Анна Кимова
Паблик [Публичная]

Дисклэймер:

В этой книге вымышленными являются не только все персонажи и события, но и сама книга.

1.

– Знаешь, Лен, что мне в тебе всегда больше всего нравилось?.. То, что ты никогда не стоишь на месте. Ты всегда развиваешься. А это главное в жизни. Вот кем ты была еще каких-нибудь десять лет назад? Банальной публичной личностью? Ну да, с незаконченным юридическим образованием, конечно, но уж кому-кому, а не тебе рассказывать, как в наших кругах люди образование получают. Но ты сделала себя сама. Да, диплом не получила, но ты нашла выход! Вначале стала юристом-философом. А это уже новый уровень юриспруденции. И, казалось бы, надо было остановиться, ведь именно ты придумала этот термин, так сказать, ввела его в оборот. Это сейчас юрофилов развелось как собак недорезаных, а ты-то стала первопроходцем, сказала новое слово.

– Нерезаных, Инжира. Нерезаных собак.

– Ой, я тебя умоляю!

– Ты же по передатчику вещаешь, Инжиру́ль.

– Какая разница, главное, смысл ясен… Но тебя надо знать. Всего через несколько лет ты уже была юриспрактиком. И это из философов! Таких переходов вообще единицы. Тебе по факту уже даже стал не нужен диплом. И вот, наконец, теперь ты паблик-ин-ло (прим.: public in law, англ. – публичный в законе). И это всего за какой-то косой десяток лет! Я, правда, просто преклоняюсь перед тобой. Ты не только неиссякаемый фонтан идей, но еще и настоящий профессионал по части того, как их вшить людишкам в котелки. Именно поэтому я и здесь.

Инжира смотрела на меня своими большими коровьими глазами. Ее большие коровьи губы, наконец, сомкнулись. В этот момент я думала только о том, как бы они снова не пришли в движение. Каждый раз, когда это происходило, я не могла отвести от ее губ глаз, как ни пыталась. Вначале я пробовала себя уговаривать, что так пялиться на клиента неприлично. Но уговоры никогда не помогали. Тогда я начинала щипать себя за ноги, но тоже без эффекта: мой взгляд все равно оставался приклеенным к ее говорилке. Вроде надо было уже давно привыкнуть, ведь я знала Индиру Равилевну Полухáмскую еще до того, как она переименовалась сначала в Инжиру Равилевну, а потом и в Инжиру Равиолевну. То есть полжизни. Но сил не было. К такому не привыкают.

И вот рот заговорил снова. Я мысленно вспотела от предвкушения, слишком уж хорошо ее знала…

– Не смотри на меня так смущенно, Лен, не думай, я не преувеличиваю. Ты – гений. Это ведь ты подарила мне «Инжиру», просветила деревенщину, что имя – это наше все. Сколько мы с тобой знаем этих Зой, Клав и Матрён, ставших Анжеликами, Джульеттами и Эвелинами? Или, наоборот, Маш, Даш и Наташ, переименовавшихся в Анфис, Фёкл и Степанид… А я такая одна. И меня каждая людишка знает. Вначале мы с тобой имя новое создали, затем программу действий составили, а уж потом и отчество подкорректировали. Тогда-то все и заработало! Как будто ты мне карму подчистила, а не паспортные данные! Сколько у нас балаганов о еде в Авксóме ежедневно проходит? Во-от! Молчишь, киваешь! Как собак недорезаных. А Инжиру знают все. И это только благодаря тебе. Но я не могу просто сидеть и смотреть тебе в рот. Мне тоже надо подтягиваться на новый уровень.

Подумалось, что это еще был вопрос, кто из нас кому смотрел в рот. Точнее, на рот… Я сидела с самым тупым из всех своих выражений, но Инжире казалось, что это было смущением. Хорошо. Я посмотрела в зеркало за ее спиной. Мне надо было увидеть себя со стороны. Раз именно это выражение лица так хорошо отрабатывает, в следующий раз надо будет использовать точно такое же.

– Балаган о еде – это уже не актуально. Сейчас люди такие темы для людишек придумывают, что меня просто зависть берет. Ты слышала, сколько бабок срубили Регина Дубина и Коля Обездоля за прошлый сезон их балагана?

– Это слухи.

– Да, слушай, мне бы даже десятой части такой суммы хватило. Времена меняются. Зарабатывать, просто промывая мозги, уже никому не удается. Честным трудом теперь нормальными суммами не разжиться. Людишки стали до того примитивными, что им трудно что-то промыть. Там пусто, не с чем работать. Да и тупо балаганы уже никого не развлекают. Дожили… Мы теперь должны перед ними плясать, каждый раз придумывать что-нибудь новенькое! И я вот подумала, что хоть мне уже и не двадцать лет, как всем этим новоиспеченным звездам, но все же для меня тоже пришла пора что-то менять. Пока не поздно. И в этот раз я к тебе не за советом, а с идеей.

– То есть все же за советом?

– Не поняла?

Куда уж тебе, подумала я. Но вслух сказала другое.

– Идея, может, у тебя и есть, но что с ней делать, ты не знаешь. Поэтому пришла ко мне.

– Ах, в этом смысле? Да, Лен, тут ты права. Без тебя как без рук.

– Ладно, давай, выкладывай.

– Я считаю, что хватит мне быть Полухамской. Меня всегда эта приставка к фамилии как-то немного удручала. «Полу»… Как будто «недо».

– И какие у тебя мысли? Хочешь стать Хáмской?

– Честно говоря, Лен, да. Думаю, что сейчас как раз самое время. Это будет очень современно. Я останусь эксклюзивной, но при этом перейду на другой уровень. Поэтому балаган о еде надо закрывать. И начинать новый проект, соответствующий имени. Я хочу писáть.

Я решила пошутить:

– Та-ак… Ты уверена? Может, лучше пи́сать? Такого балагана у нас еще не было. И с фамилией будет очень сочетаться.

Не тут-то было… Инжира восприняла мою шутку вполне серьезно:

– Возможно. Эта идея меня тоже посещала. Тема, конечно, отпад, но будет проблема с разнообразием сюжетов. Вначале это, конечно, хайпанёт, тут и к бабке ходить не надо, но скоро наскучит. А вот если начать писáть, то у меня уже есть кое-какие мысли. Я усвоила все, чему ты меня учила: здесь тоже будет нужно имя, название. Предлагаю сделать ставку сразу на первый роман. Нужно, чтобы это была атомная бомба. И у меня есть шикарная идея.

Такая же шикарная, как и все твои идеи, подумала я. У меня засосало не только под ложечкой.

– Но здесь есть одна загвоздка законодательного характера. Без тебя, Лен, никак не обойтись.

Я напряглась всем телом. Похоже, что королева эпатажа в этот раз решила превзойти даже саму себя. Мало ей было в прямом эфире появляться в лифчике с чашками из консервированных патиссонов, провозглашая лозунг: «Чтобы трахать чемпионов – кушай больше патиссонов!». Или в новогоднем видеопоздравлении принимать ванну, наполненную красной икрой, приговаривая: «Пусть мы не профессора, есть зато у нас икра!». Или готовить торт медовик прямо на животе у абсолютно голого самца-осеменителя, чьи деликатесы скрывались от глаз зрителей под шапкой из взбитых сливок. И это опять же в прямом эфире под названием «Медовик-налоговик».

В эту минуту я бросила все силы на контроль над собственной мимикой. Нельзя было выдать Инжире ни намека на реальные мысли. Здесь начинала брезжить перспектива скандала года, и, как ни было печально браться за очередную скверную работенку, раз на горизонте замаячил солидный дивиденд, делать было нечего.

– Говори.

– Я хочу назвать первую книгу «Хий».

Теперь меня бросило уже во вполне себе осязаемый пот. По шее потекла мерзкая холодная капля.

– Ты же знаешь, что в Авксоме это слово к употреблению запрещено.

– Знаю. Но ты ведь паблик-ин-ло, посоветуй, как быть. Неужели мы с тобой и здесь что-нибудь не сообразим?

– Мы с тобой?

– Ну извини, неправильно выразилась. Ты.

– Так выражайся правильно. «Мы с тобой» на хлеб не намажешь. А если я и решусь ввязаться в такой проект, то в плане дохода должна быть очень мотивирована. Тебе следует понимать, что это из ряда вон выходящий случай. На кону может стоять даже вопрос моей репутации.

– Лен, хоть убей меня, но я не считаю, что все так уж серьезно. Ну запрещенное слово, тоже мне трагедия! В конце концов, все мы знаем, что законы пишутся для того, чтобы кто-то нашел, как их обойти. У нас же многое нельзя, что в конечном счете можно. Просто нашелся какой-то фанатик из лингвору́сов, поборник антиматерщины, который протащил запрет на самый верх. Даже не верится, что ему удалось это сделать. Как там вообще на такое согласились? Они ведь давно ни за чем не следят, а тут вдруг раз – и вплоть до лишения.

– Ну ты же должна понимать, что им там наверху надо раздать всем сестрам по серьгам. Для достижения псевдобаланса. Вот они и кинули партии лингворусов эту кость. По факту все говорили, говорят и будут говорить. Но то – речь. А ты предлагаешь вывести такое на обложку книги. Это совсем другое дело.

– Зато ты представляешь, сколько бабок прилетит в случае удачи? Ну, «Хий», Боже, какая трагедия! Был же этот, как его, ну писатель, еще жил недавно… Гоголь-моголь, по-моему… Он же тоже написал сродни этому. «Вий» вроде называется… «Хий», «Вий», почти и разницы-то нет. Неужели нельзя это как-то с точки зрения философской юриспруденции в рамки закона подтянуть?

– Подтянуть можно что угодно и куда угодно. Весь вопрос, какими силами и что ты получишь на выходе. Не проще назвать книгу, например, «Слово из трех букв»? Или «Х» многоточие «Й»? Всем же будет ясно, что имелось в виду. Зато в плане закона трудно будет придраться, особенно если мы с тобой это предварительно согласуем с Авксом-Цензурой. У меня там сейчас как раз есть подходящие люди с современным мышлением.

– Нет, это опять будет полумера. Тогда мне надо оставаться Полухамской. Если уж начинать новую жизнь, то нужно, чтобы всё с чистого листа. И сразу с размахом.

– «Хий» – это будет скандал. Даже, возможно, суд. Ты будешь готова в случае самого неблагоприятного исхода два года просидеть на изоляции? И к тому же роман к тиражу не допустят. Ты, конечно, потом за счет других книг наверстаешь, но все же хорошенько все взвесь. Не девочка уже, на изоляции сидеть. Это новомодные двадцатилетки себе такое могут позволить. Им два года на изоляции с правом гаджетов – это что две недели на больничном. У них же реальная жизнь в телефоне. Но ты-то старой закваски.

– В принципе на изоляцию тоже можно… Если только с правом стриптизеров. Без телефона, конечно, будет трудно, но жить можно. А вот без мальчиков…

– Думаю, это решаемо. Одно право точно отстоим. А если удастся, то получишь оба. Мне надо мою монографию по юрофилии поднять, тогда я тебе точнее смогу сказать, что можно будет придумать. А как тебе такая мысль: пишем «Вий», букву «В» зачеркиваем, и над ней ставим букву «Х». А?

– Слушай, а это идея! Мне нравится. Я же говорю, что ты гений! Тогда без суда, без изоляции?

– Спорный вопрос. Смотря какого принципала от лингворусов назначат. Но при любых раскладах в этом случае доказать, что «я – не я», будет уже гораздо проще, так что стоит попробовать.

2.

Как же они все меня достали. Полные моральные уроды, которые привыкли называть белое черным, а черное – золотым. В моем мире их всегда было слишком много. Они и сделали меня той, кто я есть.

Еще в юности я осознала, что на амбициях большинства человеческих особей можно не просто зарабатывать, а сколотить целое состояние. Понимание такой простой истины пришло ко мне еще в те времена, когда разные дяди и тети гостили в нашем доме, приводя с собой своих тупоголовых детишек, а я сидела либо за одним столом со взрослыми, либо в своей комнате с малолетними отпрысками лучших умов. И даже не могу сказать, что для меня было более мучительным, слушать выступления больших по росту и положению, но не по уму людей или развлекать их потомков.

Большинство дядь неприкрыто льстили отцу. Некоторые из них вели длинные задушевные разговоры о том, как сделать этот мир лучше, очистить его от скверны. Мне тогда было десять, но я запомнила, как же наивно и смешно это звучало. Те, что были попрагматичнее, обсуждали более насущные дела – как отстоять свое право на власть, войти в большой бизнес и при этом остаться в живых. Отец всех выслушивал, кивал и соглашался. Таким я его и запомнила: мастером создавать впечатление, что он друг для всех и каждого. Он давал всем выговориться, а сам предпочитал помалкивать. Но большинство принимало его молчание за хороший знак: «Платон Макарыч молчит, кивает и доброжелательно улыбается. Значит, он на нашей стороне. Дело в шляпе!» – думали все эти олухи. А я смотрела на отца и понимала, что хочу быть как он.

Женщины не допускались до разговоров мужей и обычно удалялись на пленэр, ну а если по-простому, то потрепаться и перетереть все сплетни до состояния пара. Эту общину всегда возглавляла мать. Татьяна Моисеевна брала кур под свое крыло и отводила их в отсек с официальным названием «женское крыло», между нами же мы называли его «курятником» – комнаты с выходом в сад, где они часами кудахтали. Так все гости были убеждены, что деловые посиделки у Платона Макарыча всегда наилучшим образом организованы. Детишки играют в яслях с Леночкой, мужчины ворочают своими большими делами отдельно от жен, а женщины тем временем заняты именно тем, для чего они и были созданы: говоря официально – невинными женскими шалостями, а по-простому – всякой фигней.

Куры были в восторге, ведь им не приходилось сидеть за «скучными деловыми столами» или смотреть за детишками, многие из которых уже изрядно обрыдли своим мамашам. Женщины были предоставлены сами себе, а точнее моей матери. Уж она-то знала доподлинно, чем их занять! Пленэры были разнообразны и ни один из них не походил на другой. Татьяна Моисеевна могла устроить костюмообмен, когда новомодным только что привезенным из разных мест мира шмоткам подбирались новые хозяйки. Это было вроде аукциона одежды, но мать никогда не брала ни с кого денег. Она отдавала все «от чистого сердца». Татьяна Моисеевна читала им лекции по живописи раннего импрессионизма или ставила актуальное кино. Вместе они слушали и обсуждали музыкальные новинки, или мать скармливала им последние сплетни. Она могла устроить СПА-сеанс или вечер кройки и шитья. А один раз я своими глазами видела, как она провела для них мастер-класс по приготовлению настоящего итальянского ужина. Помню, это тогда только входило в моду. В конце вся компания ела какие-то блюда с замысловатыми итальянскими названиями, а мать раздарила товаркам наборы специй, салфеток из флорентийского хлопка и еще какие-то мелочи.

Так проходил любой из пленэров. Он всегда заканчивался подарками. Правда, через какое-то время мать могла попросить взамен какую-нибудь мелочь. Как правило, это была услуга информационного характера. Ведь все происходящее в курятнике оставалось строго внутри его стен. Мужья ничего не знали о подарках, и Татьяна Моисеевна внимательно следила за тем, чтобы куры об этом не раскудахтали. В своих сумочках они увозили восвояси только мелочи, которые могли туда поместиться. Подарки же покрупнее забирались в другие дни или доставлялись водителем в то время, когда дорогих мужей не было дома. Мать всегда говорила об этом с непосредственностью: «Узнают – запретят нам собираться, ведь главный мужской порок – это гордость. Как так, Татьяна Моисеевна салфеточку подарила?! А ну-ка иди возвращай!.. Им же, мужьям, невдомек, что у Татьяны Моисеевны этих салфеточек целая гора пропадает. Мне же все всё дарят, и дарят, и дарят. А тебе, Олечка, за такой салфеточкой надо будет ехать в Милан. Так что бери, не стесняйся. А муж и знать не будет. Мы же женщины, нам нельзя запрещать шалить».

Я тем временем играла с детишками, если, конечно, гости приводили их с собой. Барби или железная дорога, мягкие игрушки или первый импортный конструктор, это зависело от состава семян. С пестиками, правда, обычно было интереснее, чем с тычинками. Многие из последних так до сих пор и играют в куклы, меня же это никогда не привлекало. А вот некоторые пестики, особенно те, кто был постарше, действительно представляли определенный интерес. Тогда-то я и поняла, что девочке особо не нужны девочки, так, разве что в качестве источников информации, то есть заработка. В десять лет, собирая конструктор, я присматривалась к нескольким кандидатам; в двенадцать с ними целовалась; начиная с пятнадцати, мы уже очень хорошо проводили время. Иногда я стала обгонять собственную мать по коэффициенту полезного действия новостей, которые приносила отцу – некоторые сыновья оказывались даже более болтливыми, чем их родительницы. Как же нам было хорошо такими вечерами, когда после отъезда гостей мы собирались все вместе, и выяснялось, что нам с мамой удалось раздобыть для отца что-то действительно важное…

В семнадцать лет жить стало совсем интересно. Папа устроил меня в юридический универ… Я быстро просекла, что все, чему там учат, навряд ли пригодится в жизни. Оттуда я вынесла один урок, самый главный – не надо ничему учиться, надо учить: никого не слушай, а делай так, чтобы слушали тебя.

Помню, в те дни одним из моих любовников стал Паша Пресмыкайлов. Малыш был неплох, вот только до папочки ему было как до Китая: его отец держал в своих руках контрольный пакет акций главного авксомского информационного центра. Тогда-то я и устроила так, чтобы сын познакомил меня с главным дебилизатором наших дней. Так в мою жизнь и вошла моя первая и последняя любовь, самый важный наставник после моего собственного отца: Игорь Константинович Пресс, мужчина не до мозга костей, а до мозга. Именно он научил меня тому, что «как корабль назовешь, так оно и поплывет». Еще в юности Игорь оставил от своей неблагозвучной фамилии только первую часть и, как бы это невероятно не звучало, его жизнь сразу начала меняться. Пока все его родственники ходили под кем-то, он прокладывал себе дорогу наверх, уничтожая конкурентов, как будто и впрямь был пресс-машиной. Уже в тридцать семь лет он стал главой крупнейшего в городе инфохолдинга «Транс-Восприятие номер один» известного всем под сокращенным названием «ТВ1», а в тридцать девять сменил своего сына в моей постели.

Я с детства хорошо усваивала материал, так что мне хватило года отношений, чтобы научиться у Игоря главному. Он любил говорить: «Зачем тебе учиться? С твоими мозгами тебе надо больше трахаться». В этом, как и во всем остальном, что говорил Игорь Пресс, с ним было трудно не согласиться… И вот однажды я подумала: зачем мне тратить еще три года на походы в универ, если этим временем можно распорядиться с большей пользой?

В те годы было модно покупать дипломы. Я же решила, что неоконченное образование может сослужить мне лучшую службу, чем купленный диплом. Тогда я обратилась к Игорю. Так на свет появился новый термин – «балаган». Игорь был в восторге и от меня, и от моей идеи. «Балаган Лены Маяковской» захлестнул наш город как цунами.

Вначале я учила тому, как «бороться за свои права» и «отстаивать свои интересы». Потом давала советы на тему: как правильно использовать термин «закон, что дышло». А в конце первого сезона, когда уже стала известной личностью, заявила во всеуслышание, что бросила университет после второго курса, не имею диплома и не собираюсь им обзаводиться за ненадобностью, ведь для того, чтобы помогать людям, одной корочки недостаточно. Для этого нужно понимать, как все работает в реальной жизни и иметь мозги. Тогда я предложила ввести в оборот новый термин – «юрист-философ» и создать спецкомиссию, которая аттестовывала бы людей, получающих профильное образование не просто диплома ради, а реально созданных для этой профессии, пусть и не обладающих корочкой. Так я и стала первым в мире юрофилом и открыла центр подготовки таких специалистов. Когда в результате мне все удалось, Игорь хохотал как псих на поминках. Он был в таком восторге, что даже перестал меня хотеть. А я продолжала его любить. Тогда-то у нас с ним и начались проблемы.

Какое-то время он еще помогал мне. Не знаю отчего, по старой дружбе или балагана ради. А они теперь стали плодиться как тараканы в квартире маргинала. Вслед за балаганом Маяковской появились десятки подобных предприятий, правда, гораздо менее успешных. Но мне все равно стало тесно в этой авксомской коробочке, где уже так многие успели надышать. Пришло понимание, что нужно укрупняться. Тогда Лена Маяковская сделалась юристом-практиком. Я закрыла свой балаган, сняла мини-юбку, стерла с лица ярко-оранжевую помаду и убрала из речи слова-паразиты.

Лена Маяковская превратилась в Елену Маяк, надела очки, белую сорочку и строгий костюм от Шанель. Она стала ездить по юридическим конференциям и выступать в качестве спикера, пропуская мимо ушей выпады всех этих замшелых партизан-законников. В конце концов, за словом в карман Леночка никогда не лезла, и многим сторонникам «истинного права», так называемого «подлинного закона», тут же не по-детски прилетало. Елена Маяк не оставляла камня на камне на их аргументах. «Истинное право» она называла пережитком прошлого и опиумом для народа; предлагала прекратить профанацию и заменить этот термин на «Право ради истины». «Подлинный закон» она именовала не иначе как «закон с подлянкой», «преступление против человечества», и была воинственно настроена в пользу упразднения этого понятия и его замены на гораздо более подходящий для нужд гуманитарного общества термин «Закон во благо закона». Вскоре выпады партизан стали постепенно сходить на нет, их сменили эпизодические упреки в подмене понятий и спекуляции терминами. Но и по этой части критики госпожи Маяк, моральные старички вскоре были вынуждены склеить ласты. В их закостенелых головах никак не укладывалось, как же так вышло, что эта молоденькая дрянь со всеми ее перевернутыми умозаключениями может так ловко посадить их со всей им свойственной дореволюционной моралью в лужу. А ведь все было просто как дважды два: мезозоям в школе не давали уроков логики. А зря! Иначе старичьё бы знало, что схоластика – наука наук. Пожалуй, логика – это вообще единственный предмет, который стоит изучать, чтобы однажды не пришлось признать свою профнепригодность.

Так я переросла балаганный уровень и стала профи с большой буквы. Преданные фанатики «истинной веры», конечно, продолжали докучать мне всякими инсинуациями, не понимая самого главного: чем больше они обо мне говорили, тем больше я могла позволить себе молчать. В такие моменты я всегда вспоминала отца и всех его гостей. Фактически теперь мои недруги делали за меня всю работу. Чтобы имя Елены Маяк продолжало приносить достойный ежемесячный доход, мне теперь всего-то и требовалось, что пару раз в месяц выбраться в свет, приняв какое-либо из многочисленных приглашений клиентов поприсутствовать на их мероприятиях. Мне даже не требовалось выступать, просто приехать, почтить своим вниманием. В остальное время информационные центры не смолкали о Елене Маяк и без моего участия. Но все же новая ниша не удовлетворяла меня до конца. Игорь окончательно ушел из моей жизни, и я должна была заполнить образовавшуюся пустоту, ведь мне было только двадцать четыре.

Тогда я вспомнила о Паше Пресмыкайлове. С того момента как Леночка променяла сыночка на отца, прошло шесть лет. Малыш подрос. Он женился на хорошей партии, и та родила ему малыша. Так у малыша появился собственный малыш, и Паша Пресмы́к, как все его называли в универе, стал Пашей Папашей.

Хоть он никогда не хватал звезд с неба, все же в нем было несколько полезных качеств. Первое: весьма приятная наружность; второе: дар никогда не перечить отцу, примером чего стала и наша с ним история; третье: чрезвычайно полезная способность подстраиваться под любые обстоятельства. Поэтому несмотря на то, что Игорь никогда не помогал сыну с продвижением, считая своего отпрыска неподходящим субъектом для его, Игоря, жестокого мира, Паше удалось устроить свою жизнь самостоятельно. Никто не ожидал такого поворота, но этот симпатичный тюфячок ну очень удачно вышел замуж, а точнее женился. Когда же на свет появился Павел Пресмыкайлов младший, Паша Папаша сделался таким образцовым отцом, что его пассия, представительница внушительного юридического клана, на радостях уговорила своего папулю подарить мужу одно из их предприятий, «КАЮК» – Консолидированную авксомскую юридическую коллегию.

Как я и думала, Паша был настолько счастлив и доволен жизнью, как это часто бывает с дураками, что давно меня простил, при встрече расцеловал и улыбался во все тридцать два, а точнее двадцать восемь, ведь зубы мудрости у него так и не отросли. Я тоже улыбалась во всё, что выстроилось рядком после брекетов, слушала экстатические бредни в исполнении синдрома начинающего отцовства, часто и подолгу кивала и большей частью молчала, чтобы случайно не сморозить чего-нибудь из откровенного. Он оценил мою лояльность, чуткость и внимательность к его делам, в конце разговора горячо пожал мне руку, резюмировал, что я всегда умела быть настоящим другом и… согласился обсудить возможность поработать вместе, несмотря на отсутствие у меня юридического образования… Что ж, будьте уверены, мы поработали…

Я – Елена Платоновна Маяковская, паблик-ин-ло. Мне двадцать семь лет, и я вот уже в который раз стала первой. Советницей номер один в Авксоме по вопросам публичной юриспруденции. Ко мне несут свои тайны, свои невероятные замыслы и самые низменные мысли. Я каждый раз нахожу решения и, находя их, получаю моральное удовлетворение. Я получаю моральное удовлетворение. Получаю, сказала… Что, Леночка? Ты стала плохо себя слышать? Сказано – получаешь, значит, получаешь.

Как же они все меня достали. Полные моральные уроды, которые привыкли называть белое черным, а черное – золотым. В моем мире их всегда было слишком много. Они и сделали меня той, кто я есть.

3.

– Елена Платоновна, проходите! Игорь Константинович вас ждет.

В моей голове зазвучали слова отца: «Чтобы найти выход – сделай выдох». Я выдохнула. Легче не стало. Что ж, пути назад все равно нет. Сейчас я зайду в кабинет и увижу его. И… встану в бойцовскую стойку Лены Маяк. Ты же знаешь, Леночка, что если это потребуется для дела, то ты и Игорю съездишь наотмашь по сонной. Ты сможешь, Ленок. Сказано – сможешь, значит, сможешь.

Он сидел в кресле с жесткой деревянной спинкой, поднятой в максимальное верхнее положение. Да, похоже, за три года, что мы не виделись, Игорь не утратил своих привычек. Он, черт возьми, был в форме.

Я вспомнила, как однажды спросила его, почему он всегда сидит как на мачту натянутый. Игорь ответил:

– Чтобы быть успешным – надо быть здоровым.

– И как же твое здоровье связано с тем, что тебя натянули на мачту?

– Эх, несмышленыш… Я в строю двадцать четыре на семь, из которых четырнадцать на семь я сижу. Моя мачта сидела, сидит и будет сидеть во главе ТВ1 еще долгие годы. Она будет греть сиденье генерального даже тогда, когда все мои замы, развалившиеся в своих креслах как матросы после опохмела и мечтающие меня подсидеть, отправятся к Нептуну кормить рыб. Потому что осанка – это признак долголетия. И характера.»

О-о да, он все еще был в форме. Пара глаз-маслин, черных как самые черные из его дел, встретилась с моими глазами, стоило мне появиться на пороге кабинета. Сердце в груди замерло. Леночку Маяк пригвоздила к дверям самая убийственная сила природы – архимозг. Он сидел в своем дурацком деревянном кресле как на мачту натянутый и буравил меня своим пронзительным взглядом. Человек, гений которого был для меня непревзойденным и по сей день. Но вместо того, чтобы думать, как я должна буду впервые превзойти его, я рассматривала роскошный Бриони, сидящий на его обладателе как влитой. Игорь нисколько не изменился: он выглядел элегантно и просто, без пафоса. Будто пошел в первый попавшийся магазин и купил второй подвернувшийся костюм. Я же знала наверняка, что он забрал его у портного после двух примерок и финальной подгонки. Да, Пресс остался прежним… Но и я, похоже, не изменилась. Передо мной сидел самый желанный в мире мужчина. Снова в ушах зазвенели слова отца. «Чтобы найти выход – сделай выдох». Я выдохнула. Опять без эффекта…

– Кого я вижу! Три лета, три зимы? Ну здравствуй, Ленок-электрошок!

– Шело́м!

Игорь поцокал языком по нёбу:

– Запрещенный прием. Пусть наши предки спят спокойно. Имя им – «вечность». А мы-то с тобой пока еще здесь, в насущном дне.

– Вот-вот. И в этом насущном дне меня зовут Елена Платоновна Маяковская. Всякие там Ле́нки и Ленки́ остались в прошлом. А, значит, и и́м имя «вечность».

Игорь улыбнулся самой люциферской из всех своих улыбок. Он внимательно смотрел исподлобья.

– То есть ты мне предлагаешь называть тебя Еленой Платоновной? И что, даже по старой дружбе исключения не сделаешь?

– Сделаю. Тебе позволено называть меня просто Еленой.

Он улыбнулся шире.

– Что ж, я это запомню. И обязательно зачту тебе как-нибудь, когда будет удобный случай.

– Уж не забудь. Так я присяду?

Он медленно опустил веки, а затем так же медленно поднял их снова.

– Так и хочется пригласить тебя присесть ко мне на коленки, но ты, вероятно, по делу. А жаль!

– Ага, – сказала я, садясь в кресло напротив него.

– Ага – по делу, или ага – жаль?

Я заглянула в самые дебри его глаз и, немного помолчав, сказала:

– Что-то в воздухе запахло сказкой… Игорь Константинович, выключайте мылодраму, она уже три года как перестала со мной работать.

Игорь рассмеялся, а затем резко посерьезнел.

– Просто, Еленочка, ты стала слишком взрослая. Излишне солидная. Куда деваться бедному мужику, если он в твоем присутствии только об одном и думает, как бы не оплошать.

– Может, Игорь Константинович, это вам только кажется? Зачем судить обо всех мужиках по себе?

– Причем здесь я, мой котик. Это всего лишь общая картина. Набросал ее тебе для лучшего понимания. В порядке бесплатной консультации. Как в старые добрые времена, так сказать. Меня ведь никогда не покидает чувство сопричастности к жизням тех, кого я когда-то вскормил.

– Ой, как приятно! А я думала, ты скажешь: «кого я когда-то отымел».

– Фу, как грубо! Ты же знаешь, милок, я на дух не перевариваю такую безвкусицу. Оттого мы с тобой и разошлись.

– Я думала, что мы с тобой разошлись оттого, что я для тебя стала слишком старой. Твоя категория – до девятнадцати и младше. А уж двадцать пять плюс так вообще унизительно.

– Что ты, зайчик, дело не в этом. До девятнадцати и младше – это, конечно, всегда целесообразно. Но в случае с тобой я бы вполне мог сделать исключение. Подобное ведь тянется к подобному. Просто ты переросла все границы. А это не располагает ни к флирту, ни к чему-то более приятному. Мылодрама, как ты выразилась, с тобой возможна только в одной форме: ожидания, когда мужику намылят шею. А это не то, к чему он стремится в жизни, пойми. Даже если он полный кретин. А я к их числу никогда не относился.

Теперь он смотрел без намека на интерес. На меня был устремлен циничный взгляд человека, который включил хронометр, отсчитывающий отведенные на мой визит секунды. Когда они истекут, Игорь без тени сомнения закроет за мной дверь. Настало время действовать. У меня в запасе был только один выстрел, которым я должна была угодить прямиком в циферблат. Только если секундомер остановится, я смогу включить свой счетчик. Или – проигрыш. Раз и навсегда. Лена, прекращай мечтать о нем, он вычеркнул тебя из своей жизни. Значит, ты тоже должна это сделать.

– Скажи мне, Игорь, я когда-нибудь заходила на твою территорию?

В его глазах мелькнула искра задора, бровь слегка дернулась, но в следующую секунду эмоции уже были стерты.

– Ты для этого слишком умна. А ум в тебе все же превалирует над нахрапом. По крайней мере, до сих пор превалировал.

– Ты – мастер не отвечать на поставленные вопросы. Но тебе придется ответить.

– Не бери меня на пушку, рыбка. Боеприпасов не хватит.

– Зачем мне это? Сам ведь знаешь, что пушка – не главное оружие. Так все же ответь.

– Хорошо. Я не против, если ты решишь, что мы играем по твоим правилам. Нет, солнышко, ты никогда не заходила на мою территорию. Потому что прекрасно знаешь, что делать это – себе дороже.

– Хорошо, что ты признал этот маленький ничего не значащий фактик. Итак, я на твою – не заходила. Тогда почему ты заходишь на мою?

Он сделал недоуменный вид.

– О чем ты, ласточка? В этом болоте есть что-то твое?

– Да, Игорь, и ты прекрасно это знаешь.

– Как я могу знать то, чего нет. Это, радость, все твои иллюзии.

– Так вот о нахрапе… Ты же меня знаешь. Лучше, чем кто бы то ни было. Знаешь, как мне трудно сдерживать этот нахрап. Знаешь, что случается каждый раз, когда он все же вырывается из-под контроля. Я побеждаю. Всегда. Зачем нам с тобой воевать? Не будет ли проще для нас обоих, если ты просто признаешь факт, что часть акватории твоего болота уже давно освоена мною?

– Птичка, тебя слегка занесло…

– Нет, Игорь. Ты можешь продолжать делать вид, что ничего не происходит. Отшучиваться, называть меня издевательскими обозначениями…

– Ласковыми именами, куколка!

– … но это не изменит расстановки сил на шахматной доске. Не тот случай. Если ты сейчас не остановишься, то мне придется объявить тебе войну. Чем она кончится – одному богу известно…

– Не произноси имени Господа всуе. Тем более, что из твоих уст это звучит сверхъестественно. Отдает дьявольщиной…

– … возможно, победа останется за тобой. Но могу победить и я. Или мы просто уничтожим друг друга. Неужели тебе так сложно усмирить свою гордыню? Ведь ты все прекрасно понимаешь.

Он, наконец, замолчал. Тогда я выстрелила второй раз.

– Оставь свою затею с робоженщинами.

– Может, сразу попросишь отписать тебе пол земного шара?

– Не руби сук, на котором сидишь, Игорь. В конечном счете этот замысел и тебе не пойдет на пользу.

– Елена Платоновна, тебя заносит. И сильно теперь уже. Учи своих недоделок из авксомской коллегии, с ними у тебя выходит. Папу с мамой, если получится. Своих мальчиков – фаворитов-наездников. Но не забывай, всему, что ты знаешь, тебя научил я. Не думай, что ты меня переросла. То, о чем ты сегодня думаешь, когда-то давно было задумано мною. Если я по доброте душевной и позволяю тебе развлекаться, то это не значит, что моя душа добра безгранично.

Он на миг замолчал.

– Войну ты мне объявишь?! Лучше с озоновыми дырами повоюй. Или с летоисчислением. В обоих этих случаях у тебя будет меньше шансов, что пупок развяжется.

– Идея с робоженщинами – это ящик Пандоры. Даже ты не в состоянии справиться с теми последствиями, которые могут наступить, если этот ящик открыть. Я знаю, ты думаешь, что на твой век тебе хватит сил, чтобы удержать все под контролем, а дальше – хоть трава не расти. Но что, если в этот раз ты просчитаешься?

– Оборот «что, если» оставь для паблик-ло клиентуры. На них это производит впечатление. В моем лексиконе таких оборотов нет.

– И какие же в твоем?

– Знаешь, как я в студенческие годы сдавал экзамены? Приходил на очередную сессию после ночной попойки, в голове звенело, глаза слипались. А какая-нибудь дежурная зубрилка подходила ко мне и спрашивала, готов я или нет. Когда я говорил, что не готов, она бросала на меня взгляд свысока. Сочувствующий такой. В нем одновременно отражались презрение и жалость. А потом спрашивала: «Игорь, а как же ты сдавать собираешься?». Так вот я всегда отвечал одно и то же: «Что-нибудь придумаю».

Он умолк и жестко посмотрел на меня.

– И всегда придумывал. Сначала на экзаменах, а потом и в жизни. Всегда. А где сейчас эти зубрилки? Со всеми их заученными знаниями… Которые абсолютно неприспособленны к жизни.

– А куда ты денешь многочисленных фотомоделей, которые тебя до сих пор неплохо кормили?

– Не надо выдавать желаемое за действительное, Ленок. Это я их кормил. Все они – пшик, пустое место. Гонору – вагон, а пользы как от козла молока. Давно надо было разогнать всё это безмозглое стадо.

– Игорь, восемьдесят процентов из них – мои клиенты.

– Прими мои соболезнования. И да, можешь выслать письменную благодарность. Не обязательно, приурочивая к праздникам. Я рад сделать для тебя что-нибудь приятное круглый год.

Я вскочила с места.

– Игорь, оставь свой юмор. Вчера ко мне явилась Ольга Позёркина, а точнее, влетела в приемную как ураган. Она несколько минут металась по кабинету и истошно орала, пока я не начала сквозь ее ор разбирать слова. Не догадываешься, о чем я?

– А что тут догадываться? Позёркина стала первой. Но скоро это коснется и всех остальных.

– Так ты все подтверждаешь? Игорь, если ты, и правда, собрался воплотить в жизнь этот проект, то ты просто сумасшедший! Ольга Позёркина, Аглая Мала́я, Тося Нимфе́мбл – это же клиентура уровня топ-20! Самые удойные из самых убойных! Ты хочешь оставить меня без заработка? Хорошо, ну ладно я… А кто следующий? Ведь если запустить этот процесс, то фотомоделями он не ограничится. За ними потянутся Эвелина Слабопоющая, Федор Актёрик, Ирина Балерина. Пирамида рухнет! Ты понимаешь, что сравняешь с землей весь псевдокультурный пласт? Не боишься, что сам ляжешь под его обломками?

– Не боись, Электрошок! Шквал пройдет наискосок.

Я не удержалась и рявкнула.

– Игорь! Прекрати этот фарс!

Его голос прозвучал так зловеще тихо, что я тут же пришла в себя:

– Фарс?

Он медленно поднимался из кресла. Непроизвольно я слегка попятилась назад.

– Это второе слово после «Бога», которое для тебя заказано.

Он смотрел с угрозой. Я похолодела.

– Елена Маяк – это и есть фарс. А я – Бог. Не просто местный божок. Я – главный авксомский Творец. Не забывай. Я создал тебя по образу своему и подобию, но не стоит заблуждаться, что ты поэтому стала мне равной. Читай Библию. Вспомни, что стало с созданиями, которые посчитали себя уподобившимися своему создателю. И не повторяй их ошибок.

Он медленно надвигался на меня, а я смотрела на него взглядом загипнотизированного кролика. Мои ноги приросли к полу. Игорь подошел вплотную.

– Я наделил тебя теми чертами, которые посчитал нужными. Тем, к чему ты была наиболее склонна. Мы с тобой очень похожи, мне всегда это нравилось. Ты мне подобна, это да, но ты лишь мой образ. Тебе, Лена, никогда не будет дано узнать, что именно содержится внутри.

Он поцеловал меня. Я онемела от страха и возбуждения. Мое сердце бешено заколотилось. Когда Игорь отстранился, он сгреб своей огромной пятерней мои волосы и оттянул их назад. Я стояла молча, не издавая ни звука. Глаза мои расширились, на шее заколыхалась маленькая жилка.

– Не пытайся играть против меня. Я просто отключу тебя от питания, поняла? Мне это не доставит удовольствия. Изгонять своих детей из Эдема всегда неприятно. Но если возникнет такая необходимость, я не стану размышлять.

Он провел свободной рукой по моей щеке. Я почувствовала, как Игорь постепенно ослабил хватку. К корням волос прилила кровь, от них побежало тепло, спускаясь вниз пьянящей волной. Оно потекло по шее, затем ниже и вот, уже достигло живота.

– Лучше делай то, чему научилась лучше всего: играть на моем поле. Я позволил тебе думать, что часть его принадлежит тебе…

Растопыренной ладонью Игорь схватил меня между ног. Он сжал пальцы.

– Но ты зазналась… – Пресс смотрел с желанием. – А зазнаек надо или уничтожать, или ставить на место. С тобой я предпочитаю сделать второе. На первый раз.

Рывком он прижал меня к стене. Я смотрела в упор, как это делает кролик, смотрящий в пасть удава, который собирается его поглотить. Удав принялся поглощать меня…

…

– Все же ты – одно из лучших моих творений, котёнок, – сказал Игорь, когда все кончилось. – Поэтому ты у меня на особом счету.

Он вытерся салфетками, застегнул ширинку и сел обратно в кресло.

– Тебе всего-то и надо, что помнить, кто в доме хозяин. И радоваться, что тебе позволяют в нем жить.

Он умолк. Я продолжала стоять возле стены. Коленки мои слегка дрожали.

– Все твои клиенты – только на первый взгляд твои, мой малыш. Тебе просто давали такую возможность – думать, что кто-то из них твой клиент. Они – пешки, а, значит, не могут быть ничьими клиентами. Это лишь фигуры на шахматной доске, как ты выразилась, нужные лишь пока длится игра, для которой они предназначены. Но сейчас настало время для новой партии. И потребность в них всех отпала. Что ты дрожишь как осиновый листок? Радуйся, что ты пока не входишь в их число. А если будешь хорошо себя вести, то и не войдешь.

Я подняла на него взгляд. По моей правой щеке потекла горячая слеза.

– Я даю тебе еще один шанс. На новую партию. В которой ты будешь не одним из игроков, а организатором. Ведь выигрывает не тот, кто победил, а тот, кто решает, кто победит. Вы, несмышленые, до сих пор этого не понимаете. Даже ты, ангелочек.

Слеза покатилась по второй моей щеке.

– Хватит распускать нюни, а то я разозлюсь и передумаю.

– Я понимаю, что ты хочешь мне предложить… Это мерзко.

– Не смеши меня. Твоя шкура для тебя все равно дороже всего. К тому же тебе не впервой.

Он умолк. Я вытерла слезы. Игорь бросил на меня мимолетный взгляд и снова заговорил:

– Я знаю твое реальное к ним отношение. При первой возможности сотрешь их с лица.

– Дело не в моем отношении. Дело в том, что я должна буду отказаться от своих слов, рискнуть репутацией. В жизни каждого человека должны быть какие-то принципы, какая-то мораль…

– Главное здесь слово – «какие-то». Аморальная мораль – это тоже мораль, моя детка.

– То, что ты хочешь от меня, выходит за пределы даже самой аморальной морали.

– Значит, ты снова будешь первооткрывательницей. Ты же это обожаешь – пройти там, где еще не ступала нога человека. Но решать тебе. Или ты становишься флагманом моего нового проекта, его главным рупором, или идешь в расход вместе со всеми своими клиентами, коллегами и коллегиями. Даю тебе один день на размышление. Завтра вечером сообщишь лично, я буду на своей подавксо́мной вилле. Буду ждать, карамелька, с нетерпением ждать.

В его глазах снова мелькнула искра вожделения. Но он резко моргнул.

– А пока пошла вон.

4.

Я никогда не испытывала такого унижения. Он навалился на меня огромным весом своей пресс-машины, нажал на кнопку и начал сдавливать. Чем сильнее он сжимал меня в тисках, тем большее удовольствие я испытывала. Игорь уничтожал меня, вырывал с корнями гордость, дробил на осколки все мое существо, но чем более жестоко его действия отзывались в моей сжимающейся от боли душе, тем ближе я подходила к черте максимального физического удовольствия. Это было парадоксально: ужасная душевная боль отзывалась упоительной сладостью в теле. Он снова полностью овладел мною.

Мысль об этом отозвалась во мне приступом тахикардии. Сердце колотилось так, словно я вот уже сутки бежала марафон. Я задумалась. Делать было нечего. Он снова прав: для меня такое не впервой. Сколько раз в жизни я меняла друзей на врагов, когда того требовали обстоятельства? Если вдуматься, кто есть друг и кто есть враг, когда в мире давно стерты четкие границы всему? Да, это теория Альберта Э. по версии Елены Маяк: все в мире относительно настолько, что даже не зависит от точки наблюдения. Я на этом собаку съела. Но почему на этот раз мне так противно? Уж не потому ли, что я просто не хочу признаваться самой себе в том, что Игорь снова сделал меня по полной программе? В тот самый момент, когда я себе надумала, что сама вот-вот его сделаю…

Думай, Лена, думай. Весь сыр-бор из-за робоженщин. Может, Игорь прав, и это не так опасно, как мне кажется? Нет, все именно настолько опасно. Думается мне, что это начало конца устоявшегося мира … Я вспомнила вчерашний разговор с Ольгой Позёркиной…

… – Ты прикинь, Лен, прихожу я на съемки, а дверь в студию закрыта. Я подумала еще про себя, что они тут, видимо, совсем офигели. Я́ пришла, а у них там ни хрена не готово! Где такое свинство видано? Оля Позёркина в жизни никого не ждала больше двух минут, не то, чтобы прийти на сессию и уткнуться в закрытую дверь! Ну я давай кричать, ломиться, естественно, бить ногами. Ну ты понимаешь мое состояние… Короче я им там показала кузькину мать… Так что ты думаешь? Фонд презрения! Ни одна собака не отозвалась.

Ольга продолжала сновать по кабинету туда-сюда.

– Я еще молчу о предыстории этого безобразия… Как они вместо моего счастливого семнадцатого этажа поселили меня на шестнадцатом, как моему Наполеону Бонапарту вместо его любимых консервов из новозеландского тунца навалили какого-то левого норвежского лосося, как маска для сна была не из атла́са, а из бархата и еще куча всяких мелких пакостей… Как в таких условиях вообще можно нормально настроиться на работу? Тут даже кокаин не помогает!

Ольга подошла к столу, налила себе минералки и попыталась влить в себя жидкость, но у нее плохо выходило. Стекло клацало о ее бело-голубые зубы, изрядная часть жидкости проливалась на ковер.

– Кароч… Звоню я, значит, своему агенту, сходу не по-детски на него, значит, наезжаю, чтобы сразу было ясно, кто тут главный, а он мне, знаешь, что говорит, Лен? – Ольга вылупилась на меня взглядом истерички. – Что мой контракт аннулирован, а сессию в данный момент уже отрабатывает другая модель.

– Подожди, Оля, не горячись. Объясни нормально, как другая, если им нужно было твое лицо?

– А так! Глу́цис сказал, что вместо меня с ними теперь работает какая-то модель-робоженщина. Я вначале подумала, что этот старый хрен шутит и просто решил меня позлить, но потом по его тону поняла, что он был абсолютно серьезен. Эти уроды из Стар-Моделс аннулировали мой контракт под предлогом того, что я регулярно нарушаю технологическую дисциплину, что б им, сволочам, пусто было… Они сами-то поняли, что имели в виду? Технологическая дисциплина! Что это за термин такой новый?!

– Не отвлекайся. Нарушаешь технологическую дисциплину и …

– И поэтому они на совете директоров приняли решение о том, что с сегодняшнего дня начинают сотрудничество с дочкой холдинга «Транс-Восприятие номер один», с агентством по внегендерному внедрению. Если коротко «ВиВиМо́удел». Я эту тему зазырила и просто обалдела! Этот вивимоудел предлагает агентствам в аренду оборудование. А именно роботизированные человекообразные устройства, похожие на реальных людей, которые могут выполнять весь спектр команд для позирования фотографу в качестве модели. Понимаешь??? Весь спектр! Эти ублюдки хотят сказать, что их ублюдская кукла-робот сможет заменить на площадке саму Ольгу Позёркину? Они там вконец, что ли, себе мозги кокосом изнюхали?

– Так, подожди, подожди… «Транс-Восприятие один», говоришь…

– Ну да!

– А что модель, она, значит, уже на площадке?

– Так я тебе об этом и говорю, Лен! Это же дискриминация личности! Я уже молчу о нарушениях норм публичного права. Если мы найдем доказательства того, что они меня так вот без предупреждения слили, да еще и, заменив на какую-то куклу, так мы с тобой их так прижмем, что они до конца дней будут мне безакционные дивиденды выплачивать!

– Значит, эта робоженщина, которую они взяли с сегодняшнего дня в аренду, у нее что, твое лицо?

– Видимо! Мы ведь часть материала уже отсняли, так что им не было смысла заваривать эту кашу сейчас, в разгар проекта, если бы у них не было моего лица. Они могли замутить все после завершения съемок.

– Понятно. Ты поезжай пока к себе. Я соберу информацию и подумаю, как мы будем действовать. Ты права, у нас все карты на руках, это одиозный случай дискредитации прав публичной личности. Но надо подумать, как разыграть эту комбинацию с наибольшей выгодой. Я дам тебе знать…

…

Я легла в ванну, наполненную угольной водой. Ее содержимое вздрогнуло, приняло меня в себя и сомкнулось. Когда черная топь превратилась в гладь, я запрокинула голову и посмотрела в зеркальный потолок. Цвет воды снова напомнил об Игоре. Мне требовалось очищение, уголь был как нельзя кстати. Чтобы стать белоснежной, всегда нужно сначала испачкаться, иначе конечный эффект никого не впечатлит… Я думала, что, принимая свой любимый сорбент, мне, как всегда, станет легче. Но сегодня я испытывала противоположные чувства: будто купалась в Игоре, а он еще сильнее в меня проникал. Мысль об этом снова привела меня в состояние возбуждения. Моя рука потянулась туда, где еще недавно побывал он. Завтра мы увидимся снова…

… По полу разлились черные лужицы. Да, сегодня Леночка хорошо отдохнула, принимая ванну… Называется, абстрагировалась от мыслей об Игоре!..

Я вспомнила, как еще два дня назад выстраивала в своей голове образ нашего с ним разговора, какие аргументы готовила и какими вескими они мне в тот момент казались. Я была уверена, что положу его на лопатки, как никогда и ни в чем в жизни. А в итоге он меня отымел…

… После ухода Позёркиной я сделала несколько звонков. Только тогда у меня в голове сложилась полная картина. В своей безгалстучной беседе с гендиром модельного конгломерата Стар-Моделс, Игорь Константинович Пресс предложил последнему замутить маленькую революцию. Иннокентий Валентинович Бессонный уже давно жаловался Игорю на то, что сложившаяся в течение последних десяти лет система взаимоотношений между агентством и его контрактниками (и, в особенности, контрактницами) доводит его до белого каления. Вроде как агентство – это всесильный хозяин, а контрактники – лишь работники по найму, но зачастую все было наоборот. Становясь известными, модели обзаводились рекламодателями, влиятельными покровителями и просто фанатами, в результате чего начинали понукать хозяином, диктуя свои правила и требуя повышенных гонораров. Самые зловредные из них – контрактницы из топ-5 во главе с профессиональной истеричкой Позёркиной, в последние годы настолько зажрались, что Кеша даже перестал нормально спать. Едва ли не каждую ночь Иннокентию звонили его замы и сообщали, что кто-то из «физкульт-привет пятёрки» опять что-то отчубучил. Из трубки доносилось: «Иннокентий Валентинович, физкульт-привет!». И Кеша сразу понимал, о чем пойдет речь.

Игорь рассказал о своем давнем замысле – робоженщинах. Он собирался в ближайшее время его опробовать, тем более что прототипы себя неплохо показали. В случае успеха он хотел найти своей идее более широкое применение.

Сам Иннокентий Валентинович и его сын Валя входили в число любителей посещать деловые посиделки Платона Макарыча Маяковского, так что с Валей я была знакома давно и глубоко. А поскольку тот от всего сердца любил «играть со мной в конструктор» и при этом был один из самых болтливых пестиков, то нетрудно догадаться, откуда после нескольких телефонных звонков в моем распоряжении оказалась подробная сводка разговора между его отцом и Игорем Прессом.

Игорь посоветовал Иннокентию нанести первый удар по Позёркиной. Это должно было снять спесь с оставшихся физкульт-приветниц. Пресс предвидел два варианта развития событий: либо Бессонный впоследствии заменит на робоженщин всю пятерку, либо на примере Позеркиной ее участницы поумнеют и присмиреют. На создание четырех робоженщин с лицами Малой, Нимфембл, Авксом-Блоцкой и Звездуновой ему потребовалось бы полтора месяца, так как Игорь не хотел форсировать переход на промышленные масштабы производства. Сначала надо было запустить процесс, а уж потом налаживать конвейер. Но при удачном запуске проект можно было доработать до кайфа за каких-нибудь три-четыре месяца, и тогда замена неугодных контрактниц занимала бы всего каких-то два-три дня. Таким образом, сроки проектов агентства не сдвигались, а их эффективность возрастала в разы: стоимость аренды одной модели-робоженщины за сессию составляла десятую часть от стоимости гонорара реальной модели-дивы.

Сначала Бессонный сомневался. Скандал с Позёркиной стал бы слишком громким событием, и в случае провала проекта это грозило бы агентству колоссальными убытками. Но когда Пресс показал ему прототип, и Иннокентий самолично узрел его возможности, он сдался. Началась документальная подготовка.

Оценив весь расклад, я быстро раскумекала, как мне стоило действовать. Это был реальный шанс на то, чтобы заставить Игоря потесниться на авксомском информационном троне. Ставка Пресса, безусловно, была на внезапность. Их с Бессонным операция застала публичное сообщество врасплох. Но он допустил один просчет: влез в зону моих интересов, забыв о том, что вопросы юриспруденции – это мой конек. Я тоже собиралась действовать быстро. Пока в распоряжении Игоря было всего несколько прототипов. Произвести количество, достаточное для завершения всех ныне действующих проектов Стар-Моделс, можно было не раньше трех месяцев. За это время я должна успеть капитально разворошить этот муравейник.

Четыре звонка – и более пятидесяти фотомоделей уровня топ-100 скоро будут в курсе: над ними навис дамоклов меч потери работы, ведь Стар-Моделс расторгает контракты в одностороннем порядке, заменяя моделей на некие роботизированные человекообразные устройства. Еще один звонок – и на штаб-квартиру Стар-Моделс скоро обрушится медийный шквал: более десятка независимых информационных агентств устроят осаду возле их здания. Последние два звонка – и «КАЮК», «Консолидированная авксомская юридическая коллегия», в лице двух (помимо меня) самых значимых его членов, тоже были в курсе дела. Что ж, Ленок, ты поработала на славу! Тебе потребовалось каких-то пять минут, чтобы спустить контрреволюционный рычаг. А революционеру номер один – Игорю Константиновичу Прессу – теперь придется считаться с твоим мнением… Сколько он готовил свою операцию? Месяц, год, десятилетие? А ты справилась за пять минут. Садись, Леночка, пять!

… Как же я заблуждалась. Думала, что, явившись к нему на следующий день, буду диктовать свои условия, ведь он загнан в угол: пресса беснуется, фотодивы на баррикадах, а над ним повисла туча в виде судебного процесса если не века, то десятилетия. Но я просчиталась: Игорь подготовился к нашей встрече лучше моего. Для этого ему, наверное, даже не пришлось никому звонить. Пресс заранее знал, что у меня ничего не выйдет, ведь стоит ему взяться за меня, и весь мой план растворится в его энергетике. Он снова повернул время вспять и теперь будет использовать его в своих интересах. А я, разворошив муравейник, в конечном счете обратила все против себя, ведь, принимая условия Игоря Пресса, я должна буду принять на себя агрессию каждого отдельного муравья. А вместе они сила.

Все мои теперь уже бывшие клиенты, коллеги… Друзья, а точнее сказать подельники… Теперь мы станем поделывать наши делишки по отдельности друг от друга – наши дороги навсегда разойдутся.

Мне стоит радоваться, ведь я всегда считала себя выше толпы и хотела схлестнуться с достойным соперником. И вот, наконец, возможность. Играть на одном поле с таким, как Игорь, стать соратниками. Но возможно ли это? Сможем ли мы бежать в одной упряжке? Ведь однажды из этого уже ничего не вышло…

Эх, Лена, Лена, какая же ты глупенькая! Одна упряжка? Как ты могла вообразить такое? У Игоря и в мыслях нет играть с тобой на равных. Он всегда выражал свои мысли предельно четко, и этот раз не стал исключением: он – Бог, а ты лишь его творение. Ты никогда не станешь ему равной. Ну что ж, Господь Авксома, пусть так. Быть отброшенной на обочину жизни все равно не для меня. Я не знаю, блефовал Пресс или говорил правду, но мне и не нужно это знать. Я инстинктивно чувствую, что он силен. Игорь сильнее меня. Я просто это знаю. Без доказательств и объяснений.

Мне не пришлось долго думать. Без сомнений, теперь я ненавидела его. При этом ко мне впервые пришло осознание всего масштаба силы, которая была в нем заключена. Я не могла противиться ей, по крайней мере, пока. У меня не было иного пути, кроме как подчиниться.

5.

– Елена Платоновна, теперь прошу вас высказаться.

Я встала. Моя плюгавая оппонентша недоуменно огляделась по сторонам, открыла рот, чтобы что-то сказать судье, но та не дала ей этого сделать:

– Жалобщик, сядьте. Свою позицию вы изложили. Теперь очередь стороны уклониста.

Она села. Тогда вступила я:

– Уважаемый суд, рассмотрев заявление жалобщика, а также подробно ознакомившись с материалами дела, я прихожу к выводу о том, что ее требования не только необоснованны, но даже аморальны. Жалобщик, пользуясь громким именем моего клиента, хочет создать прецедент, а это уже просто выходит за рамки морали. С моей точки зрения мораль – это столп, на котором зиждется все наше общество, и покушение на сложившиеся его устои равнозначно преступлению против общества, против человека. Варфоломей Иванович Мя́сник – не просто врач. Позволю себе заметить, это доктор с большой буквы. Интересы пациента для него всегда стояли во главе угла, что он неоднократно демонстрировал в прямом эфире, проявляя самоотверженную любовь к ремеслу и беззаветную ему преданность. Конечно, у всех случаются ошибки, но не зря в наш оборот плотно вошли такие мудрые высказывания, как «человеку свойственно ошибаться» и «не ошибается только тот, кто ничего не делает». А ведь врачебная практика это вам не какая-нибудь теория. Это мы с вами можем себе позволить рассуждать об эфемерных материях, философствовать, так сказать, теоретизировать. А врач – это человек дела, летописец реальности. Его задача – спасать жизни, а фундаментом этого процесса является искреннее, неподдельное желание помогать людям.

Я бросила взгляд на плюгавую. Она смотрела на меня, разинув рот. Так и хотелось сказать: «Закрой рот, муха залетит!». Но я сдержалась и лишь едва заметно ухмыльнулась.

– Теперь что касается жалобщика. Она обратилась к многоуважаемому Варфоломею Ивановичу со вполне рядовой проблемой: вирусные бородавки на поверхности стопы. Подчеркиваю: жалобщица пришла к светилу авксомской медицины, к величине кожной науки нашего города с такой мелочью. К нему идут с саркомой, а она с бородавками пришла. Это раз. Но наш почтенный корифей не открестился от страждущей, ведь лечить людей – это его долг, серьезность заболевания пациента для него не главное, он – альтруист, он не гонится за славой. Помогать, значит, помогать! Варфоломей Иванович взялся за дело рьяно, со страстью, как и привык это делать всю свою жизнь. В прямом эфире, на глазах у миллионов зрителей он применил к жалобщице типичный метод, один из распространенных в практике, уместный при данном заболевании и принятый сообществом хирургов-кожеведов. Никаких экспериментов он не ставил. Это два. Он сработал профессионально, жалобщик была признательна доктору, даже расчувствовалась в прямом эфире. Он, кстати, стал одним из наиболее кассовых в сезоне и жалобщик, наконец-то, получила минуту славы, что, видимо, и являлось ее итоговой целью. Это три.

Я сделала паузу, чтобы еще раз насладиться выражением лица плюгавой.

– И вот спустя год после трансляции жалобщик подает этот удивительный по своему бесстыдству иск, в котором обвиняет многоуважаемого Варфоломея Ивановича чуть ли не во всех смертных грехах! Он-де мясник не по фамилии, а по своей сути. Кстати, такие заявления тоже не добавляют доверия к жалобщику. Ведь человек не выбирает себе фамилию, она дается ему от рождения… Он-де не предупредил ее о последствиях, хотя о каких последствиях он должен был предупреждать, если сам о них не знал? Он-де не врач, а дилетант и не может называться кожеведом, раз не знает о последствиях банальной операции. На это у меня тоже припасен аргумент: даже самому знающему врачу не дано знать об индивидуальных особенностях организма каждого своего пациента. Это жалобщик должна была перед операцией предупредить доктора о таких последствиях. Из-за них не только ухудшилось ее здоровье, из-за них возникли проблемы в жизни большого специалиста, который сейчас, вместо того чтобы помогать людям, вынужден сидеть в зале судебного заседания. Я уже не говорю о тени, брошенной на его репутацию.

Я посмотрела на судью. Она сидела с невозмутимым видом.

– Подвожу итоги. Первое. Аргумент жалобщика об альтернативных методах лечения является несостоятельным, так как метод, примененный к ней, считается в подобных случаях рекомендуемым. Ее утверждение о необходимости индивидуального подхода к каждому пациенту также не вызывает доверия, ведь система научных парадигм и методологий лечения, годами формируемая медсообществом, существует неспроста. Лучшие умы медицины не спят ночами не только, чтобы сделать методы лечения более совершенными, но и чтобы при этом докторам не приходилось каждый раз изобретать велосипед. Второе. Аргумент жалобщика о том, что площадь раны, возникшей в результате операции, была неадекватна характеру заболевания, также не может быть принят судом в расчет. Во-первых, жалобщик не имеет медицинского образования. Она профан в данной области и не может рассуждать о том, как следует проводить оперативные вмешательства. Во-вторых, в деле отсутствуют нотариально заверенные материалы, которые фиксировали бы объем кожного поражения до и после операции, так что сделать выводы об адекватности оперативного вмешательства не представляется возможным. Третье. Появление повторных бородавок на поверхности рубца спустя шесть месяцев после операции не свидетельствует о профессиональной несостоятельности хирурга: этот аргумент со стороны жалобщика также не выдерживает критики. Такое случается. Иммунная система пациента не всегда срабатывает, и хирург не может повлиять на данный процесс. Он и так сделал все, что мог – вместо одного сантиметра кожного покрова иссек десять, чтобы бородавки уж наверняка больше не появились. Но они, к сожалению, возникли. Однако, хирург не Господь Бог, он не может ручаться за иммунитет пациента. Четвертое. Аморальное поведение жалобщика в части ее желания воспользоваться чередой возникших случайностей, обусловленных индивидуальными особенностями организма, повлекших ухудшение ее здоровья, воспользоваться в корыстных целях, на мой взгляд, нельзя оставлять безнаказанным. Жалобщик хочет нажиться на моем клиенте, пытается втоптать в грязь его доброе имя. Прошу суд не оставаться равнодушным к данному акту дискредитации публичной личности, квалифицировать данный процесс как равносостязательный и применить к жалобщику меры пресечения, принятые для подобного рода процессов.

Судья помолчала. Она перевела взгляд на плюгавую и сказала ей:

– Жалобщик, ваши контраргументы.

Доходяга поднялась с места. Голос ее дрожал.

– Ваша честь, прошу меня извинить, я несколько шокирована речью уклониста, целиком и полностью состоявшей из демагогии. Напротив, свою доказательную базу я выстроила на вполне конкретных фактах, но уклонист перевернула все с ног на голову. Неужели наша судебная система работает именно так? И вы позволите назвать белое черным, а черное – белым?

– У вас есть что добавить по существу дела?

– А разве я не по существу добавляю? Больше всего в прозвучавшей речи мне понравилось, цитата: «человеку свойственно ошибаться». Это истина. Но на что нам закон, если он не встает на защиту того, чьи интересы ущемлены в результате врачебной ошибки? Врач – не банальная профессия, от его ошибки зависит качество жизни пациента, поэтому он должен нести за них ответственность. Паблик-ин-ло заявляет, что уклонист отрезал мне на стопе кусок ткани в десять раз больший, чем следовало во избежание рецидива. Тем не менее он наступил. Вопрос: раз возможен рецидив, зачем было отрезать в десять раз больше? Это ли не является аргументом в пользу моего утверждения, что уклонист – мясник не по фамилии, а по своей сути?.. Паблик-ин-ло ссылается на то, что в деле отсутствуют нотариально заверенные материалы картины до операции и после нее. Вопрос: вы перед каждой операцией ходите к нотариусу? Зачем нужно подтверждение, если пабли-ин-ло сама признает, что хирург отрезал в десять раз больше? Ведь, говоря, что «человеку свойственно ошибаться», она тем самым подтверждает, что ошибка была. И потом никак не могу понять… причем здесь нотариус, если все зафиксировано в прямом эфире… Паблик-ин-ло заявляет, что хирург не предупредил меня о последствиях, потому что сам о них не знал. Вопрос: неосведомленность хирурга о возможных последствиях операции – признак профессионализма? Это первая операция в его практике? Разве не ясно, что если вырезать прямо под опорной костью стопы кусок ткани размером со спичечный коробок, то человек долго не сможет ходить? Мне же при этом обещали, что все придет в норму через пару недель, поэтому я и согласилась… Паблик-ин-ло заявляет, что ко мне был применен оптимальный метод – иссечение лазером. При этом она ссылается на документ института имени Курвиле́нко, в котором говорится об оптимальности этого метода. Таким образом, она в качестве доказательства использует внутренний документ той организации, которую представляет. А судья этот документ принимает. Вопрос: суд считает эту бумагу допустимым доказательством?.. Паблик-ин-ло заявляет, что нельзя принимать в расчет наличие альтернативных путей лечения. Но я выяснила, что вирусные бородавки поддаются лечению лучевым способом, который абсолютно безболезнен и не оставляет никаких следов. Вопрос: хирургической практики уклониста было недостаточно, чтобы оценить ущерб от операции и назначить иной способ лечения? Сравнивая два метода: первый, после которого у пациента образуется глубокая рана, а через несколько месяцев на том же месте опять появляются бородавки, и второй, после которого не наступает вообще никаких последствий и бородавки исчезают навсегда – какой из них является более предпочтительным? Но паблик-ин-ло сваливает все на мое здоровье, которое, между прочим, до злосчастной операции было в порядке. Она говорит об индивидуальных особенностях моего организма. Каких именно? Не припомню, чтобы в материалах дела были какие-то данные о наличии у меня таких особенностей. Может, она хочет сказать, что если бы ей сделали такую операцию, то она через три недели стала бы бегать как козочка?