Онтологически человек: Битва деревьев
Марина Аницкая

Редактор Татьяна Агеева

Дизайнер обложки Ксения Погорелова

© Марина Аницкая, 2023

© Ксения Погорелова, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-4485-9141-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

[2х01] люди и клятвы

– Сэр Мерлин?

– Просто Мерлин, – не отрывая глаз от карты, сказал Мирддин.

– Сэр Мерлин, – настойчиво повторил Ларсон. – Вам посылка.

– Пусть заносят, – сказал Мирддин.

Ларсон благосклонно кивнул Мирддину снизу вверх (как это у него получалось – загадка) и распахнул двери. Внутрь потянулась процессия – курьеры принялись заносить коробки. На коробках значилось «Камелот», «Ллогрия», «Дифед» и «Камилард». Последние двое, как муравьи гусеницу, внесли гигантский рулон и заозирались в поисках места, куда его прислонить.

Мирддин махнул рукой:

– Положите так.

Он предпочитал карты больших масштабов, но свободные стены уже закончились. Мирддин не мог не радоваться, что этап глиняных табличек человечество уже оставило глубоко позади.

– Что-нибудь еще, сэр? – с нажимом произнес Ларсон.

Мирддин хотел ответить, но тут зазвенел комм, замаскированный под «капитанские» часы с тремя циферблатами. Мирддин нажал кнопку – появилась карта дворца и отмеченная зеленым точка – Артур. Мирддин выглянул в окно – точно, в ворота въезжал черный «Астон Мартин».

– Нет, спасибо, Ларсон, – торопливо ответил он и поспешил вниз.

Комм пискнул еще раз и показал красную точку.

Мирддин беззвучно выругался и ускорил шаг.

Он пробежал два поворота, съехал вниз по перилам, извинился перед напуганной горничной, выбежал во двор и затормозил практически одновременно с машиной.

Дверца распахнулась, и он оказался нос к носу с Артуром.

– А, Мерлин! Привет! Ты чего как черт из табакерки? – Артур блеснул зубами и тут же посерьезнел. – Что-то стряслось?

Комм еще раз тренькнул. Мирддин постарался сместиться так, чтобы заслонить Артуру обзор большей части двора.

– Я закончил сбор данных по разрывам за последние сто лет – несчастные случаи с предполагаемым вмешательством мистического фактора. На этом основании можно сделать прогноз с точностью до семидесяти двух процентов, что…

Взгляд у Артура расфокусировался:

– А… да… конечно, обязательно, давай как-нибудь потом…

– Когда «потом»? – раздраженно спросил Мирддин.

Артур, не отвечая, расплылся в широкой улыбке и молча отодвинул Мирддина в сторону. Мирддин оглянулся и обнаружил спешащую через двор Джиневру, всю в белом.

Мирддин прислонился к проему арки и обреченно прикрыл глаза.

С идеей поговорить с Артуром по делу можно было распрощаться. Они с Джиневрой уже танцевали танго, шаркая ногами по мраморной плитке и хихикая.

Мирддин ничего не имел против Джиневры как таковой, но его изначальный план был ориентирован на Артура-который-эффективно-принимает-решения, а не Артура-полностью-потерявшего-голову.

Люди с энтузиазмом переводили потенциальную энергию в кинетическую. Солнце било из-под облаков, подсвечивая алым драконью голову на флаге. Мирддин заложил руки за спину, качнулся с пятки на носок и прищурился.

А зачем, собственно, мне тут торчать, подумал он. Королевский архив у меня уже плюс-минус оцифрован, так что можно заканчивать в нем рыться. Статистику по пропавшим без вести, белым местам на картах и необъясненным феноменам я и дома обработаю, и на нормальной мощности. И можно будет сравнить с данными Круга.

И озеро. И Нимуэ.

Померкшие было перспективы моментально заиграли новыми красками.

Надо будет только оставить Артуру координаты для связи. Блейз всегда сможет передать на Авалон весточку, если что. Вернуться месяцев через… несколько.

– Та-тада тадада – тааа дааа! – не очень мелодично, но очень громко пропел Артур, технично загибая Джиневру чуть не до земли.

Лет через несколько, поправился Мирддин. Должно же его попустить когда-нибудь?

Главное, конечно, не забыть время отслеживать, а то придется в итоге иметь дело с артуровыми внуками… Гипотетические внуки, чтоб им всем в перспективе жить долго и счастливо, Мирддина совершенно не устраивали. Ему нужен был Артур с его Экскалибуром, и, что еще важнее – с его умением судить о людских делах.

Своим суждениям в этой области Мирддин не очень доверял.

Были прецеденты.

Люди, наконец, наплясались и, запыхавшись, приземлились на широкие ступени дворцовой лестницы. Мирддин мимоходом оценил композицию – светлая рубашка Артура, светлое платье Джиневры, белый мрамор колонн, классический портик, четкие черные тени, протянувшиеся наискось и сливающиеся в одну, двухголовую и двурукую. Это было красиво. Мирддин любил графику.

Он шагнул вперед.

– Ваше Величество. Ваше Высочество.

– Каждый раз, когда он чем-нибудь недоволен, он начинает мне выкать, – сообщил Артур Джиневре. – Мерлин, ты дождешься. Я тебе присвою какой-нибудь титул, и обяжу всех по нему к тебе обращаться.

– Великий визирь? – предложила Джиневра.

– Великий визирь, – согласился Артур. – А также Адепт Всея Белыя, Черныя и Пупырчатыя Магии. Повелитель зануд, Властелин архивных выписок. И вот тогда, сэр колдун, – мечтательно протянул он, – ты все поймешь. Но будет уже поздно!

Мирддин представил себе эту картину и содрогнулся.

– Хорошо, – он поднял руки. – Извини. – Он присел на ступеньку рядом.

Джиневра опасливо блеснула глазами и покрепче прижалась к Артуру. В свое время Мирддин несколько смазал отмечание королевской помолвки и, кажется, Джиневра этого не забыла.

– Так вот, – сказал Мирддин вслух. – Кстати о выписках… – начал он.

Артур закатил глаза:

– Мерлин, давай потом как-нибудь, а?

– … мне надо как следует проанализировать данные, и, думаю, лучше всего это будет сделать на Авалоне. Так что я уезжаю, а, когда ты освободишься, свяжешься со мной через Блейза, и обсудим, как лучше действовать дальше.

Повисла пауза. Мирддин подождал ответа, не дождался и поднялся на ноги:

– Значит, договорились.

Артур торопливо поднялся следом.

– Погоди-погоди… А что, на свадьбе ты не будешь? А я тебя хотел свидетелем позвать…

– Зачем? – удивился Мирддин.

Артур потер шею.

– Ну… обычай такой.

– В церкви? Думаю, не стоит, – сказал Мирддин.

Как работает человеческая система Предстояния, Мирддин так и не разобрался, и ему точно не хотелось кого-нибудь случайно оскорбить своим присутствием. Некоторые священники на дану как-то остро реагировали.

– А, – протянул Артур. – Ты же это… ясно. Ну, удачи тогда.

Они обменялись рукопожатием.

Мирддин ухмыльнулся, козырнул и откланялся.

Насвистывая, он почти дошел до своего флигеля, как сзади послышался топоток.

– Сэр Мерлин! Сэр Мерлин!

Мирддин обернулся и увидел девушку, светловолосую, запыхавшуюся и взъерошенную, как воробей.

– Просто Мерлин, – сказал Мирддин.

– Просто Мерлин, – истово кивнула девушка. Элейна, вспомнил он. Секретарь королевы. – Госпожа просила передать.

Она протянула ему записку – это был торопливо вырванный из блокнота листок, на котором размашистым косым почерком значилось: «15—00, у меня в кабинете, важно! Дж». Хвост у заглавной буквы закручивался в затейливый вензель, слово «важно» было подчеркнуто два раза. Мирддин поднял бровь.

– Хорошо, – сказал он. – Передай, что я буду.

Элейна просияла, сделала реверанс и помчалась в обратном направлении.

Мирддин хмыкнул, невольно проникаясь к ней сочувствием. Кажется, он был не единственный, кто из-за Джиневры бегал по коридорам, как укушенный.

Кабинет Джиневры располагался в башенке, был круглый и представлял собой что-то среднее между гостиной и будуаром. Все было белое и золотое. По всем горизонтальным поверхностям были тщательно раскиданы изящные и нефункциональные предметы. Корешки книг на полках совпадали с цветом штор. Создавалось впечатление, что кто-то пытался создать непринужденную обстановку, но перестарался.

Посреди комнаты, ровно в точке золотого сечения, находилась Джиневра. Надо было отдать ей должное, она очень точно располагала себя в пространстве.

Перед Джиневрой на пюпитре возвышалась книга, открытая на красочной миниатюре.

Мирддин узнал «Трактат о холмах сокрытых, или Нравы и обычаи детей дану, тако же волшебным народом именуемых» – авторство святого Руэлла, иллюминация аббатства Келлс.

Рядом по столу был рассыпан ворох свежесрезанной зелени – Джиневра пыталась восстановить букет по рисунку и была полностью поглощена этим занятием. Мирддин откашлялся.

– Ага, – Джиневра вынула из зубов лилию, воткнула ее в середину букета и попыталась загнуть лепесток под нужным углом. – Ну как? – спросила она.

– На тринадцать градусов выше, – сказал Мирддин.

– Сойдет, – Джиневра переставила вазу в сторону, решительным жестом смахнула оставшиеся цветы на пол, сгребла книжку с пюпитра и протянула ее вперед двумя руками, как щит. Блеснули металлические застежки.

– Вот здесь, – сказала Джиневра, – сказано, что корчей от святой воды и ожогов от серебра у дану не бывает. Это так?

Мирддин моргнул. Постановка вопроса озадачивала.

– Так, – сказал он. – А что?

– Артур предположил, что у тебя на входе в собор случится отек Квинке или что похуже. Он прав?

Мирддин по-прежнему не понимал, что происходит.

– Нет, разумеется.

– Тогда почему ты не хочешь быть на свадьбе?

– А зачем мне на ней быть?

Джиневра с грохотом сгрузила фолиант на стол и прикрыла ладонями лицо. Вдохнула, выдохнула, села на софу и решительно ткнула в сторону соседнего кресла.

– Сядь, пожалуйста.

Мирддин повел бровью, но сел.

Джиневра набрала в грудь воздуха.

– Мерлин. Ты в курсе, что королевская свадьба – это большое, значимое событие?

– Плюс-минус, – ответил он. – Пеллинор ввел меня в курс дела. Если честно, монархическая система правления кажется мне изрядно неэффективной. Судя по человеческой истории, корреляция между происхождением и наличием организаторских способностей не превышает статистической погрешности. Если хочешь знать, я бы рекомендовал сменить форму правления.

Джиневра фыркнула и торжествующе наставила на него палец:

– Вот! Мерлин, только ты такое можешь выдать. И тут мы переходим к тому, ради чего разговор, – она посерьезнела. – Вокруг Артура очень мало тех, кому глубоко наплевать на его титул. Тех, кому важен не король Артур, а человек Артур.

– А ты? – внезапно для себя спросил Мирддин.

– Я? – Взгляд у Джиневры затуманился. Она расплылась в улыбке, слегка зарделась, потом нахмурилась, тяжело вздохнула и потянулась за сигаретой. Сделала затяжку, выдохнула дым в потолок и опять заулыбалась.

Мирддин наблюдал за всеми этими метаморфозами, терпеливо ожидая, когда Джиневра вспомнит про собеседника.

– Артур – король, это его сущность, – наконец, сказала Джиневра, наблюдая, как дым уплывает вверх, завиваясь кольцами. – Если бы он не был королем, он был бы другим человеком, а я люблю его таким, какой он есть. – Она перевела глаза на Мирддина. – Но речь сейчас не обо мне. Артуру нужен друг. И хотя временами мне очень, очень хочется запустить в тебя чем-нибудь тяжелым, любой другой на этом месте будет еще хуже. Так что я очень тебя прошу, – с нажимом произнесла она, – потратить немного своего драгоценного времени и снизойти до королевской свадьбы. Тебе это ничего не будет стоить, а Артуру это важно.

В подобные детали Пеллинор Мирддина не вводил.

– Я не знал, – сказал Мирддин.

Джиневра затушила окурок в пепельнице.

– Чего не знал? Что в свидетели обычно зовут лучшего друга?

Что Артур вообще считает его другом, для начала.

– На Авалоне нет такого обычая как брак, – вслух сказал Мирддин. – Что от меня требуется?

– Стоишь рядом с женихом и наблюдаешь за происходящим. Молча, – быстро ответила Джиневра. – Свидетельствуешь, в общем.

По скорости ответа Мирддин догадался, что обычный список обязанностей гораздо шире.

– А можно более подробно?

– Вот сценарий, – Джиневра с готовностью протянула ему папку толщиной в добрых два пальца.

Мирддин наугад заглянул внутрь. «11:00 – 11:16 – посадка в карету Ее Высочества. 11:17 – выезд кареты Ее Высочества. 11:34 – прибытие кареты Ее Высочества. 11:34 – 11:50 – выход из кареты Ее Высочества…»

Все-таки была в Джиневре какая-то самоотверженность. Мирддин подавил в себе желание выразить ей соболезнования и принялся листать дальше.

– Погоди, – вдруг сказал он. – Я правильно понимаю, что это ритуал, в котором вы обмениваетесь клятвами?

– Да, а что?

Мирддин подавил вздох.

– Клятва – любая клятва – это очень опасная вещь. Любая клятва искушает судьбу. Опрометчивая клятва, – он поискал аналогию, – это как радиация. Как яд. Она убивает своего носителя, и это так не только для дану. На нас это просто сказывается сразу же. Я, – он поморщился, – я видел, как это бывает. И очень не хотел бы видеть подобное еще раз. Ты… точно уверена в том, в чем хочешь клясться? Особенно именем Единого?

Джиневра промурлыкала:

– Аб-со-лют-но.

– Тогда зачем тебе клясться вообще?

Джиневра зажмурилась.

– Мерлин. Если ты сейчас же не закроешь дверь с той стороны – я надену эту вазу тебе на голову. Клянусь.

Мирддин коротко поклонился и вышел.

Окно флигеля выходило на крохотный дворик с колодцем. Когда-то здесь пробурили артезианскую скважину – очень важную вещь на случай осады. Потом времена стали более мирными, колодец превратили в мраморную чашу, широкую и низкую – но шахта по-прежнему уходила достаточно глубоко. Когда стало ясно, что в Камелоте придется проводить много времени, Мирддин договорился, что будет останавливаться здесь – чтобы Нимуэ могла приходить и уходить, как ей угодно.

Первое защитное кольцо вокруг он накладывал сам и обновлял регулярно. Технически, оно не делало фонтан невидимым – солнечный свет вполне проходил границу – просто никому не приходило в голову смотреть в его сторону, а любой случайно посмотревший тут же забывал о его существовании. Второй слой защиты накладывала сама Нимуэ – и он полностью закрывал территорию от людских эмоций. Стоило подойти ближе, и это сказывалось – будто пробирался против течения и вышел на берег. Исчезало сопротивление среды, вечный белый шум людских страстей на краю сознания.

Мирддин положил ладонь на поверхность воды и позвал. Вода под ладонью дрогнула, зов ушел в глубину. Мирддин положил на мрамор папку, взятую у Джиневры, набрал на комме программу и пристроил прибор сверху, а сам лег на широкий бортик и стал смотреть в небо. В небе кружили ласточки, периодически влетая под стрехи башни, и реяли флаги – государственный камелотовский и личный артуровский, отмечающий присутствие короля в резиденции.

Мирддин задремал и проснулся оттого, что на веки легла тень. Он открыл глаза и увидел ладонь – прозрачную, сквозь которую просвечивало солнце. Он поморгал, чтобы ее щекотнуть. Ладонь отдернулась.

Мирддин повернул голову и увидел Нимуэ. Из воды выступило лицо, будто выточенное из хрусталя, ключицы и тонкие руки, прозрачные, как стеклянные, сквозь которые виднелся потемневший от времени мрамор и ходящие в глубине колодца смутные тени. Дану склонила голову к плечу:

– По делу или так?

Мирддин ощутил острое желание сказать «так». Рвануть прямо сейчас на Авалон, и гори оно все синим пламенем.

Если бы время в Срединных землях не значило настолько много…

– По делу, – сказал он, садясь. – Выбирайся.

Нимуэ легко скользнула вперед и вверх, отливаясь в человеческую форму. Вот вскинулась волна – и вот она уже сидит на бортике, подвернув под себя колено, только подол платья мокнет в чаше и сливается с рябью. Ему никогда не удавалось заметить, как стекло превращается в шелк и кожу – если смотреть человеческими глазами, не успеваешь уследить. Если смотреть глазами ветра – не понимаешь таких деталей.

– Так что у тебя? – спросила дану.

– У людей есть ритуал, когда они обмениваются клятвами. Они зовут меня свидетельствовать их.

Нимуэ нахмурилась:

– Насколько это опасно?

Мирддин прикусил губу.

– Артур и Джиневра не считают это опасным. Им кажется, что это такой праздник.

Дану повела бровью.

– Текст клятвы у тебя есть?

Мирддин пошарил по земле и протянул ей комм:

– Формулировка стандартная.

Дану оперлась спиной о его плечо и принялась читать определения. Мирддин тихонько дунул – от прикосновения воздуха затрепетала паутинно-тонкая прядь на затылке. Нимуэ, не оборачиваясь, пробежала рукой по волосам. Белые пальцы прошли сквозь темные пряди, как гребень, на секунду замерли над вторым позвонком и скользнули вниз.

Мирддин сделал усилие и попытался сконцентрироваться на сценарии. Получалось как-то не очень.

Пахло колодезной водой и нагретым камнем. Тень от шпиля сдвинулась на десять градусов. Шелковый подол стек вниз и разлился лужей по мраморной плитке. Толстый сизый голубь, курлыча, попытался напиться. Дану, не глядя, сделала резкий жест, прогоняя птицу, и подняла глаза от текста.

– Мирддин, это шарлатанство. Единственное четкое условие – «пока смерть не разлучит нас», и это абсолютно нерабочее условие, потому что обнуляет результат всех предыдущих действий. Какой смысл в деятельности, если по итогам ты все равно оказываешься в Аннуине один?

– Люди считают, что важнее регулировать то, что происходит при жизни, – сказал Мирддин. – Социальный статус, имущественные отношения…

– В Аннуине это все не имеет значения!

– Зато в Срединных землях имеет, – терпеливо пояснил Мирддин.

– Тогда зачем они вмешивают сюда Единого? Вот уж кому все это без разницы!

Мирддин вздохнул. Он сам не слишком хорошо это понимал.

– Клятвы так не работают, – твердо сказала Нимуэ. – С помощью клятвы можно добиться только исполнения долга. А они пытаются регулировать клятвами истинные стремления. Как было в Городе Солнца с Лансом. Ты помнишь, чем это кончилось?

Мирддин дернул плечом.

– И в любом случае, – продолжила дану, – людские клятвы – это только декларация о намерениях, у них нет силы физического закона. А если ты ввяжешься их свидетельствовать, то окажешься единственным, кто будет связан.

Мирддин подтянул колено к груди и уперся в него подбородком. Вода из фонтанной чаши струилась вниз, журча и рассыпая яркие блики. От бликов оставалось пятно на радужке.

– Ну… не так уж надолго. В конце концов.

Нимуэ мгновенно выпрямилась и взяла его лицо в ладони, разворачивая к себе. Мирддин попытался успокаивающе улыбнуться.

– Ты уже, – прошептала дану.

– Я уже, – согласился Мирддин.

Он не заметил, как какой-то частью себя врос в Камелот. В Смертные земли. Но он понял, что произошло, только когда сами люди заговорили с ним об этом.

– Это было закономерно, – сказал он вслух. – В каком-то плане. Я ведь тоже из людей.

Нимуэ стремительно отпрянула, отворачиваясь – но не настолько стремительно, чтоб до него не доплеснуло чувством острой жалости. «Не привязывайся к смертным. Смертные меняются. Смертные уходят путями Единого. В любом случае ты теряешь их навсегда – и это разбивает тебе сердце».

– Ты такое слышишь постоянно? – медленно спросил он.

Нимуэ кивнула. По тонкому позвоночнику прошла дрожь – как по тростнику под ветром.

Мирддин обнял ее и развернул к себе.

– И что ты делаешь?

Дану пожала плечом.

– А что я сделаю… Единый всегда забирает все.

Он взял ее ладони в свои и развернул вверх, будто можно было прочесть решение задачи по линиям. У запястья билась синяя жилка. Мирддин прогладил ее пальцем.

– Но ведь и дает все. Разве нет?

Дану судорожно вздохнула.

– Я никогда… – начал Мирддин. Дану вскинулась, как волна, и прижала пальцы ему к губам. Замотала головой и торопливо зашептала:

– Не клянись. Не обещай. Не искушай судьбу.

«Если ты не изменишься – клятва не нужна. Если ты изменишься – клятва ничем не поможет».

Мирддин опустил веки. Это была правда. Но это было тяжело.

Совсем рядом, под щекой, под шелком, под кожей, билось сердце – быстро и сбивчиво, как птичье, исчисляя секунды. Ни одну из них невозможно было удержать.

Дану не то засмеялась, не то всхлипнула. Прохладная ладонь скользнула по его щеке и замерла.

«Все равно у нас нет никакого другого мира. Никакого другого тебя. Никакой другой меня».

Холодные губы прижались к его виску, раздался плеск воды – и она исчезла.

Артур крутился перед зеркалом.

– Ты же вроде уезжать собирался? – сказал он отражению Мирддина.

– Возникли новые данные, – сказал Мирддин, присаживаясь на край стола.

– Ааа, – буркнул Артур. Он пытался завязать галстук герцогским узлом так, чтоб он не превратился в ленту Мебиуса. Процесс выглядел мучительно.

– Слева направо сверху вниз, – не сдержался Мирддин.

– Не подсказывай! – шикнул Артур.

Кажется, королю полагался отдельный специалист, занимающийся такими вещами, но Артур пошел на принцип.

Наконец, Артуру удалось достичь поставленной цели и не задушиться.

– Воот! – торжествующе заявил он, одергивая воротник. – А то «камердинер, камердинер»! Им волю дай, так на помочи посадят, п-пестуны… Мерлин, так что там у тебя?

– У меня был разговор с Джиневрой. Она пообещала надеть мне вазу на голову.

Артур хохотнул:

– Она может, да. Это что ты ей такое сказал?

Мирддин хрустнул пальцами.

– То же, что я должен сказать тебе, – он обхватил колено и покачал ногой. – Бывает так, что человек создает образ себя… в своих глазах, в глазах других… и живет внутри него. Я посмотрел, клятва, которую вы собираетесь давать, дается до смерти. После смерти такой образ не сохраняется. Я… видел, как это бывает, и больше не хочу, – он подался вперед. – Если ты можешь что-нибудь сделать, чтобы так не было – сделай. Никто, ни при каких обстоятельствах, не должен оставаться Вовне один. Я не знаю, что правда между вами с Джиневрой, я не знаю, что подразумевает ваш обычай – но ты должен, я повторяю – должен! – убедиться, что иллюзий между вами нет. Что между вами честный и открытый договор. Что вы действительно имеете в виду то, в чем собираетесь клясться, потому что, если в Аннуине обнаружится, что это не так… вы окажетесь порознь. Это очень, очень жестокий опыт. Не допускай такого.

Артур сдернул с таким трудом повязанный галстук.

– Я как-то не подозревал, что ты все это так близко к сердцу принимаешь.

– Видел как-то… последствия. – Мирддин скривился. – Это как… как дыра, наполненная пеплом там, где должно быть что-то живое. Понимаешь, всякая клятва создает точку излишнего напряжения. Испытывает судьбу. Всякую клятву можно обойти. И в то же время, никакую клятву обойти нельзя, потому что расплата с каждым разом становится все больше. Это воронка. Как любая попытка ограничить свободу воли. Если ты неспособен просто снова и снова, в каждый момент времени, выбрать свое «да» и свое «нет» – в физическом ограничении все равно нет смысла. Это как, не знаю… сшивать ветхую ткань проволокой. Все равно тут же рвется в другом месте.

И все же Мирддин понимал, как может возникнуть желание поклясться. Поставить ограничение. Сохранить то, что кажется важным, от самого себя.

Артур помолчал.

– А женятся у вас как?

– На Авалоне такого обычая нет.

Артур зачем-то намотал галстук на кулак, расправил и опять намотал.

– Значит, правду говорят… извини, я не знал.

– Чего не знал? – не понял Мирддин.

– Что ты баст… сын невенчанных родителей.

Мирддин моргнул:

– Не знаю, никогда не приходило в голову спросить. А какая разница?

– Ну, у вас, может, и никакой… – проворчал Артур.

– Я знаю, что Эльфин с Керидвен друг другу Предстоящие, – задумчиво произнес Мирддин. – но это другое. Предстоящие необязательно любовники. Предстоящий – это посредник между тобой и Единым. В таком не клянутся. Ты либо видишь истину сквозь кого-то, либо нет.

– А с детьми как? – помолчав, спросил Артур.

– Что с детьми? – опять не понял Мирддин.

– Как узнают, кто чей?

– А как можно этого не знать?

Галстук к этому времени превратился уже в какую-то тряпку.

Артур вздохнул.

– Мой отец, Утер… был любовником моей матери, когда она была замужем первый раз. Так вышло, что я… Меня… зачали, когда ее первый муж был еще жив. После его смерти они поженились. Я родился, когда они были уже женаты, но по срокам вышло сомнительно. Когда я занимал трон, была большая смута по этому поводу. Много криков. Кое-кто вроде Вертигерна отделился под предлогом, что не признает над собой бастарда, – Артур потер шею. – Утер был хорошим отцом, ты не подумай. Но правды я до сих пор не знаю.

Мирддин покачал ногой.

– Можно ДНК-анализ сделать, – предложил он. Артур непонимающе нахмурился. – Тело каждого человека определяется специальным кодом, половина достается от отца и половина от матери, – пояснил он на непонимающий взгляд. Этот код в тебе везде, в самой маленькой части. Волосок, кончик ногтя… что угодно. У тебя осталось что-нибудь от Утера?

Артур лихорадочно бросился к столу и начал шарить по ящикам.

– Вот! – он выудил из какого-то тайника медальон. – Это материн.

Внутри медальона оказалась парная миниатюра – мужчина и женщина – и два локона, свернутых петлей, один русый и один совсем светлый, соломенный. Мирддин включил комм на сканирование. Артур вытащил ножик, схватил себя за чуб, откромсал клок и брякнул рядом.

Мирддин хотел было сказать, что это было необязательно, но не стал.

Комм тихонько звякнул, завершая сканирование.

Мирддин стряхнул его с запястья, вызвал визуализацию сравнения и положил на стол.

Артур лихорадочно грыз кулак.

Комм еще раз звякнул. Голограмма с итогом полностью раскрылась.

– Ну, вот видишь, – сказал Мирддин. – Ты и правда сын Утера.

Артур резко отвернулся к окну, оперся о подоконник и как-то хрипло задышал горлом.

– Хотя я не понимаю, почему это важно, – сказал Мирддин в согнутую спину. – Ты настоящий король, Артур. И не по тому, кто твои родители, а по тому, кто ты сам. И Утер тебя воспитывал как отец. Это бы не изменилось, если бы оказалось, что половина твоих генов происходит из другого источника. Биологический материал – это просто биологический материал.

Артур обернулся от окна, потер глаз тыльной стороной ладони, покрутил шеей, громко швыркнул носом и расплылся в улыбке.

– Мерлин, – сказал он. – Я тебе говорил, что ты идиот и ни черта в людях не понимаешь?

Почему-то это не прозвучало как ругательство.

Мирддин поднял бровь.

– Я над этим работаю.

Артур опять швыркнул носом и потер щеку.

– Короче, я хочу, чтобы у нас с Джин все было правильно. А не такой… бардак. Так что мы правда собираемся любить друг друга, хранить верность и жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас. А там посмотрим, – Артур ухмыльнулся.

– Из того, что я видел, – осторожно сказал Мирддин, – мне кажется, что Джиневра может быть хорошей королевой Камелоту, и ты ей действительно дорог. Это то, чему я могу свидетельствовать. Если такое свидетельство тебя устроит.

Артур соскочил с подоконника и сгреб Мирддина в охапку:

– Мерлин, чертяка! Стоило мне голову морочить!

Внутри у Мирддина что-то хрустнуло. Артур смутился, выпустил помятого советника и пояснил:

– В смысле, вполне устроит, сэр колдун. Вполне.

Кентерберийский собор высился посреди суеты, как крепость или лайнер. Каменные стены отсекали все, находящееся снаружи, создавая свое собственное пространство, под готическими сводами клубилась тишина. Это было похоже на чары, но чарами не было – просто искусством архитекторов.

Среди готических колонн расставили деревца в кадках, настелили ковры, устроили скамьи для гостей. Один только собор должен был вместить полторы тысячи гостей. Мирддин никогда даже не слышал, чтоб такое количество дану собиралось в одном месте. Ну, может, во время создания Авалона или падения Атлантиды. И то…

Похоже, людям просто очень, очень, очень нравилось наряжаться и ходить строем. И еще петь хором. И еще говорить речи.

Церемониал был установлен веками, а саму процедуру следовало отрепетировать до минуты.

– Потом мы выходим на балкон. Только на шлейф не наступи, пожалуйста, – выговаривала жениху Джиневра. – И помаду не размажь, я тебя умоляю!

– Потренироваться надо, – самым примерным голосом отвечал Артур.

Мирддин подозревал, что профессиональное выгорание его величеству не грозит именно благодаря исключительному умению совмещать полезное с приятным.

Назначенный день не отличался от остальных качественно – только количественно, будто кто-то выкрутил ручку интенсивности на максимум.

Камелот заполонили приезжие.

На площадях наперебой торговали снедью, сладостями, разноцветными колпаками в цветах королевского дома, флажками, фальшивыми коронами, картонными масками с лицами Артура и Джиневры и с круглыми дырками для глаз.

Люди, большие и маленькие, молодые и старые, толпились на улицах, свисали гроздьями с заборов, крыш и деревьев, и ждали, ждали, ждали, ждали. Жадное человеческое нетерпение сливалось в одно огромное море, идущее жаркими, тяжелыми волнами.

Артур в парадном мундире, Джиневра в белом платье с тридцатиметровым шлейфом, епископ Бедвин в парадном облачении, гости в смокингах и гостьи в немыслимых шляпах, гвардейцы, лошади, трубы, барабаны, волынки, гул толпы, шум и улюлюканье, слова, гимны, слова, гимны, слова, гимны, гимны, гимны, слова, слова, слова.

Наконец, закончилась служба, и закончился парад, и закончился тур по городу, и Артур и Джиневра торжественно поцеловались на балконе. Толпа выдохнула. Невидимая волна ударилась о каменную стену и откатилась.

Мирддин стоял в тени, прислонившись к стене. Внизу плескалось человеческое море, жаркие, жадные волны внимания. Бесконечно длинный, заполненный церемониалом день дробился и бесконечно повторял сам себя – стоило выхватить человека из толпы, поставить его в центр фокуса – и можно было видеть, как картина распадется на фрагменты и сложатся заново, повернувшись новым ракурсом. Приобретя другой смысл.

Чувство было жуткое и эйфорическое одновременно – люди, складывающиеся в человечество. Фасеточный, зеркальный калейдоскоп, Артур и Джиневра, дробящиеся на тысячи отражений в устремленных на них глазах и складывающиеся воедино; каждый человек, ощущающий себя на миг королем или королевой; Камелот, существующий не как дома, парки, дороги, а Камелот как идея. Как концепция. Как жажда чуда, вечная, неуничтожимая.

Балконная дверь захлопнулась, приглушая уличный шум.

Артур подхватил Джиневру на руки и закружил. Тридцатиметровый шлейф, прилежно волочившийся за Джиневрой целый день, закрутился вокруг него водоворотом. Вдруг раздался треск, полетели в стороны брильянтовые пуговицы,

Артур потерял равновесие и рухнул на пол. Джиневра в ворохе шелков и кружев приземлилась сверху.

– Изверг! Мое платье!

– Не ушиблась? – испугался Артур.

Джиневра одним точным движением наклонилась, чмокнула его в щеку, выпрямилась, намотала на локоть остатки шлейфа, рванула, отбросила в сторону и вскочила на ноги. Артур поднялся следом. Джиневра повисла у него на шее.

Джиневра была очень Джиневра, Артур был очень Артур, смеющиеся, раскрасневшиеся, сейчас не больше король и королева, чем любой другой за стенами дворца на улицах. Почему-то это казалось Мирддину важным.

Человек и человек; судьба и судьба; смертные, уязвимые, нелепые; несопоставимо малые по сравнению с человечеством; и все-таки Мирддин не мог отвлечься от зрелища – как рушатся дворцы, как гибнут народы, как забываются языки; как тварный мир развеивается как фата-моргана – и все равно остается одно запаянное в вечность мгновение, когда Артур подхватывает хохочущую Джиневру на руки и шелковый шлейф трещит под его ногами.

Мирддин потер лоб, отгоняя головокружение. Такое уже бывало раньше. Ни на чем не основанная уверенность, знание, приходящее из ниоткуда.

Мирддин сделал усилие, сосредотачиваясь. Стеклянная грань лопнула, мир вернулся – теплым воздухом, запахом духов и шампанского, эхом шагов по паркету, отдаленными гудками машин. Он выпадал совсем ненадолго – секундная стрелка на настенных часах еще не успела сместиться, оркестр за окном не успел перейти к следующему такту, и кружевная фата Джиневры, взметнувшаяся от движения, не успела опасть вниз.

Это было хорошо. Мирддин знал, что соскальзывание в другие слои на людской взгляд выглядит жутковато, и не хотел портить окружающим праздник.

Мирддин дождался, когда новобрачные разомкнут объятия и отдышатся, подошел, выудил из кармана бархатный футляр и протянул Джиневре. Та раскрыла коробочку – внутри на шелковой подкладке лежал хрустальный шар размером с маленькое яблоко.

– Что это? – спросил Артур.

– Активатор, – сказал Мирддин. – Я слышал, что человеческая память стирается. Если вы коснетесь его завтра – он закрепит вашу память о последних сутках. Если вы потом коснетесь его еще раз – то сможете прожить этот день заново во всех деталях, как наяву. В любое время. Тут нет никакой особой магии, – торопливо добавил он. – Он не записывает информацию, просто дает доступ к тому, что лежит в вашей собственной памяти. Это можно совсем без чар сделать – через звук, через запах… просто немного эффективней.

– Ха! Спасибо. – Артур подбросил шар на ладони, как мяч, и повернулся к Джиневре. – Ну, значит, надо постараться, чтоб было, что вспомнить. Чего желает королева?

– Королева, – заявила Джиневра, – желает танцевать!

Артур подхватил ее на руки и понес к гостям – туда, где ожидался пир, совсем камерный и неформальный, человек на двести.

Мирддин подошел к окну, прислонился к стене, двумя пальцами отодвинул штору и глянул в щель. Внизу, переливаясь яркими красками, флагами, шарами, безумными шляпками всех цветов и размеров, лежал Камелот.

Камелот, который считал, что пребудет вечно.

[2х02] авалон

– Сделай живое мертвым.

Эйрмид распахнула окно башни – на сквозняке затрепетали шторы – присела на подоконник и выставила руку приветственным жестом. Белый голубь вспорхнул из-под стрехи, сделал круг в небе и спустился к дану на запястье. Эйрмид сжала его ладонями – перья, кожа, плоть, кости потекли, меняя форму, иссыхая и рассыпаясь на глазах.

– Сделай мертвое живым.

Нимуэ сосредоточилась, чтобы не упустить ничего. Процесс развернулся и пошел в обратном порядке. Дрогнули невидимые струны, заплясали атомы, завилась двойная спираль, началось деление клеток. Сквозь сомкнутые пальцы Эйрмид потекло сияние, она подняла ладонь – на руке сидел голубь. Эйрмид поцеловала его и резким движением выпустила в раскрытое окно. Плеснули шелковые рукава. Голубь захлопал белыми крыльями и пошел ввысь, растворяясь в голубом небе.

Эйрмид повернулась к дочери:

– А теперь вопрос. Это один и тот же голубь или два разных?

– Информационную матрицу ты взяла одну и ту же… – задумчиво проговорила Нимуэ. – Все зависит от того, успел ли его дух раствориться в Аннуине или нет.

– Так быстро даже голубь не растворится!

– Тогда тот же самый.

– Верно. Вообще, обрати внимание – информация никуда не пропадает в принципе. Тело и личность – как совокупность черт, сложившихся на основе сделанного в течение жизни выбора – можно восстановить практически всегда. А вот с духами другое дело, и если в восстановленное тело и личность подсадить другой дух – то с момента его подселения и пойдет расхождение. Так что действовать всегда нужно очень быстро – животных и растения Аннуин растворяет почти моментально. Если они не завязаны на кого-нибудь с бессмертным духом, конечно.

– Включая людей и фир болг? – удивилась Нимуэ.

– У фир болг, как правило, не хватает для этого сил. Для того чтоб удержать кого-нибудь в Аннуине – нужно уметь видеть его целиком, как суть, а не представления о ней. И дорожить самой этой сутью, а не тем, что она может дать. У фир болг, как ты понимаешь, это не самая сильная сторона.

– А с людьми никогда ничего нельзя знать наверняка, – сказал, входя в гостиную, Вран. В солнечном луче блеснула металлическая пуговица на черном жилете. Он занял свое кресло с высокой спинкой и набрал на подлокотнике код.

На столе перед ним материализовалась фарфоровая чашечка с кофе. Вран придвинул ее к себе, вынул из жилетного кармана перо и какую-то книжицу, отвинтил колпачок, сделал пометку и бросил на них короткий взгляд исподлобья:

– Продолжайте, пожалуйста.

Эйрмид и Нимуэ переглянулись. Продолжать было невозможно – Вран был не из тех, в чьем присутствии легко импровизировать. Нимуэ не удивило бы, узнай она, что кванты вокруг Врана регулярно докладываются ему о своей скорости и положении в пространстве.

Эйрмид подмигнула дочери и тоже села за стол, опираясь на локти:

– А мы уже закончили.

Вран поднял бровь:

– Нда? Быстро.

– У меня встреча с Рианнон, – сказала Нимуэ.

– Вот как.

– Я хотела договориться об использовании дальней обсерватории.

– А наша тебя чем не устраивает?

Нимуэ моргнула. Ей даже в голову не приходила мысль использовать обсерваторию Грозовой Башни. Если в лаборатории матери – затаив дыхание и соблюдая множественные правила безопасности – ей доводилось бывать, то владения, принадлежавшие отцу, были неприкосновенны.

Конечно, она знала, что Грозовая Башня дает обзор по всем слоям, включая Великие Пустоши, она и создавалась как сторожевой пункт. Но получить туда доступ она даже не надеялась. Обсерватории Круга были общественными. И, вдобавок, Нимуэ подозревала, что иметь дело с Рианнон ей будет гораздо проще.

– Я настроил для тебя допуск, Башня тебя узнает. Можешь пользоваться в любое время, – сказал Вран.

Это было очень щедрое предложение. И, скорее всего, еще одна завуалированная попытка ее контролировать.

Нимуэ сплела пальцы и положила на них подбородок. Вран всегда желал ей только добра, в этом она не сомневалась. Но их представления о благе имели свойство не совпадать в критичных пунктах. Ей категорически не хотелось давать Врану индульгенцию на вмешательство в происходящее.

– Спасибо, отец, – ответила Нимуэ. – Я буду иметь в виду.

– А что именно тебя интересует? – спросил Вран. – Возможно, мы могли бы тебя… проконсультировать, – он усмехнулся краем рта и бросил взгляд на Эйрмид. – В конце концов, в образовании Великих Пустошей мы принимали, так сказать, непосредственное участие, – у Врана в голосе проскользнула вкрадчивая нотка – как тогда, когда он спрашивал Помону: «Вот мы и увидим твое истинное лицо. Разве не интересно?»

То, что было с Помоной потом, снилось Нимуэ несколько раз в кошмарах. Нет, она не жалела, что позвала Врана на помощь, это обернулось плюсом для всех (включая Помону), но ей раз за разом снилось, что Врана нет, поэтому ей самой нужно сделаться такой, как он, ведь дело должно быть сделано. Как она превращается в клинок, ледяной и безжалостный, способный отразить любой удар… и навсегда теряющий то, что спасает, потому что ничего, кроме сражения, для клинка не существует.

Мирддин обнимал ее и держал, пока не попускало. Это было единственное, что помогало. Наверное, были и другие способы, но Нимуэ их не знала.

– Да, – задумчиво произнесла Нимуэ. – Я хочу спросить, – она повернулась к матери. – Как ты сражалась в Пустошах? Как действует отец, я видела.

Эйрмид отвлеклась от набирания кодов на подлокотнике, от которых стол стремительно заполнялся чашками и тарелками.

– Я? Я вообще не сражалась. Чтобы сражаться, нужен враг. Принимать все так… личностно, – она бросила на Врана ироничный взгляд, – совершенно необязательно. Ты просто берешь и делаешь то, что нужно сделать. Как вода, как ветер, как закон тяготения… не больше, но и не меньше.

Вран, намазывавший масло на тост, поморщился:

– Вот и Нуадду так рассуждал. И чем это для него кончилось.

– Нуадду? – встрепенулась Нимуэ. – Копейщик Нуадду? Тот, кому ты делала серебряную руку?

Выражение у Эйрмид сделалось мечтательным:

– Хорошая была работа… Да.

– И что с ним приключилось?

– Стал ангелом.

– Потеря воли и распад личности, – прокомментировал Вран. – Идеальное орудие, – он скривился. – Фир болг одержимы страстями – но хотя бы своими собственными. У них есть ничтожный, но шанс. А у ангелов его нет вообще.

– Нуадду сам так захотел, – задумчиво сказала Эйрмид.

– Разумеется, – буркнул Вран. – Сначала он пожелал стать инструментом Единого. А потом у него не осталось того, чем можно пожелать им не быть. Свобода воли во всей красе.

Он раздраженно бросил на стол забытый в кулаке нож – прибор жалобно звякнул. Вран бросил на него недовольный взгляд, обнаружил погнутое лезвие и досадливо принялся разравнивать металл обратно.

– Мы все тогда согласились, что так будет лучше, – негромко сказала Эйрмид.

– «Лучше» не значит «хорошо», – жестко сказал Вран.

Эйрмид развернулась к дочери и сделала большие глаза:

– Вот так и произошел Великий Потоп. Более или менее, – она встряхнулась и пододвинула к себе тарелку с тостами.

– А по-другому никак нельзя было? – спросила Нимуэ.

Вран хмыкнул:

– Какая-никакая договороспособность у Единого появилась только после Пришествия. И то… Устроить мир, в котором нормально развешивать людей на столбах – а потом удивляться, что при попытке поучаствовать не в виде закадрового голоса, случилось получить на общих началах. Очень логично, – Вран отпил кофе и добавил чуть мягче. – Ну, по крайней мере, у него хватило хребта попробовать. И то хлеб. Может, у этого мира еще есть шансы эволюционировать во что-то приличное.

– Тебе что, наш мир совсем не нравится? – растерянно спросила Нимуэ.

– Почему? – удивился Вран. – У меня масса претензий к мироустройству, да. Но Армагеддон лично я намерен оттягивать до последнего и всеми возможными способами, – он сделал большой глоток кофе. – Понятия не имею, как выглядит идеальный мир Единого, но что-то подозреваю, что мои возможности скомпилироваться с ним близки к нулю, – он сделал еще один глоток. – Что, собственно, и к лучшему.

Повисла пауза.

Эйрмид, слушавшая это все молча – только глаза блестели поверх чашечки – опустила ее, наконец, на стол, и обернулась к дочери:

– Как тебе в Срединных землях?

– Очень… шумно, – помедлив, сказала Нимуэ.

Эйрмид рассмеялась и оглянулась на Врана:

– Отлично сказано! – она потянулась к вазочке, зачерпнула апельсинового джема и опять глянула на Нимуэ. – Когда мне бывало слишком шумно среди людей, я всегда уходила на молекулярный слой. Любой человек способен вызвать восхищение, если рассматривать его как биологическую систему. Такой потрясающе сложный механизм. Такой хрупкий. Так чутко отзывающийся на внешние реакции, так подробно несущий на себе слепок окружающей среды. Совершенно восхитительно!

Вран скептически хмыкнул.

– Да-да. Стоишь, бывало, посреди Ночи Длинных Ножей – и восхищаешься, восхищаешься…

Эйрмид пожала плечами:

– Обычный передел территории. По всем лесам весной то же самое. И вообще, – она отправила в рот очередную ложку, – я считаю, что мы не можем осуждать людей. Такая степень биологического детерминизма нам и не снилась.

– Существо, обладающее бессмертным духом, не имеет никакого права ссылаться на биологический детерминизм, – отрезал Вран.

Эйрмид и Нимуэ опять переглянулись. Нимуэ отхлебнула воды из стакана, чтобы скрыть улыбку.

– Кстати, – небрежно сказал Вран, намазывая масло на тост. – Как там твой смертный? Я бы на твоем месте не привязывался к нему слишком сильно. Люди – это ненадежно.

Стало тихо. Стайка пузырьков в стакане воды перед Нимуэ поднялась со дна и с шипением скользнула вверх.

Нимуэ поднялась.

– Мне пора. У меня встреча с Рианнон. Будет невежливо заставлять главу Круга ждать.

Она поднялась из-за стола и шагнула из раскрытого окна – только ветер взметнул легкие занавески.

Вран повел в сторону окна зрачками и продолжил намазывать тост, как ни в чем ни бывало.

Эйрмид вспорхнула из-за стола и высунулась в окно чуть не по пояс:

– Учится! Раньше ей ходить напрямую через Аннуин не давалось, – гордо заявила она через плечо. – Сильное чувство, конечно, помогает… – Эйрмид развернулась. – Но все равно, не дави на нее так. Девочка и так изо всех сил старается тебя впечатлить.

Вран бросил на нее короткий взгляд исподлобья:

– Я не давлю. Я предупреждаю. С людьми всегда выходит одинаково.

Эйрмид оперлась на спинку стула и постучала носком об пол.

– Мирддин – не только человек. Он еще и сын Гатты.

Вран поморщился:

– Сам Гатта никаких радужных иллюзий по этому поводу не питает.

– Гатта просто боится надеяться. Он еще больший пессимист, чем ты. Вам вечно кажется – если отчаяться заранее, потом будет не так больно. Нет, не будет! Это не помогало, не помогает и не поможет никогда! И вы оба это прекрасно знаете, а ведете себя, как сосунки! Что, никто не хоронил смертных и детей от смертных?

– План как раз был в том, чтобы от этого защитить, – резко сказал Вран.

– Но не вышло, – Эйрмид присела на краешек стула, подалась вперед и коснулась врановой руки. – Дай ей порадоваться, пока есть возможность. Вспомни своего первого человека, Вран!

Вран поморщился.

– Триста сорок седьмого. Седьмую. У меня не сразу получилось, чтобы они не… распадались при контакте, – Он с отвращением оглядел идеально ровный бутерброд и отложил его в сторону. Эйрмид подцепила двумя пальцами хлеб и впилась в него белыми зубами:

– Ты всегда был такой упорный… Неудивительно, что мы с тобой не сталкивались до Падения.

– Толку все равно бы не вышло, – буркнул Вран.

– Да, – Эйрмид слизнула с пальца масло и уставилась на острый ноготь. – Абсолютное несходство темпераментов. И полное отсутствие опыта.

Вран тяжело вздохнул и отпил кофе:

– Видимо, это ошибки, через которые каждому нужно пройти самостоятельно. Обязательная программа. Увлечься смертным. Ввязаться в человеческую историю…

– Обидеться на Единого, – промурлыкала Эйрмид.

Чашка замерла в воздухе.

– Это не обида. Это принципиальное расхождение в представлениях о целях и средствах, и если…

Эйрмид перегнулась к нему через стол, и Вран разлил кофе.

На солнце мраморная плитка была теплой. В тени от листвы – прохладной. Нимуэ медленно шла по одной из аллей, сходящихся к зданию Круга как спицы к центру колеса. До встречи с Рианнон еще было много времени – и, значит, можно было не торопиться. Нимуэ подняла голову и прищурилась, глядя на сверкающий шпиль в обрамлении галерей. В ослепительном небе прочертил белую линию флаер. Солнечный блик отразился от стекол, как от озера. Ветер сносил в сторону фонтанные брызги. На мраморе скопился микронный слой воды. Вода была теплая.

Нимуэ пошла дальше, наслаждаясь перепадами фактур под босыми пальцами. Заклинание, вьющееся под ногами, чуть покалывало – так на мелководье мальки тычутся носами в щиколотки.

Она поднялась по широкой и пологой лестнице и вошла в просторный холл. Здание узнало ее, и на пол перед ней лег светло-синий луч, указывающий дорогу. Прозрачный лифт скользнул по стене ввысь – сверху сады еще больше походили на колесо – коридор свернул несколько раз, и Нимуэ оказалась в просторной светлой комнате на одном из верхних этажей. Одна стена была прозрачной, и можно было видеть пологие зеленые холмы до самого горизонта и рябь, идущую по ним от ветра.

Синий блик, указывавший путь для посетителя, мигнул и погас. Нимуэ опустилась в низкое кресло, подобрала ноги и стала ждать. На стеклянном столике стояла ваза с фруктами. Нимуэ взяла гранат – размером с два кулака, увесистый, шершавый. Она очертила гранат ногтем по меридиану – и он распался на две части. На разломе влажно блеснули зерна – граненые, как кристалл. Сквозь полупрозрачную мякоть просвечивало белое. Зерна теснились, примыкая друг другу – точно так, как теснятся друг к другу локусы в Великих Пустошах. Зачарованные, отрезанные друг от друга мирки, сердце и стержень каждого – дух, свернувший вокруг себя время и пространство. Голодный дух, требующий жертв.

И пленка, отделяющая его от Срединных земель – не толще той, что отделяет друг от друга зерна граната.

Нимуэ торопливо сложила половинки обратно и сжала так, как учила Эйрмид. Гранат стал целым, как был. Нимуэ положила его обратно и постаралась отвлечься.

По полу, по стенам вился чуть заметный искусный узор. Лучше всего Нимуэ виделась бледно-сизая линия, обозначавшая воду и дававшая ей возможность находиться в здании. Только став озером, Нимуэ начала обращать внимание на такие вещи – тщательную заботу архитекторов о тех, кто жестко привязан к своей стихии.

Конечно, со временем привыкаешь, учишься находить лазейки – опираться на родники, текущие под землей, не вызывая их на поверхность, увеличивать влажность воздуха, ориентироваться на водопроводы, в конце концов. Это стало уже привычкой – особенно в Срединных землях – но было очень приятно находиться там, где об этом можно было не думать.

А кроме воды ведь были еще огонь, земля, металл, дерево… Нимуэ любовалась архитектурой заклинания, незаметно вплетенного в стены – это было как рассматривать на просвет систему кровеносных сосудов. Изящная, ветвящаяся структура, живая, трепещущая, пульсирующая, чутко отзывающаяся на малейшее присутствие. Безупречно функциональная и отточенно-красивая в своей функциональности. Нимуэ завистливо вздохнула – умение делать такие вещи приходит только с опытом. С тысячелетиями опыта.

А пока ты его накопишь – все остальные на ту же тысячу лет уйдут вперед, и толку? На Авалоне царила сверхспециализация – проще открыть свою собственную область и начать что-то делать в ней, чем пытаться сравниться в мастерстве с теми, кто уже есть.

– Не переоценивай опыт. Свежий взгляд значит очень многое.

Нимуэ вздрогнула и обернулась – в соседнем кресле сидела улыбающаяся Рианнон, возникшая будто из воздуха. Зеленые, хризолитовые глаза рассматривали Нимуэ спокойно и внимательно. Седые волосы Рианнон были забраны в высокую прическу, на левом ухе посверкивал комм. Никаких украшений на ее черной водолазке и брюках не было.

– Ты хотела поговорить об обсерватории. Я внимательно тебя слушаю. Что именно ты хочешь делать, и какое оборудование тебе требуется?

К этому Нимуэ была готова.

– Я хочу восстановить целостность Срединных земель, и я хочу успеть это сделать, пока есть благоприятная возможность. У людей новый король, у которого есть воля и намерение объединить земли ради них самих. Это идеальный резонатор, – она торопливо подняла ладонь, предупреждая вопрос. – Все решения в делах людей принадлежат Артуру. Я действую только в локусах. Сейчас есть два больших направления деятельности – во-первых, с помощью Артура развернуть все большие локусы. Во-вторых, создать среди людей систему взаимодействий, которая будет уничтожать мелкие и не допускать их появление. Артур не может находиться везде одновременно, и не заставлять же его гонять буку из-под каждой кровати! Для этого мне нужен доступ к обзору Смертных земель. И окрестностей тоже, потому что, я подозреваю, к некоторым локусам легче будет подобраться через Великие Пустоши. Или через Эйлдон.

– Зачем это тебе? – спросила Рианнон.

Нимуэ помедлила, формулируя.

– Мне нравится делать нецелое целым.

Когда недостающий фрагмент встает на место. Когда ты находишь формулу, которая позволяет собрать все слои и сегменты воедино. Когда отдельные элементы встраиваются в систему, в единый организм, когда все это начинает работать, дышать, двигаться… это было лучше всего.

Быть озером, или быть в Аннуине, или быть с Мирддином Эмрисом, или раскрывать локусы в Срединных землях – это все были разные грани одного и того же. Принять в себя энергию, преобразовать, пропустить насквозь и передать дальше. Это часто бывало страшно и часто бывало тяжело, но лучше и важнее этого ничего не было.

Смотреть и видеть. Принимать и передавать. Быть одно с миром.

Рианнон взяла гранат из вазы и покачала в ладони, будто взвешивая. Нимуэ смутилась.

– Хорошо, – сказала Рианнон. – Обсерватория тебя узнает, – Она быстрым движением коснулась комма. – Между прочим, я так и не поблагодарила тебя за Помону. Так что прими благодарность от меня и от Круга.

– За что? – поразилась Нимуэ.

– За то, что убедила ее вернуться сюда.

Нимуэ слегка покраснела.

– Это вышло… непреднамеренно.

Cудьба Помоны ее тогда совершенно не интересовала. Сначала ей хотелось развернуть локус, снять заклятие с зачарованных земель – потому что земля, отрезанная локусом, начинает умирать, а это неправильно. Потом ей хотелось только спасти Мирддина, попавшего под заклинание Помоны. И остальных. И если для этого нужен был компромисс с Помоной – значит, нужен был компромисс с Помоной.

«Убедила», возможно, было не самым подходящим словом. Нимуэ сдернула с Артура заклятие Помоны, и Артур пообещал снести Помоне голову.

– Фир болг очень редко идут на переговоры. И еще реже соглашаются на вступление в Завет Авалона. Для этого нужно сохранять какие-то остатки личности и ценить что-то выше себя – а у них с этим туго. Ты смогла зацепить Помону за то, что ей дорого. Теперь она здесь – и ничто не угрожает ни ей, ни ее травам. В первую очередь – не угрожает она сама.

А еще Помона больше не пускает людей на удобрения, подумала Нимуэ. Но этот вопрос, безусловно, лежал вне ответственности дану. Как все людские судьбы в принципе.

– Естественно, я не рассчитываю, что тебе удастся такое провернуть в Пустошах… Но, на всякий случай, имей в виду – всякая душа – это бесконечно драгоценное приобретение для Авалона, Нимуэ, – продолжила Рианнон. – Новые рождаются не каждое столетие, а старые… старые приходят еще реже.

Нимуэ знала, что Рианнон говорит правду. И еще она знала, что Рианнон недрогнувшей рукой изгнала бы с Авалона ее – и любого другого – кто осмелился бы нарушить Завет. Дану отличает от фир болг только сделанный выбор – а фир болг в Дарованной земле нет и не может быть места.

Как она завидовала этой способности делать то, что должно, не разрушаясь.

– Так что не бойся обращаться за помощью – ни для себя, ни для Мирддина Эмриса. Авалон был создан ради дану, и именно дану – его величайшая драгоценность. То, чему вы научитесь за пределами Авалона, потом станет для него важным приобретением.

Нимуэ прикусила губу. Ей не хотелось этого говорить, и все-таки это должно было быть сказано.

– Я… не думаю, что Мирддин Эмрис сможет жить на Авалоне, – сказала Нимуэ.

Это было то, чему ее научила история с Лансом. Люди не могут без людей, как рыба не может без воды.

Рианнон улыбнулась.

– Мы все увлекались смертными. Все совершали свои ошибки. Мирддин Эмрис – не исключение. Сто, двести, максимум пятьсот лет – и это пройдет. Он вернется на Авалон.

То, что говорила Рианнон… это было завлекательно. В это хотелось верить, но…

Но.

Нимуэ покачала головой.

– Он слишком человек.

Рианнон улыбнулась.

– Но не только человек. Сейчас эти две чаши уравновешены – но баланс может измениться. Может быть изменен.

Нимуэ вскинула голову. Ответ на этот вопрос она знала.

– То, чего я не сделаю ради Предстояния – я не сделаю и ради Авалона. Я не буду стоять между Мирддином и его судьбой.

Внутри опять вскипала волна, вынесшая ее из Грозовой Башни. То, что ей приходилось делать выбор; то, что выбор приходилось делать из вариантов, среди которых не было хороших; то, раз за разом приходилось объяснять его окружающим – и то, что каждый раз это было как встречный пал, пущенный против пожара. Оставляющий после себя выжженную землю. Потому что тебе нужно что-то сжечь, чтобы спасти все остальное.

Но самая первая ее верность принадлежала Аннуину, и самым первым долгом ее была честность. Остальное… остальное без этого все равно нельзя было бы сохранить.

Она не могла бы перестать быть водой ни для кого, не могла бы изменить своей сути – как она может хотеть этого же от другого?

Как глупо так… реагировать, когда ты точно знаешь ответ.

Как глупо.

Как бессмысленно.

Но волна подступала изнутри, рывком, с этим почти ничего нельзя было поделать – только переждать. Нимуэ застыла, боясь пошевелиться.

Рианнон выставила вперед ладонь – волна отступила.

– Тебе ничего не нужно делать, – мягко произнесла она. – Просто знать – Мирддину Эмрису всегда будут рады на Авалоне.

– Скажите ему сами!

– Я говорила. Но все мои слова не стоят одной твоей мысли. Ведь ты – его Предстоящий перед Единым, – Рианнон улыбнулась. – А я – всего лишь глава Круга.

Рианнон встала. Нимуэ автоматически поднялась за ней, как волна за луной. Рианнон уронила ей в ладонь гранат – тяжелый, круглый, шершавый – и исчезла, не задев ни одной из бесчисленных нитей заклинания, оплетавшего здание.

У подножия широких ступеней, опираясь о спидер, стоял Мирддин.

Нимуэ вздрогнула и ощутила, как кровь приливает к щекам. Она не ждала увидеть его на Авалоне, и тем более – здесь, и слишком много слов было сказано о нем за его спиной. Гранат в руке ощутимо налился тяжестью.

Мирддин помахал ей. Силуэт его на фоне солнца был будто вырезан из темной бумаги.

Нимуэ спустилась вниз по ступеням.

– Подвезти? – спросил Мирддин.

Улыбка у него была совсем треугольная. И такая, будто он весь выплескивается из себя навстречу.

– Да, – сказала Нимуэ. – Да.

Она провела рукой по спидеру. Спидер был не спидер, а келпи в механической форме. Мирддин подсадил ее в седло и сел сам.

– Куда? – спросил он через плечо.

– Куда-нибудь.

Она прижалась щекой к спине, закрыла глаза, и ничего не осталось, кроме скорости и ветра.

«Куда-нибудь» оказалось морским берегом. Спидер приземлился на вершине скалы. Море было далеко внизу, но воздух был такой мягкий, что в него можно было кутаться, как в шаль.

– Стопроцентная влажность, – сказал Мирддин. – Сходи, не бойся.

На вершине утеса росла трава, мягкая и густая. Нимуэ осторожно поставила на нее одну ногу, потом другую. Передвигаться действительно было можно – море дышало, и его дыхания было достаточно, чтобы удерживать связь со своей стихией.

Нимуэ подошла к краю обрыва и замерла, раскрыв глаза – внизу под скалами лежал песчаный пляж, и весь его покрывал сложный, красивый узор из переплетающихся кругов, спиралей, прямых, выведенных песком по песку. С одной стороны он уходил под скалы, с другой – в море. Набегающий прилив уже накрыл его с одной стороны пеной, но от этого только казалось, что узор вьется, и вьется, и вьется по морскому дну до самого горизонта.

Нимуэ обернулась к Мирддину:

– Что это?

Мирддин сидел, уперевшись подбородком в колено и грыз травинку. Он бросил быстрый взгляд вниз.

– А, это… – небрежно протянул он. – Это у людей есть такой инструмент. Грабли называется. Такая, знаешь, штука – деревянная рукоятка и как бы когти на конце. Они ими землю рыхлят, и бороздки получаются.

Нимуэ ошарашенно опустилась рядом.

– Ты это сам сделал? Без магии?

Мирддин блеснул зубами:

– Ага.

– Но, – беспомощно сказала Нимуэ, – оно же все исчезнет…

Мирддин мотнул головой.

– Все останется здесь, – он приложил ладонь к ее груди, – и здесь, – он коснулся ее виска.

У него внутри искрился золотой клубок. Радость решенной задачи. Сердце, разум и… вечность? Бессмертие? Почему бессмертие?

Нимуэ вскинула на Мирддина непонимающий взгляд.

Мирддин засмеялся.

– Это идеальное мгновение. Как бы объяснить… – Он вскочил на ноги. – А, вот! – Он нырнул в седельную сумку, достал гранат, сел, скрестив щиколотки, вынул из кармана ножик и рассек фрукт пополам. Брызнул алый сок.

– Бывают такие моменты, когда все полностью равно самому себе. Море – по-настоящему, в полную силу море, небо – в полную силу небо… с неодушевленными вещами не так, конечно, там, где нет свободы выбора, расхождения почти нет… неважно. – Он вытряхнул из граната горсть зерен и ссыпал ей в ладонь, – Видишь, у каждого зерна есть сердцевина. И у каждого идеального мгновения она есть. Это когда живая душа полностью совпадает с собой, со своим местом в мире. И тогда это мгновение сохраняется, несмотря ни на что. И за счет этого может сохраниться все, что к нему прилегает, вот, видишь, как мякоть вокруг косточки. Весь контекст, потому что мы же не в вакууме существуем… А ты больше всего ты, когда на что-нибудь вот так смотришь, вот поэтому я и устроил эту штуку на берегу. Чтобы ты смотрела. – Мирддин выпалил весь этот сумбур на одном дыхании и засмеялся. – Непонятно, да? – Обычно сведенные брови выгнулись вершинкой треугольника вверх. Нимуэ немедленно захотелось ее коснуться. – Понимаешь, можно взять одно-единственное мгновение, потянуть за него – и через него вытянуть все остальное. Вот есть ты, вот так, когда смотришь, и, значит, есть море, потому что тебе нужно то, на что можно глядеть, есть трава, на которой ты сидишь, есть вся биосфера и все века эволюции, которые были нужны, чтобы сложилась почва, и зародилась жизнь, и трава выросла; есть озеро, потому что это твой дом; есть Вран и Эйрмид, потому что тебе нужны были родители; есть Авалон, есть вообще весь мир, потому что только в таком мире ты могла бы выйти такой, какая ты есть сейчас.

Нимуэ улыбнулась:

– А если меня нет?

Мирддин мотнул головой:

– Ты есть. Ты будешь всегда. Я знаю, – он ссыпал в рот гранатные зерна.

Нимуэ подняла брови:

– Откуда?

– Видел, – серьезно ответил он.

Нимуэ тихо засмеялась. Рианнон была неправа – Мирддин человек, человек до мозга костей. Только человек может так вмещать в себя весь мир. И только человек может считать, что это же касается и всех остальных. Никому из духов такое не под силу.

Но Вран тоже был неправ, и это радовало ее еще больше. Никто из них, древних и мудрых, не угадал. Значит, никто не знает, как все обернется.

Она прижалась к его плечу и втянула запах. Пахло солью, морем, травой, раскаленным металлом – там, под тонкой оболочкой, внутри, плавилось золотое, человеческое, и дановское, лунное, переплетаясь и смешиваясь в одно целое. Внизу, подкрадываясь к затейливому узору и вбирая его в себя, шуршало море.

Гранат был кислый и сладкий одновременно.

[2х03] ланс

В дом с красной черепицей Ланса привел рыцарь по имени Пеллинор, седой и грузный. Ланс не возражал – Король сказал следовать за ним, и Ланс следовал.

Слуга провел их в комнату, заставленную причудливой мебелью. На диване сидела крохотная кудрявая старушка с круглыми стеклами на носу и таком наряде, что Ланс опешил. Он думал, такими бывают только попугаи.

Рыцарь Пеллинор поцеловал ей руку. Старушка клюнула его в щеку.

– Здравствуй, Хелен.

– Привет, Пелли.

Заскрипела лестница. Ланс поднял голову. По ступеням, тяжело опираясь на трость, спускался человек – худой, как жердь, тоже седой, но не пегий, как Пеллинор, а белый, как известь. Тоже рыцарь, наверное, подумал Ланс. Человек хромал и спускался боком.

Они обменялись с Пеллинором рукопожатием:

– Привет, Пелли.

– Привет, Бен.

Старик повернулся к Лансу, смерил его взглядом и фыркнул в усы.

– Королевский подкидыш, говоришь? Я в таком возрасте на тролля один ходил!

Старушка укоризненно всплеснула руками:

– Бен!

– Что такое тролль? – спросил Ланс.

– Тварюга такая, – охотно ответил тот. – В холке десять футов. Кожа каменная. Или попадешь копьем в глаз, или конец тебе. А не струхнешь, упрешься – и расползается, как ветошь какая, плюнуть и растереть. Ух, и гоняли мы их из-под мостов!

– Я умею метать копье, – сказал Ланс.

Старик зыркнул на него из-под кустистых бровей:

– Нда? А что ты еще умеешь?

– Лук, – сказал Ланс. – Нож. Копье. Острога. Праща.

С каждым новым словом седые брови задирались все выше и выше.

– Ха! – старик стукнул тростью по полу. – Праща! Пелли, ты это слышал? Как тебя зовут, сынок?

– Ланс, – сказал Ланс. – Ланселот Озерный.

– Можешь называть меня «тетя Хелен», миленький, – проворковала старушка. – А это, – она бросила взгляд поверх круглых стекол, – будет «дядя Бен».

Дядя-бен неразборчиво фыркнул.

– Бен, вы же хотели что-то обсудить с Пелли? – живо отозвалась Тетя-хелен. – Вот и обсудите! – она поправила обеими руками оправу. – Выпей пока чаю, миленький. – Она поднялась, опираясь на подлокотник, огромные многорядные бусы застучали друг о друга, старушка качнулась в сторону под их тяжестью. Дядя-бен подхватил ее под локоть, рыцарь Пеллинор – под другой, и они скрылись в коридоре.

Ланс стал рассматривать обстановку. Четыре больших окна. Стены, покрытые узором в цветочек. Причудливая мебель. Огромный портрет молодого человека на фоне флага с головой дракона. Угол рамы был перевязан черной лентой. На стене напротив висела карта, Ланс не удержался и подошел ближе, всматриваясь в незнакомые названия. Камелот, Камилард, Ллогрия, Дифед…

– Пелли говорит, ты недавно в Камелоте.

Ланс обернулся и опять увидел кудрявую старушку.

– Да, – сказал он.

– Я сама из Бенвика, – сказала она. – А ты откуда?

– На карте нет, – ответил Ланс.

– Совсем издалека, значит. – Она села на диван и показала на место рядом с собой. Ланс сел.

Тетя-хелен принялась разливать чай. Перстни громко стучали о фарфор.

– Старина Пелли – мы давние друзья – просил нас за тобой приглядеть первое время. Камелот по первости кружит голову. Как-никак, столица! Одни автомоторы чего стоят… Бен, когда привез меня сюда, боялся отпускать меня одну, – доверительно сообщила она Лансу. – Давненько это было, правда… Лошадей на улицах было куда больше! Словом, оставайся. У нас есть свободная комната наверху. Я так давно не слышала шагов над головой!

Ланс посмотрел на нее. На портрет за ее спиной. Опять на нее.

Тетя-хелен расправила тщедушные плечи и гордо улыбнулась:

– Это мой Парси. Красавец, правда?

Ланс посмотрел на строгую и нарядную одежду, на золотые украшения на плечах, на странный головной убор, который юноша держал на сгибе локтя. На флаг с головой дракона за его спиной.

– Он служит Королю? – спросил Ланс.

Тетя-хелен сделала глоток из чашечки:

– Утеру Пендрагону, да. То есть, раньше служил, а теперь… – она пожала плечами. – Один Единый знает. Блейз передавал мне весточки, да когда это было! – Она махнула рукой. – Вечно с вами, молодежью, так. Все бы куда-нибудь залезть, а о родителях и не вспомнят! – Она отхлебнула чаю. – А, с другой стороны, и правильно. Что я, старая, в его делах сейчас пойму? Встретимся – как-нибудь наверстаем.

Короля этой страны звали Артур Пендрагон, и он был молод. Слишком молод для того, чтобы его отец умер своей смертью.

– Он погиб вместе с королем? – спросил Ланс.

Тетя-хелен с нежностью улыбнулась:

– Он был королевским адъютантом. И разбился вместе с Утером и Игрейной. Хочешь кекса, миленький?

Лансу вдруг стало спокойно. В Городе Солнца имена погибших героев вырезали на стенах вокруг храма. Это было правильно. Лучшие отдают свои жизни и на их место приходят те, кто остался. Чтобы тоже попытаться стать лучшими. Таков порядок вещей.

– Да, – сказал он. – Спасибо.

Здесь тоже было принято жить по одному. Ланс по-прежнему не понимал, как можно выбрать такое по доброй воле. Но в распахнутое окно можно было слышать уличный шум – гудки машин, крики разносчиков, шаги, голоса. Это убеждало его в существовании других людей. Это успокаивало.

Только раз он проснулся от шума грозы. Из окна тянуло сыростью, он встал, чтобы закрыть ставни, и застыл. На мокром подоконнике сидела фея и глядела на него, склонив голову набок.

Ланс поклонился – неглубоко и коротко. Она не приняла его служения. Но она отправила его в Камелот. Он был благодарен.

– Как ты, Ланс? – спросила она.

– Хорошо, – сказал Ланс.

Она покачала босой стопой:

– Лучше, чем на озере?

– Лучше.

Ланс думал, что она обидится. Но фея засмеялась:

– Вот и прекрасно.

Она прикусила губу, кивнула сама себе и сделала жест рукой:

– Подойди.

Ланс сделал шаг. Фея протянула ему кольцо – тонкий серебряный обод.

– Если тебе понадобится помощь от меня – брось его в текущую воду. Я услышу. – Она склонила голову к плечу. – Прости, если мы смогли помочь тебе меньше, чем хотели, Ланс.

Ланс помолчал.

– Ты дала мне имя, – наконец, сказал он. – Спасибо.

– Удачи тебе, – сказала она, выпрямляясь в окне, как в раме.

Сверкнула молния – и фея исчезла.

Ланс закрыл окно, открыл ящик стола и сунул подарок на самое дно.

Он знал, что никогда им не воспользуется.

Они шли по улице. Трость Дяди-бена стучала по плотно пригнанным камням мостовой. Прохожие с ним здоровались.

Они свернули к узорной металлической решетке, прошли сквозь ворота и оказались среди деревьев. Листья на них были желтые и лежали на земле грудами.

Дядя-бен подошел к скамейке, сел, вытянув вперед ногу, и приставил рядом трость. Потом полез в карман, вынул блестящий металлический кругляшок и подал Лансу:

– Купи-ка мне газету, сынок.

Ланс поглядел на кругляш. Он был светлый и очень ровный. На нем был отчеканен профиль. Ланс узнал Короля.

Он перевел взгляд на Дядю-бена, чтобы переспросить, что нужно сделать, и увидел у него странное выражение на лице.

– Тебя что, правда феи подбросили?

Ланс вспомнил Фею Озера – белое лицо, по которому ничего невозможно прочитать, тонкий голос, светлый и холодный, как лезвие: «Ты можешь совершить великие дела. Я знаю короля людей. Ты можешь стать лучшим из его воинов».

– Фея, – сказал Ланс. – Одна.

Колдуна он убил. И это было все хорошее, что можно было вспомнить о времени на озере.

– Эк тебя угораздило… Садись, – Дядя-бен похлопал ладонью рядом с собой.

Ланс сел. Дядя-бен помахал в воздухе тростью и зычно гаркнул:

– Эй! «Герольд», давай сюда!

С другой стороны аллеи подбежал мальчишка в великоватой одежде. Дядя-бен сунул ему кругляш и получил взамен стопку тонких, вложенных друг в друга листов. На первом большими красивыми буквами значилось «Утренний герольд» и «Королева посещает госпиталь Сент-Клэр». Ниже был нечеткий черно-белый рисунок, но Ланс на миг задохнулся – Королева стояла на балконе, маша рукой, и ветер развивал светлые пряди из-под широкополой шляпы. Лансу показалось, что он слышит смех и чувствует запах, нежный и сладкий, которому нет названия.

Дядя-бен свернул газету и сунул ее в карман пиджака. Ланс очнулся.

– Итак, что ты хочешь делать, дальше? – спросил Дядя-бен.

– Я хочу служить Королеве, – сказал Ланс.

Из-под седых усов скобкой раздалось совиное уханье – Дядя-бен смеялся.

– Кто бы не хотел! Куда бы тебя пристроить… надо подумать…

Дядя-бен взял трость, сложил ладони на набалдашник и упер в них подбородок.

Ветер гнал по аллее желтые и красные листья. Шелестели деревья, высаженные рядами. Над деревьями кружила гигантская птица с четырьмя крыльями. Ланс вгляделся и увидел внутри нее человека в шлеме.

– Что это? – спросил Ланс.

Дядя-бен очнулся от размышлений и поднял глаза вверх.

– Королевская почта.

Красная птица с кругами на крыльях сделала петлю в небе. За спиной человека в ней вился белый шарф – как флаг на копье.

Ланс представил, как летит на птице, а внизу на балконе стоит Королева и машет ему рукой.

– Ишь, пижонит… – одобрил Дядя-бен. – Нравится?

– Да, – сказал Ланс.

– А правда, иди-ка ты, сынок, в авиаторы, – сказал Дядя-бен. – Здоровьем тебя бог не обидел. Читать-писать мы тебя поднатаскаем, там много не надо.

– Я умею, – сказал Ланс.

Дядя-бен опять заухал:

– Тем более.

Побежали дни. Ланс вложил себя в местные обычаи, как вкладывают нож в ножны. Он учился правильно приветствовать, прощаться, благодарить; носить местную одежду; есть ножом и вилкой; делать покупки; писать чернилами, считать в их странной системе мер; ориентироваться на улицах, уворачиваться от автомобилей; запоминать названия городов и имена королей. Военное дело его поразило. Солнцеликий был прав, скрывая Город от окружающего мира – чего стоили бы пращи против пороха!

Каким большим и пестрым был этот мир. Каким быстрым. Но это был мир людей. Значит, в нем можно было жить.

Он поливал Тете-хелен цветы и читал Дяде-бену вслух «Дневники» Марка Аврелия.

Воздух стремительно становился холоднее и холоднее.

Однажды небо начало осыпаться.

Тетя-хелен сказала, что это снег. Снег ему не понравился.

Когда снег сошел, Ланс завербовался в Воздушную Кавалерию.

Повестка пришла очень быстро. Дядя-бен и Тетя-хелен провожали его на станции («Только обещай писать, миленький!»). Он обернулся, садясь в поезд, и первый раз мимоходом подумал, что, возможно, в их отношении к нему было что-то еще, кроме подчинения порядку вещей и следования королевским приказам. Ему стало неуютно, будто он остался без одежды на ветру.

Но поезд тронулся, и Ланс постарался выкинуть это из головы.

Закончился один этап; начался следующий. Это было закономерно.

На станции Ланса и горстку таких, как он, встретил сержант в синей форме.

Ланс отдал ему честь.

Сержант ответил небрежным жестом.

– Вы, ребята, тут постойте, а я в лавчонку забегу.

Ланс ожидал не такого. Но по другой стороне улицы прошел офицер, чеканя шаг и высекая тростью искры из мостовой – и Ланс подумал, что, может, все не так плохо.

Провожатый вернулся, закуривая на ходу, и повел их за собой. Они прошли за высокие ворота, мимо часового в синем.

Ланс вдохнул и выдохнул. Привычный мир опять остался позади и опять вокруг обступил новый.

Но в этот раз окружающим происходящее тоже было внове. Шансы были равны.

Форма делала их всех одинаковыми, стерев всякие признаки прошлого. Это было хорошо.

Их предупредили, что первые месяца два аэропланов они не увидят. Ланс был к этому готов. Он с легкостью погрузился в ритм учебы, муштры, выполняемых заданий; получаемых и отдаваемых приказов, четкого распорядка. Все это было знакомо. Большую часть жизни он провел именно так. Ограда сборного пункта, отделившая его от внешнего мира, выступала, скорее, защитой. Он ничего не ждал, ни о чем не тосковал. Впереди была цель. Ланс сделал все, что можно, для ее достижения; теперь можно было позволить потоку нести себя.

Днем было не сложно.

Сложно было ночью.

Он этого не предвидел.

Все засыпали. Казарма наполнялась уютными звуками – спящие ворочались на жестких матрасах, бормотали во сне – кто-то звал девушку, кто-то вздыхал и жаловался. Звуки сливались в невнятный шум, Ланс закрывал глаза и уплывал в сон – будто ему опять десять, будто он опять засыпает в общинной спальне, в Городе Солнца, на краю света, далеко, далеко, далеко отсюда.

Ему снилось, что он выходит из спальни, помеченной буковой «омега» над входом, идет по ярко освещенным улицам, мимо расписанных стен, с которых на него смотрят львы и охотники, он идет вдоль стены, лица охотников бесстрастны, львы падают и корчатся под их стрелами. Он подходит к центру, туда, где со львом борется Солнцеликий – великий, мудрый, справедливый, вечный; со всех сторон начинает звучать музыка, древние, размеренные слова гимна:

Славься, славься, Солнцеликий!

Славься, славься, Милосердный!

Ланс открывает рот, чтобы присоединиться, но слова застревают, получается только хриплое «брлюм! брлюм! брлюм!»; хор давится и обрывается; по лику Справедливого ползет трещина, стена рушится, в проеме стоит колдун и хохочет: «Говорите правду! Правду говорить легко и приятно!»

Ланс поворачивается и бежит к храму, слыша, как рушатся, рушатся, рушатся стены за его спиной.

Храма нет, от него остались только руины, и посередине стоит трон, а на троне сидит Солнцеликий. Ланс падает перед ним на колени, Солнцеликий протягивает руку и сжимает ее на лансовом горле.

Ланс проснулся.

Тощая подушка поглотила крик. Это тоже было из детства, привычка, пережившая все – не показывай слабости, никогда, никому, ни за что. Это недостойно сынов Солнца. Праведный сын Солнца живет в идеальном мире, в идеальном городе, надежно огражденном семью стенами. Праведный сын Солнца не может быть несчастлив.

У наволочки был мерзкий вкус мокрого хлопка. По подушке расплывалось мокрое пятно. Ланс отбросил ее с отвращением, сел и начал дышать – тихо, ровно, старательно, как можно глубже. Это должно было помочь. Всегда помогало.

Сквозь ряды окон казарму заполняла луна. Свет стоял между рядами кроватей, как вода. Заскрипела кровать – кто-то заворочался во сне, хлопая ртом, как рыба.

Ланс оделся и вышел.

Снаружи было легче. От холодного воздуха прошел озноб – Ланс понял, что рубашка, в которой он спал, промокла от пота.

Ланс ссутулился, сунул руки в карманы и медленно побрел вдоль здания. Казарма кончилась; он свернул еще раз, обошел прачечную и сам не заметил, как оказался у ворот.

– Что, зубы болят? – спросил часовой.

– Нет, – сказал Ланс.

– Брюхо подвело, – сделал вывод часовой. – Точно, четверг же! А расчет по пятницам. Вечно продуешься – и сиди, зубы на полку. – Он полез в карман, выудил оттуда монетку, сунул ее Лансу и подтолкнул его к выходу, – Давай-давай, на перекрестке кафешка есть, сгоняй перекусить чего-нибудь. Мне тут до четырех торчать, не боись, без проблем обратно попадешь, – он заговорщицки подмигнул.

Подчиниться было проще, чем сказать правду. Ланс сжал монетку в кулаке.

– Спасибо, – сказал он.

Ланс шел по темной улице. Дорога была пуста. Сверху висела луна, круглая и равнодушная, как прожектор. Он вдруг подумал, что может не возвращаться. Просто идти, идти, идти, пока ночь не кончится. Найти какой-нибудь лес. Охотиться он умеет, этим можно прожить. Может, тогда кошмаров больше не будет.

У перекрестка возникло обещанное кафе.

Он толкнул дверь и вошел. По углам клубился сумрак. У дальней стены кто-то играл в бильярд – стучали шары. В воздухе над сукном стояли конусы света. Игроки наклонялись, тусклые лампы выхватывали бледные лица и блестящие пуговицы.

Ланс сел за стол. Он давно не сидел за столом один.

По стенам были развешаны картинки в рамках. Ланс поднял глаза и увидел Короля. Король был в парадном мундире и смотрел вдаль. Ланс вспомнил, как видел его в обычной одежде, совсем рядом. Короля ни с кем нельзя перепутать, как бы они ни был одет.

«Рыцарь – это не должность. Рыцарь – это суть», – сказал Король. – «Какова твоя суть – покажет время».

Что ж, оно показало.

Девушка в белом переднике подошла к портрету, вынула из-за рамки увядший цветок и вставила новый. Замерла и улыбнулась, водя привядшей розой по щеке. Потом встряхнулась, сунула ее в карман передника и, пританцовывая, направилась на другой конец комнаты. Ланс механически последовал за ней взглядом – и вздрогнул, будто ему плеснули в лицо кипятком.

Со стены смотрела Королева.

Девушка поменяла еще одну розу, попыталась принять царственную позу, наморщила нос и показала портрету язык. Королева не обращала на нее внимания. Она смотрела на Ланса.

Трус, говорили ее глаза. Трус.

Ступай, куда хочешь. Трусы мне не нужны.

– Все любят королеву,

Ланс не сразу понял, что девушка в переднике стоит рядом и обращается к нему. Он с усилием перевел на нее взгляд.

– Да, – сказал Ланс.

– Что вам?

Ланс протянул ей монетку, данную часовым.

Девушка наморщила лоб, подсчитывая.

– Хватит на пюре и сосиску. И еще на кружку чего-нибудь, – она улыбнулась.

Ланс кивнул.

Девушка поправила белую наколку на голове:

– Чаю или кофе? Нужно выбрать.

Выбрать, выбрать, выбрать. Все требовали от него выбора. Чего ты хочешь, Ланс? Жить или умереть, уйти или вернуться, чаю или кофе?

От этих вопросов накатывала усталость – будто он вращает гигантский ворот, на который нужно наваливаться всем телом. Но со стены смотрела Королева. Ланс сделал усилие. Ворот заскрипел.

– Чаю, – ответил он.

Она все еще держала увядшую розу в руке.

– Подарите мне цветок, – сказал Ланс.

Девушка наклонилась вперед, опираясь на край стола:

– Этот? У меня есть лучше!

– Другого не надо, – сказал Ланс. – Спасибо.

Он съел еду и выпил чай, не чувствуя вкуса. Расплатился и пошел обратно в казарму. Королева смотрела ему вслед, и только поэтому он не сутулился на холодном воздухе.

Роза лежала в нагрудном кармане. Он боялся ее помять.

Он спрятал розу под обложку «Илиады», подаренной Тетей-хелен. Когда кошмары повторялись, он садился и смотрел на него. Если бы все шло так, как должно было идти, он бы не встретил Королеву. Значит, оно того стоило.

Он ложился и повторял: «Стоило, стоило, стоило», пока слова не сливались в одно, теряя смысл, и дремота не смыкалась над ним, как темный пруд.

Потом кончились два месяца на сборном пункте, их посадили на «Мотыльки», и Ланс забыл обо всем.

Он даже не представлял, что такое возможно.

В «Мотыльке» можно было кувыркаться по всему небу. Можно было скользить вниз головой, повиснув на стропах, мотор, конечно, глох, но тут же заводился заново, стоило перевернуться обратно. Можно было войти в вертикальный штопор и сотни метров камнем падать вниз, а потом толкнуть дроссель вперед – и ты делаешь два поворота через крыло и опять летишь параллельно земле. «Золото, а не птички! – говаривал инструктор. – Как вы о землю ни колотитесь, оболтусы – еще ни одно крыло не отвалилось!»

Ланс научился надвигать очки, чтоб не слепнуть от слез, и заматывать лицо шарфом, чтоб не задыхаться от встречного ветра. Он научился делать мертвую петлю и летать вниз головой. Он научился выходить из штопора. Он научился делать вынужденную посадку с отказавшим двигателем. Он научился скользить на крыло и садиться при любом встречном ветре. Он научился прокладывать курс в тумане. Он подолгу кружил над полями едва ли в шестидесяти футах над землей, разглядывая пятнистых коров и гнедых, лоснящихся лошадей. Однажды он получил выговор за то, что сбился с курса, засмотревшись на стадо оленей.

Когда он получил «крылышки» и принес присягу, Дядя-бен подарил ему мотоцикл.

«Зачем?» – спросил Ланс.

«Чтобы у тебя было что-то свое», – ответил Дядя-бен. – «Знаю я эти казармы! Попробуй, сынок. Тебе понравится».

Он оказался прав.

Мотоцикл и дорога – это было самое лучшее, что есть на свете. После самолетов и Королевы.

Одноцилиндровый мотор в пятьдесят две лошадиные силы. Когда он заводился, казармы вздрагивали от рева. Летчики провожали его уважительным взглядом – тут все разбирались в двигателях, и механики тянули с завистью: «Вот же шумный, паршивец!»

Ланс назвал его «Боанергес» – «Дитя грома».

Этим вечером, как всегда, он проехал мимо часового, стрельнув глушителем, и вырвался на простор. Мошки бились в лицо, за мотоциклом вился дым. В ушах свистел ветер, медный от вечернего солнца.

Ланс сделал большую петлю и направился к ближайшей деревне, формальному поводу для его поездки.

На землю легла тень. Ланс вскинул голову.

За двести ярдов в небе маячил «брист» – истребитель «Бристоль», летящий в ту же сторону. Ланс снизил скорость до девяноста и махнул «бристу» рукой.

Пассажир «бриста», в шлеме и очках, высунулся из кабины, постучал летчика по плечу и показал вниз.

Сыграем?

Сыграем!

Ланс сбросил еще десять; потом приподнялся, поддал газу и прогрохотал мимо истребителя.

Наверняка думают, что это он случайно.

«Брист» маячил среди деревьев и телеграфных столбов. Боа шел в восьмидесяти ярдах впереди. Ланс опустил левую руку и дал пару порций масла. Он опережал, стойко опережал, на пять миль в час точно.

Впереди показалась деревня; Ланс затормозил у первого дома и отдал «бристу» римский салют – получи!

«Брист» поравнялся с Боанергесом и сделал круг почета.

Пассажир «бриста» с усмешкой отсалютовал двумя пальцами. Истребитель заложил вираж и ушел вверх.

Мясник, наблюдавший за гонками с крыльца, одобрительно крякнул:

– Эк ты его! Что, ветчина и яйца, как всегда?

– Да, – сказал Ланс.

В казарме клубился табачный дым. Играл граммофон. Дребезжала губная гармоника – Дасти, задрав ноги на спинку кровати, пытался подыгрывать.

– Фальшивишь, – сказал Ланс, входя.

– Лихач! – обрадовался Дасти. – Что так долго? Опять все кусты собрал?

– Мы уж думали, ты там шею где-нибудь свернул, – добавил Падди.

– Нет, – сказал Ланс, сгружая на тумбочку сумку с едой.

Огонь в печке уже как раз прогорел. Все собрались вокруг. Таг принес сковородку и принялся командовать.

Можно было есть в столовой. Но так получалось вкуснее.

– А из столицы какой-то хмырь прилетел, – сказал Падди, собирая коркой жир со сковородки. – На «бристе». Королевский советник, говорят. Видок – вот-вот вынет кол из задницы и начнет им дубасить всех подряд.

– Старика не подубасишь, – сказал Таг.

– А, – сказал Ланс. – Значит, это его я обогнал.

– «Брист»?

– Да.

– На Боанергосе?

– Да.

Таг заржал и одобрительно хлопнул его по спине.

Ланс отхлебнул чаю, раскусил кусок сахара и посмотрел на слом. Слом искрился, как алмаз на руке Королевы.

На следующий день Старик объявил, что они переводятся из резервного состава в боевой и до Самайна должны освоить воздушный бой.

– Дело! – обрадовался Дасти. – Сколько можно сидеть в носу ковырять!

Их пересадили на «соколы». У «соколов» на крыльях были установлены пулеметы. Они начали тренироваться, стреляя в воздухе по парусиновому мешку, укрепленному на хвосте другого самолета. Механики ругались и едва успевали ставить на крылья брезентовые заплатки.

База наполнилась слухами.

Говорили про серебряные пули, про листья рябины, про клевер на удачу, сушеные кроличьи лапки, «материны слезы». Ланс отмалчивался. У него была засохшая роза и портрет Королевы, вырезанный из газеты. Ему было достаточно.

Старик, обнаруживший в ангаре намалеванные кем-то руны, устроил перед строем разнос.

Боеприпасы пришли самые обычные, зато с клеймом «благословлено епископом Кентерберийским» на ящиках.

– Серебришко-то зажилили! – заключил Падди.

– Да наплевать, – сказал Дасти. – Нам и свинчатки хватит, – и сунул пятак под пятку. На всякий случай.

Маленький деревянный штаб ютился на краю поля.

Дюжина летчиков маялась на ящиках снаружи, хмуро поглядывая на небо. Дасти мусолил в пальцах незажженную сигарету.

– Скорей бы уже, – сказал он.

– Успеешь еще, – хмыкнул Таг.

– Может, обойдется, – сказал Падди. – Дикая Охота два раза по одному пути не скачет. Может, их в этом году куда-нибудь не сюда занесет.

– Как мы вообще поймем, что это они?

Ланс вспомнил черный вихрь, проламывающий семь стен.

– Не пропустишь, – сказал он.

Тогда у него был только нож. Сейчас у него самолет. Есть разница.

Дверь штаба распахнулась. На пороге появился Старик с радиограммой в руке.

– Нечисть над Кармартеном. По коням!

Они отдали честь и кинулись к ангару.

Ангар был огромный, как храм, и такой же гулкий.

Снаружи бился ветер, громыхая железом на воротах и со свистом прорываясь в щели.

На бетонном полу вокруг дюжины «соколов» суетились механики.

Ланс подбежал к своему. Рыжеватый техник помог ему забраться внутрь и пристегнуться. Сидеть приходилось на парашюте, добавлявшем дюймов шесть роста. Лансу приходилось пригибаться, чтоб поместиться в кабину.

Техник спрыгнул с крыла и показал Лансу большой палец.

Механики распахнули ворота. Просторное помещение наполнил серый свет.

– Ну, – сказал техник. – Ни пуха!

Он с силой крутанул пропеллер.

– От винта! – крикнул Ланс.

Механик отскочил в сторону.

Навстречу побежало летное поле, покрытое сухой травой. Небо над ней было такого же цвета. Среди плотных облаков виднелось бледно-желтое пятно.

Ланс оторвался от земли и поднялся ему навстречу.

Следом взлетали остальные.

Сквозь треск помех пробился голос радиста:

– Сокол-пять! Слышите меня?

– Так точно.

– Вектор 35, 53 мили, угол восемь.

– Вас понял, – ответил Ланс. – Исполняю.

Он прибавил скорость, не переставая шарить глазами вокруг – по небу и по приборам.

Давление масла – скорость – высота – обороты – облако…

Он скользнул взглядом по солнцу и увидел темную точку.

Она приближалась.

Кожистые костлявые крылья, узкое змеиное тело, короткие лапы, болтающиеся под брюхом. Бугры, шипы, наросты, серая тусклая чешуя в желтоватых потеках.

Дракон!

Огромная оскаленная пасть оказалась совсем рядом, Ланс увидел кривые клыки, раздвоенный язык, навстречу рванулся поток пламени – Ланс рванул ручку управления на себя-влево и вдавил левой в пол педаль руля. «Сокол» метнулся в сторону, как лист на ветру.

В глазах на миг потемнело.

Когда кровь отхлынула от глаз, Ланс глянул вверх и увидел, как тварь круто разворачивается, пытаясь пристроиться к нему в хвост.

Ланс оскалился.

Кто кого?

Посмотрим.

Посмотрим!

Он развернулся еще круче. Дракон следовал за ним. Они завертелись, как боксеры на ринге.

Ланс резко убрал газ. «Сокол» встал в воздухе свечой. Дракон перевернулся через крыло, ушел в пике, закрутил петлю и опять оказался сверху и сзади. Ланс тоже кувыркнулся и ушел в сторону. Тварь крутанулась, дыхнув пламенем. Мимо!

Ланс едва касался штурвала. Он стал птицей, хищной стальной птицей, большой и сильной.

Я смогу.

Я смогу!

Они теряли высоту. Стали видны изгороди, низкие деревья и тени деревьев на траве.

Дракон дыхнул с тысячи ярдов. Перед носом машины прошел язык пламени.

Дракон шел рядом. Ланс успел разглядеть морщинистый шершавый бок и трещину в чешуе.

Он ушел в пике. В глазах опять померкло.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Зрение вернулось. Ланс завертел головой и увидел дракона на расстоянии полумили. Он летел прямо на него. Тонкая полоска, которая стремительно приближалась. Червяк с крыльями в дюйм. Полтора. Два. Шесть. Фут.

Ланс резко набрал высоту, развернулся и бросился прямо на чудовище, лоб в лоб.

Получи!

Перекрестье прицела, маленькая желтая точка на козырьке кабины, приближалась к драконьей морде, шипастому гребню над плоским удавьим рылом. Точка дергалась и плясала в разные стороны, Ланс поправлял ее, целясь всем собой – влево. Вправо. Вверх. Вправо. Вдруг она остановилась на переносице, между двумя сходящимися пластинами.

Он нажал на гашетку, медленно и плавно.

Пушки стрельнули.

Ланс вдруг прямо перед собой увидел выпученный желтый глаз и кожистые распростертые крылья.

Концы крыльев встретились, раздался треск и левое крыло «сокола» с хрустом оторвалось от корпуса.

Ланс рванул ремни, сорвал шлем, откинул колпак кабины, прыгнул вниз и дернул парашютное кольцо.

Раскрылся купол.

Наступила полная тишина.

Он висел на высоте примерно в тысячу футов. Справа, медленно, медленно, на глазах рассыпаясь пеплом, оседала к земле на распростертых крыльях драконья туша. Она истаяла, не достигнув земли – плоского поля, расчерченного изгородями.

Ветер швырнул Лансу в лицо хлопья пепла. Ланс поднял руку, отмахиваясь.

И все?

Это все?

Он спланировал вниз и приземлился, вспоров ботинками дерн. Парашют белым облаком опустился сверху.

Ланс выпутался из ремней и выбрался из-под груды шелка.

Он посмотрел в серое небо. В небе было пусто.

Раздался низкий утробный звук. Ланс вздрогнул, пригибаясь – и увидел корову на дальнем конце поля.

Ланс выпрямился. Невдалеке что-то дымило. Он подошел поближе и увидел обломок крыла. Сквозь пропоротую ткань торчали изломанные рейки. Ланс понял, что видит следы когтей.

Ланс откинул со лба волосы и засмеялся. Ему не показалось, не приснилось, не померещилось – он убил дракона.

– Видишь? – сказал он серому небу. – Я могу!

– Я могу! – сказал он корове с пегим боком.

– Я могу! – сказал Ланс полю.

Когда его нашел хозяин поля, Ланс сидел на пожухлой траве и смеялся.

Хозяин поля был невысокий, с круглым добродушным лицом. Его звали Блейз. Корова тоже была его. Он отвел Ланса в дом, усадил за стол и принялся угощать горячим молоком. Ланс попытался взять кружку, но не смог – рука как-то странно дрожала. Ему стало стыдно.

– Ничего-ничего, – участливо сказал Блейз. – Двумя руками. Сейчас все пройдет.

Молоко было с какими-то травами. И правда, комната зафиксировалась, руки перестали дрожать и Ланс уже спокойно наблюдал, как Блейз настраивает потертую полевую радиостанцию. Ланс прислушался к морзянке. «Блейз для Ветра. Прорыв закрыт. Сокол у меня».

– Сокол-пять, – сонным голосом сказал Ланс. – Мои позывные – «Сокол-пять».

Блейз близоруко моргнул.

– А, – кивнул он. – Ну да.

– Мне надо на базу, – сказал Ланс. Веки у него смыкались.

– Ты отдохни пока, – заботливо сказал Блейз. – А завтра тебя заберут. Или я сам тебя отвезу.

Ланс хотел было встать, но топчан был таким уютным. Только минутку, подумал он, закрывая глаза.

Он почувствовал, как кто-то стаскивает с него сапоги и накрывает одеялом, и хотел возразить, но сон придавил его мягкой лапой.

– Встал муж обиженной мадам… пам пааа-рам… Падди, ты не прав… ему дал Падди по зубам… костяшки пальцев ободрав… – Блейз мыл в тазике тарелки, оставшиеся после завтрака, и мурлыкал песенку себе под нос.

Ланс представил, каково было этому смешному человечку сидеть в своей хижине и видеть, как в небе кружит чудовище и падают горящие обломки. А ведь у него даже оружия не было.

– У вас тут каждый год такое? – спросил Ланс.

– Какое? – рассеянно спросил Блейз и почесал нос тыльной стороной ладони.

– Драконы. Дикая Охота.

– Вроде того, – Блейз начал расставлять посуду на разложенном полотенце.

– И не страшно?

– Да я как-то привык уже. – Блейз снял еще одно полотенце с плеча и сунул Лансу. – Вытри, пожалуйста, – и вышел, прижимая к животу таз с грязной водой.

Ланс вытирал последнюю кружку с щербатым краем, когда услышал отдаленный шум мотора. «Бристоль».

Он выбежал на крыльцо.

На поле заходил двухместный «брист» со столичным номером. Самолет подпрыгнул на кочке и остановился. Ланс побежал к нему. Пилот вылез из самолета, на ходу сдвигая на лоб очки. Это был Таг.

Живой, подумал Ланс. Он не удивился – Таг был хорошим пилотом, одним из лучших в группе.

Они пожали руки. Таг хлопнул его по плечу:

– Старик, ну ты даешь! Тварюку сбил! А то эта дрянь как начала огнем харкать – наши птички как заполыхают! Фррр – одни парашюты в воздухе. Дастина накрыло чем-то, он давай по своим палить. Пропеллер мне пулей пробил, зараза. У меня управление как киселем забило – на одном честном слове обратно дотянул. А ты прямо на дракона ломанулся – ну, думаю, пропал парень! А ты вон чего… живучий оказался!

– Да, – сказал Ланс.

– Падди брякнулся, ему нос подчистую снесло. Весь. А ты вообще без царапинки… – у Тага вдруг вытянулось лицо, и он отдал честь. Ланс удивленно обернулся и увидел Блейза. Блейз замахал на Тага руками:

– Вольно, вольно! Как там Мэгги?

Таг ухмыльнулся:

– Сеструха-то? Все вас вспоминает, как вы ее надоумили тогда! Младшенького вот Билли назвали.

Блейз заулыбался:

– Вильямом? Это хорошо… Привет там всем передавай.

Таг опять взял под козырек:

– Есть!

– Вы знакомы? – спросил Ланс, залезая на пассажирское место в «бристе».

Таг покосился на него:

– Это ж Блейз! Его все знают.

Блейз тем временем зашарил по карманам, выудил какой-то сверток и крикнул снизу:

– Эй, пилот!

Таг поймал пакет, заглянул внутрь, потянул носом и расплылся в улыбке:

– Ух ты, табачок! Святой человек, – сообщил он Лансу и высунулся из кабины. – Спасибо! Винт крутанете? Только вперед не наклоняйтесь, голову снесет!

– Хорошо!

Блейз толкнул пропеллер – спокойно и уверенно, будто всегда этим занимался. Мотор завелся с первого оборота.

– От винта! – крикнул Таг.

Самолет поднялся в воздух. Ланс глянул вниз и увидел, как человечек смотрит на них, задрав голову и придерживая кепку на затылке, чтоб не упала. Он помахал ему, сам не зная, зачем.

Человечек помахал в ответ.

Они приземлились на пустом поле. Над аэродромом стояла тишина, огромная и просторная.

Странно, что их никто не встречал.

Ланс спрыгнул с крыла, стянул шлем и прищурился на белое солнце.

– Пошли доложимся, – сказал Таг.

Они зашагали к деревянному штабу. Таг толкнул дверь. Из-за двери донеслось:

– Главным оружием в борьбе с Дикой Охотой являются люди. Не самолеты, не пулеметы – люди.

Долговязый тип в гражданском говорил, отбивая ритм по столу. Он вскинул голову на входящих и встретился взглядом с Лансом.

Ланс понял, что рука его ищет ножны на поясе – и не находит.

Это был колдун.

Я же убил его.

Я убил его!

Колдун ухмыльнулся и выпрямился.

Таг отсалютовал:

– Лейтенант Редмонт, лейтенант Озерный! Прибыли по вашему распоряжению, сэр!

Ланс стоял, как парализованный.

– Вольно, – сказал колдун. Он обвел взглядом присутствующих. Ланс понял, что штаб забит до отказа – люди сидели на скамьях, толпились вдоль стен, сидели на подоконниках; офицеры, пилоты, механики, даже повар – тут были все. Все слушали колдуна как завороженные. Как в кошмаре.

– Вот что я хочу, чтобы все знали, – сказал колдун. – Каждый, вне зависимости от прошлого и происхождения, заслуживает достойного шанса. И каждый, кто достойно воспользовался этим шансом, заслуживает рыцарства. Вот человек, который вчера спас Камелот, – он показал на Ланса. – Человек, который убил дракона. Человек, который однажды решил, что хочет сражаться со злом и защищать ближних – и сделал это.

Его Величество Артур Пендрагон возложил на меня эту обязанность – и вот что я намерен ему сообщить: здесь, на этом аэродроме, я увидел настоящего рыцаря, – колдун сделал паузу. – Но не только его. Я искал тех, кто может стать щитом и мечом Камелота – и нашел их здесь. Их и тех, благодаря кому это стало возможно. Благодарю вас, джентльмены.

Каждое слово похвалы от колдуна было как пощечина.

Он не должен был тут стоять; не должен был хвалить его перед всеми; не должен, не должен, не должен.

Колдун повернулся к Лансу:

– Лейтенант, за мной.

Они зашли в каморку радиста. Хлопнула дверь.

Колдун уселся на стол, вынул из кармана яблоко и складной ножик. Вниз спиралью поползла зеленая кожура.

– О чем ты думал во время боя? – спросил колдун.

Ланс вспомнил заклятие. Тошнотворное чувство, когда слова застревают в горле, превращаясь в хрип и бульканье. Тошнотворное чувство, когда ты перед самим собой понимаешь, что хотел сказать ложь. Что все, что ты считал правдой – ложь.

Правда. Правду говорить легко и приятно.

– Что я могу убить чудовище, – Ланс боднул лбом воздух и оскалился.

Ножик щелкнул, закрываясь.

– Хорошая тактика. Плохая стратегия. Слушай меня внимательно, потому что повторять не буду, – паузы между словами колдун отбивал ножиком по столешнице. Звук гулко отдавался в комнате. – Нахальный юнец-смертник может в одиночку распереться против Дикой Охоты. Один раз. А Самайн бывает каждый год. Так что лучше бы тебе найти что-нибудь, ради чего стоит жить. Иначе много не навоюешь. И счет героически убиенных чудовищ окажется гораздо меньше, чем мог бы, – колдун ухмыльнулся.

Ланс стоял, сжимая и разжимая кулаки.

Колдун раскрыл ножик, отхватил кусок яблока и начал жевать. Кадык двигался вверх-вниз.

Если сейчас схватить…

Но король… королева… рыцарство… присяга… самолеты, драконы, Дикая Охота…

Все смешалось.

Опять проклятый колдун поставил его мир с ног на голову.

Колдун сделал небрежное движение рукой:

– Свободен, лейтенант.

Ланс повернулся на деревянных ногах и взялся за ручку двери.

– И умойся, – донеслось в спину. – Не тащить же тебя к королю таким чучелом.

[2х04] меч в камне

Артуру было бы гораздо легче, если бы его битва за Камелот была бы более… битвой.

Нимуэ привела его в кольцо, окруженное грубо вытесанными столбами. Он воткнул меч в камень, возвышавшийся в центре – клинок вошел в мрамор, будто в масло. «Теперь держи», – сказала Нимуэ.

Он сжал эфес. Воздух стал вязким, как кисель. В темном небе пошли хороводом багровые солнца. Он почувствовал, как дану подступает сзади и кладет ему на голову ледяные пальцы. «Сколько миль по реке от Камелота до Кармартена?» – спросила дану. Какая разница, хотел спросить он, но язык ему не повиновался. На грудь будто легла каменная плита. «Говори», – приказала дану.

Он сделал усилие и начал говорить. Сколько миль по реке от Камелота до Кармартена; сколько оловянных солдатиков подарил ему отец; какую еду любит Пеллинор; что из полезных ископаемых добывают в Дифеде; сколько шагов от дворца до пристани; какие букеты любит Джиневера; сколько рыцарей в королевстве; кто строил «Неустрашимый»… Воспоминания всплывали наружу мыльными пузырями и лопались, обдавая его цветами, звуками, запахами. Серые столпы менгиров терялись за ними и смыкались вокруг снова. Сверху то меркли, то разгорались зарницы. Каменные великаны переминались с ноги на ногу, земля под ними вздрагивала. Стеклянный голос дану дребезжал, обрывался на полуслове, она судорожно вздыхала и продолжала дальше. Клинок раскалился и горел изнутри багровым. От него тянуло жаром. Артур сжимал рукоять и отвечал, отвечал, отвечал. Тяжесть то накатывала, то отступала; он чувствовал себя плотиной, в которую бьется море.

«Тяни!» – вдруг крикнула дану. Он рванул Экскалибур на себя, выдергивая меч из камня, дану толкнула его в сторону, в скалу в центре ударила молния – и все стихло.

Камень посередине расколола трещина – то ли от клинка, то ли от молнии. Дану подошла к расколотому валуну, опустилась на колени, обняла камень, как живой, и что-то зашептала. Скала зашевелилась, сходясь обратно. Трещина сомкнулась. Все стало, как было.

Дану стекла на землю, привалившись спиной к валуну. Выглядела она как анатомическое пособие – сквозь прозрачную кожу просвечивали синие вены. Артуру показалось, что он видит череп. Бледные веки не закрывали глаз – зрачки и сквозь них светились белым.

Артур хотел помочь ей встать, но понял, что не может сдвинуться с места. Ему пришлось опереться на клинок, чтоб не упасть. Дану сделала успокаивающий жест. На просвет мелькнули кости в прозрачных пальцах:

– Разлом… закрыт. Мирддин… сделает остальное. – Она поднялась, опираясь о камень. – Ты… ты удержал свою землю, Артур. Ты молодец.

– Ты тоже, – сказал Артур в светящийся череп, чтобы что-нибудь сказать.

Дану вдруг захихикала:

– Видели бы дома… хотя, может, и видели… – Нимуэ опять хихикнула и послала в небо воздушный поцелуй.

– Ты в порядке? – спросил Артур. Он ни разу не видел, чтоб кто-то из дану выглядел как пьяный.

Нимуэ с усилием провела ладонями по лицу.

– Извини. Нервное. Сейчас я нас выведу.

Она вдохнула, выдохнула и взяла его за руку:

– Закрой глаза.

Артур закрыл, сделал шаг, и мир вокруг изменился.

Они стояли на вершине зеленого холма, под огромной раскидистой яблоней. Подножие холма терялось в густом молочном тумане. Было тихо. Артур поднял голову – в раскидистой кроне мешались яблоки, цветы и листья. Из-под огромных корней, журча, выбегал родник.

– Не пей ничего, – быстро предупредила дану. – И не ешь.

Сама она подошла к стволу, и Артур без удивления увидел, как она впивается в кору зубами, приникает и пьет. Сок, стекающий по стволу, был красный.

Артур лег на зеленую траву и подложил руки под голову. Было хорошо. Очень тихо.

Вдруг раздался знакомый голос:

– Вот вы где! Как вы?

– Хорошо…

– Хорошо! – возмутился голос. – Тебя насквозь видно! Дай-ка я…

Стало совсем тихо. Артур подумал, что стался один. Это его не обеспокоило. Тут было слишком спокойно, чтоб беспокоиться о чем-нибудь. Ветви яблони колыхались, плавно и беззвучно, вершина кроны терялась в тумане. Можно было бы лежать на холме целую вечность.

Но голоса вернулись.

– Победой пахнешь, – это была дану.

– Люди празднуют. Надышался, – это был Мерлин.

Артур увидел над собой два лица с одинаковым выражением.

– Ччерт, – прошипел Мерлин.

– Ты себя после Дикой Охоты не видел, – сказала дану. Скелет у нее уже не просвечивал.

Я все слышу, хотел сказать Артур, но почему-то не сказал.

– Он все слышит, – сказал Мерлин. – Артур! Твое величество! Мы победили, слышишь?

Артур приподнял голову:

– Потери?

– Никаких потерь! Одного пилота контузило, но жить будет. – Мерлин протянул ему руку и помог сесть. Перед глазами заплясали радужные змейки.

– Ненавижу магию, – сказал Артур.

Мерлин засмеялся и подставил плечо, помогая ему встать:

– Пошли, твое величество, доставим тебя в Камелот. А то Джиневра с меня шкуру снимет, а она мне дорога еще.

– О боже, – выдохнула Джиневра, выбегая к ним навстречу. Золотые пряди горели на бордовом шелке. Спать она не ложилась.

– Я в порядке, – выдавил Артур.

– Он в порядке, – подтвердил Мерлин, сгружая его на постель. – Вымотался только. Посиди рядом, подержи за руку, накорми чем-нибудь горячим, и будет как новенький. – Он подумал и добавил, – Лучше всего красное вино, гранатовый сок и бифштекс с кровью. С утра, конечно.

– Вы там что, ему кровь пили? – возмутилась Джин.

– Нет, – серьезно отозвался Мерлин. – Но эффект примерно тот же. – Он глянул на часы. – Полночь миновала. Разрыв закрыт. Я на аэродром, там надо еще дела доделать. Буду завтра или послезавтра. Слышишь, твое величество?

– Ага, – ответил Артур.

Мерлин отсалютовал двумя пальцами и сгинул.

Артур ощутил, как Джин стаскивает с него куртку, и попытался сопротивляться:

– Я сам. – Он попытался подняться. Сесть вышло. Остальное нет.

– Молчи уже! – зло бросила Джиневра и вдруг прижалась к нему всем телом. – Зачем ты с ними связался, зачем ты туда полез, это не для людей!

Она была очень живая. И очень теплая. Артур поцеловал ее, куда дотянулся.

– Я король, – сказал он. – Как еще?

Джиневра с силой оттолкнула его (он потерял равновесие) и встала. Артур лежал и смотрел из-под век, как она резкими движениями запахивает бордовый халат поверх белой сорочки, туго затягивает пояс – узлом, по-мужски – снимает со стены телефонную трубку, нервно перекидывает с плеча на плечо тяжелую золотую гриву, до упора вдавливает клавиши и командует: «Доктора. Срочно».

Потом пришел врач, подтвердил то, что сказал Мерлин, и ушел.

Потом Джиневра обняла его.

– Я так напугалась за тебя.

Артур ухмыльнулся:

– Знала, с кем связывалась.

У него было странное чувство, что он потерял или забыл что-то важное, но он никак не мог понять, что именно.

– Джин, – уже проваливаясь в сон, спросил он. – У тебя какие цветы любимые?

– Лилии, ты же знаешь, – удивленно ответила она.

– Лилии, – повторил Артур. – Точно.

С неба падали белые хлопья. Камелот будто завернули в вату. На карнизе за окном лежал толстый слой снега. На снегу босиком стояла дану, и даже смотреть на это было холодно.

Артур взял кочергу и пошевелил огонь в камине – дрова весело затрещали. Он приказал развести огонь, несмотря на раннее утро. Язычки пламени жадно облизывали поленья. Они были совсем не похожи на северное сияние над менгирами.

Хлопнула дверь – в комнату влетела Джиневра. Она швырнула на столик какую-то папку, наклонилась из-за спинки кресла, поцеловала Артура, окатив облаком духов, упала в кресло напротив, запрокинула голову – на белой шее блеснула бархотка – и вопросила в потолок:

– Долго еще?

– Сейчас-сейчас, – ответил Мерлин.

Он возился на полу, разрисовывая какими-то сложными закорючками начерченный круг. Наконец, он выпрямился, сунул мелок в карман, открыл окно, снял с него Нимуэ и перенес в кресло, стоявшее в центре круга.

– Удобно? – озабоченно спросил Мерлин.

Дану кивнула и подобрала ноги – получился клубок с глазами. Но, по крайней мере, на нее уже можно было смотреть без дрожи – девица и девица. Ну, то есть, бледная, стриженая, босая и в каком-то непонятном балахоне, но вполне безобидная. Артур вспомнил стеклянный голос и неприятное чувство, будто ледяная рука изнутри головы берется за глазные яблоки, и поежился. Все-таки вкусы у Мерлина были специфические.

Мерлин тем временем взгромоздился рядом с дану на подлокотник и торжествующе вертел головой со своего насеста. Его явно распирало.

– Давай докладывай, – сказал Артур, складывая ноги на столик перед камином.

Мерлин просиял:

– Я думал, я себе ногти отгрызу! До самых локтей. То есть, одно дело, теория, там… человек – венец творения… владыка Срединных земель… главное – воля и намерение… я прекрасно знаю, что от Дикой Охоты можно рябиновой веточкой отмахаться, хватило бы железа в позвоночнике. Но сидишь в этом штабе. Вокруг – человеческие дети… – Нимуэ хмыкнула. Мерлин не заметил. – На этих этажерках летающих, я вообще не понимаю, как они в принципе в воздухе держатся. Крылья из ткани. Внутри реечки. Пропеллер деревянный. Его надо вручную запускать, чтоб самолет вообще взлетел, представляешь? И на крыльях пулеметики такие, – он сделал неопределенный жест. – Ну, Блейз телефонировал, что началось. Пилотики по самолетам, дюжина. А я сижу в штабе с биноклем и держу физиономию кирпичом. Королевский советник, все дела. В вас я, конечно, не сомневался – сказали, что разлом будет фиксированный, значит, будет фиксированный. И руки чешутся самому взяться – вообще бы даже пыли не поднялось.

– Мы же договорились, – сказал Артур. – Нам нужна система, которая будет работать без тебя. И без меня, если уж на то пошло, – он поморщился.

Мерлин отмахнулся:

– Да знаю я! Но словами не передать насколько проще самому!

– Это смотря кому проще, – невинным голосом заметила Нимуэ. Мерлин слегка покраснел, и торопливо продолжил:

– В общем, из разлома тварь полезла – ну, хорошо, хоть одна. Фррр огнем на самолетики – и одни парашюты вниз. Я уже сижу, чуть не подпрыгиваю – черт с ним, с планом, к Кармартену я тварь точно пускать не собираюсь. Тут гляжу – нет, один наловчился – и на дракона в лоб. А твари много и не надо – развоплотился, как миленький. Все эти фир болг хлипкие. Ну, думаю, ладно – значит, есть на кого ставить. Давай мы наших доблестных пилотов пересчитывать – у кого двигатель заклинило, кто вниз попрыгал, один расшибся при посадке… но доктор обещал подлатать, говорит, все в порядке будет. В общем, произнес я им благодарственную речь от имени короны и удалился.

Артур прищурился:

– Ты? Речь?

Мерлин поднял руки:

– Такую же, как ты Королевской Гвардии тогда читал. Честная компиляция, ничего лишнего. Полночи репетировал… В целом, мои выводы такие – затея наша вполне работает; победителю дракона дать рыцаря как самому отличившемуся, подразделение поощрить, пилотов набрать побольше, пусть тренируются. Самолетики хороши тем, что их можно быстро перебросить, разлом все-таки не очень четко фиксируется. А народ с характером найтись должен, вон была же Тара, которая с голыми руками на королеву фей кидалась?

– Вообще-то, кидалась она на меня, – уточнила Джиневра.

– Но она-то об этом не знала! Опять же, что мне кажется важным, – продолжил Мерлин, – там все еще очень… молодые. Они еще пугаться как следует не умеют. И если они боятся, то боятся чего-нибудь такого… с зубами. А не как Пеллинор – гражданская война, инфляция… мор, глад, неурожай и пневмония. А потом они подрастут, демобилизуются, заживут мирной жизнью – и уже с опытом побед. Так что бояться буки под кроватью и молиться на каждый столб они уже не будут. И это нам позволит залатать все дыры на местах, откуда лезут всякие эти… культы чего попало. Причем за короткое время.

Артур кивнул:

– Хорошая мысль.

Джиневра, слушавшая его, подперев подбородок кулаком, хлопнула в ладоши:

– Нам нужен новый орден! – Она принялась загибать пальцы. – Во-первых, с большим географическим охватом. Во-вторых, с отсутствием ценза на пол, профессию и происхождение. Нам нужно решить проблемы в глуши, туда никто из белой кости не поедет, надо будет работать с теми, кто там и так живет. В-третьих, основанный на личных заслугах, связанных с борьбой с фир болг, неважно, военными методами или нет.

Артур залюбовался. Она была как поток солнца из окна.

– И как мы этот орден назовем? – спросил Артур.

Джин накрутила локон на палец и обвела взглядом комнату.

– Ммм… Орден Круглого стола? Помнишь, папа на свадьбу подарил? Ему приятно будет. Пусть символизирует… э… равенство всех участников.

Артур засмеялся:

– Решено! Мерлин, что думаешь? Вот как раз с твоего драконоборца и начнем.

Мерлин кивнул:

– Да, можно… рыцарство я ему уже пообещал, кстати. – Мерлин оживился. – Кстати, вы знаете, кто это такой бойкий оказался? – Мерлин сделал драматическую паузу, – Сиротка Ланс! Не зря мы его сюда приволокли!

– Да? – задумчиво произнесла Нимуэ. – Это хорошо… Я за него беспокоилась.

Мерлин махнул рукой:

– Отлично у него все! Как волком на меня смотрел, так и смотрит, – Мерлин ухмыльнулся. – Драндулет себе завел, гоняет почем зря.

Артур порылся в памяти:

– Это тот дикарь, которого ты тогда Пеллинору притащил?

Мирддин кивнул. Артур пояснил Джиневре:

– Это тот, который перед тобой на колени упадал.

Джиневра отмахнулась:

– Если я буду запоминать всех, кто передо мной упадал, у меня голова лопнет. – Она деловито повернулась к Мерлину. – Он симпатичный?

Мерлин задумался.

– В части ему симпатизируют, насколько я понял, – ответил он. – Он там вполне прижился.

Джиневра закатила глаза:

– Симпатичный. Красивый. Привлекательный. Фотогеничный.

Мерлин пожал плечами и посмотрел на Нимуэ.

– Ланс вполне человек по всем параметрам, – сказала дану. – Так что фотопленку он засвечивать не будет, если ты об этом.

– А какая вообще разница? – спросил Артур. – Дракону все равно, кого жевать.

Джиневра обвела всех раздраженным взглядом и начала объяснять:

– Нам нужно лицо кампании. Кто-то, кого можно поставить на плакат. Образ на плакате должен быть такой, чтобы все парни хотели выглядеть так же и все девушки хотели себе такого же. И, что важно – у них должна быть уверенность, что этого можно достигнуть. Не недосягаемый идеал, – она наклонилась вперед, мимолетно погладила его по колену и откинулась на спинку кресла обратно, – а пример, которому можно следовать. Герой, который убил дракона – это идеальный выбор.

Артур потер подбородок:

– А что, вариант.

У Мерлина сделалось такое выражение, будто у него заболели все зубы разом.

– Какие-то возражения? – спросил Артур.

Мерлин скривился.

– Я не уверен, что Ланс – подходящая кандидатура, – медленно произнес он. – Ланс идеален на своем месте и заслуживает рыцарства, но мне не нравится идея ставить его в пример окружающим. Он сражается, как смертник. Это хорошая тактика, но очень плохая стратегия. Нам не нужно, чтоб пилоты убивались во имя Камелота. Нам нужно, чтоб они ради него жили.

– Посмотри на это с другой стороны, – задумчиво произнесла Нимуэ. – Это же именно, к чему Ланс всегда стремился – защищать окружающих, сражаться с чудовищами, служить… кому-нибудь. Это его шанс. – Она подняла ресницы и зафиксировала Мерлина взглядом. Мерлин стремительно соскочил с подлокотника, прошелся по комнате, постоял, глядя в окно, и тяжело вздохнул:

– Возможно, – он развернулся на пятках и решительно заявил, – Но вы спросите его, хочет ли он сам этим заниматься. И у него должна быть возможность отказаться.

Джиневра перебросила волосы с одного плеча на другое и улыбнулась:

– Хорошо, спрошу обязательно.

Мерлин вроде бы успокоился. Способность людей отказывать Джиневре он явно переоценивал, но Артур не собирался его разубеждать. Он уже привык, что остроухие вечно придираются к деталям и раздувают из мухи слона.

Мерлин присел обратно на подлокотник и поболтал ногой:

– Я составлю список кандидатов для ордена. За последние полтора года мы много с кем сталкивались на местах, я думаю, костяк из человек этак пятидесяти наберется.

Джиневра кивнула:

– Как будет готов – сразу же давай мне. Я пока займусь вопросом, как это покрасивее оформить – геральдика, устав, девизы, церемонии, все такое.

Мерлин кивнул:

– Договорились.

Дану встала на сидении, Мерлин подал ей руку, она спрыгнула на пол, вытянула босую ногу, стерла рисунок мелом, размыкая кольцо, шагнула сквозь него и исчезла, потянув Мерлина за собой. Он небрежно отсалютовал на прощание и пропал – только фалды пиджака мелькнули в воздухе.

К таким фокусам все-таки было нелегко привыкнуть. Джиневра некоторое время смотрела на пустое место, потом передернула печами и тряхнула головой:

– С глаз долой – из сердца вон, – решительно заявила она и пересела к Артуру на колени. – Какие у нас дальнейшие планы?

– Хватит дел на сегодня, – сказал Артур.

Он точно знал, что хочет сделать. Взять Джиневру, пойти прогуляться и сосчитать, сколько шагов от дворца до пристани.

Узкая набережная была пуста. Вода в Камелоте не замерзала на зиму. Снег, выпавший утром, уже успел стаять. Нимуэ и Мирддин медленно шли вдоль канала, разглядывая лодки с причудливыми именами – «Дженни», «Везунчик», «Зверь рыкающая».

– Погоди-ка, – вдруг сказал Мирддин и коснулся окутывавшего Нимуэ заклинания. – Вот так.

Нимуэ вгляделась в изменения – он немного переделал скрывавшую ее «вуаль».

– Это немного другая версия, – пояснил он. – Сквозь нее можно общаться с людьми. Они будут смотреть на тебя и считать, что ты тоже человек. Обычный, – Мирддин довольно ухмыльнулся.

– А зачем? – спросила Нимуэ.

– Ну, например… – Мирддин в несколько шагов оказался рядом с лоточницей, ослепительно ей улыбнулся, выудил из кармана горсть мелочи, выпалил «Один, пожалуйста!» и вернулся обратно.

– Вот! – он гордо продемонстрировал ей кулек крохотных красных яблочек. – Можно взаимодействовать с людьми и при этом минимизировать эффект наблюдателя!

Нимуэ посмотрела на Мирддина. Его светлое пальто с двумя рядами пуговиц, шляпа и длинный синий шарф были такие же, как она видела на улицах, но сверху все равно было накинуто заклинание.

– Ты же старался обходиться без магии, – сказала она и взяла ранетку из кулька.

Мирддин чуть смутился:

– «Вуаль» позволяет не следить за языком. Я могу и без нее, но это утомительней.

– Понятно, – кивнула Нимуэ.

Они пошли дальше. Было странно идти с Мирддином бок о бок и не видеть его лица. У себя на озере она могла смотреть на него со всех сторон одновременно – туманом, деревьями, птицами, травами. В человеческом облике обзор был ограничен. Она очень хорошо представляла его выражение – как он, прищурившись, смотрит куда-то вперед и улыбается, уткнувшись носом в шарф. Но представлять и видеть – это разные вещи. Нимуэ подумала, что жизнь в телах требует от людей больше доверия.

Впрочем, идти между ним и рекой, чуть касаясь плечом руки, было хорошо. Их шаги, их дыхание, тихие вздохи воды в канале, чуть заметно поднимающие и опускающие лодки, сливались в единый ритм.

Мирддин тронул ее за локоть.

– Почти пришли. Я хочу показать тебе одно место. Думаю, тебе понравится, – он подвел ее к барже, выкрашенной в зеленый цвет, и показал на название.

«Слова на воде». Нимуэ засмеялась.

У входа в лодку в раскладном кресле сидел человек в толстом рыболовском свитере, с трехцветной кошкой на коленях, и читал какой-то томик, отставив его в сторону на вытянутой руке. Рядом на лотке были разложены книги в пестрых обложках и возвышался картонный щит с надписью «Глинтвейн». Пластинка в проигрывателе рассыпала какой-то фокстрот, щедро пересыпая его шипением.

– Привет, Док! – весело сказал Мирддин.

Они обменялись рукопожатием.

– Есть что-нибудь новенькое? – спросил Мирддин.

Док блеснул глазами.

– Новенькое – нет. А вот старенькое…

Он аккуратно снял с себя кошку («Тихо, Присцилла!») и скрылся в недрах лодки.

Мирддин обернулся к Нимуэ и сделал знак следовать за ним.

У самого входа возвышалось потертое красное кожаное кресло. В дыре на подлокотнике виднелась набивка – желтая и ноздреватая, как губка. Вдоль стен теснились шкафы с книгами и стоял тонкий, чуть слышный запах отсыревшей бумаги. На полу лежал лоскутный коврик. В углу стояла чугунная печка, и рядом с ней на табуретке – начищенный до блеска медный чайник. Из чайника торчали астры. Вдоль борта тянулось окно, и сквозь него было видно, как по каналу плавают пестрые сердитые утки.

Нимуэ села за узкий стол без ножек – столешница просто поднималась вбок от стены – обняла колени и прислонилась спиной к стенке шкафа. Лодка чуть покачивалась. Было неожиданно уютно. Все поверхности были заставлены книжицами в потертых пестрых обложках.

Мирддин и Док перебирали что-то на полках, перебрасываясь репликами:

– Давненько тебя видно не было. Что, все там же пыль глотаешь?

– А куда я денусь?

Док хмыкнул:

– Смотри, пошлют тебя куда-нибудь. В чисто поле. Сличать карты с местностью и проверять правдивость описаний. Королевская служба – она такая.

– Да уж представляю!.. – Мирддину происходящее явно доставляло огромное удовольствие. – Сумрак… внезапное незадокументированное болото неизвестного радиуса… а ты стоишь столбом посередине и лихорадочно пытаешься понять смысл всего сущего, а в особенности – как ты сюда попал и что происходит. Из кочек торчит клочковатая трава, белеют кости твоих предшественников и романтически звенит комарье на пределе слуха.

Док фыркнул:

– Ты это прям как по опыту описываешь.

– Нну… – Мирддин почесал бровь, – потом меня поцеловала прекрасная дева и я проснулся. – Он выпрямился и подмигнул Нимуэ поверх доковской головы. Нимуэ прикусила палец, чтоб не рассмеяться вслух. – С тех пор, – подытожил он торжественным тоном, – я старательно смотрю в лицо действительности.

Док обернулся и посмотрел на Нимуэ поверх очков. Она совсем забыла, что человек может ее заметить.

– Ага, – пробормотал он, видимо, удовлетворившись осмотром. – Глинта вам сделать?

– Давай, – кивнул Мирддин. Он втиснулся за стол напротив Нимуэ и продемонстрировал ей добычу – ветхий пожелтевший атлас с кругами от кружек на обложке. – Видишь? Тут продают подержанные книги. Те, что кто-то один раз прочитал, и больше не хочет. Не выкидывать же их? Понимаешь, у людей не как у нас. Они не берут информацию прямо из Аннуина. И коммов или синтезаторов у них нет. Чтобы прочитать книгу, нужно, чтобы кто-то ее сначала сделал. Руками. – Он погладил атлас, как кошку. – Это будто держать в руках чье-то материализованное время. Часы чьей-то жизни.

Нимуэ обвела взглядом лавку.

– Тут все такое… бессистемное. Это специально?

Мирддин покачал головой:

– Это как везде в Срединных землях. Ресурс всегда ограничен и неструктурирован, и приходится довольствоваться тем, что есть. Книг это тоже касается. – Он хмыкнул. – Знаешь, я даже не представлял, что бывает информационный голод, пока не начал жить у Блейза. Я очень старался жить, как люди. Даже комм не взял. У Блейза была неплохая библиотека, но она за неделю кончилась.

– И что ты делал?

– Считал. Закрывал глаза и вычислял пи. По крайней мере, можно было не бояться, что оно кончится, – Мирддин скорчил рожицу. – И мне сразу начинало казаться, что я дома… А потом Блейз заметил, что я как-то часто залипаю со взглядом в стену, и устроил мне головомойку. То, что людям нормально, нам не подходит.

И наоборот, подумала Нимуэ.

– Я беспокоюсь за Артура, – сказала она вслух.

Мирддин немедленно подобрался:

– Почему?

– Ты знал, что каждый раз, когда человек что-то вспоминает, воспоминания переписываются заново?

Мирддин покачал головой.

– И я не знала, – сказала Нимуэ. – Я постаралась восстановить все, как было, но… это сложно. Он потерял много сил. Люди не созданы для сражений в Аннуине. Я не представляю себе человека, который справился бы лучше, чем Артур, но даже Артуру невозможно держать на себе Камелот в одиночку. Его… просто размывает. Боюсь, второго раза он не выдержит.

– Значит, второго раза не будет, – отрезал Мирддин.

Нимуэ согласно кивнула.

– План такой – передислоцировать менгиры и использовать их в качестве резонаторов, – она взяла горсть ранеток и принялась отмечать места на карте. – И нужно подумать, как связать их с образом Артура, Камелота и человеческим сознанием.

Мирддин вывернул шею, чтоб посмотреть на карту с ее стороны:

– Это просто. Королевская статуя на главной площади и менгир в качестве постамента. Старая добрая человеческая традиция.

– Отлично, – сама она бы не додумалась. – Это прикроет Камелот с Аннуина и без нас.

– На случай прорыва всякой разной мелкой нечисти у нас будут рыцари, – Мирддин прикусил губу. – До следующего Самайна год. В идеале было бы к этому времени найти основное гнездо и зачистить. – Он недовольно зашипел. – Черт, это как минимум еще одно сражение. Мы не справимся без Артура.

– Нужно сделать так, чтоб он не терял силы, – сказала Нимуэ. Она поморщилась. – Я пыталась искать информацию… Есть масса записей о том, как люди сражаются в Аннуине, но… – она передернула плечами.

– «Сезонные короли»? – спросил Мирддин.

Нимуэ кивнула. Древние племена избирали королей на год и затем отправляли их сражаться. Короли побеждали… но не возвращались.

– Не вариант, – подвел черту Мирддин. И, подумав, добавил, – Не рассказывай ему об этих методах, пожалуйста. Ты же его знаешь. Он в любом случае рискнет.

– Хорошо, – сказала Нимуэ. – Или мы находим способ его защитить – или обходимся локальными мерами вроде рыцарских патрулей.

Подошел Док с двумя дымящимися стаканами в тяжелых металлических подстаканниках. От вина шел пар, пряно пахло гвоздикой, корицей и кардамоном.

– С подружкой сегодня? – подмигнул он Мирддину.

– Ага, – радостно подтвердил Мирддин. – Учились вместе.

Док повернулся к Нимуэ.

– Да? И что вы вместе изучали?

Нимуэ слегка растерялась. Она совсем не представляла, кого именно человек видит на ее месте. Но он смотрел на нее дружелюбно и с любопытством, не так, как обычно на нее смотрели люди, если видели. Нимуэ постаралась сформулировать ответ получше.

– Практическую теологию и анатомию, – вежливо ответила она.

У Мирддина затряслись плечи от сдерживаемого смеха. Док выпучил глаза и тоже засмеялся:

– Палец в рот не клади, а?

– Не то слово! – гордо подтвердил Мирддин.

– Ладно, – сказал Док, – Не буду вам мешать. Если что – я снаружи.

Палуба скрипнула под его сапогами, и вскоре снаружи опять раздалось шипение пластинки.

Мирддин проводил его взглядом и повернулся к Нимуэ.

– Их тут трое совладельцев, Кэп, Проф и Док. Кэп владеет кораблем, Проф подбирает книги, у него еще один магазинчик, «Слова на улице». А Док ведет хозяйство.

– Забавный, – сказала Нимуэ. Док ей понравился.

Мирддин чуть подался вперед и взял ее за руку.

– Ты столько делаешь для Камелота… и не понимаешь, насколько. Срединные земли – это не только земли, и реки, и травы, это еще люди. Много отдельных людей, таких как Док.

Нимуэ покачала головой.

– Я делаю это не для них.

– Но они есть, – настойчиво сказал Мирддин. – Это все равно имеет значение. – Он не раз пытался передать ей свое видение людей, но едва они разрывали мысленный контакт – это впечатление исчезало, не оставляя и следа. Но Мирддин не оставлял попыток. – Люди, они… – он поискал сравнение, – как снежинки. Очень хрупкие; очень разные; ты можешь в целом сформулировать законы, по которым они формируются и развиваются, но почти невозможно предсказать детали в каждом конкретном случае. – Он пожал плечами и беспомощно улыбнулся. – Я не знаю, как объяснить. Это просто красиво.

От улыбки у него все черты смягчились, будто по каллиграфической линии провели мокрой кистью.

Он был такой восхищенный. Нимуэ было очень жалко, что она не может разделить его зачарованности. Нимуэ показалось невежливым произносить это вслух, но она поймала взгляд Мирддина и поняла, что ему все ясно. У него мелькнуло такое же выражение, как на холме Эйлдон, под древом всех миров. Будто он гораздо младше и гораздо старше ее, одновременно, и смотрит разом из прошлого и будущего – и видит ее полностью, не как сущность, а как процесс, растянутый во времени. Нимуэ смутилась. Мирддин сделал извиняющийся жест, улыбнулся и отвел глаза.

Нимуэ провела пальцем по краю стакана. Стакан тоненько запел.

Есть вещи, которые невозможно разделить, как бы ни хотелось. Это тоже можно было только принять, как многое другое. По большому счету, ей был нужен всего один человек из всего человечества. Тот, ради которого ей имело смысл выходить из Аннуина. Человек создан так, чтобы вмещать в себя все; и Мирддин Эмрис вмещал для Нимуэ весь мир людей. Нимуэ посмотрела на Мирддина – он хмурился на карту, подперев щеку, и, не глядя, рассеянно катал горсть ранеток по столу.

Нимуэ тихо засмеялась. Как она раньше не подумала, что можно экстраполировать? Не один Мирддин Эмрис способен вместить в себя Камелот; и не она одна ходит в Аннуине. То, что их соединяло, было встроено в природу вещей, а законы природы распространяются на всех одинаково.

Нимуэ привстала, перегнулась через стол и поцеловала Мирддина в переносицу. Мирддин вздрогнул и очнулся.

– Я знаю, что можно сделать, – сказала Нимуэ.

Джиневра проснулась от жажды – внезапно и полностью. Она щелкнула ночником. Артур чуть сопел носом, разметавшись, на скуле блестела дорожка пота. Она нашарила на полу смятый комок шелка, набросила на плечи и запахнулась. Из приоткрытого окна тянуло холодом, и от сквозняка трепетали шторы. Она подошла к столу и налила себе воды из графина, тускло блеснувшего в лунном свете. Джиневра выпила полный стакан – залпом, запрокинув голову, и легла обратно.

Она проснулась от жажды – внезапно и полностью. Щелкнула ночником. Артур чуть сопел носом, разметавшись, на скуле блестела дорожка пота. Нашарила на полу смятый комок шелка, набросила на плечи и запахнулась. Из приоткрытого окна тянуло холодом, и от сквозняка трепетали шторы. Она подошла к столу, взяла графин, тускло блеснувший в лунном свете, и тут же выронила – в темном углу комнаты стоял призрак.

Джиневра выхватила «беретту» из ящика, прицелилась двумя руками и выстрелила. Пуля вылетела, оставляя за собой дымный след, и канула сквозь призрака в темноту. Белая фигура шагнула вперед и сделалась четче. Джиневра узнала дану.

Дану выставила ладони вперед.

– Это сон, – сказала она. – Не бойся. Нужно поговорить.

– О чем? – неприветливо спросила Джиневра поверх пистолета.

– Об Артуре, – ответила дану.

Она дернула ладонью вверх – и обстановка вокруг рывком изменилась. Джиневра вздрогнула. Они стояли на берегу озера под соснами. Треугольная гора четко отражалась в воде.

– Так будет удобней, – пояснила дану и подняла прозрачные глаза на Джиневру. Бледное остроскулое личико казалось бы детским, если б не выражение. Как у хирурга. – Извини, пожалуйста, за вторжение. Но это важно. Я обращаюсь к тебе, потому что ты ближе всех к Артуру. Как ты к нему относишься?

– Я его люблю, – сказала Джиневра.

Дану прикусила губу и вздохнула:

– Люди… называют этим словом много разных вещей. Я очень плохо это понимаю. Ты знаешь, кто он? Ты желаешь ему добра?

Джиневра сунула «берету» в карман халата и скрестила руки на груди.

– Идиотский вопрос.

Дану опять успокаивающим жестом подняла ладонь.

– Как ты помнишь, у нас у всех общие цели. Я хочу восстановить целостность Срединных земель. Мирддин Эмрис хочет остановить Дикую Охоту. Артур хочет защитить Камелот и его жителей. Нюанс заключается в том, что Артуру приходится для этого иметь дело с… – она поискала нужное слово. – Вы, люди, называете это магией. Аннуин, локусы, Великие пустоши – это места, в которых действуют только истинные стремления и истинные чувства. Как во снах. Вот как ты увидела что-то опасное и начала стрелять. – Дану отчего-то развеселилась и тут же посерьезнела. – Но в таких местах легко заблудиться. Легко забыть себя. Они очень много дают, но и забирают много. Артуру нужно что-то, что будет связывать его со Срединными землями даже тогда, когда он об этом не думает. Я полагала, что Камелота в целом будет достаточно – но, как выяснилось, это не так… Нужен кто-то, кто будет его помнить, лично его, а не символ и не свою собственную иллюзию. Будет его ждать. И нужно, чтоб это работало в обе стороны. Артуру нужен кто-то, ради кого он будет возвращаться. Без этого он теряет слишком много сил. Так что мне нужно, чтобы ты ему помогла или назвала кого-то еще, к кому я могу обратиться.

– Кроме меня? – Джиневра презрительно фыркнула. – Что нужно делать?

– Думай о нем, – сказала дану.

Джиневра представила себе Артура. Как она в первый раз его увидела. Какой он был светловолосый, голубоглазый, белозубый принц из сказки, и как они неслись верхом через поле, и как она, задыхаясь от азарта и припадая к гриве, обставила его на полкорпуса – просто чтобы не задавался.

Как он радуется, как он злится, как подхватывает ее на руки, как отдает приказы – весело и яростно, так что его сразу хочется целовать. Какой у него шрам на боку, слева, о котором он коротко сказал «с детства», и ей пришлось выкрасть медкарту, чтобы узнать, что это с того дня, как Утер и Игрейна разбились на машине.

Как у него вечно рвется рукав по шву, потому что он подскакивает и подтягивается на притолоке, или перепрыгивает через ограждение и оказывается в самом центре толпы, вызывая инфаркт у охраны. Как он вспыхивает и тут же остывает. Какой у него бывает самодовольный вид, который бесит и смешит одновременно.

Как его приносят полумертвого, и он лежит, гордый своей победой и обессиленный, и смотрит на нее так, что обрывается сердце, а она почти ненавидит его за то, что он всегда бросает ее ради своих сражений, ни на гран не чувствуя себя виноватым, а она не может ни пойти за ним, ни прижать к себе и не выпускать, никуда, никогда. Как всегда внутри него высится нерушимое «Камелот, Камелоту, о Камелоте». Как он забывает себя ради Камелота. А ради нее – нет.

Когда-то, еще в самом начале, она сняла Экскалибур со стены. Клинок с шелестом скользнул из ножен, неожиданно удобно ложась в ладонь. Она обхватила эфес покрепче и в шутку выставила перед собой: «Защищайтесь, сэр!»

Артур молча подошел – так близко, что острие уперлось ему в грудь, пропоров рубашку. Она застыла, зачарованно глядя, как на белой ткани проступает алая точка. Артур протянул руку, стянул с ее шеи шелковый шарф и подбросил вверх. Шелк, трепеща, опустился вниз и стек по лезвию, распавшись на две половинки. Артур аккуратно вынул Экскалибур из ее рук и повесил на место.

Весь он был как этот церемониальный меч. Все видят, как он сияет, и никто не понимает, как об него можно пораниться.

Треугольная гора начала дрожать и расплываться перед глазами. Джиневра резким движением вскинула голову. Не хватало еще расклеиться на виду у этой.

– Ага… – задумчиво произнесла дану. – Допустим, так.

Джиневра обнаружила, что держит в руках ножны на золоченой перевязи – из светлой кожи, со сбегающим вдоль корпуса узором из узлов и спиралей, завивающихся, как локоны. Кожа была теплой на ощупь. Против воли Джиневра залюбовалась дорогой и красивой вещью.

Из воздуха вышел Мерлин, длинный и ломкий, как паяц. Джиневра вздрогнула.

Мерлин коротко кивнул ей:

– Ваше Величество, – и широко улыбнулся дану. – Ну, как успехи?

Дану радостно обернулась:

– Отлично! Ты нашел Артура?

– Ага. А вы как?

– Смотри, что вышло!

Мерлин уставился на ножны.

– Ух ты! – выдохнул он. – Какая архаика!

– Я и подумать не могла, что тождество может работать в обе стороны! – защебетала дану. – Не только Эскалибур ассоциируется с Артуром, но и наоборот! И вообще, смотри, как красиво выходит, с комплементарным набором образов работать гораздо легче!

Мерлин почесал бровь:

– А что, логично. Классическая пара. Анод-катод, все такое…

Джиневра начала раздражаться.

– Я все еще здесь, – ледяным тоном напомнила она. – Извольте или говорить по-человечески, или вести свои беседы где-нибудь за пределами моей головы.

Мерлин поднял вверх ладонь:

– Мы всего лишь восхищаемся.

– Смотри, – начала пояснять дану, – Экскалибур, доставшийся Артуру от Утера, это физически существующая вещь. Экскалибур, которым Артур пользуется в… – она поискала нужное слово… – в заколдованных местах – это информационный объект. Символ, выражающий волю Артура и его намерения. Он реален, но не имеет физического воплощения. И человеческому сознанию гораздо легче взаимодействовать с Аннуином именно таким способом. С помощью ярких образов. Точно так же, как меч выражает намерения Артура, ножны выражают твои собственные. Это комплементарные образы. Ясно, да?

Вот же наказание, подумала Джиневра.

– Еще раз, – сказала она. – Простыми понятными словами не длиннее двух слогов.

Мерлин опять поднял ладонь:

– Все просто. Мечу нужны ножны. У тебя они есть. Хочешь помочь Артуру – можешь их ему отдать.

Невозможно было понять, всерьез он или издевается.

– Прежде всего, – резко сказала Джиневра, – я хочу, чтобы вы оставили нас в покое и не таскали Артура черт знает куда. Людям не место в Аннуине.

Мерлин покачал головой:

– Аннуин включает в себя весь мир. И Камелот тоже. – Он сделал шаг и навис над ней. – Все, что ты видишь, все, с чем ты взаимодействуешь каждый день – это тоже Аннуин. От него нельзя сбежать. От него нельзя укрыться. Нельзя перестать быть частью тварного мира. Нельзя перестать выбирать. Можно только выбрать правильно.

По спине у Джиневры прошел холодок. Вздор, подумала она. Я сплю.

– Ладно, – сказала она. – Хорошо. Я хочу помочь ему.

Мерлин вынул из кармана клубок, бросил на землю – и он покатился, разматываясь в тропу. Тропа была черная, антрацитовая, и в ней, как в ночной реке, дрожали звезды, которых не было над ней сверху.

– Вам туда, Ваше Величество, – сказал Мерлин.

Джиневра поджала губы и шагнула на тропу. Тропа чуть дрогнула под ее ногой, как батут. Джиневра бросила взгляд через плечо. Мерлин отсалютовал ей двумя пальцами. Дану стояла рядом с ним, склонив голову к плечу. По ее лицу ничего нельзя было прочитать. Джиневра вздернула подбородок, покрепче сжала ножны и зашагала вперед.

Пульс зачастил, как перед выходом на сцену, но испугаться как следует она не успела. Тьма отдернулась, как занавес, и она увидела каменные столпы, собранные в круг. В центре круга был Артур.

Он стоял спиной к ней, сцепив руки на затылке и запрокинув голову в высокое небо. По небу распласталось северное сияние – зыбкие, широкие полотнища света, наискось прочерченные метеоритами.

Она подошла ближе. Артур вздрогнул, обернулся и нахмурился.

– Зачем ты пришла? Уходи. Тебе здесь опасно.

– Тебе тоже, – сказала Джиневра, подходя.

– Я – король, – ответил Артур. – Это мой долг.

– А я – королева. Ты без меня пропадешь.

– Кто тебе сказал? – резко бросил он.

Джиневра усмехнулась:

– Эти твои… советники.

Прежде, чем он нашелся, что ответить, она протянула ему ножны:

– У меня для тебя подарок.

Артур оглянулся через плечо. В центре каменного круга высился камень. Из камня торчал меч – вертикально вверх; стальное лезвие сияло, отражая звездный свет. От крестовины вниз падала тень – как в солнечных часах.

Экскалибур, поняла Джиневра. Ей стало неуютно. Она протянула ладонь и развернула Артура к себе. Он повернулся – без обычной улыбки. В его зрачках стояло темное небо. Он никогда не был таким далеким. Джиневра привстала на цыпочки, надела ему через голову золоченую перевязь и прижалась к его груди.

– Чтобы ты всегда побеждал. Чтобы ты всегда возвращался. Целый и невредимый. Назад, ко мне.

Артур провел рукой по ее спине, успокаивая. Потом развернулся, шагнул к мраморной глыбе и вынул меч из камня – легко, без усилия. Провел ладонью по лезвию – так, что Джиневра прикусила губу до боли. Вложил меч в ножны и обернулся к ней.

– Джин, ну, конечно, я вернусь! Как я без тебя?

Она проснулась от того, что на веки лег яркий луч. Джиневра вскинула ладонь, защищаясь. Последний сон испарялся из сознания, как лужа под солнцем. Что-то там было… Артур. Экскалибур. Какая-то нечисть… От сна осталось тревожное послевкусие. Джиневра отогнала его усилием воли. Переживания последних дней не могли не оставить отпечатка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.