Наталья Кочегарова
Недоставленное письмо

Она еще не успела заснуть, когда раздался телефонный звонок. Не зажигая света в полутьме летней ночи, взяла трубку. «Приезжай! Я не могу остановить кровь!» – и все, сна как не бывало. На ходу натягивая майку, бросилась в кухню, достала из домашней аптечки шприц и ампулы, аккуратно положила их в рюкзак. Затем, метнувшись обратно в спальню, сдернула со спинки стула штаны-карго, в одном из бесчисленных карманов которых привычно звякнули ключи от машины. Закинув на плечо рюкзак, выбежала к лифту и, только почувствовав под босыми ногами холодный кафель пола в коридоре, немного пришла в себя. Чертыхнувшись, вернулась, сунула ноги в мокасины и даже бросила взгляд в темное стекло зеркала, тускло блестевшее отраженным светом уличных фонарей никогда не спящего города. Потом быстро закрыла за собой дверь опустевшей квартиры и уже почти без паники стала спускаться к машине. Ночь, дороги свободны, через четверть часа она должна быть на месте…

Поезд шел в Крым. Утренний, по-осеннему полупустой, он постепенно набирал ход, следуя по маршруту «Москва-Симферополь». Нина стояла в коридоре вагона у приоткрытого окна, смотрела, как мелькают за стеклом разноцветные деревья лесозащитной полосы, и тихо радовалась. Еще бы! Впереди неделя отдыха на берегу моря! Это ли ни счастье?! Предвкушение отпуска уже само по себе доставляло ей удовольствие – она очень устала. Устала настолько, что ей была приятна ленивая мысль о том, что вот сейчас, через минуту-другую она войдет в пустое купе, задвинет за собой тяжелую дверь и займет свое законное место согласно купленному билету. И потом часа три сможет вообще не двигаться: просто сидеть, слушать стук вагонных колес и смотреть в окно – до самой Тулы, до первой остановки скорого поезда никто не нарушит ее покоя.

А ведь когда-то Нина не выносила поезда: в Симферополь – только самолетом! Двадцать часов в купе казались ей небольшим сроком лишения свободы, и время тянулось так медленно, как будто она действительно находилась в заключении. Совсем другое дело выйти из дома ранним утром, поймать такси до Внукова и любимым рейсом Аэрофлота № 1645 отправиться в полет. Два часа – и вот под крылом самолета Крым, который с высоты кажется островом, со всех сторон окруженным «самым синим в мире» Черным морем. Правда, в те времена мало кому из пассажиров приходила в голову мысль о весьма вероятной опасности такого способа перемещения в пространстве, да и стоимость билета на самолет не поражала воображение. И уж совсем невозможно было представить себе автомобильную пробку на дороге в аэропорт лет двадцать назад…

Однако это было давно, и за прошедшее время переменилось все: и окружающий мир, и она сама, Костромина Нина Николаевна. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что внешне она мало изменилась с тех пор как, дорастив дочь до школьного возраста и сдав ее на попечение любящей бабушки, вышла на работу в свою контору, где и трудилась до сего дня. Все еще стройная, с длинными темными волосами, небрежно разбросанными по спине, благодаря туго натянутой на высоких скулах коже, Нина легко могла сойти за старшую сестру теперь уже взрослой Алены, что было особенно заметно, когда они с дочерью менялись одеждой в хорошо знакомой каждой женщине ситуации «нечего надеть».

Этот несложный маневр удавался им не всегда, потому что Алена была похожа на отца, точнее, на его мать: довольно высокая, с копной светлых волос, дочь и мастью, и статью пошла в Маргариту Григорьевну, которая в свое время была очень привлекательной женщиной – во всяком случае, именно такой она запомнилась Нине. Кроме внешности сексапильной блондинки голливудского типа, правда, в несколько менее ослепительном варианте, Алена унаследовала и некоторые черты характера Марго, к большому сожалению Нины. Но тут уж ничего не поделаешь, и потом, все-таки ей удавалось ладить с дочерью, что совсем неплохо по нынешним временам.

Стоя напротив открытого окна, Нина слегка поежилась от порыва свежего ветра и попыталась запахнуть полы «камуфляжной», по презрительному определению мужа, куртки – эту «джинсовку» от «Хьюго» вчера, что называется, скинула с плеча Алена, когда заехала проведать родителей. Мало того, что Иван десантного шика Босса не одобрил, Нине куртка была еще и тесновата, но без нее дорожная экипировка – черная кофта с капюшоном, из-под которой выглядывала майка цвета хаки, и любимые светлые штаны с множеством карманов, незаменимые в путешествии, особенно на поезде – была бы незавершенной: все-таки осень. И вот теперь введенные в заблуждение таким молодежным «прикидом» неугомонные пассажиры, пытаясь протиснуться мимо Нины по узкому коридору вагона, обращались к ней со словами: «Девушка, позвольте пройти!» Вскоре ей все это надоело, и, закрыв окно, она вернулась в купе.

Рюкзак Нина забросила на верхнюю полку, сумку с вещами положила в багажный ящик, и, скинув кроссовки, с удовольствием забралась с ногами на полку «повышенной комфортности», как было написано в билете. Почти целые сутки не надо будет никуда торопиться, не придется никуда успевать самой, или, что еще утомительнее, ждать кого-то, не надо никому звонить, ни о ком беспокоиться, ни перед кем отчитываться, да и вообще, ничего не надо делать! Можно считать, что отпуск уже начался – время пошло! Это же не какой-нибудь тур в Египет или Турцию с чартерным рейсом малоизвестной, гарантирующей непременную задержку рейса авиакомпании, утомительной процедурой прохождения пограничного контроля босиком и предвкушением борьбы с персоналом отеля за возможность поселиться именно в том номере, который человек оплатил за месяц до поездки (а ваучер получил накануне вылета).

Впрочем, Нина крайне редко прибегала к услугам тур-агентств, расплодившихся в огромном количестве по всему городу. Когда большинство друзей и знакомых уже вкусили радостей туристического бума, она с увлечением рассматривала красочные фотографии, слушала восторженные рассказы о чудесном времяпрепровождении в комфортабельных отелях и на бесконечных песчаных пляжах, а также о необыкновенно интересных экскурсиях. Но семья Костроминых долго не могла позволить себе отдыха за рубежом: сначала не было денег, потом надо было в первую очередь обеспечить отдых ребенка на каникулах, потом начались проблемы со здоровьем. А когда, наконец, Нина вдвоем с Иваном (Алена уже предпочитала отдыхать без родителей) выбрались в Хорватию, стало понятно, что из всех заграничных радостей по-настоящему им нужно только море.

Нет, в Хорватии Нине очень понравилось, но, в общем-то, это отпускное удовольствие оказалось не из дешевых, и по соотношению цена/качество отдых в Крыму был гораздо привлекательнее. Да и не только в деньгах дело: у причудливо изрезанных хорватских берегов в окрестностях дивного города Пореча прозрачные воды Адриатики были безжалостно перечеркнуты сеткой ограждений из пенопласта – зоны купания отделены от судоходных фарватеров. Понятно, что все это делалось по соображениям безопасности отдыхающих из-за обилия катеров, сновавших от одного живописного острова к другому, но Нину, привыкшую к бескрайним черноморским просторам с одинокими ржавыми буйками, изредка встречавшимися на акваториях пляжей, такие предосторожности раздражали. То ли дело в Рабочем Уголке – плывешь себе прямо за горизонт, слева нежится в утреннем солнце Алушта на фоне окутанной романтической дымкой горы Демерджи, справа высится покрытая зеленью леса уютная Шатер-гора, а если обернуться, то кажется, что прямо над морем парит в синем осеннем небе любимый Нинин пансионат «Дружный».

…Этот пансионат Костромины открыли для себя случайно еще в начале 90-х, в то самое время шоковой терапии, которое большинство россиян вспоминает с содроганием. В Крым той осенью рискнули поехать только благодаря Нининой тетке, которая после смерти мужа вернулась из Алушты в родное Подмосковье. Она договорилась с одной из своих бывших коллег по бухгалтерскому цеху, что Костроминых устроят на базе отдыха авиационного завода прямо по приезде, без предварительной оплаты путевок, так что им оставалось только купить билеты на поезд, цены на которые не успели подняться на недосягаемую для семейного бюджета высоту.

В ту пору Нина еще питала теплые чувства к отечественной авиации и сохраняла стойкую неприязнь к железной дороге. Поэтому, когда после суточного пребывания в вагоне поезда и полуторачасового переезда через перевал на троллейбусе она увидела симпатичное белое здание под крылом самолета, который, правда, никогда не смог бы взлететь, поскольку был прочно закреплен на постаменте в центре территории базы отдыха, Нину охватило чувство радости, знакомое всем путешественникам, возвратившимся домой. Однако длилось оно недолго – никто из персонала базы не хотел заниматься вновь прибывшими постояльцами, несмотря на предварительные договоренности и врученные московские гостинцы.

Костромины оставили свой небольшой багаж в камере хранения и отправились обследовать местность предстоящей дислокации, причем Иван с Аленой решили прогуляться по парку к морю, а Нина ринулась в корпус. Результаты ее разведки были неутешительны: максимум комфорта был в коридоре – там лежала красная ковровая дорожка, но информация, полученная от меланхоличной девушки, направлявшейся по этой самой дорожке в свою комнату, расстроила Нину всерьез. В ответ на вопрос: «Как обстоят дела с горячей водой?» девушка с усмешкой ответила, что и холодная бывает не всегда, и гостеприимно распахнула перед Ниной дверь трехместного номера. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что отпуск, видимо, будет испорчен ненавязчивым сервисом курортного заведения.

Несмотря на то, что денег с Костроминых в этом заведении еще никто не взял, талоны на обед им все-таки выдали, наверное, все же сыграли свою роль их скромные дары. Так что добытой информацией члены дружной семьи отпускников делились за столом без скатерти, держа в руках алюминиевые вилки и пытаясь разжевать кусочки жилистого мяса, проходившие в меню «столовой заводской» под названием «поджарка с гречневой кашей». И глядя на то, как дочь тоскливо ковыряет скользкой вилкой сомнительную еду, на порядком растрепанную белобрысую Аленину косу, которую придется мыть в холодной воде, если, конечно, повезет, Нина поняла, что не вынесет предстоящего отдыха. Она решительно встала из-за стола, и, бросив на ходу: «Ждите меня у камеры хранения!», быстрыми шагами направилась к выходу.

Еще когда Костромины только спускались с троллейбусной трассы к базе отдыха, Нина обратила внимание на пятиэтажное здание с явно просматривавшейся в торце шахтой лифта и просторными лоджиями, расположенное чуть выше по склону, чем их предполагаемое пристанище. И хотя вход на территорию этого пансионата был свободным, огромные окна просторного холла были закрыты занавесками то ли от южного зноя, то ли от нескромных взглядов редких прохожих. Одним словом, чувствовалось что-то неуловимо-номенклатурное во всей окружающей обстановке, но Нине уже было все равно, она толкнула тяжелую дверь и вошла. И сразу поняла – это именно то, что им было надо.

В холле с мраморным полом стоял внушительных размеров стол, вокруг которого были аккуратно расставлены солидные стулья – вполне можно было провести небольшую конференцию. Вдоль стен располагались довольно громоздкие кресла, чередуясь с какими-то тропическими растениями, которые выглядели заботливо ухоженными в своих объемных деревянных кадках. В общем, царила атмосфера солидного партийно-хозяйственного санатория эпохи развитого социализма, которой не так давно пришел конец, по крайней мере, на территории Российской Федерации. А в застекленном «аквариуме» восседала на месте дежурного администратора пышнотелая блондинка с ярко накрашенными губами и неожиданно чеканным греческим профилем, приветливо улыбнувшаяся вошедшей Нине, слегка оробевшей от такого великолепия.

«Здравствуйте! Могу я вам чем-нибудь помочь?» – в тишине безлюдного в тихий час холла раздался хорошо поставленный голос профессионального административного работника. Нина собралась с духом и твердо заявила, что ей нужен трехместный номер со всеми удобствами. При этом взгляд ее был прикован к объявлению с графиком подачи горячей воды: час перед завтраком, час перед обедом и два перед отбоем – в Крыму с водой всегда были проблемы, но здесь, похоже, нашли решение. Блондинка снисходительно проследила за направлением взгляда Нины и с достоинством произнесла: «У нас есть свободный трехместный номер со всеми удобствами. Мебель красного дерева, холодильник, телевизор, лоджия с видом на горы. Вас устроит?»

После только что увиденного на соседней базе отдыха более чем скромного уклада быта «граждан отдыхающих» Нине на какой-то момент показалось, что администратор издевается над ее чрезмерными запросами, но блондинка продолжала благожелательно улыбаться в ожидании Нининого согласия – от такого предложения невозможно было отказаться! В этот момент к стойке дежурного подошла пара отдыхающих в этом пансионате – одного взгляда на свежевымытые волосы сдававшей ключ женщины оказалось достаточно, чтобы Нина быстро сказала: «Да, вполне. Можно расплатиться рублями?» Но тут выяснилась, что в теперь совсем уже заграничном Крыму родная российская валюта не в почете, и ее надо обменять на местные деньги.

Заручившись согласием администратора оставить номер за ней, Нина бросилась на поиски Ивана и Алены. Муж терпеливо сидел на скамейке неподалеку от камеры хранения, дочь спала, пристроив голову на отцовские колени. Окончательно растрепавшаяся Аленина коса свисала почти до самой земли, но это уже не особенно заботило Нину – блага цивилизации были рядом! Осталось сделать одно небольшое усилие, чтобы обменять казавшиеся такими настоящими рубли на сомнительные картонки под названием «карбованцы». Но тут неожиданно проявил осторожность обычно довольно безалаберный Иван: «Нина, ты с ума сошла! Ты хочешь обменять почти все наши деньги неизвестно на что! А вдруг тебя обманут? Ты ведь не сможешь отличить подделку от настоящих денег! Впрочем, это даже не деньги, а талоны какие-то!» Все решило вмешательство разбуженной родительской перепалкой дочери: «Папа, зато тебе не придется вставать ночью, чтобы провожать меня в туалет в конце коридора!»

Когда часа через полтора Костромины переступили, наконец, порог своего номера, Нина была в полном восторге! Величественная блондинка не обманула! В небольшом номере действительно стояли три кровати красного дерева, застеленные белоснежным накрахмаленным бельем, и громадный телевизор. Холодильник погромыхивал на лоджии, но все это были мелочи по сравнению с главным – душ, куда Нина первым делом отправила дочь, исправно шумел за стеной санитарного блока, и это нехитрый звук ласкал Нинин слух, словно морской прибой.

А утро следующего дня началось с приятных сюрпризов. Все трое отлично выспались и даже успели вовремя собраться на завтрак, что для большинства членов их семьи бывало проблематично. Из распахнутых окон столовой было видно только море, отчего у человека, не лишенного воображения, создавалось впечатление, что он находится на палубе корабля. Однако вместо матросов отдыхающих встречали официантки в национальных костюмах с венками и разноцветными лентами – оказывается, в пансионате проводился день украинской кухни. Иван, вычитав в меню про знаменитый борщ с пампушками и лангет с жареной картошкой, сразу стал мечтать о предстоящем обеде, еще даже не приступив к завтраку, а Нина замерла в изумлении перед накрытым белой скатертью столом.

Мало того, что как всякой женщине, ей было приятно сознавать, что после трапезы она просто встанет из-за стола и пойдет себе, куда глаза глядят, например, на пляж, и так три раза в день, даже не вспоминая про грязную посуду! Но и сам завтрак был достоин восхищения, особенно с учетом московских цен того времени. Не то чтобы Нина была плохой хозяйкой, нет, готовить она умела и старалась прилично кормить свою небольшую семью, несмотря на все трудности с продуктами и деньгами. Но, честно говоря, как любой работающей москвичке, печь какие-то оладьи на завтрак, когда на столе уже есть каша и жареная рыба с замысловатым гарниром, ей бы и в голову не пришло. Полстакана густой сметаны, что составляло в то безумное время недельную норму, показались ей просто роскошью. И, главное, Алена уписывала все за обе щеки, что тоже обрадовало Нину. Теперь дочь могла быть сдана на попечение отца хотя бы на время отдыха: в смысле отпускных развлечений интересы у них сходные, несмотря на разницу в возрасте, а она, Нина, могла чувствовать себя абсолютно свободной. Как птица.

«Отчего люди не летают так, как птицы? Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь!» – вспомнила Нина ставшие классикой слова Катерины из «Грозы» Островского, остановившись в ожидании мужа и дочери (которые, конечно же, не смогли пройти мимо теннисного корта), на небольшой смотровой площадке напротив пансионата. Казалось, прямо перед глазами в лучах отчаянно яркого солнца сверкала синевой морская гладь, сливавшаяся на горизонте с небом, но близость ее была обманчивой. К морю извилистым серпантином спускалась бетонированная дорожка, на самых крутых участках переходящая в лестницу. Примерно на половине пути поросший диковатым кустарником склон рассекала идущая параллельно набережной строгая кипарисовая аллея. А сама набережная, пешеходная часть которой была выложена различимыми даже с такой высоты дорожными плитами, выбеленными солнцем, могла бы сделать честь любому средиземноморскому курорту. Конечно, для полного соответствия европейским стандартам на берегу не хватало оживленных кафе и сувенирных лавок, но, как показало недалекое будущее, наличие подобного рода благ цивилизации набережную не украсило.

Та неделя в Крыму запомнилась Нине как последний абсолютно беззаботный отпуск, который они провели втроем. Казалось, это была короткая передышка перед полным и окончательным погружением скромной семейной лодки Костроминых в пучину капитализма. Там, на уже чужом берегу моря, который все еще мнился своим, вдалеке не только от Москвы и Киева, но даже и от Симферополя, все еще было почти по-прежнему, во всяком случае, для них, для «граждан отдыхающих». Отодвинулась куда-то далеко прошедшая зима с шоковой терапией, Нина старалась не думать о том, как они будут жить после того, как закончатся замечательные каникулы, и это удавалось ей с легкостью необыкновенной.

Был конец сентября, но погода стояла почти летняя, море по меркам средней полосы считалось теплым, и пансионат был заполнен до отказа, причем значительную его часть занимала группа немцев. Рослые молодые люди выделялись на общем фоне не только хорошей физической формой, но и необыкновенной доброжелательностью. Возможно, это была простая европейская вежливость, но Нине после угрюмых лиц московской толпы казалось, что никто никогда в жизни не улыбался ей так, как тот немецкий юноша с темными кудрями до плеч, который любил плавать с Иваном наперегонки по вечерам.

После обеда на набережную падала тень от гор, и становилось прохладно, поэтому пляж быстро пустел, и никто, кроме Нины с Аленой, не ждал на берегу двух отчаянных пловцов, пока те наслаждались морем. Мужчины заплывали довольно далеко, светлые волосы Ивана темнели от воды, и в сгущающихся ранних сумерках невозможно было разобрать, кто идет первым. Муж в те времена еще активно занимался спортом и потому нередко выходил победителем в заплыве, но чаще все-таки первенствовал немец с его замечательной улыбкой, которая в тот момент сияла еще ярче. Тогда Иван потихоньку злился и даже, кажется, немного ревновал, потому что начинал сердито теребить свою шкиперскую бородку. Нина хорошо знала этот жест – бороду Ваня отпустил вскоре после того, как они поженились, чтобы утвердиться в статусе «грозного мужа»: тот факт, что жена старше него на год, первое время не давал ему покоя.

Рублей, которые Костромины поменяли на местную валюту, хватило не только на оплату проживания в «Дружном», осталось еще и на другие курортные радости, потому что цены на них были значительно ниже московского уровня. Постепенно у каждого члена семьи определились свои пристрастия: Алена предпочитала виноград, матовый, бело-розовый с крупными прохладными ягодами, Иван отдавал должное продукции местных виноделов, а Нина объедалась инжиром.

Она покупала его на маленьком базарчике у причала, сначала брала у разных продавцов, пробовала разные сорта, но потом остановила свой выбор на больших темно-сине-фиолетовых ягодах, немного потрескавшихся от спелости. Их продавал всегда один и тот же старик, загорелый, абсолютно седой, с лицом провинциального интеллигента и натруженными руками садовода. Он привозил инжир на старой детской коляске, ягоды были аккуратно разложены на расстоянии друг от друга, и старик не разрешал их трогать. Некоторые покупатели уходили недовольные – мало того, что инжир был довольно дорогой, так еще и попробовать не смей! Но Нина покорно ждала, пока старик сам положит ягоды в ее заранее приготовленную коробочку, никогда не торговалась, благодарно расплачивалась и спешила в номер, чтобы там, на лоджии, в тишине и покое насладиться своим любимым лакомством…

Сколько лет прошло с тех пор! Не было больше в «Дружном» величественной блондинки-администраторши с чеканным профилем: может быть, она уехала на свою историческую родину, в Грецию? Когда Нина перед отъездом звонила из Москвы в пансионат, ей отвечал совершенно другой голос – молодой, задорный, впрочем, с тем же гостеприимством, что и в прежние времена: «Нет проблем, приезжайте! Мы вас ждем!» В глубине души Нина надеялась, что пансионат по-прежнему соответствует европейским трем звездам, и что те перемены, которые там наверняка произошли, не оказались столь губительными, как большинство других реформ, больших и малых, последнее десятилетие проводившихся на шестой части Земли «с названьем кратким «Русь».

Для этой Нининой надежды имелись некоторые основания: не так давно было решено провести учения НАТО в сопредельной Украине, и даже подошли к ее черноморским берегам американские корабли. Но тут вдруг мирные жители Крыма дали такой отпор «американской военщине», что учения были приостановлены, а пока суть, да дело, морпехов разместили в одном из прибрежных пансионатов. Телерепортаж об этом событии мелькал на разных российских каналах, федеральных и местных, довольно часто, так что даже Нина, как правило, не злоупотреблявшая продукцией отечественного телевидения, умудрилась тот репортаж посмотреть. И когда на экране американские пехотинцы, черные и белые здоровые парни, приветливо улыбались в камеру с лоджий пансионата, Нина, без всякого сомнения, узнала свой любимый «Дружный»! ОК! То, что подходит для постоя американского солдата, сгодится и для отдыха среднестатистической москвички. Вот только непонятно, что будет с самим отдыхом на этот раз: слишком уж непростое поручение дал ей Иван…

После ночного звонка мужа Нина примчалась в Хоромный тупик как заправский таксист, хотя обычно старалась вести автомобиль очень осторожно, несмотря на то, что по документам ее водительский стаж приближался к двадцати годам. На самом же деле за руль она села только года два назад, после того, как незадолго до смерти свекор подарил ей свой любимый джип – серебристого красавца «Сузуки» с загадочным названием «Гранд Витара». Тогда Иван Кузьмич уже понял, что после перенесенного второго инфаркта про поездки на рыбалку придется забыть, а ездить по московским пробкам здоровье свекра тем более не позволяло. Его вторая жена, Верушка, как ее называли в семье, машину не водила, но, тем не менее, щедрый дар мужа решительно не одобряла. «Ладно бы сыну отдал, а то…» – повторяла она при каждом удобном с ее точки зрения случае, намеренно не заканчивая фразу и бросая косой взгляд в сторону Нины.

Они с Верой недолюбливали друг друга. Причем Нина понимала, что в каком-то смысле должна быть благодарна Вере за то, что та сумела вернуть к нормальной жизни старшего Костромина, потому что после смерти своей обожаемой Марго он совершенно потерял голову. Сначала Иван Кузьмич пытался, по русскому обычаю, заливать горе водкой. Потом пошла череда подруг, которой, казалось, не будет конца. Дело в том, что в советское время Костромин занимал довольно значительный пост в «Совэкспортфильме», часто ездил за границу, да и вообще мир кино всегда манил молодых и привлекательных женщин. После перестройки Иван Кузьмич сумел сохранить свои позиции в кинематографической среде – в новой системе оказались востребованы его навыки общения с зарубежными «капиталистами», да и деловая хватка, и напористый характер Костромина оказались весьма кстати. Оставалось только пожалеть, что эти качества не передались его сыну.

Младший Иван воспринял женитьбу отца достаточно спокойно, поскольку считал, что с его матерью не может сравниться ни одна женщина в мире, поэтому какая, в сущности, разница? Вера так Вера. Молодая, энергичная, в меру корыстная (возвышенные чувства к отцу с ее стороны вызывали у Вани сомнения даже в пору юношеского романтизма), она с необыкновенной расторопностью наладила быт, занялась совершенно заброшенной после смерти Марго дачей в Крекшине. В доме Костроминых стали снова появляться гости, и невозможно было не заметить, что Иван Кузьмич все больше и больше привязывался к Верушке, несмотря на то, что постоянно подтрунивал над ней. Вера, будучи женщиной неглупой, всячески старалась расположить к себе Ваню, но тот и без ее стараний видел, что отец если не счастлив, то вполне доволен жизнью, и этого было достаточно, чтобы между Иваном-младшим и Верушкой установились вполне приятельские отношения.

Другое дело – Нина. Вера почему-то с самого начала решила взять молодую женщину под свою опеку и принялась учить жизни по поводу и без – видимо, инстинкт свекрови оказался в ней сильнее материнского. Но все советы и нравоучения, которые Нина безропотно приняла бы от Маргариты Григорьевны, от ее «заместительницы» она принимать решительно отказывалась, по молодости лет не особенно стараясь скрывать свое отношение к Верушке. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Нины, надо признать, не очень глубокую, стала Верина рекомендация «сделать прическу». Очевидно, имелось в виду некое подобие того, что было на голове у самой госпожи Костроминой №2 – пышный начес на базе «шестимесячной» завивки, а четкое каре темных блестящих волос «невестки» прической, по мнению Верушки, не являлось. После того, как Нина с полностью прочувствованными интонациями человека, свободно владеющего русским языком, постаралась объяснить «свекрови» истинное положение вещей, отношения между двумя женщинами уже ничто не могло изменить в лучшую сторону.

Впрочем, пока был жив Иван Кузьмич, в семействе Костроминых взаимное недовольство друг другом отдельных его членов держалось в рамках приличий, но после его ухода Вера «не одобрила» практически ни одного из принятых мужем решений по поводу движимого и недвижимого имущества, однако до суда дело не дошло. Костромин-старший, видимо, не питал иллюзий относительно характера своей второй супруги, поэтому оставил очень подробное завещание, по которому квартиру в Хоромном тупике получил Иван, причем без права продажи и с каким-то сложным дальнейшим наследованием. Верушка получила новый дачный дом в Крекшине, который и строился на ее имя, а также солидный счет в банке, но этого ей показалось мало, поэтому прежде чем отдать Ивану ключи от «отчего дома», она вывезла из этого дома все, что смогла.

Под предлогом приведения квартиры в более-менее приличный вид Иван неделями жил в Хоромном, а весной практически перебрался туда, хотя Садовое кольцо не самое приятное место в летней Москве. Нина не раз предлагала свою помощь, к тому же счет, на котором лежали деньги, доставшиеся им с Иваном и Аленой по наследству, Иван Кузьмич намеренно открыл на ее, Нинино, имя, так что без ее участия все равно было не обойтись. Но муж все тянул, никак не мог начать ремонт, говорил, что сначала надо разобраться с архивом родителей, да и оставшиеся после них вещи невозможно просто так выбросить на помойку. И вот этот ночной звонок…

Как только кабина лифта остановилась на четвертом этаже (в тишине подъезда этого благополучного дома довоенной постройки звук работающего подъемника казался оглушительно громким), Иван распахнул дверь квартиры. Будь на месте Нины другая женщина, она могла бы лишиться чувств, увидев мужа в таком состоянии. Его взлохмаченные светлые волосы были испачканы кровью, пятна крови алели на светлых джинсах, на клетчатой ковбойке, одно стекло очков треснуло, второго не было вообще, рука судорожно прижимала к носу окровавленное полотенце. Но Нина знала с самого первого дня их знакомства с Иваном, что у того низкая свертываемость крови. В тот далекий день Маргарита Григорьевна потратила немало сил, чтобы остановить кровь, сочащуюся из разбитой коленки сына: Ванька, решив продемонстрировать толстой девчонке с длинными косами свое неоспоримое мужское превосходство, неудачно прыгнул с крыльца на дорожку, посыпанную гравием.

«Лед есть?» – быстро спросила Нина, переступив порог. В ответ муж только отрицательно мотнул головой. Взяв Ивана за руку, Нина молча отвела его в спальню, уложила на кровать, быстро и умело сделала укол дицинона. Осторожно сняла с лица мужа покореженные очки, промыла ссадины перекисью. Потом прошла в кухню, достала из холодильника, уцелевшего после «эвакуации» Верушки (видимо, перевозка оказалась слишком дорогой), пакет мороженых овощей и оглянулась вокруг в поисках полотенца, в которое можно было бы его завернуть, чтобы получился холодный компресс. И тут только Нина заметила, какой разгром в кухне. Нет, это не Верины происки и не начало долгожданного ремонта – здесь что-то искали, методично вываливая на пол содержимое шкафов и ящиков.

Когда она вернулась в спальню, Иван по-прежнему лежал на спине, закрыв глаза, и при появлении жены не произнес ни слова. Нина аккуратно пристроила импровизированный компресс ему на переносицу, заменила окровавленное полотенце относительно чистой льняной салфеткой, которую ей удалось выудить из груды уцелевшей посуды на кухонном полу, и оглянулась вокруг – хаос, царивший в спальне, не уступал кухонному. Весь пол был усыпан бумагами вперемешку с бельем, выброшенным из платяного шкафа, в углу валялся раскрытый и выпотрошенный кожаный саквояж, с которым Иван Кузьмич обычно отправлялся в небольшие поездки. Но больше всего пострадал старинный секретер, верно служивший еще родителям Маргариты Григорьевны, которым, собственно и принадлежала когда-то эта квартира в одном из первых советских кооперативных домов.

По рассказам Ивана, именно секретером особенно дорожила Марго, вся остальная мебель была куплена уже Костроминым. И вот теперь перед Ниной стоял этот шедевр старинного мебельного искусства с откинутой крышкой, державшейся на одной петле, с распахнутыми дверцами, словно беспомощно разведенными перед человеческим варварством руками. Маленькие ящички, честно хранившие долгие годы историю семьи, валялись на полу под ворохом писем, старых открыток и фотографий. Нине было жалко изувеченного старика-секретера, еще больше было жалко избитого мужа и становилось страшно от закипавшей у нее внутри ненависти к подонкам, которые все это сделали.

Она присела на кровать рядом с мужем, осторожно положила свою ладонь ему на лоб и тихо спросила: «Ванечка, ну как ты? Очень больно?» Иван поморщился, открыл глаза и обвел взглядом разоренную комнату. Потом приподнялся на локте, посмотрел на салфетку – кровотечение прекратилось. «Спасибо, Нин, спасибо тебе! Извини, родная, что поднял среди ночи…» – он не закончил фразу, когда с Нининых губ сорвался вопрос, который она собиралась задать еще во время телефонного разговора с мужем: «Что случилось?!» Нина рывком поднялась с кровати, шагнула к разоренному секретеру, машинально подняла с пола пачку старых писем и снова спросила: «Ты можешь объяснить мне, что здесь произошло?»

«Да я сам не понимаю! Я вернулся домой где-то около полуночи, открыл дверь и уже собирался войти в квартиру, как меня кто-то ударил по голове. Я потерял сознание, а когда очнулся, то понял, что лежу на полу в прихожей. Голова гудела, из носа текла кровь. Я кое-как поднялся, увидел весь этот кавардак и чуть, было, снова не рухнул. Потом попытался остановить кровотечение, но ничего не получилось, и я позвонил тебе…» – Иван снова поднес руку с салфеткой к носу, но кровь больше не шла.

А в милицию ты позвонил? Тебя же убить могли! – не выдержав, закричала Нина.

Прекрати истерику! – голос Ивана внезапно окреп. – Не надо никакой милиции!

Да как это не надо?! На тебя напали какие-то бандиты, чуть не убили, разорили твой дом, может быть, что-нибудь украли, а милиции не надо?! Почему, Ванька?! – продолжала горячиться Нина.

Да ничего они не нашли! Я первым делом проверил, все на месте! – усмехнулся Иван.

Что на месте? И что значит «не нашли»? То есть ты знаешь, что они искали?! Как это понимать? – с изумлением спросила Нина, не сводя с мужа широко открытых глаз, в глубине которых уже плескался страх.

Ну, я дал объявление в Интернете о продаже … – начал Иван.

Так, стоп! – снова прервала его Нина. – Ты что, когда заводил почтовый ящик, указал настоящий адрес?

Да не помню я, – поморщился Иван.

Нет уж, ты вспомни, дорогой! Если степень защиты почтового сервера низкая, то вычислить адрес твоего дома задача не слишком сложная, – Нина вдруг осеклась. – Погоди, ты сказал, что дал объявление о продаже?!

Ну да, я хотел… – нехотя произнес Иван.

Да ты что, Ванька! Тебе мало, что отец не разговаривал с тобой лет пять, после того, как ты продал квартиру, которая предназначалась нашей дочери! Не успел он умереть, как ты снова что-то продаешь? Что на этот раз? Говори! – Нина уже кипела от гнева.

Нин, ну ты допрашиваешь, как следователь, а мне слова вставить не даешь! – возмутился Иван. – Хорошо, я тебе все расскажу, только успокойся! Ты помнишь Тонечку, папину секретаршу? Ту, что работала у него в Амстердаме?

…Ване Костромину было пять лет, Нине Рукавишниковой – шесть, когда они впервые увидели друг друга. Семья Рукавишниковых только что прибыла в Амстердам, где отцу Нины, Николаю Васильевичу, предстояло работать в советском торговом представительстве. Но в здании торгпредства, где жило большинство сотрудников, причем в довольно стесненных условиях, свободной жилплощади не нашлось. И потому прямо из аэропорта Рукавишниковых отвезли в небольшой четырехэтажный особнячок, половину которого занимало представительство «Совэкспортфильма» в Голландии. Там им предоставили для жилья мансарду, состоявшую из комнаты, кухни и маленькой, неотапливаемой спальни.

Позже, когда Нина подросла, она поняла, что по замыслу архитектора, строившего тот дом, на верхнем этаже должна была располагаться детская, но какое это имело значение! Родители Нины были счастливы: еще бы, одно из окон их нового жилища выходило на канал, на противоположном берегу которого возвышалось величественное здание Рейксмузеума – главного хранилища шедевров Рембрандта, и даже были отчетливо видны часы на музейной башне! Маленькая Нина могла подолгу сидеть на низком подоконнике, уткнувшись носом в огромное стекло, и смотреть, смотреть, смотреть…

После шестиметровой комнаты в московской коммуналке, где с трудом умещались родительская тахта и детская кроватка, радиоприемник стоял на стуле, а одежду приходилось вешать на прибитую к стене вешалку. Дом казался девочке волшебным. У этого Дома было крыльцо с красивыми чугунными перилами и дверь с маленьким овальным окошком в середине – никогда раньше Нина не видела таких дверей! На первом этаже запрещалось шуметь – там находились рабочие кабинеты: один Ивана Кузьмича, а другой занимали его помощник-голландец и секретарша. Во втором кабинете было французское окно, из которого по выкрашенной в тон переплетам белой краской лестнице можно было спуститься в прилегающий к Дому небольшой садик. И если заходить в кабинет «самого» детям не разрешалось, то через второй Нину и Ваню частенько выпускали на прогулку, при этом Тонечка всегда старалась одарить их какими-нибудь «сокровищами»: это были маленькие пластмассовые игрушки ее выросшей дочери, или леденцы на палочке, или необыкновенные стеклянные шарики с разноцветными «лепестками» внутри.

Когда в Москве Нина увидела в одном из открывшихся после перестройки супермаркетов набор таких стеклянных шариков, она тут же купила его. В упаковку была вложена инструкция с правилами игры, но Нина ее сразу же выбросила – почему-то от правил пропадало памятное с детства ощущение волшебства этих загадочных игрушек. Ей доставляло удовольствие просто держать шарики в ладони – она вновь чувствовала себя маленькой девочкой, стоящей возле дерева с розовыми цветами, ветки которого свешивались через решетку ограды к воде канала. Вообще-то подходить близко к этой ограде детям запрещалось – по мнению родителей, Нина с Ваней должны были мирно играть в песочнице прямо под окном кухни, расположенной в цокольном этаже Дома.

Кухня была большая, со стенными шкафами от потолка до пола, дубовым столом в центре и с огромной плитой, у которой в минуты вдохновения колдовала Марго. Нельзя сказать, что в обычной жизни она злоупотребляла занятиями домашним хозяйством, но в дни приемов, которые иногда устраивали Костромины по случаю представления новых советских фильмов, ее кулинарное вдохновение достигало апогея, и тогда на помощь к ней спускалась Нинина мама, Наталья Александровна.

В такие дни атмосфера предпраздничной суеты ощущалась во всем Доме, особенно сильно это чувствовалось на кухне, где в четыре руки шла подготовка к фуршету. Ваня и Нина крутились там же, несмотря на то, что их периодически отсылали то поиграть, то погулять, одним словом, заняться чем-нибудь и не путаться под ногами у мам. Радикальным средством для того, чтобы отделаться от малолетних помощников, служила … будка киномеханика.

Дело в том, что на третьем этаже этого необыкновенного Дома был расположен кинозал. Самый настоящий кинозал, где голландским фирмачам демонстрировали предназначенные на продажу киноленты. Одну стену этого зала полностью занимал большой экран, окна другой были наглухо закрыты тяжелыми шторами. Красные бархатные кресла с откидными, как в кинотеатре, сиденьями стояли на покрытом красным же ковром полу стройными рядами, над последним из которых светились волшебным светом маленькие окошечки в стене.

Там, за этими окошечками, и скрывалось самое интересное – там были владения киномеханика Карла, где так уютно стрекотал большой кинопроектор, тихонько шурша пленкой, где на больших деревянных полках лежали серебристые металлические коробки с лентами, а на маленьком верстаке стояло хитрое приспособление для склейки изредка рвавшейся кинопленки. Сам Карл, высокий, бородатый, постоянно с трубкой во рту, ни слова не говорил по-русски, но это абсолютно не мешало Ване и Нине общаться с ним. Именно оттуда, из будки киномеханика, им удавалось иногда смотреть фильмы, которые родители обоих детей вряд ли сочли бы подходящими «для дошкольного и младшего школьного возраста».

Однако с точки зрения Карла все советские фильмы того времени были вполне целомудренными, поэтому в большинстве случаев он гостеприимно распахивал дверь перед Ваней, за которым, как нитка за иголкой, следовала Нина. Правда, Ванька зачастую интересовался процессом демонстрации фильма больше, чем его содержанием, но Нина не могла оторвать глаз от экрана! Возможно именно благодаря такому близкому (в буквальном смысле) знакомству с кинематографом, девочка довольно рано стала понимать, что в жизни взрослых существует загадочная Любовь и еще более загадочная Ревность (не путать с Верностью!). Постижение искусства кино проходило в атмосфере, наполненной запахом клея и табачным дымом трубки механика, но это было такое удовольствие, что никто из детей не обращал внимания на подобные мелочи.

К тому же в дни так называемых «больших» просмотров запахи клея и табака тонули в аромате фирменных пирожков Марго, всегда служивших украшением огромного стола, который накрывали по таким случаям в конференц-зале на втором этаже. Стол, застеленный белой шуршащей скатертью, тянулся от самого камина, расположенного слева от входа в зал, до противоположной двери, за которой находилась комната, где, собственно, и жили Костромины. Из этой двери, выдержав нужную паузу от начала вечера, выпархивала к собравшимся гостям ослепительная и светская Маргарита Григорьевна. В такие мгновения воцарявшуюся в зале тишину нарушал только стук ее тонких «шпилек» по узорному паркету. Изящным отточенным жестом она на ходу поправляла тщательно уложенные волосы, отливавшие золотом в электрическом свете винтажной люстры. И Костромин полным нескрываемой гордости звучным низким голосом представлял гостям свою супругу, не упуская случая жестом собственника слегка коснуться ее тонкой талии, подчеркнутой изысканным фасоном вечернего платья.

Невозможно было поверить, что еще несколько часов назад эту тонкую талию туго обхватывали завязки передника, светлые волосы были стянуты косынкой, а сама Маргарита Григорьевна, склонившись над мясорубкой, быстро проворачивала мясо для начинки пирожков, и при робкой попытке Натальи Александровны отбраковать какой-либо не совсем подходящий, по мнению той, кусок, восклицала: «Положи на место! …па, ты знаешь, чем нас в ресторанах кормят?!» Впечатлительная Нина на всю жизнь запомнила не предназначенную для детских ушей фразу, частенько осложнявшую ей в дальнейшем выбор подходящего заведения общепита. Если бы только этим и ограничилось влияние Марго…

Маргариту Григорьевну Нина всегда немного побаивалась. Их взаимоотношения осложнились с самого начала тем, что девочка, обращаясь к Марго, назвала ее «тетей Ритой». Слегка поморщившись, как от горького лекарства, та заявила шестилетнему ребенку, что хотя они с Ниной и живут под одной крышей, родственниками пока еще не являются, поэтому называть ее надо полным именем. Нина от смущения покраснела, потом произнесла без запинки: «Хорошо, Маргарита Григорьевна» и в дальнейшем старалась свести общение с Ваниной мамой до минимума. Что было не так-то просто, потому что между двумя русскими семьями, объединенными волею случая под одной голландской крышей, постепенно сложились если не родственные, то вполне дружеские отношения.

Во всяком случае, Рукавишниковы и Костромины частенько ходили на прогулки с детьми по очереди, так же по очереди читали им книжки по вечерам. Причем Нине казалось, что именно Маргарита Григорьевна всегда читала самые интересные и красивые из книг: «Приключения Чиполлино» или «Волшебник Изумрудного города», однако девочка каждый раз собиралась с духом, словно перед прыжком в воду, прежде чем попрощаться на ночь с «мефрау Костроминой». Вскоре Марго почувствовала, что перегнула палку, и тогда сказала Нине, что та может называть ее просто «Марго», совсем непедагогично добавив, что если уж «торгпредские тетки» позволяют себе (!) так обращаться к ней, Маргарите, то не стоит устраивать китайские церемонии в собственном доме. Однако такая свобода общения всерьез озаботила Нинину маму.

Вскоре Нина должна была пойти в школу, и девочке надо было делать прививки, которые не успели сделать в Союзе, поэтому родители повезли ее в Гаагу, в посольство, где был собственный, советский врач. На обратном пути измученный медицинскими процедурами ребенок дремал на заднем сиденье машины, а родители тихо разговаривали между собой, и звук их голосов только убаюкивал Нину. Вдруг на одном из перекрестков машина неожиданно затормозила, и Наталья Александровна, глядя вслед удалявшемуся автомобилю, в сердцах воскликнула: «Ну, как только таким лихачам права дают?! Даже Марго так не ездит!» Как рукой сняло с Нины полусон-полудрему, и продолжение родительской беседы она слушала очень внимательно.

Да, Коля, я давно собиралась тебе сказать, что мне совсем не нравится, что Марго разрешила нашей дочери называть ее просто по имени. Такая фамильярность в отношении взрослых просто непозволительна! – не успев остыть от возмущения, все еще достаточно громко произнесла мама.

Ну, что ты, Наташа! Уж кого-кого, а нашу Нину никак нельзя заподозрить в этом грехе: с твоим воспитанием она с уважением относится ко всем взрослым, даже к тем, кто этого не заслуживает, – совершенно спокойно, даже несколько расслабленно, поскольку аварии удалось избежать, отвечал папа. – К тому же Марго не из тех, кто допускает фамильярность в отношении своей персоны со стороны кого бы то ни было! Знаешь, я зачастую просто диву даюсь, как это Кузьмичу удается ладить с такой женщиной. Вот характер! Одно хорошо – она не изводит его своей ревностью…

Я бы не стала этого утверждать с такой уверенностью, – усмехнулась Наталья Александровна.

Ты про Тонечку? – коротко взглянув в сторону жены, спросил Николай Васильевич, словно продолжая когда-то давно начатый разговор. – Да это просто жалость с его стороны! Ты же понимаешь, эта женщина прошла через ад. О чем Костромин знает не понаслышке – сам воевал, видел, что творилось в Европе под фашистами…

Но и ты тоже знаешь, – не собиралась (как понимала Нина), сдаваться мама, – что от жалости до любви один шаг…

Тут Наталья Александровна обернулась, и, увидев широко открытые глаза дочери, быстро сменила тему: «Ты не спишь, радость моя? Ну, как рука? Болит? Ну, ничего, мы уже подъезжаем, потерпи еще немножко…»

… «Эта женщина прошла через ад» – почему-то именно те давние папины слова первыми вспомнились Нине после вопроса мужа. Да, так оно все и было: пятнадцатилетней девчонкой Антонину угнали в Германию, потом она попала в концлагерь на территории Нидерландов, где встретила своего будущего мужа, благодаря которому она и выжила: Макс был участником Сопротивления, и ему удалось бежать вместе с Тоней…

Помнила ли Нина Тонечку? Да, конечно, помнила! Отлично помнила, но когда попыталась вызвать в памяти тот нечеткий образ, что хранился где-то в глубине детских воспоминаний, он мгновенно слился с изображением Антонины на одной из двух голландских фотографий, которые Нина особенно берегла. Первая с дарственной надписью на обороте – это портрет Анны, дочери Тонечки, а вторая была сделана в тот день, когда в представительстве «Совэкспортфильма» проводилась, как теперь говорят, презентация фильма Григория Чухрая «Чистое небо», где присутствовали исполнители главных ролей Нина Дробышева и Евгений Урбанский.

На переднем плане снимка, сделанного в кабинете Костромина, за низким журнальным столиком сидели Дробышева и Урбанский, рядом с которым, закинув ногу на ногу (чтобы такое великолепие сумел запечатлеть фотограф), гордо восседала Маргарита Григорьевна. Позади них скромно стояли Костромин, киномеханик Карл с неизменной трубкой во рту и Тонечка со своим мужем Максом. Но кому бы Нина ни показывала эту фотографию, каждый, полюбовавшись главными персонажами, считал своим долгом спросить, указывая на Тонечку: «А это кто?», потому что глаза ее сияли на снимке звездами первой величины, в свете которых меркла и ослепительная улыбка Урбанского, и скромное обаяние Дробышевой, и светский лоск Марго. Соперничать с этим светом мог, пожалуй, только Ванька, который, пристроившись на коленях Урбанского, улыбался во весь рот, счастливчик!

Нина взглянула на разбитую физиономию мужа, и твердо сказала: «Да, помню. Конечно, помню. Я все помню, Ванька! Не томи, рассказывай, в чем дело?! Какая связь между Тонечкой и этим разбоем?!»

Слушай, я не знаю, как это все рассказать поскорее: история, в общем-то, довольно длинная, – медленно произнес Иван. – Может быть, отложим этот разговор?

Нет, Ваня, давай уж сейчас проведем «разбор полетов», чтобы знать, как действовать дальше в сложившейся ситуации, – не сдавалась Нина.

«Когда я навещал отца в больнице, – наконец приступил к рассказу Иван, – он попросил меня найти в его бумагах старый конверт, на котором написан крымский адрес, и попытаться разыскать человека, которому адресовано письмо. Я, естественно, поинтересовался, зачем такие сложности, и почему бы сразу не отправить письмо по почте? В ответ я услышал вот какую историю».

…Перед самым возвращением Костроминых в Москву Тонечка обратилась к Ивану Кузьмичу с просьбой передать ее сестре, которая жила в Алуште, письмо, причем настойчиво просила отдать конверт лично в руки. Удивленный Кузьмич поинтересовался, почему Антонина не хочет отправить письмо почтой? Если она боится отправлять письмо из Амстердама, то можно опустить его в почтовый ящик в Москве, потому что неизвестно, когда Костромины смогут побывать в Крыму – Марго предпочитала отдыхать в Сочи.

Но Тонечка сказала, что она писала сестре много раз, но ответа не получила: возможно, письма из-за границы вообще не доходили до тех мест, или сестра переехала куда-то – ведь столько лет прошло! А, может быть, письма исчезали на местном почтамте – наверняка, переписка с теми, кого угнали в Германию во время войны, долгое время была запрещена. У Костроминых же были дипломатические паспорта, поэтому таможенный досмотр им, по всей вероятности, не грозил, так что провезти письмо в Союз они могли без проблем. В общем, Иван Кузьмич не сумел отказать Тонечке в ее просьбе, но выполнить поручение так и не смог.

В тот единственный раз, когда Костромину удалось уговорить Марго провести отпуск в Ялте, поездка в Алушту оказалась неудачной – по указанному на конверте адресу не только никто не проживал, но и дома такого больше не было. Поскольку Иван Кузьмич поехал не то чтобы в тайне от жены, но, вроде как, «по работе» – у администратора дома отдыха, его приятеля, были какие-то дела в соседнем городке, да к тому же отправились они в эту «местную командировку» на служебной машине, времени для розыска семьи Карташовых у него не хватило. По возвращении в Москву Костромин попытался созвониться с Тонечкой, но та в «Совэкспортфильме» больше не работала. Иван Кузьмич, конечно же, собирался связаться с ней, но … В общем, письмо осталось лежать в бумагах семейного архива, изредка попадаясь Кузьмичу на глаза и напоминая о невыполненном обещании, а потом и вовсе где-то затерялось…

«Отец тогда сказал, что хотел бы уйти без долгов… – Иван помолчал немного, потом скороговоркой закончил. – Я, естественно, обещал, что постараюсь выполнить его пожелание. Когда после смерти папы я начал разбирать его архив, то вскоре понял, о каком письме шла речь – это был довольно большой, в половину стандартного листа, слегка пожелтевший по краям конверт. По тщательно выписанному на нем адресу я отправил заказное письмо с уведомлением о вручении: так, мол, и так, прошу ответить или позвонить, но никто не отозвался. Ну, я и распечатал конверт». Тут Нина не выдержала и съязвила: «Отец, значит, не распечатал – он чужих писем не вскрывал, а ты… Эх, Ванька! Ну, ладно, и что же там было внутри?»

А то и было, – обиженно сказал муж. – Если ты такая правильная, может не стоит тебе влезать в это дело?

Да ты уже меня втянул, – отрезала Нина и снова спросила. – Так что же было в том старом конверте?

Ты не поверишь, – Иван, не сводя глаз с лица жены, словно опасаясь пропустить ее реакцию, медленно произнес, – там был рисунок Рембрандта.

Этого не может быть! – вырвалось у Нины. – Весь Рембрандт уже давно учтен, этого быть не может! Просто не может!

Нин, ну что ты заладила как попугай! Не может быть, не может быть – да, сейчас уже не может, а тогда, в конце 50-х могло и случиться такое чудо! Ведь этот рисунок наверняка принадлежал семье Макса, мужа Тонечки. В конверте, кроме рисунка, было еще письмо к ее сестре Зинаиде – успокойся, там ничего личного нет!

Да как это – нет ничего личного?! Что же тогда там есть? – недоуменно спросила Нина.

Ну, – замялся Иван, – там Тонечка просто сообщает этой Зинаиде, что у нее все хорошо, что она вышла замуж. Что муж у нее замечательный и уже почти взрослая дочь. Ну, в общем, пишет о том, что они с Максом хотели бы помочь Зинаиде, потому что знают, как тяжело живут в Союзе после войны, но деньги передать невозможно, поэтому она посылает ей этот рисунок, чтобы та могла продать его. Там даже приводится имя какого-то антиквара из Ялты, по-видимому, хорошего знакомого их семьи, к которому, по мнению Тонечки, Зинаида могла бы обратиться за содействием.

Понятно, – вздохнула Нина. – По-твоему, конечно, ничего личного!

Послушай, не надо придираться к словам! Все это было сорок с лишним лет назад! Может, и в живых уже никого из этих людей не осталось, а ты мне мораль читаешь о нарушении тайны переписки! – с обидой в голосе воскликнул Иван.

Да что уж тут тайна переписки, – возмутилась Нина в ответ, – когда ты уже готов продать чужую вещь! Это же все равно, что украсть! Причем не пирожок из буфета, а миллион, или я не знаю, сколько может стоить рисунок, если это действительно Рембрандт, или даже просто кто-то из старых голландцев!

Знаешь, дорогая, ты говори, да не заговаривайся! – тут же вскипел Иван. – Я честно пытался найти хозяев, но, как говорится, «адресат выбыл». В конце концов, теперь этот рисунок – просто часть отцовского наследства, и я вправе распорядиться им по-своему усмотрению.

Ну да, например, подарить Пушкинскому музею! Разумеется, такая мысль тебе и в голову не приходила! Ты сразу решил его продать! «Все на продажу»! И я даже знаю, зачем тебе деньги! Что у нас служит двигателем прогресса! Вы с Серегой опять собираетесь снимать очередное «гениальное» кино! Ванька, тебе «полтинник» скоро! Ты когда-нибудь повзрослеешь?

А это не твое дело! – привычно завелся Иван. – Что ты понимаешь в современном кинематографе? «Чистое небо» – вот предел совершенства! Да у тебя вкус домохозяйки прошлого века!

Неужели? А когда-то именно моим вкусом ты особенно восхищался! – Нина усмехнулась и продолжила уже совсем другим тоном. – Ты хоть понимаешь, что продать Рембрандта, нелегально ввезенного в страну, без специальных связей в наше время просто невозможно. Если тебя не убьют (да-да, за Рембрандта вполне могут), – у тебя отнимут рисунок на самой первой стадии оценки, и ты больше никогда его не увидишь! И никак не сможешь доказать свои права на него, которые, как ты считаешь, у тебя есть, в чем я лично очень сомневаюсь!

Хорошо, – внезапно сдался Иван. – Что ты предлагаешь?

Я предлагаю первым делом убраться отсюда, пока эти молодчики не вернулись и не прикончили нас обоих. Сейчас соберем бумаги и поедем к нам. Да, и возьми все, что считаешь нужным, с собой, потому что в ближайшее время тебе не стоит здесь появляться, да и вообще, лучше убраться из города. Можешь пожить какое-то время у родителей на даче – мама жаловалась, что огород поливать некому. Но это мы обсудим дома, – с этими словами Нина взяла старый саквояж Кузьмича, и принялась за дело.

…В Туле поезд стоял всего три минуты. Только он тронулся, оставляя на перроне назойливых торговцев суррогатными пряниками, и Нина уже хотела обрадоваться отсутствию попутчиков, как на пороге ее купе появились новые пассажиры. Это была супружеская пара примерно Нининых лет, однако, с повадками молодоженов. Впрочем, возможно этот высокий бритоголовый мужчина и эта худощавая, почти красивая женщина были женаты давно и всю совместную жизнь провели в режиме демонстративной нежности, которая с первых же минут совместного путешествия начала раздражать Нину.

Нет, она совсем не стремилась к общению с попутчиками, более того, обычно в тех случаях, когда вероятность заполнения купе на все сто процентов была достаточно велика, старалась покупать билет на верхнюю полку, чтобы свести это общение к минимуму. Не только в дороге, практически в любой жизненной ситуации Нина никому и никогда не навязывала своего общества, но чтобы так игнорировали ее присутствие – с этим она сталкивалась впервые. Чувствуя, что вот-вот сорвется и каким-нибудь замечанием типа: «Я вам не мешаю?» окончательно испортит так хорошо начавшуюся поездку к морю, Нина снова набросила на плечи куртку и молча вышла в коридор.

Держась за поручень, она невидящим взглядом смотрела в окно и мысленно пыталась себя уговорить: «Ну, что ты взвилась? Завидно, да? Завидно, что над тобой никто не квохчет, как этот престарелый Ромео над своей не первой молодости Юлией? А ты, как говорится, при живом-то муже одна едешь отдыхать? И не просто отдыхать, а …» Нет, не стоило себя обманывать: физическое присутствие Ивана ничего бы не изменило – так уж повелось в их семье с самых первых дней ее существования, что все основные проблемы приходилось решать Нине. Впрочем, так повелось даже раньше, с самого начала их с Ванькой детского знакомства – не иначе, как колдунья Марго в те далекие дни наложила на Нину свое заклятие…

«Ты же старше, ты должна быть разумнее», – сердито выговаривала Маргарита Григорьевна маленькой Нине, минуту назад буквально снятой случайным прохожим с железной изгороди, за пику которой девочка зацепилась подолом своего пальто, когда пыталась перебраться со двора на улицу. Детям надоело гулять, и они решили вернуться домой через парадное крыльцо, не дожидаясь, пока кто-нибудь из взрослых откроет им дверь черного хода. Однако шустрый Ванька, лихо перемахнувший через забор, не доставал до звонка, и, пока он подпрыгивал на крыльце, пытаясь коснуться пальцем кнопки, Нина продолжала беспомощно висеть на заборе – голландское клетчатое пальтишко с капюшоном достойно выдержало испытание на прочность. По мнению Марго, это Нина подбила Ваню прекратить прогулку – девочка толстая, малоподвижная, поэтому не любит играть на свежем воздухе!

В следующий раз «толстая малоподвижная девочка» вместе с Ваней оказалась на крыше соседского гаража, вплотную примыкавшего к каналу. Цепкий, как обезьяна, Ванька забрался туда по старым оконным рамам, которые не успели вывезти со двора, а Нина, чтобы избежать насмешек своего приятеля, пыхтя от усилий и замирая от страха, полезла за ним. Тогда детей серьезно наказали после того, как перепуганные родители с помощью садовника сняли их с крыши. Ванька даже получил от отца ремнем по заднице за такие подвиги, но Маргарита Григорьевна опять считала, что во всем виновата Нина: «Ты же девочка! Ты должна была остановить Ваню! Вы могли сорваться в канал и утонуть!» Нина только тихо всхлипывала в ответ, но даже ее собственные родители в тот день были на стороне Костроминой.

«Ваня не умеет лгать!» – патетически восклицала Марго, когда детей уличили в очередном преступлении. В тот день должны были демонстрировать фирмачам фильм-балет «Хрустальный башмачок», и Ване с Ниной было разрешено присутствовать на просмотре, но только после того, как они поужинают. Маргарита Григорьевна накрыла им на большом кухонном столе, и оставила на кухне вдвоем, строго наказав съесть все, что лежит на тарелках. Взрослые уже поднялись в кинозал, начался фильм, а Ванька, быстро проглотив сосиску, все никак не мог разделаться со своей порцией картофельного пюре. Волшебная сказка так манила Нину, что она с легкостью согласилась на коварное предложение своего сотрапезника выбросить недоеденный ужин в мусорный бачок, за что и поплатилась. Мало того, что фильм показался девочке длинным и скучным, на следующий день ее ждала неминуемая нотация Маргариты Григорьевны.

Почему-то странным образом всегда выходило так, что в детских проказах «первенствовала» Нина, но в том, что называется «тихими играми», а также рисовании и лепке, которыми Марго часто занималась с обоими детьми, лидером оказывался Ванька. Если, к примеру, все дружно лепили из глины лимоны, то аккуратно покрашенный абсолютно симметричный лимончик Нины не вызывал восторга у Маргариты Григорьевны, а кривобокий кругляш глины, кое-как помазанный желтой гуашью, вышедший из Ванькиных шкодливых ладошек – вызывал! Марго, слегка прищурившись, смотрела на плод Нининых усилий, и говорила: «Неплохо-неплохо, вполне симпатичный лимончик. Но Ванин – лучше!» И, встретив недоумевающий взгляд девочки, снисходительно поясняла: «В нем чувствуется настроение!»

Но в чем Ванька действительно сумел отличиться перед Ниной, так это в катании на коньках. Когда однажды зимой в Амстердаме на неделю замерзли каналы (а это случалось чрезвычайно редко), казалось, что все население города высыпало на лед. В те дни вид из любимого Нининого окна напоминал картину Хендрика Оверкампа – по льду канала скользили маленькие разноцветные фигурки, от которых невозможно было оторвать глаз. Зрелище было завораживающим еще и потому, что незадолго до этого знаменательного для всех жителей города события Наталья Александровна прочитала детям книжку «Серебряные коньки».

Ваньке отец купил коньки, и они были похожи на те, о которых рассказывалось в книжке: деревянные, с узенькими металлическими лезвиями, эти коньки крепились к детским ботинкам ремнями из толстой полосатой тесьмы. У Нины замерло сердце, когда Иван Кузьмич, перегнувшись через ограду канала, поставил своего отчаянного сына на лед. Ванька бесстрашно отпустил отцовскую руку и сначала медленно, слегка спотыкаясь на каждом шагу, двинулся вперед, раскинув в стороны руки. Потом, словно почувствовав твердь льда, поехал увереннее, взмахи рук стали короткими и резкими, ноги двигались в такт, и через четверть часа мальчик уже во всю катался со своими голландскими сверстниками. А трусиха Нина с восхищением следила за ними, крепко обхватив ладонями металлические прутья ограды, отделяющей надежную землю от совсем не надежного короткого зимнего льда. Таким она и запомнила Ваню Костромина – мальчиком с картины Оверкампа.

Вскоре командировка Николая Васильевича закончилась, и Нина с родителями вернулась в Союз, а Иван Кузьмич еще продолжал работать в Голландии, и Ванька, с которым почти два года девочка была неразлучна, надолго исчез из ее жизни. В Москве у каждой из семей был свой круг общения, и те отношения, что были между ними в Амстердаме, не возобновились даже после возвращения Костроминых. Хотя к тому времени Рукавишниковы переехали в центр и поселились неподалеку от Красных Ворот, где-то рядом с которыми проживали Костромины. Но однажды Ванька все-таки объявился, и он снова был на коньках!

Рукавишниковы жили тогда в Большом Харитоньевском переулке. Квартира, как и прежняя, была коммунальной, но теперь в их распоряжении оказалось целых две комнаты, одна из которых, маленькая, была проходной, зато вторая – вторая была большим залом. Именно залом, а не просто комнатой, потому что там был потолок с лепниной, узорный паркетный пол со звездой в центре, а в углах были нарисованы масляной краской колонны. Правда, в одной из стен была заколоченная дверь, за которой находилась комната соседей – там жила молодая пара, Вероника и Виктор. По понятным причинам родители Нины выбрали себе маленькую комнату, а девочке отдали большую. «Не у каждой принцессы такая спальня» – любил поддразнивать Нину отец, и она соглашалась с ним, хотя принцессой себя никогда не чувствовала. Зачем быть принцессой? И так хорошо!

Время было веселое! Хотелось шагать по Москве, напевая про белый парус, солнечный круг или про любовь к далекому острову! Родители Нины впервые в своей семейной жизни обустраивали собственный дом, и Наталья Александровна сумела создать в общей квартире такую атмосферу, что образ склочной коммуналки исчез из сознания всех соседей вместе с графиком уборки со стены крохотной кухни. Постепенно все устроилось так, что праздники стали отмечать вместе, всей квартирой. Даже лихой мотоциклист и убежденный холостяк Володя, который большую часть времени проживал у очередной подруги, и тот старался в праздничные дни объявляться по месту прописки. А уж если речь шла о встрече Нового года, то непременное присутствие одинокого байкера на общем празднике не вызывало сомнения ни у кого из обитателей квартиры.

Как-то раз после развеселой новогодней ночи с Нининым папой в роли Деда Мороза, Вероникой в роли Снегурочки, бессчетным числом бенгальских огней, сожженных любителем острых ощущений Володей, и порядочным количеством выпитых общими усилиями бутылок шампанского в тишине первого утра наступившего года в спящей квартире раздался неожиданный звонок. Звонок был длинный, настойчивый. Не услышав никаких признаков жизни из комнат соседей, Николай Васильевич, чувствуя некоторую остаточную ответственность принятых на себя вчера полномочий, нехотя поднялся с постели, накинул попавший под руку халат Деда Мороза и пошел открывать входную дверь.

Уже давно проснувшаяся Нина проскользнула из своей комнаты в коридор и направилась следом за папой. Конечно, ни в какого Деда Мороза она больше не верила – она была пионеркой, но все-таки решила посмотреть: а вдруг? А вдруг это все-таки он? Ведь кто-то же приносил Нине подарки в ночь под Новый год в Амстердаме, когда всей семьей Рукавишниковы отправлялись на праздник в торгпредство. К тому же утром она опять нашла под елкой подарок – куклу в отделанном кружевом одеяльце-конверте. Конечно, этого малыша Нина сама присмотрела в Детском Мире, куда они с папой иногда заходили во время воскресных прогулок, просто так, полюбоваться игрушками, и, скорее всего, подарок под елку положил кто-то из родителей, но все-таки, вдруг?

Уютно прижимая к себе новую куклу, Нина выглянула из-за папиной спины: на пороге их квартиры вместо Деда Мороза стояла старая дама в черном пальто с воротником из чернобурки и маленькой черной каракулевой шапочке, чудом державшейся на седых волосах. «Доброе утро! Бога ради, извините за беспокойство, но у меня к вам просьба – сказала дама, обращаясь к Николаю Васильевичу. – Разрешите мне ненадолго зайти в квартиру – я когда-то жила здесь. Вернее, мы всей семьей жили. Вы позволите?» «Пожалуйста, входите, но только все еще спят, и я не смогу пригласить вас пройти дальше коридора», – Николай Васильевич плотнее запахнул полы своего новогоднего одеяния и, посторонившись, пропустил странную гостью в квартиру.

Дама переступила порог и остановилась. Слегка прищурив глаза, словно привыкая к неяркому свету электрической лампочки в прихожей, она обвела взглядом стены с тремя заполненными пальто и куртками вешалками, под одной из которых скромно стояли старые санки Нины, и, ни слова не говоря, прошла дальше, в холл. Там ее встретили дружным гудением два холодильника, пол, усыпанный конфетти и обрывками серпантина, и три плотно закрытых двустворчатых двери. Дама постояла немного, потом, обернувшись к Николаю Васильевичу, проговорила медленно: «А у нас здесь стоял телевизор и кресла, в этой комнате, – короткий взмах руки в сторону комнаты Володи, – здесь была детская, напротив – наша с мужем спальня, а столовая и гостиная – в этих смежных комнатах».

На какой-то миг лицо гостьи словно осветилось волшебным светом воспоминаний, и в тот момент она показалась Нине вовсе не старой, а просто седой, как крестная Золушки из «Хрустального башмачка», которая так ловко танцевала. Но волшебство быстро закончилась, и дама, которая снова стала старой, сказала: «Пожалуй, мне пора. Благодарю вас за то, что разрешили мне зайти». Уже в дверях она оглянулась, еще раз бросила взгляд вглубь квартиры и, прежде чем исчезнуть, произнесла: «Мы были очень счастливы здесь».

Николай Васильевич, закрыв за странной дамой дверь, некоторое время молча стоял в прихожей. А Нина вприпрыжку бросилась в свою комнату, забралась в еще не успевшую остыть постель, уложила рядом куклу, и, глядя на елку, весело блестевшую мишурой в морозном свете январского утра, подумала про гостью: «Вот чудная какая! И мы тоже счастливы! А как же еще?!»

Впрочем, было одно обстоятельство, которое всерьез омрачало Нинину счастливую жизнь – это были уроки физкультуры, которые в зимнее время превращались в катание на коньках. Нина и в зале-то никогда не блистала успехами в «физическом воспитании» (так торжественно назывались занятия физкультурой в школе), а мысль о том, что придется участвовать в соревнованиях по «конькобежному спорту» приводила девочку в отчаяние. И тогда она решила пойти немного потренироваться на катке Чистопрудного бульвара. Гуляя после школы, Нина не раз встречала свою одноклассницу Ирку Смелкову, которая бойко цокала лезвиями коньков по асфальту, направляясь к Чистым прудам, и решила последовать ее примеру.

Уже начинало темнеть, когда Нина закончила делать уроки. Она заторопилась, достала свои коньки с холодновато блестящими лезвиями, быстро надела шерстяные носки и попыталась всунуть ногу в ботинок. Вот незадача – нога у Нины выросла за лето! Тогда девочка легкомысленно стащила только что надетые носки – ура, на колготки ботинки налезли! И, на ходу продевая руки в рукава своей клетчатой куртки с капюшоном, служившей ей когда-то пальто, Нина отважно отправилась в путь.

А путь оказался совсем не таким легким, как ей казалось, когда она смотрела на Ирку Смелкову: еле-еле Нина доковыляла до бульвара. Какая-то женщина взяла ее за руку и помогла перебраться через трамвайные пути. Сделав несколько неуверенных шагов по утоптанному снегу бульварной дорожки, Нина ступила на лед. Ноги у нее уже начинали замерзать, но девочке казалось, что как только она начнет кататься, ей будет теплее. Однако ботинки все-таки жали, и ноги отчаянно мерзли. Кое-как проехав один круг, Нина с трудом добралась до скамейки – ноги у нее уже болели от холода. Девочка поняла, что не сможет дойти до дома, но попросить о помощи кого-нибудь из проходивших мимо взрослых она не решалась. На катке играла музыка, уютно светились огоньки раздевалки, по льду пруда ловко скользили на своих коньках мальчишки и девчонки, а Нина сидела на скамейке и тихо плакала.

«Ты чего ревешь? – раздался вдруг звонкий мальчишеский голос, и прямо перед собой девочка увидела новенькие блестящие «гаги», обладатель которых так круто повернул к ее скамейке, что крошки плотного снега из-под лезвий коньков попали на растрепавшиеся косы Нины. «Нина?! Это ты?» – услышав свое имя, она подняла голову. Ванька! Это был Ванька! В черном свитере и черных спортивных брюках он показался ей высоким и неожиданно взрослым. Вязаный шарф на шее, смешная шапка с помпоном в руке – это и в самом деле был он, Ванька! Длинная косая челка почти скрывала один глаз мальчика, зато другой искрился радостью, которая быстро сменилась тревогой: «Что случилось? Почему ты плачешь? Упала?»

Нина, виновато улыбаясь и всхлипывая одновременно, объяснила, в чем дело, и Ваня, бросив на ходу: «Жди меня здесь! Никуда не уходи!», рванулся к раздевалке. Потом обернулся и, сунув Нине в руки свою шапку, словно залог, повторил: «Никуда не уходи, я сейчас!» Через пару минут он вернулся, держа в руках свои ботинки и – о, счастье! – толстые шерстяные носки.

Опустившись на одно колено перед Ниной, Ванька ловко снял с ее окоченевших ног коньки и заставил пошевелить пальцами. Увидев, что ноги слушаются девочку, он надел ей носки и, пресекая робкие возражения, заставил обуть принесенные ботинки. Потом перекинул через плечо связанные шнурками Нинины коньки, взял ее за руку и повел к дому.

Нина была так счастлива, что поначалу не могла произнести ни слова! Она крепко держалась за Ванину руку, слушала, как постукивают по асфальту лезвия его коньков, и невпопад отвечала на вопросы. Узнав, что Нина учится в 657-ой школе, Ваня, чтобы как-то расшевелить девочку, начал дразнить ее: «Посредине облаков стоит школа дураков – красная, большая, шестьсот пятьдесят седьмая!» Но, вопреки прошлому обыкновению, вместо того, чтобы надуться, Нина только застенчиво улыбалась в ответ.

Когда дети подошли к Нининому дому, в окнах квартиры Рукавишниковых уже горел свет. На площадке перед самой дверью Нина сняла Ванькины ботинки, он повесил ей на грудь злополучные коньки, и, не успев нажать кнопку звонка, девочка услышала, как за ее спиной загрохотали по лестнице блестящие Ванькины «гаги». Держа в одной руке ботинки, а другой изредка касаясь перил, мальчишка с криком: «Пока!» понесся вниз, а Нина предстала перед изумленной мамой, стоя на полу в толстых шерстяных носках.

…На мгновение Нине показалось, что она слышит, как стучат Ванькины коньки по ступеням лестницы старого дома, но это всего лишь постукивали на стыках рельсов колеса поезда. По вагону шел проводник, предупреждая пассажиров о предстоящем паспортном контроле на границе, и волей-неволей пришлось Нине вернуться в свое купе и присоединиться к «сладкой парочке» – при этом ее не покидало ощущение, что чай, который время от времени предлагали пассажирам, вполне можно было бы пить без сахара.

Ночью Нина никак не могла заснуть, хотя обычно не страдала бессонницей. Уютно покачивался вагон, давно уже спали разлученные на ночь отдельными полками ее попутчики, а она все лежала, вспоминала разговор с Иваном накануне отъезда и думала о том, что опять взвалила на свои плечи чужую проблему.

Когда Нина примчалась в Хоромный на помощь к избитому мужу, ей некогда было рассматривать рисунок, который Иван нашел в бумагах своего отца, хранившихся в старом секретере. Но позже, уже дома, когда они с Ваней сидели на кухне, слишком возбужденные ночным происшествием, чтобы ложиться спать, Нина долго любовалась этим сокровищем, не решаясь дотронуться до него.

Старый, пожелтевший от времени листок бумаги казался таким хрупким, что становилась страшно – а вдруг от прикосновения рисунок исчезнет, рассыплется в прах? Но на самом деле бумага была довольно плотной, затейливые штрихи, сделанные коричневой тушью, казались немного выпуклыми, и, похоже, это действительно мог быть Рембрандт. Конечно, если бы не явственно различимая печать веков на старом листе, можно было бы подумать, что это рисовал кто-то из современников – так не похожи были легкие в своей незавершенности, лаконичные линии рисунка на основательную безупречность живописи гения.

Но не зря Марго водила сына вместе с Ниной в Рейксмузеум, как на работу! Иван скорее почувствовал, чем узнал, а, может, и узнал, руку мастера, к знакомству с которой мать приобщала его с маниакальной настойчивостью – еще бы, Ваня был «таким талантливым» мальчиком! И Нина, бывшая «гораздо менее одаренной девочкой», но все-таки присутствовавшая при том процессе постижения прекрасного, тоже не могла не приобщиться, хотела этого Марго или нет. И вот спустя сорок лет после последнего посещения «Музея на той стороне Канала» Нина смотрела на рисунок и внутренне соглашалась с мужем: да, это он, это Рембрандт, это самый великий голландец! Да полно, возможно ли это?

Нина читала где-то, что Рембрандт не делал эскизов к своим картинам. Если это правда, то все его рисунки – совершенно самостоятельные произведения искусства. Среди них встречались рисунки с натуры – например, типичные нидерландские пейзажи с коттеджами, лодками и мельницами. Или наброски обнаженных женщин – хотя в те времена нагота практически не встречалась в голландской живописи, художники частенько нанимали в качестве натурщиц проституток, чтобы шлифовать технику изображения человеческого тела. Но были и рисунки, сделанные просто так, наверное, просто потому, что хотелось рисовать – такими были работы на извечные библейские сюжеты. И, похоже, один из таких рисунков гения – мадонна с младенцем – лежал в ту ночь на кухонном столе Костроминых в ожидании решения своей участи.

Почти до самого рассвета Нина убеждала мужа в том, что не стоит торопиться с продажей найденного сокровища (на самом деле ей было просто страшно даже думать об этом). И, в конце концов, Иван сдался. Он согласился (или сделал вид, что согласился), что будет правильно еще раз попытаться найти кого-нибудь из родственников Тонечки, крымских или голландских, все равно, и тогда уже можно будет принимать окончательное решение. А пока надо положить рисунок в банк и больше никому не говорить об этой находке, чтобы разбойное нападение в Хоромном тупике не имело продолжения: ну, не нашли и не нашли – мало ли безумных объявлений появляется в Сети?

…В Симферополе шел дождь. Поезд прибыл на первый путь, так что пассажиры, выйдя из вагонов, могли сразу же укрыться в здании вокзала или под крышей галереи, но, несмотря на это, разочарованные погодой люди, еще вчера так спешившие к морю, неохотно покидали свои купе. И только Нина была откровенно рада расстаться со своими попутчиками, поэтому не стала удлинять прощания, и, подхватив свои вещи, направилась к выходу из вагона.

Проявив завидное упорство в преодолении кордонов из таксистов всех мастей и агентов по сдаче курортной жилплощади, наводнивших перрон, несмотря на дождь, Нина вышла к остановке междугородных троллейбусов. Почему-то хотелось поехать в Алушту именно на троллейбусе, как в детстве, когда Нина приезжала погостить к тетке. Девочке, привыкшей к тому, что троллейбус – исключительно городской вид транспорта, путешествие на нем через перевал казалось экзотикой, да и сами машины чешского производства выгодно отличались в те времена от своих московских собратьев. Как здорово было сидеть на удобном мягком сиденье и, придерживая рукой трепещущую на ветру занавеску, смотреть в окно на горы и долины в нетерпеливом ожидании чуда появления моря, казавшегося прямо-таки океаном с высоты перевала.

Однако поданный на посадку троллейбус моментально разрушил ностальгические картины Нининых воспоминаний – у нее создалось впечатление, что это был именно тот самый троллейбус, на котором она ездила в детстве или его ровесник, только теперь корпус старой машины вместе со стеклами сплошняком покрывала реклама, и непонятно было, как теперь любоваться крымскими пейзажами. Потому что пейзажи, в основном, были по-прежнему прекрасны, кроме тех редких исключений, где к природному ландшафту «для большей лучшести» приложил свою хлопотливую руку так называемый «малый» бизнес. Проклятие Уолта Диснея докатилось и до этих мест: фигурки вездесущих гномов, призывно глядящие в сторону трассы, своим довольным видом должны были заманивать туристов под сень недавно построенных «пряничных» домиков, обещая стол и кров.

Всю дорогу до перевала лило как из ведра, а когда троллейбус, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, начал неторопливый спуск, дождь внезапно прекратился, как будто его выключили. Несколько витков серпантина – и вот оно, море! Нина даже привстала со своего места, чтобы через лобовое стекло, сохранившее свойственную этому материалу девственную прозрачность, хотя бы пару минут полюбоваться открывшимся видом. И словно в ответ на это ее неосознанное движение в пелене туч, закрывавших небо до самого горизонта, вдруг образовался просвет, который становился все шире, и все ярче светило солнце. А уж когда Нина подходила к «Дружному», на первый взгляд сохранившему свой внешний облик в полной неприкосновенности, что казалось странным в эпоху тотальных перемен, только редкие влажные пятна на асфальте в тени деревьев напоминали о хмуром утре.

Пансионат жил своей обычной жизнью: отдыхающие после завтрака отправлялись на пляж, а те, что этот завтрак чуть не проспали, торопились в столовую. С оформлением путевки проблем действительно не возникло, и минут через десять после прибытия Нина уже держала в руках ключ от номера. Администратор, молодая симпатичная женщина с мальчишеской стрижкой, но при этом с манерой общения, не допускающей никакой фамильярности, предложила ей позавтракать: «Разносолов не обещаю – завтрак уже заканчивается, но яичницу и кофе могу гарантировать». Нина с благодарностью согласилась: еще бы, с утра у нее не было во рту и маковой росинки – даже выпить традиционный стакан чаю на завтрак в компании «Ромео и Юлии» она не смогла.

Оставив свой скромный багаж у администратора, Нина направилась в столовую и, как только переступила порог, сразу же поняла, что пансионату не удалось-таки избежать перестройки. Вместо отделанного натуральным деревом уютного бара, когда-то хорошо известного на всю Алушту, теперь был «зал улучшенного питания», откуда навстречу новой постоялице выплыла диетсестра. «Работница питания, приставлена к борщам» – пропела про себя куплет популярной в конце пятидесятых прошлого века песенки Нина, но, в отличие от героини песенки, эту работницу питания редкий мужчина оставил бы без внимания. Ее белый хрустящий халат еле сдерживал натиск пышного бюста, из-под кокетливого накрахмаленного чепца виднелись тщательно уложенные пряди волос, а подведенные черным карандашом глаза смотрели на слегка зачуханную после дороги Нину с чувством нескрываемого превосходства.

«Кашу есть будете?» – спросила эта королева общепита, поставив на стол обещанные администратором яичницу и кофе. «Буду!» – с вызовом ответила Нина. А про себя подумала: «В инкубаторе таких выращивают, что ли?» Очень уж походила диетсестра на героиню Истории, случившейся много лет назад, на заре туманной Нининой юности! Впрочем, и каша, и яичница оказались вполне съедобными, так что не стоило портить аппетит тягостными воспоминаниями. Кофе, правда, значительно уступал предыдущим блюдам по вкусу и качеству, но Нина не стала привередничать, и, намазав кусок белого хлеба подтаявшим маслом, закончила свой первый отпускной завтрак в лучших традициях славного пионерского детства.

Окна номера, в котором ей предстояло провести ближайшую неделю, выходили на море. Впрочем, стандартные слова «вид на море» в данном конкретном случае не выражали почти ничего, потому что с лоджии открывался сказочной красоты вид: и море, и горы, и зеленые, несмотря на приближающуюся осень, деревья – целая панорама Рабочего Уголка открывалась перед Ниной. Но желание немедленно окунуться в море было настолько сильным, что удовольствие от созерцания окрестностей «Дружного» пришлось отложить, и, бросив возле кровати не до конца распакованный чемодан, из которого перекочевали в рюкзак только полотенце и купальник, она быстро вышла из комнаты.

После дождя берег сиял в лучах ослепительного солнца, и Нина на какую-то долю секунды зажмурилась от яркого света, когда, покинув тенистую аллею, вышла на хорошо знакомую смотровую площадку. А когда открыла глаза, то не могла сдержать вздоха разочарования: лестница, ведущая вниз, к пляжу, почти упиралась в забор стройки, полностью лишавшей диковатого очарования когда-то такой живописный склон. Новые хозяева жизни возводили очередной пансионат. «Интересно, – подумала Нина, – а где же будут купаться будущие гости этих отелей и пансионатов, вырастающих на побережье, как грибы после дождя? На пляже «Дружного» или на прежних санаторных?» Крымские галечные пляжи, узкие прибрежные полоски суши, с трудом отвоеванные у моря с помощью укрепления берега волнорезами, и раньше с трудом вмещали всех желающих…

Спустившись до кипарисовой аллеи, Нина обнаружила еще более обескураживавшее творение рук предприимчивых крымчан: сразу за шеренгой стройных деревьев раскинулся аквапарк. «Вот это да! А ведь раньше воды не хватало, да и сейчас ее вроде бы по часам дают. Может, вода морская? Нет, непохоже… – она с некоторым удивлением рассматривала бассейн с возвышающимися над ним разноцветными трубами. – Добралась-таки цивилизация до этих мест – за деньги все, что угодно! Интересно, сколько же стоит билет в это заведение?» Однако интерес был праздным – она не принадлежала к числу поклонников «пластикового рая»: какой аквапарк, когда рядом плещется море, живое и настоящее!

На самом деле, гораздо более насущным был вопрос о том, куда сливают воду из этого чуда курортного прогресса – не на пляж ли «Дружного», который прямо по курсу? Но напрасно Нина волновалась – судя по количеству «граждан отдыхающих» на квадратный метр пляжной поверхности, на территории берега, принадлежавшей пансионату, все было отлично! Хотя размеры самого пляжа существенно сократились: два солярия на волнорезах и одна полоска гальки между ними – вот и все! А остальное пространство отошло новому четырехзвезднику на первой линии, которому, очевидно, принадлежал и аквапарк, во всяком случае, именно это слово красовалось над входом в отель.

Нина пересекла набережную, достала из кармана своих универсальных штанов выданный ей администратором пропуск и решительно отворила калитку, ведущую на пляж «Дружного». Не успев ступить на теплые доски солярия, с которого надо было спуститься по узенькой лестнице, чтобы попасть непосредственно на пляж, Нина повернула голову к доске объявлений – ну как же, что может быть важнее температуры воды и волнения моря!

А когда взглянула прямо перед собой, знаменитое восклицание нью-йоркских феминисток: «Вау!» чуть не слетело с ее губ! Неужели один из американских морпехов решил остаться у «самого синего в мире» Черного моря и подработать спасателем? Широко расставив крепкие босые ноги, словно матрос на палубе качающегося корабля, перед Ниной стоял загорелый, широкоплечий, коротко стриженый симпатичный мужик совершенно нездешнего вида. Держа руки в карманах полотняных бермудов, он смотрел на нее и молча улыбался, преграждая путь к пляжным радостям «Дружного». И перед этой совершенно ослепительной улыбкой меркла даже далекая улыбка кудрявого немецкого пловца, все еще не забытая Ниной, слегка растерянно улыбнувшейся в ответ.

Наконец «морпех» произнес: «Здравствуйте! Вы, очевидно, только что приехали?» Оторопевшая Нина, молча, кивнула и протянула ему свой пропуск. Мужик внимательно изучил «документ» и со словами «Добро пожаловать, Нина Николаевна!» пропустил Нину в свои владения. И строго добавил ей вслед: «Только без фанатизма! Шторм начинается!»

«Да, пожалуй, он не просто «морпех», а прямо-таки сержант доблестного американского флота!» – усмехнулась про себя Нина, пристраивая свой рюкзак на свободное пляжное (как потом выяснилось, не самое удачное) место, и, вспомнив напутствие «сержанта» про шторм, стала торопливо переодеваться в купальник. Но подбородок с ямочкой, пять минут назад маячивший на уровне ее глаз, не давал покоя – куда там Кевину Костнеру, главному старшине морских спасателей! Она небрежно кинула майку и брюки рядом с рюкзаком (все равно стирать после поезда) и, как девчонка, повизгивая от восторга, бросилась в море! Вот оно, счастье отпускников!

Без фанатизма у нее не получилось: верных полчаса Нина качалась на волнах где-то в окрестности буйка, и постепенно ее сносило все дальше в море. А когда она, наконец, решила возвращаться и повернула к берегу, то увидела, как «морпех» что-то кричит ей в рупор (слов разобрать из-за шума волн она не могла) и показывает свободной рукой куда-то в сторону Турции. Нина оглянулась – ее настигала огромная волна: не девятый вал, конечно, но как накроет, мало не покажется! Набрав воздуха в легкие, она попыталась «поймать» стремительно надвигавшуюся мощную волну, но немного не рассчитала, и та все-таки накрыла ее с головой.

Когда Нина вынырнула на поверхность и бросила взгляд на волнорез, где минуту назад стоял спасатель, то увидела как тот, бросив свой рупор, сломя голову несется вниз, к воде. Тут женщину снова накрыло волной, и следующий раз ей удалось вынырнуть уже на акватории пляжа. Вся в песке и водорослях с головы до ног, с красными глазами, Нина, пошатываясь от усталости, выбралась на берег. Ей навстречу шагнул «морпех», выражение лица которого не сулило ничего хорошего. Нина ожидала, что на ее мокрую голову сейчас обрушится солидная порция крепчайшего мата, и готовилась безропотно принять кару – в общем-то, она ее заслужила. Но мужик, скрипнув зубами, только бросил со злостью: «Я же просил – без фанатизма!» и протянул ей слегка подмокший рюкзак.

Нина оглянулась в поисках своей одежды – у самой стены, подальше от воды мокрой грязной кучкой лежали ее вещи, выловленные из моря спасателем или просто кем-то из отдыхающих – мир не без добрых людей. Она вздохнула и поплелась под душ: ничего себе – начался отпуск! На ее счастье, полотенце в рюкзаке оказалось сухим, телефон тоже не пострадал, так что можно было считать, что она отделалась легким испугом.

Когда закутанная в полотенце, но все равно дрожащая от холодного душа Нина поднялась на набережную, выяснилось, что автобус, отвозивший отдыхающих в пансионат к обеду, уже ушел. Тащиться вверх по лестнице с мокрой одеждой в руках, распугивая своим видом всех встречных, было немыслимо – она беспомощно озиралась вокруг в поисках такси или просто попутной машины, которых, конечно же, поблизости не было: въезд на набережную был разрешен только по пропускам. Вдруг за ее спиной раздался голос сменившего гнев на милость «морпеха»: «Я могу подвезти вас до пансионата».

«Буду вам очень признательна», – пролепетала Нина в ответ, и пошла следом за спасателем, который, не оглядываясь, направился к стоящему в тени одного из деревьев черному трехдверному «Паджеро». Она готова была поклясться, что мощный джип слегка подпрыгнул от радости на своих упругих колесах, когда его хозяин нажал на кнопку брелка, открывая машину, – так походил автомобиль на огромного черного ротвейлера, заждавшегося прогулки. Между тем «морпех» любезно распахнул перед Ниной дверь джипа и, забрав у нее из рук мокрые вещи, положил их в багажник.

Несмотря на то, что машина стояла в тени, ее салон прилично нагрелся: в другое время Нина ойкнула бы, коснувшись горячей кожи сиденья, но на этот раз она только блаженно вздохнула – наконец-то тепло! Спасатель, коротко взглянув на свою пассажирку, усмехнулся и уже совсем мирным тоном произнес: «Разрешите представиться, Нина Николаевна – Алексей Сергеевич, можно просто Алексей». Нине ничего не оставалось, как ответить: «Очень приятно! Можно просто Нина». И, не удержавшись от ехидства, сказала: «Какая машина! Вы спасли благодарного миллионера или крымские спасатели так хорошо зарабатывают?».

Ну, что вы, какие миллионеры на пляже «Дружного», здесь скорее можно встретить налогового инспектора! Кстати, вы случайно не принадлежите к числу этих достойных людей? Вопросы провокационные задаете…

О, нет! Я – всего лишь скромный инженер, на мою зарплату такого красавца не купишь, – вздохнула Нина: при всей любви к своему собственному джипу она не могла не признать очевидного превосходства автомобиля, в котором сидела.

Могу вас уверить, что на зарплату спасателя – тоже. Эта машина – остаток прежней роскоши, – загадочно произнес Алексей.

То есть вы получили наследство, а спасателем работаете по призванию? – продолжала допытываться Нина.

В общем-то, согласитесь, профессия уважаемая, и хотелось бы присвоить себе столь благородное призвание, чтобы выглядеть рыцарем в ваших серых глазах, но все гораздо прозаичнее: в один прекрасный день… Впрочем, это довольно длинная история, а мы уже приехали, так что предлагаю продолжить наш разговор как-нибудь в другой раз в более подходящей обстановке, – Алексей остановил машину у самых дверей пансионата и повернулся к своей пассажирке, ожидая ответа.

Хорошо! Спасибо за все! – с этими словами Нина выскользнула из салона гостеприимного джипа, не забыв прикрыться полотенцем, чтобы не смущать своим видом спокойствия отдыхающих, уже собравшихся в ожидании обеда на площадке перед входом в столовую.

Но прибытие Нины в пансионат на машине спасателя не осталось незамеченным: пока Алексей доставал из багажника ее пожитки, она успела перехватить такой взгляд диетсестры, стоявшей в позе Наполеона на пороге столовой, что слова вежливого прощания с благородным «морпехом» так и не прозвучали. Нина только молча кивнула, прижала к себе комок мокрых вещей и быстро вошла в прохладный холл пансионата. Подойдя к лифту, она обернулась: Алексей о чем-то разговаривал с «работницей питания», и, судя по мимике собеседников, предметом их беседы вряд ли могло служить меню предстоявшего обеда.

Еле успев до обеда принять душ и наскоро выстирать вещи, Нина торопилась в столовую. Освобожденные от песка и водорослей только что вымытые волосы она решила спрятать под капюшоном – сушить их было уже некогда, а возле «Дружного» ветер дул в любую погоду – высота! Вместо любимых просторных штанов-карго ей пришлось надеть узкие бледно-голубые джинсы, которые планировалось пустить в ход, когда под воздействием прогулок и купаний исчезнет пара килограммов веса, но события разворачивались таким образом, что процесс смены имиджа приходилось форсировать.

Нина спешила, но с трудом натянутые на слегка влажное тело джинсы немного сковывали движения, когда она доставала из чемодана мокасины – сандалии, заботливо выловленные «морпехом» из морской пучины, сушились на лоджии. Белая майка, хранившая складки после суточного лежания в багаже, не доходила до пояса джинсов, как Нина ни старалась ее опустить. Ну и ладно, в конце концов, это всего лишь обед в крымском пансионате, а не прием у английской королевы!

Накинув капюшон и запахнув полы кофты, Нина быстрым шагом пересекала холл, когда у самых дверей столовой ей преградила путь давешняя собеседница Алексея. «Вы опаздываете! – констатировала она и добавила мстительно, – Никто ничего разогревать не будет – здесь вам не ресторан! И не задерживайте персонал: ровно в три часа мы закрываем столовую!» «Хорошо!» – уронила Нина, и, обойдя выдающийся бюст, направилась к своему столику.

Несмотря на то, что борщ действительно был чуть теплым, а котлета с небрежно брошенной на тарелку ложкой гречневой каши и вовсе холодная, Нина пообедала с аппетитом: купание в шторм отнимает немало сил. Из окна столовой было видно, что волнение моря только усилилось – белые «барашки» увеличились в размерах, но солнце припекало совсем по-летнему. Нина согрелась, и ее длинные волосы наконец-то просохли. Сбросив капюшон, она оглянулась: в зале, кроме нее, никого из отдыхающих не осталось, только за ближайшим к кухне столиком собирались обедать работники пищеблока.

Вспомнив «строгое предупреждение» диетсестры, Нина встала из-за стола, сняла свою кофту, повязала ее вокруг талии, взяла гроздь винограда, одиноко лежавшую в вазе, и направилась к выходу. Чувствуя, что в спину ей упирается взгляд «работницы питания», Нина шла, не торопясь, нарочито покачивая бедрами, расправляя свободной рукой блестевшие в лучах послеобеденного солнца волосы. Ее раздражала и одновременно забавляла, в общем-то, ничем не мотивированная ревность женщины, которая, похоже, была немногим старше Алены.

Поворачивая ключ с тяжелым брелком в замке двери своего номера, Нина думала только о том, чтобы сразу же лечь в кровать: событий для первого дня отдыха произошло уже более чем достаточно, а он, этот день, еще не закончился – впереди целый вечер, так что поспать не мешало. После обеда, каким бы он ни был, Нину слегка разморило, но как только ее голова коснулась подушки, сон как рукой сняло. Выражение лица диетсестры не давало ей покоя: стоило сомкнуть веки, как в памяти всплывало другое лицо с точно таким же выражением, в котором уязвленное самолюбие странным образом смешивалось с чувством абсолютного превосходства над предполагаемой соперницей. Давным-давно, в последнее лето детства с Ниной случилась История…

Справедливости ради следует признать, что Иван был прав, упрекая жену в чрезмерном увлечении фильмом Чухрая – Нина действительно очень любила «Чистое небо», причем любила с детских лет, с того самого торжественного просмотра в кинозале «Совэкспортфильма» в Амстердаме. Конечно, восприятие картины менялось с течением времени: то, что было совершенно непонятно в детстве, постепенно прояснялось, одни эпизоды уходили в тень, другие, наоборот, выступали на первый план с пронзительной яркостью – Нина знала фильм почти наизусть. Но все равно, слезы выступали у нее на глазах каждый раз, когда на экране военный эшелон проносился мимо толпы женщин, собравшихся на перроне в напрасной надежде хотя бы на минуту увидеть своих мужчин – отцов, братьев, мужей или просто любимых…

Став взрослой, Нина честно признавалась себе, что еще в школьные годы образ Мужчины Ее Мечты воплотился в Алексее Астахове. Нет, она никогда не была влюблена, как часто случается с подростками, в артиста Евгения Урбанского, хотя за его работами следила с интересом и была потрясена трагической гибелью. Но история Любви, рассказанная в фильме, надолго стала для Нины эталоном этого чувства, а героиня Дробышевой Сашенька Львова – идеалом Женщины. Именно Сашеньке девочка подсознательно стремилась подражать, и то обстоятельство, что имя Дробышевой – Нина, только поддерживало такое стремление.

Не вполне осознанное желание походить на героиню «Чистого неба» привело к тому, что никто из одноклассников не привлекал внимания Нины – они казались ей сущими детьми. А в результате влюбилась она в соседа-студента, Валерку Старостина, и случилось то, что в семье Рукавишниковых называлось «Историей», причем слово это произносилось всегда слегка пониженным тоном, как бы немного секретно.

Строго говоря, Валерка был соседом Нининой бабушки, Агриппины Алексеевны, которая жила в подмосковном городке Энске на Почтовой улице. Именно там проводила Нина почти все свои летние каникулы, пока училась в школе. Гостить у бабушки девочка любила, несмотря на довольно спартанские условия, во всяком случае, по сравнению с московской квартирой, – Агриппина Алексеевна жила в деревянном двухэтажном доме с двумя подъездами, отопление было печное, вода в колонке на дворе, там же и сортир. Но зато у бабушки была отдельная квартира, окна которой выходили в маленький палисадник, где по весне бушевала сирень, летом цвела бестолковая толпа разноцветных ромашек, а осенью выстраивались в ряд гордые гладиолусы.

Отсутствие удобств юную Нину нисколько не смущало: подумаешь, нет душа – вон оно, озеро, рукой подать, стоит только спуститься вниз по деревянной лестнице, которой и заканчивалась улица Почтовая. Озеро было небольшим, но в те времена довольно чистым: в нем били ключи, и местные жительницы полоскали там белье с мостков. С этих же мостков можно было и окунуться, а если мало покажется, то бегом по тропке через поле, а там река, на берегу которой можно провести целый день, пока голод домой не загонит. Но это все летом, а зимой…

Зимой палисадник почти до самых окон заваливало снегом, на стеклах частенько возникали морозные узоры, и так уютно было смотреть, как ловко бабушка топит печь, слушать, как потрескивают в топке поленья, как шипит, закипая, чайник на чугунной плите. Зимние каникулы гораздо короче летних, и такая жизнь не успевала наскучить Нине. Однако бабушке все эти занятия романтичными не казались, и поэтому с возрастом Агриппина Алексеевна все чаще предпочитала проводить самый холодный месяц в гостях у сына, в Москве. Там и Новый год встречать веселее, и в зимнюю стужу дрова жечь утро-вечер не надо.

Но, как говорится, «готовь сани летом»… В то последнее лето детства, когда Нина уже поступила в университет и приехала к бабушке на пару недель в августе, во дворе дома на Почтовой улице во всю шла подготовка к зиме. Старостины купили машину дров, ядреных, березовых, и Валерка вдохновенно колол их, разбивая белобокие кругляши с одного удара напополам. Нина застыла в воротах с тяжелой сумкой в руках, не дойдя до бабушкиной двери – так похож был Валерий на ее любимого Урбанского. Да что там похож, это была прямо-таки сцена из фильма «Коммунист»: те же блестящие от пота широкие плечи, мускулистые руки, держащие топор, который взлетал над кудрявой головой, и даже оставшиеся от отца старые солдатские галифе на узких юношеских бедрах – все совпадало! И пропала Нина…

Закружились-завертелись вихрем оставшиеся деньки уходящего лета: Нина впервые в жизни влюбилась по-настоящему. Ей и раньше нравился Валерка Старостин, но был он до той поры совершенно недосягаем для школьницы с длинными косами, потому что зимой парень учился в Энергетическом институте, а летом работал в стройотряде. Если же оставалась от студенческих каникул неделя-другая, чтобы провести ее дома, в Энске, то днем Валерий старался помочь матери по хозяйству (отца к тому времени уже не было в живых), а вечером отправлялся на танцы. По рассказам его мамы, Клавдии Петровны, изредка заходившей по-соседски к Рукавишниковым, не было отбоя ее сыну от местных девиц, конкурировать с которыми Нине раньше было трудновато.

Однажды после очередного визита Старостиной бабушка, заметив расстроенное лицо Нины, сказала: «Да не слушай ты Клавдию! Все хочет доказать, что ее сын не хуже моего Николая! Ведь она с Колей, с папой твоим, гуляла в молодости, хоть и немного постарше его, ну да после войны, сама понимаешь, девушкам особенно выбирать не приходилось. И вроде поначалу все у них с Колей серьезно было, а потом что-то разладилось. Поссорились – Клавдия, она всегда была с характером! А тут как раз Андрей Старостин демобилизовался – он после войны-то еще в Германии служил. Приехал – фронтовик, герой, красавец: Валерка-то копия отца! Ну, влюбилась Клавдия, поженились они. Папа-то твой поначалу сильно переживал, а потом маму твою встретил, и все у них с Наташей сладилось. А у Клавдии не очень-то счастливо жизнь сложилась: здоровье Андрей на фронте подорвал – два ранения у него было, так что умер он рано, хотя Клавдия ухаживала за ним (медсестра она хорошая, тут уж ничего не скажешь!), до последнего надеялась… Однако, осталась с маленьким сыном на руках. Может, иногда в тяжелую минуту и жалела о своем выборе – отец-то твой выучился, в Москве стал работать, потом за границу его послали. Вот и хочет теперь Клавдия доказать себе и всему миру, что все у нее отлично, не хуже, чем у папы твоего! А чего уж там хорошего…» Продолжать Агриппина Алексеевна не стала, решив, что с внучки достаточно – и так девчонка с соседского парня глаз не сводит.

Но тем летом все изменилось: Нина тоже стала студенткой, и не просто студенткой, а студенткой университета – возможно, именно это обстоятельство заставила соседского парня взглянуть на нее другими глазами. А, может быть, сыграли свою роль темные блестящие Нинины волосы, освобожденные, наконец, из пут девичьих кос и струившиеся по ее узкой спине почти до того самого места, откуда ноги растут… Ноги, кстати, тоже были ничего себе.

Застрекотала старая бабушкина машинка «Зингер» – Нина подрубала одну юбку короче другой. Из старых джинсов вышли отличные шорты, а папину клетчатую рубашку она переделала в блузку, завязав полы узлом над голым плоским животом – лет на тридцать опередив нынешнее модное безумство. И понеслось: пляж, волейбольная площадка, кино и танцы – Нина с головой окунулась в «social life» молодежи города Энска. Две недели пролетели – лето закончилось катанием на лодке по озеру, букетом кувшинок и неумелым поцелуем на крыльце.

С начала учебного года Нина не переставала думать о следующих каникулах – зимних, потому что продолжения завязавшихся отношений с Валеркой практически не было. К бабушке Нина наведывалась нечасто: все-таки учеба на мехмате отнимала много времени и сил, к тому же первокурсников постоянно пугали возможным отчислением в зимнюю сессию. А если и удавалось вырваться в Энск на выходные, то, как назло, именно в эти выходные не бывало дома Старостина.

В результате упорных занятий первую сессию Нина сдала не только на «отлично», но и досрочно, так что вскоре после Нового года у нее начались долгожданные каникулы. Дома еще стояла елка – Рукавишниковы по-прежнему наряжали живую красавицу, хотя Нина давно уже вышла из детского возраста. И все еще гостила бабушка – у нее повысилось давление, и Николай Васильевич боялся отпускать мать в Энск, несмотря на то, что Нина клятвенно обещала во всем помогать Агриппине Алексеевне. В другое время Нина сидела бы под елкой, да распивала чай с бабушкиными плюшками и рассказами о том, «как раньше жили», но в ту зиму ей все это было не в радость.

После Нового года ударили морозы, и бабушка все волновалась, как там ее квартира, не замерзнет ли фикус, да что скажет соседка Клавдия Петровна – мол, топить за двоих приходится, дров не напасешься… От таких волнений давление только повышалось, и на семейном совете было решено отправить Нину в Энск одну – раз уж так все сложилось, чтобы она протопила квартиру, да и отдохнула на свежем воздухе: все-таки Энск – не Москва, где дом в двух шагах от Садового. Нина, не помня себя от радости, собрала сумку, получила из бабушкиных рук ключи от квартиры, выслушала все наставления и с утра пораньше, почти затемно, отправилась в путь.

В Энске морозило еще сильнее, чем в Москве – во всяком случае, так показалось Нине. Быстро сменив свою шубку на бабушкин рабочий тулупчик, она метнулась в сарай, набрала охапку поленьев, прихватила кусок бересты, припасенный заботливой Агриппиной Алексеевной на растопку, и попыталась затопить печь. Но то, что у бабушки получалось легко и просто, как бы само собой, у Нины никак не выходило: береста загоралась, начинали схватываться поленья, и … с легким дымком все гасло. Провозившись около часа, она уже была близка к отчаянию, как вдруг раздался легкий стук в дверь, и, не дожидаясь приглашения, через порог шагнул … Валерка Старостин!

И вот минут через пятнадцать уже уютно гудела растопленная умелыми руками Старостина печка, чайник закипал, и сиявшая от радости Нина накрывала на стол, чтобы угостить соседа московскими гостинцами. Но Валерий сказал, что у него совершенно нет времени – завтра экзамен, и рано утром надо будет ехать в Москву, а вот когда он вернется, непременно заглянет к Нине на огонек. «Но возьми хоть конфет!» – расстроенная Нина протянула парню большой пакет с «мишками», за которыми специально ездила перед Новым годом в Елисеевский гастроном, где отстояла длиннющую очередь. Валерка ухмыльнулся, покрутил головой, как мальчишка, и, забрав горсть конфет, со словами: «Спасибо! Устоять невозможно!» скрылся за дверью.

Старостин не обманул – через день, ближе к вечеру, когда уже совсем стемнело, он снова возник в дверях квартиры Рукавишниковых: «Привет, соседка! У меня «отлично», а ты как здесь справляешься? Не замерзла, Снегурочка?» Истомленная двухдневным ожиданием счастья Нина улыбнулась и сказала, что, в общем, справляется, но от его, Валеркиной, помощи не отказывается. Потом набралась мужества и добавила: «Сегодня Старый Новый год, давай встретим его вместе!» Валерию такое предложение понравилось, и он пригласил девушку подняться к ним в квартиру, потому что там теплее, а его мать, которая работала медсестрой в городской больнице, ушла на дежурство. Но Нина отказалась: не зря же она полдня потратила на салат «оливье», не говоря уже о курице, которую впервые запекала в духовке, а печка – это не газовая плита в московской кухне!

«А если прохладно, то можно еще раз печку протопить…», – не успела Нина закончить фразу, как Валерка рванул к себе наверх и через минуту вернулся, довольный, с бутылкой шампанского в руке. «Вот, осталась одна! – он вопросительно посмотрел на Нину. – Ты, вообще-то, шампанское пьешь? Полусладкое…» Нина в ответ засмеялась, сказала, что, конечно же, пьет, и очень любит. И что, «вообще-то», она уже взрослая!

Напрасно Нина волновалась за свои кулинарные способности: салат у нее вышел не хуже маминого, да и курица получилась вполне съедобной, только вот соли Нина немного переборщила, но Валерий уверял, что именно так он и любит. Шампанское было выпито, разговор потихоньку замер, они сидели у вновь затопленной печки и смотрели на огонь в топке. Ну, чистое «Чистое небо»! Незаметно рука Старостина оказалась на плече у Нины, и она тихонько шепнула Валерке прямо в ухо: «Я так скучала по тебе…»

Было еще темно, когда тихий, но какой-то нервный стук в дверь разбудил Нину. Она осторожно выбралась из-под Валеркиной руки, надела валенки, закуталась в огромную клетчатую бабушкину шаль и пошла открывать. В коридоре стояла разгневанная Клавдия Петровна: «Валерий у тебя?!» Нина не успела ничего ответить, как за спиной у нее появился почти одетый Валерка. «Быстро домой! Да тише иди по лестнице! А то весь дом будет в курсе ваших подвигов!» – соседка уже сбавила тон, только толкнула сына ладонью в спину. «А ты оденься, бесстыдница!» – в сердцах бросила растерянной Нине Старостина и, поджав губы, покачала головой. Потом развернулась и вслед за сыном стала тяжело подниматься по лестнице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.