балок. Там печка, остывая, шипит в луже браги, угли догорают… Пошёл по полигону, самого всего трясёт.

Так остались мы с мастером с поредевшей бригадой, но работы шли. Ежедневно в шесть часов утра заступала новая смена, делался съём.

И вот иду мимо срубленного ещё по зиме общежития (у мастера комната метров шесть, в ней – стол, койка), за спиной полигон, а с перевала доносится какой–то невнятный звук. Заполнил документы, выхожу. Теперь уже различим шум трактора. И что ему понадобилось за двумя перевалами?

Трактор тащит сани, а в них Юрий Николаевич собственной персоной, мало того – с целой компанией.

– Вот, – на сани показывает, – решил тебя порадовать.

Смотрю – там два бочонка пива! – и за голову хватаюсь:

– Вы ж мне сейчас все оставшиеся шестьдесят три человека уложите!

Хотели как лучше, – руками разводит, – вы же призовое место заняли, решили грамоту подкрепить.

Мужики сопят, с саней глаз не сводят. Делать нечего.

– Делите, – говорю, – по бригадам, всем поровну.

Вытерпели и не выпили всё залпом лишь одни рязанцы. Им полтора ведра досталось, они целую неделю пили потихоньку. Остальные к вечеру были готовы.

У нас там пекарня была и магазинчик имелся. Так вот, с прилавка моментально исчез зубной порошок, его добавляли в пиво, чтобы уже вырубило наверняка. Весь прииск бухой. Не все, но большинство.

Только благодаря шестёрке трезвенников да ещё нескольким пожилым людям, которые тоже проявили порядочность и сдержанность, мы выдержали рабочий ритм и не остановили прибор.

Каких только людей не приютил колымский край – неоднозначных, сложных, с ломаной судьбой. Но были и откровенные негодяи, только ведь на лбу у них это не написано…

Был такой Лаврищук. Сначала даже семьями дружить пробовали, мы с Галиной Ивановной – молодые супруги, они – пожилые.

Пришли к ним в гости, хозяин показывает семейный альбом, а в нём то и дело мелькают фотографии офицера в чужой форме.

Оказалось, отец служил в польской армии, сотрудничал с фашистами. Сынок не далеко от него ушёл…

На Крохолином конец ночной смены, все чаёк попивают, точнее, чифирят. Лаврищук тоже здесь, лицо злое, про коммунистов никак не наговорится.

– Заткнись! – не выдерживаю в конце концов.

Он в ответ, ни слова не говоря, наливает из чайника в кружку кипяток и выплёскивает мне в лицо. Хорошо хоть успел уклониться…

С антисоветчиной своей он всем изрядно надоел, но остановить его никак не удавалось. Сидит на крыльце конторы. Меня увидел, обрадовался, захлёбывается:

– Я бы этих коммунистов к стенке человек по шесть ставил и давил бульдозером!

– Что ж ты? – спрашиваю:

– Коммунисты есть, бульдозер тоже. Дай зарок, что сделаешь!

А у блатных заведено: хочешь поклясться – должен, сдёрнув шапку, головой стукнуться об стенку, об лёд, обо что хочешь. Главное, чтобы голова была голая. Он голову к стенке прислонил, но фуражку подложил.

Люди вокруг стоят, смена целая…

– Фуражку–то убери!..

Так развеялся миф о яром антикоммунисте и антисоветчике. Но в душонке его всё это осталось.

А были люди, словно сошедшие с экрана доброго, старого фильма. Работал у нас пожилой бульдозерист, пролетарий с какого-то Питерского завода, попавший на зону по бытовухе. Он заступал на смену, садился за рычаги и двенадцать часов напролёт пахал.

Придёшь, проверишь, туда ли лезем, лотками породу прополощешь, отмашку дашь – и он опять за дело. Ни разу не видел, чтобы он отдыхал. Наверное, брал с собой тормозок, и там же, в бульдозере, и перекусывал, чтобы рабочее время зазря не тратить.

Старый мастер, рабочий класс. Наша страна их превратила в изгоев, о них поют лишь в старых песнях, а в чести откровения иных „героев“…

На Колыме было всё жестко. И сохранить человечность было очень даже непросто, но зато какие характеры там ковались! Механик Василевский, который мотался двадцать четыре часа, Собинин…

Тот был механиком на нашем участке, погиб у всех на глазах. Ставили новый котёл, монтировали трубу. Два бульдозера для подстраховки стояли на растяжках, а один поднимал трубу. Собинин стоял на крыше котельной и командовал. Один из бульдозеров дёрнулся не в ту сторону, труба пошла кругом и ударила его прямо в грудь…

Именно на Колыме я, тогда ещё в сущности пацан, уразумел: да, человек пришёл на работу, но он не гайка, не ключ, не лоток для промывания породы, он такой же, как ты, у него дома семья, дети. Это в социологическом опросе двадцать семь компонентов счастья, а по жизни – всё намного лаконичнее…

Я всё это понял не только с помощью людей, работавших под моим началом, но и во многом благодаря тому самому начальнику прииска, что швырял в меня чернильницей.

Он сумел мне открыть глаза на то, что на руководителе ответственность не только за выполнение плана, но и за людей, которые его делают.

Поссовет если чем и занимался, так регистрацией браков да выдачей справок, остальное было сосредоточено в руках отраслей, в данном случае Цветмета. Два поселка, несколько тысяч жителей – ответственность за всё это лежала на начальнике прииска…

Сегодня, если кто–то хочет сказать, что до перестройки жить было легче и веселее, всё сводит к стоимости буханки хлеба и бутылки водки. На самом же деле ностальгируют не столько о цене на хлеб и водку, сколько об утраченной устойчивости.

Конечно, что бы ни говорили, те, кто хочет работать и зарабатывать, стали сегодня жить лучше, чем вчера. Но надежды людей ниже среднего достатка, по–советски привыкших, что о них не забудут, о них позаботятся, не оправдались.

Всё, что отражается на людях, переносится на власть, но того уровня, где она оказывается лицом к лицу с людьми.

Там, где больше уже спросить не с кого, некуда перевести рельсы ответственности, найти стрелочника младше. На прииске это начальник, а в регионе – Глава…

Почему–то считается, что если прийти под флагом “Внесём изменения”, то дальше жизнь подскажет. Да, конечно, только она подсказывает, что как только закон принят, запятую исправить – десятилетия уходят. Принцип “чернильного пятна” (как тут не вспомнить начальника прииска на Колыме) не очень управляемый, но пятно расползается…

Мгновенно лишь чиновники себе новое кресло находят. Как вороны – стоит выстрелить, на другое дерево перелетят да ещё и на одну особь больше в стае!..

О Колыме же можно рассказывать бесконечно, потому что жизнь там была на удивление интересной.

Уезжать оттуда на материк я особенно и не хотел, но впереди был отпуск – первый за три колымских года…

Глава четвёртая
ВГЛУБЬ НЕФТЯНОГО ПЛАСТА

Пирога для двух инженеров. Договорная двойка. Коллектив коммунистического труда. Премиальный километр.

То, что я понял о человеческом предназначении на Колыме, ещё более укрепилось на Яреге: человек должен пахать всю жизнь. В этом он находит даже не столько удовольствие, сколько смысл существования. Остальное – имя прилагательное, всё – вплоть до эмоций и личных отношений.

Впрочем, житьё–бытьё на материке поначалу выглядело как лёгкий спектакль, а не как сложная, полная проблем реальность. И всё же пришлось с Колымы увольняться. Маленькая дочь там постоянно болела, а в Сыктывкаре, куда мы прилетели в отпуск, стало всё совсем иначе…

Кстати, когда у нас родилась Марина, мне один отец со стажем по большому секрету сказал:

– Никого не слушай. Ерунда, что все отцы будто бы хотят сына. Что такое мужика родить? Это как топором, раз, два – и готово. А вот женщину родить – искусство, это ж надо фигурку, ручки, ножки выточить…

Ну вот, когда я решил остаться, послал на Колыму заявление об увольнении, одно, второе…

Не увольняют ни в какую! Даже вспомнили, что я когда–то просился на Билибино (там небольшая атомная станция и рудное золото добывают), но тогда меня не послушали, послали на горный прииск. А тут и Билибино стали предлагать.

Но я уже принял решение. Как говорится, по семейным обстоятельствам. Пришлось даже писать жалобу прокурору. А что делать, как уволиться?

Ну не повезут же меня работать на Колыму под конвоем!

Письмо отправил, а сам пошёл в Совнархоз. Оказалось, всюду угольные шахты, но это ведь не рудные разработки, на которые я стремился. И тут кто–то вроде как между прочим обронил:

– На Яреге строится рудник, точнее, нефтяные шахты…

Дальше я уже особо не слушал, сосредоточившись на двух знакомых словах: „шахта“ и „рудник“.

Ярегское шахтоуправление возглавлял Николай Иванович Потетюрин (потом его забрали в Ухту замом по общим вопросам – от выработки до пеленок).

Таисия Дмитриевна, мама Галины Ивановны, тогда работала кастеляншей в лучшей гостинице Сыктывкара, где останавливались командированные. Однажды пришла с работы домой и говорит:

– Потетюрин приехал.

На следующий день Таисия Дмитриевна дежурила, и у нас с ней был уговор, что она мне скажет, когда он появится в номере. Телефона тогда не было, прибегает (благо, дом рядом):

– Прибыл! У себя.

Постучал, захожу в номер, объясняю: мол, так сложились обстоятельства, мне надо выбирать. Он на меня смотрит, мол, что за пацан такой к нему ввалился, но всё же сказал:

– Приезжай на Ярегу, найдёшь меня, там и решим.

Я там оказался едва ли не на следующий день. Зашёл в приёмную:

– Николай Иванович разрешил мне к нему зайти.

Пустили. Он без лишних разговоров вызывает начальника отдела кадров:

– Возьми его горным мастером. Сегодняшним числом.

– Так, Николай Иванович… Трудовая его нужна… Я не могу…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.