Татьяна Абрамова-Милина
Немного мистики перед сном. Сборник рассказов

ПЫЛЬ В ГЛАЗАХ

Дэн насторожился, когда Эмма взяла в руки пульверизатор, чтобы побрызгать цветы. Жена улыбнулась. Блестели ее зеленоватые глаза. Направляясь к Дэну, она вытянула губы трубочкой для поцелуя. Совсем смутно Дэн чувствовал, что каждый раз, когда видел жену с этим пузатым зеленым баллончиком, он как будто на долю секунды терял сознание. Сначала Дэн отгонял эти мысли, но все чаще стал задумываться о своих подозрениях.

Жена подошла совсем близко, игриво качая бедрами, собираясь чмокнуть мужа в щеку. Но вместо этого она брызнула ему в глаза. Из баллончика вылетела не вода, а облачко пыли. Дэн остолбенел. Эмма привычным движением придвинула стул под его колени, усадила, как ватную куклу, обошла вокруг, качая головой и цокая. Она поддела пальцем родинку на голове, которая пряталась под волосами, и, напевая модную песенку, открыла череп как крышку кастрюли. Впервые за долгие годы ее рука слегка дрогнула, и частичка пыли попала на майку Дэна. Она не заметила.

Эмма запахнула плотнее цветастый халат на мощной груди. Она пошевелила пальцами, как пианист перед первым аккордом, затем вынула мозг из черепа мужа и вынесла его на балкон. Мозг нужно проветривать от налета пыли. Редко кто знает, что грязь проникает в мозг через глаза, она знала. Мало вынуть мозг, проветрить, надо еще вложить туда правильные вещи. Точнее сказать, нужные вещи. Это ребенку необходимо вкладывать правильные, а мужу нужны другие, выгодные для ее спокойной жизни. Эмма давно выкинула из его мозгов волю, стремление, самоуважение. Никакой сложности в этом не было. Просто нужно было чаще пускать пыль в глаза, унижать его, подразумевая вопрос: а ты, собственно, кто такой? Что ты из себя представляешь? При этом самоуважение, воля и прочие неудобные для нее качества, выпячиваются, становятся заметными, тут важно вовремя вскрыть мозг и удалить их из серого вещества. Эмма так и делала.

По странной закономерности Дэн через какое-то время снова начинал проявлять вырезанные качества. То вспоминал про свой институт, то поговаривал, что нужно вернуться к диссертации, которую еще не поздно дописать, то вообще отходил от компьютера и начинал читать художественную литературу. Однажды он пришел домой радостный, сообщил, что может открыть секрет – он брал уроки игры на гитаре и приглашает ее на свой выпускной концерт. Это окончательно убедило ее, что все плохо.

Музыка нам не помощник, подумала Эмма. Так, чего доброго, сможет восстановиться. Поэтому Эмма срочно вскрыла ему череп, чтобы прочистить мозги, и уже собралась было выковыривать ненужные бугорки. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что удаленные ею части мозга заменились новыми, видоизмененными участками. Качества снова возрождались, но прорастали теперь по всему мозгу, замещая и дополняя друг друга. Какая подлость! Если все удалить, то останется безмозглый кретин. А зачем в доме безмозглый кретин? Нет, нет, нет. Надо что придумать. Это все музыка проклятая.

Дэн сидел с радостной улыбкой – когда вынимают мозг, лучше всего улыбаться, это у него автоматически.

Эмма срочно вложила мозги обратно и в задумчивости стала затирать стыки на черепе. Так она шлифовала макушку, пока не заметила, что вышаркала почти все волосы. «А, пусть думает, что лысеет». Эмма подняла послушного мужа, благо он был тощий, убрала стул и встала перед ним с пульверизатором в руках, заменив баллончик с пылью на такой же с водой.

Всего прошло минут пятнадцать, но для Дэна пролетела лишь доля секунды. Он очнулся. Эмма чмокнула мужа и направилась к балкону поливать цветы.

– Дорогая, пойдем прогуляемся, выходной все-таки. Хочу проветриться.

Эмма мысленно глумилась над вариантами ответа. Она лениво отмахнулась.

– Ладно, я недолго, а то голова тяжелая, как будто мозги перекопали.

Жизнь продолжалось по привычному сценарию. Эмма делала, что хотела, муж носил ее на руках, выполнял все ее желания, зарабатывал и заботился. Все было бы по-прежнему, но Эмма прокололась.

Однажды позвонила подруга, единственная посвященная в таинства управления. Эмма, сняла трубку, но не спрятала баллончик в надежное место. Больше того, когда муж вернулся, она не услышала скрип входной двери, зато Дэн услышал отрывок разговора.

– Ну совсем безмозглый мне не нужен. Это опасно. Ты же знаешь: мозг и душа связаны. Мозг как якорь. Не будет якоря, так отлетит к чертовой матери. А так очень даже удобно. Лучше, чем собака. И разговаривает и все, что надо, делает. Ну и в постели, ты ж понимаешь…

Дэн поперхнулся. Это выдало его присутствие, Жена вздрогнула, перевела разговор на другое, но трубку не бросила, только, улыбнулась и помахала Дэну рукой.

Пытаясь осмыслить услышанное, Дэн машинально прошел в спальню. На кровати лежал зеленый баллончик. Ого-го, да это он! В голове Дэна беспорядочно толкались мысли, оттесняя друг друга. Дэн смотрел на баллон, слушал голос жены, и не мог сообразить, что же делать. Он уже пытался связать этот странный предмет и выпадение сознания. Давай! Соображай! Думай, думай, голова!

Рассмотрев его со всех сторон, Дэн потряс баллончик. Внутри был порошок. Сквозь зеленую пластмассу он казался серым. Дэн открыл крышечку и разглядел порошок получше, Да, серый с металлическим блеском. Дэн заметил такую же пылинку у себя на футболке. Она была блестящей. Почти перламутровой, но гораздо ярче. Под пальцем пылинка растаяла. Да что за черт? Дэн понюхал порошок и почувствовал, что тело его будто парализовало. При этом он не отключился полностью, только задеревенел всем телом. Но голова работала хорошо. Мучительно балансируя, чтобы не потерять равновесие, он уперся коленками в край кровати, и простоял так, пока не ожил через пятнадцать минут. Жена продолжала говорить по телефону.

Дэн положил баллончик на прежнее место. Размышляя, он вышел на балкон, который терпеть не мог, боялся высоты – четырнадцатый этаж, все-таки. Теперь казалось, что уже выходил сегодня. Что к чему? Мысли Дэна крутились с бешеной скоростью. Факты. Сопоставления. Выводы. Дэна настигло откровение.

 Правильные были выводы или нет, но теперь Дэн, завидев жену с баллончиком, искусно ускользал и, вообще, старался реже бывать дома. Он начал встречаться со своими институтскими друзьями. Снял комнату на другом конце города, перенес туда все материалы по диссертации, любимые книги, купил еще один компьютер, чтобы жена не сразу заметила его перетекание в другую вселенную.

Эмма всерьез паниковала. Закатывала истерики. Пробовала пылить в глаза, когда он спит. Эффекта не было. Только глядя в глаза можно пускать пыль и не сомневаться в успехе. Муж вышел из-под контроля. Когда Дэн практически съехал, появляясь лишь изредка, Эмма поняла, что ее послушный и удобный муж исчез. Она совершенно одна. Но вскоре Эмма обнаружила, что вместе с мужем исчез и баллончик с пылью. Попытки что-то выяснить не приносили результата. Спросить напрямую Эмма не могла. Это могло все разрушить окончательно.

Скандалы и претензии Дэн переносил спокойно. Убеждал ее, что много работы принесут много денег, она сможет купить себе все, что захочет. Потом она может поехать на курорт со своей подругой. А ему нужно личное время, потому что у него появилась идея, которая дополнит диссертацию и сделает ее блестящей.

При слове «блестящей» они оба замерли. Эмма сглотнула, а Дэн почесал лысину. Впрочем, ее уже не было -заросла.

ОБУЧЕННОЕ ТЕЛО

– Дмитрий Пантелеевич, Лукерья Ивановна, объявляю вас мужем и женой. Жених, можете поцеловать невесту. – Тучная Председатель колхоза Мария Петровна сделала сладкое лицо, от чего на подбородке возникла еще одна складочка, а узкие глазки на круглом лице превратились в щелочки.

– А я не буду! Я – не жених. – Серьезно заявил новобрачный. Он нахмурил смоляные брови и поджал губы.

 Вся немногочисленная толпа свидетелей вдохнула и выдохнула, как единый организм, долгим звуком «О-о-о». Новобрачная, успевшая протянуть руки к жениху для завершающего поцелуя, да так и застыла с поднятыми ручками. Улыбка сползала с ее лица, уступая место недоумению.

– И вообще, у меня жена есть! – громко сказал Дмитрий, победно глядя в зал.

– А-а-а-к-к –задохнулся единый организм. Голубые глазки невесты стали синими. Лукерья, как в замедленной съемке, вернулась в исходное положение, но уже без улыбки. Она смотрела на жениха с изумлением, ее глаза открывались все шире, а бровки медленно ползли вверх. Перед ней за секунду пролетела вся ее жизнь, но не с рождения и до сего момента, а наоборот. От этой минуты и до конца дней. Она слышала, что невесты убегали из-под венца. Но чтобы жених! «Видно, в армии жениться успел, паразит». Луша представила, как не только вся деревня, но и вся округа будет смеяться над ней до конца жизни. А она так и останется старой девой. Кто ж женится на ней после такого.

– Митька, а ну кончай бузить, – гаркнул треснутым басом дед Михай, и стукнул своей палкой по полу.

– А я чего? – превратившись в «зайку», елейным голосом, пропел новобрачный. – Она сама сказала, «объявляю вас мужем и женой», а потом «жених», говорит. Я не жених. Я – муж. Вот, у меня и жена есть. – Он протянул обе руки Луше, но в ответ получил букетиком по физиономии.

 Ох, и полетал тот букет по морде жениха, только и остались три лепесточка. Чистый веник.

 Митька был видным. Как говорится, первый парень на деревне, красавец, балагур. А Луша была маленькая, поджарая и шустрая, озорная и смешливая. Нос в веснушках, лоб в кудряшках. На Митьку все девчонки заглядывались, в Лушка только посмеивалась. Митька сам за ней бегал. Он вечно шутил, старался ее рассмешить, но иногда шутки его были «через край». Про регистрацию на их свадьбе и правда вся деревня говорила. Не было праздника, чтоб за рюмкой не вспомнили.

 А на свадьбе тот букетик, все равно, заставили невесту кинуть в многочисленный строй незамужних девок. Руки к тому венику никто не протянул, не прыгнул за ним. Букет попал прямо в грудь долговязой Лариске, соседке Митькиной по огороду. Та посмотрела на веник, подняла его двумя пальцами:

– И чё? Теперь у меня счастье будет такое, облезлое?

 Только одна подруга, самая близкая, подошла к Луше – Машка, соседка Митькина с другой стороны огорода. Она обняла Лушу:

– Ладно, не переживай, подруга. Вот шутник хренов! Но он же не со зла, опять тебя рассмешить хотел. Паразит.

А Лариска, как воду глядела. Женихи у нее были никудышние. Вышла замуж за пьющего. Он помер молодым. А сын вырос хорошим, работящим. Правда уехал после школы, но деньги матери присылал. Лариска вроде подруга была, да такая завистливая, недобрая. Тот случай, когда подругами становятся не те, что нужны друг другу, а которые просто рядом оказались, за забором. Митька Лариске с детства нравился, а вот выбрал Лушку мелкую, да еще веник в нее кинула соперница. Вроде как виновата эта Лушка в ее несчастьях. Так, не так, а винить кого-то надо за такую свою долю.

Машка, толстушка круглолицая, тоже вскоре замуж вышла. За местного хорошего парня. Они семьями дружили всю жизнь с Лушей и Митей. Пятерых детей Машка нарожала. Шумная, дружная семья получилась.

 А Луша с Митей тоже жили дружно и весело, только детей у них не было.

 Митя в колхозе работал. А Луша почтальоном была, разносила почту и пенсию. Деревня была небольшая, дворов тридцать вдоль реки разбросано. С каждой семьей Луша дружила, все про всех знала. Душевная она была. Всегда доброе слово находила, всех поддерживала.

С Митей переживали, что детей нет. Хотели усыновить ребенка, да так и не решились. Жизнь быстро летит. Особенно, когда один день похож на другой. Так день за днем время катится. Развлечений и радостей в деревне не много. По телевизору были две программы всего. Да и телевизоры были не у всех. У мужа радость – охота да рыбалка. А у Луши самая большая радость была, когда видела, что Митька ее довольный. Никому бы не призналась. А больше всего ей радостно на душе было, когда он стряпню ее хвалил, да ел с удовольствием. Когда она баню протопит, а он напарится, такой счастливый, потом рюмашку пропустит, да прижмет ее крепко. А еще, когда он с собакой или с кошкой играл, как дитя малое. И когда она его рассмешить могла, так нравилось ей, как он смеется. Он тоже Лушу смешил. Легко им вместе было.

 Пришло время дурных перемен. Когда обоим еще пятидесяти не было, Митька заболел, быстро ушел. Луша не могла в себя прийти. Целый год в черном провела. На праздниках сидела для порядка, недолго, и домой уходила. Подруги, соседи поддерживали как могли. Но Луша кивала, делала все, что положено. Просто улыбаться перестала. И разговаривала совсем мало. Думала, зачем ей теперь жить без него, ведь никакой радости у нее не осталось.

 Маша все время звала ее помочь как-нибудь, или за детьми посмотреть. Так отвлекала ее от горя. А Лариска вроде сочувствовала. Но дома сама с собой злорадно улыбалась. «Вот поживешь теперь нормальной жизнью, не было у тебя хлопот никаких с Митькой. Теперь узнаешь, какая она жизнь – на себе почувствуешь».

 Время шло, Луша понемногу оклемалась. Опять улыбаться стала. Почту разносила, опять разговоры с людьми заводила. Дома ее собака с кошкой ждали. Луша любила их свей душой, разговаривала с ними, как с людьми. Спать ложились вместе. Кошка Маруся в ногах, а пес сначала голову хозяйке на живот прикладывал. Подождет пока Луша погладит его, поговорит с ним, потом на пол уходил, рядом с ее кроватью спал.

На удивление зверюги между собой ладили, даже играли иногда. Кошка Маруся уже старая была. А собаку, овчарку, они с Митей недавно завели. Назвали кобеля Арбат. Старый их пес давно помер. Нового долго не заводили. Слишком любили прежнего. За время без Мити, пес вымахал в крепкого сильного кобеля. Иногда он сопровождал Лушу на работу, целый день с ней ходил, ревниво охранял, но без нужды не лаял. Умный был пес.

Начался тот день, как обычно. Солнце взошло, разгоняя утреннюю прохладу. Роса на траве еще блестела, ветерок встряхивал всех, кого доставал, мол, пора-пора вставать. Луша любила утро, часто поднималась еще до восхода солнца. Чувствовала пробуждение всего живого после ночного сна. Любила час-другой тишины, когда даже птицы еще не поют, а свет уже наступает на тьму ночную. «И только в этом никто не сомневается, что ночь сменится светом, а день – тьмою», так размышляла Луша.

 Она покормила домашних птиц, кур и уток. Поговорила с Марусей и Арбатом. Кошк с трудом просыпалась, но не от лени, от старости. Арбат носился по двору, его молодая кровь требовала движения, ему бы стадо овец по полям гонять, а не куриц по двору метелить.

 Луша ушла на работу, как обычно, разнесла почту по домам. Вечером, когда солнце уже пошло по наклонной, чтобы спрятаться за холмами, Луша копошилась на своем огороде. По деревне редко ездили машины, а если проезжала какая мимо, то Луша узнавала по звуку, кто поехал и куда. Дом ее стоял на окраине, а там две дороги, одна в область, другая – в соседнюю деревню.

 За домом шум машин почти не слышно, но даже тихий звук Луша уловила. «Кто это к нам пожаловал, не иначе вездеход какой». Шум мотора был густой, звучный, машина, похоже, набирала скорость. Луша выпрямилась, замерла. Представляла, кто бы это мог быть, куда едет. Ждала, когда звук мотора изменится, и она угадает, по какой дороге машина поедет дальше.

 Раздался резкий звук тормозов. Как будто взвизгнули, захлебнулись. Хлопнула дверь машины. Мужской грубый голос чертыхался, разносил проклятья. Арбат начал лаять, но не так, как обычно собака лает на прохожих, предупреждая – «не ходи тут». Он лаял с остервенением, задыхаясь. Луша слышала, как Арбат вырвался за калитку, его лай прерывался рычанием. Мужской голос заорал громче. Арбат снова лаял, мужской голос орал ругательства. Еще раз хлопнула дверь машины. Другой мужской голос что-то кричал. Они перепирались. Арбат надрывался, замолкал и снова лаял взахлеб.

 Луша поспешила к калитке. Когда она поравнялась с домом, но еще не вышла к воротам, раздался выстрел, который разорвал собачий лай пополам. Арбат умолк. Луша остолбенела. Потом побежала со всей мочи к калитке. Она увидела, как два бритоголовых мужика сели в черный внедорожник, и машина рванула с места. Потом только она разглядела на земле два знакомых тельца – раздавленное Маруси и простреленное Арбата.

 На выстрел сбежались люди. Тот внедорожник никогда не видели в этой деревне, ни раньше, ни позже. Видно, случай завел, на грех.

Луша сидела на земле посереди дороги, вся в крови, прижимала к себе мертвые тела.

– Соломинки мои, две соломинки мои…

 Соседи помогли похоронить Марусю и Арбата прямо на участке у Луши. У забора, где любила лежать на солнце Маруся. Луша все время плакала. К ночи все разошлись. Соседка Лариска осталась ночевать с подругой, «на всякий случай», давно хотела в доме у Митьки поночевать.

 Утром, проснувшись в чужом доме, Лариска не сразу вспомнила что к чему. Луши в доме не было. Лариса пошла во двор, поискать ее. Увидела, что та лежит на земле над могилой своих любимцев.

«Неужто померла», подумала, Лариска. Подошла ближе, пригляделась – непонятно. Метнулась за Машкой. Позвала ее, «лучше вместе поднять, раз такое дело». Маша – бегом. Подняла Лушу легко, как сухую ветку, начала трясти, звать. Та открыла глаза, посмотрела на подруг. Молча высвободилась, отряхнулась, пошла в дом. Умылась, переоделась, начала на стол накрывать, завтрак готовить. Все молча.

 Маша с Ларисой стояли у входной двери, наблюдали за Лушей. Было что-то иное в ее движениях. Только лицо – неподвижно. Как будто робот двигался вместо нее. Движения точные, правильные, но непохожие на те быстрые, как бывали раньше.

– Луша, как ты? – Маша хотела приобнять подругу, но та ловко увернулась, продолжала накрывать на стол.

– Садитесь, чай готов, сейчас налью, – Луша говорила приказным тоном. – Зверей вчера не помянули, как следует. Хоть чаю за них выпьем, садитесь.

 Она чай налила, конфеты поставила. Маша с Ларисой послушно сели, переглянулись. Луша головы не поднимала. Когда Маша взяла ее за руку, вроде, «остановись, подруга», та посмотрела в упор. Глаза ее были сухими. Кажется, что морщинки вокруг глаз разгладились. И взгляд стал другой, незнакомый.

 С того дня Луша жила как прежде, только глаза ее не блестели, не улыбались, как и сама Лушка. Говорила она теперь редко, бесцветным голосом. Почту разносила, но разговаривать ни с кем не хотела. Делала все как прежде, вроде та же Лушка, да не та. Подруги развеселить ее пытались, да скоро бросили. На праздниках Луша вовсе как тень сидела. Вся деревня судачила про нее, как она изменилась.

 Когда ушла Луша с дня рождения Лариски, даже не выпила ни разу, та зашипела: «Я с ней рядом всю жизнь, помогаю всегда, а она даже рюмку за меня не подняла». Дед Михай, девяностолетний, шикнул на Лариску.

– Цыц, тебе говорю, Кончай бузить! Не видишь! Не Лушка это больше. Душа ее отошла. Одно тело осталось. Родиться без души человек не может. А жить… Жить может. Из кого душу выбивают, а из Лушки она сама отлетела. После Митьки осталась, держалась за Муську да Арбатку. А вишь как… в одночасье то. Растудыт, твою…

Дед Михай припечатал очки ладонью, поглубже к носу, выпил рюмку, закусил огурчиком, вытер усы, погладил седую бороду. Все молчали, притихли, ждали, что еще дед скажет.

– Дед Михай, может, вернется душа то? Мы поможем, растрясем, напомним ей…– Маша еще надеялась.

– Отстаньте от нее! Ей теперь не холодно ни жарко. Душа ее не болит больше, нетути ее, нечему болеть. Разве, тело заболит, так тело знат, чо делать. Обученное тело то, знашь, за таку жизь, – помолчал дед, подумал, – ему поможете, если чо… Спаси, Господи.

День за днем, месяц за месяцем жила Луша в оцепенении. Двигалась, как заведенная, смотрела отстраненно, будто не живая. Люди уж перестали судачить, одна только Машка тормошила Лушку, не давала ей покоя. Но все зря. Ничего не менялась в подруге.

Однажды к концу зимы, когда последние морозы не давали солнцу, навести блеск на сугробы, зашел к Луше сосед, Машкин муж.

– Слышь, Лукерья. Ты живая, нет? Я к бабке за детьми поехал.  Зайди к моим, Христом богом прошу. Малая заболела, а Манька сама вот-вот свалится с температурой. Пригляди за ними, пока я обернусь. А то к школе не успеют, мать пилить будет до конца света. А, слышь, нет?

Луша посмотрела на него стеклянными глазами с пергаментного лица, покачала головой, как на пружинах, а сама осталась стоять неподвижно.

– Ээ-х, – вздохнул сосед и ушел, махнув рукой.

Луша натянула валенки, накинула платок, шубейку, выключила свет в доме и размеренным шагом пошла через улицу к соседям. Огородами не пройти, не лето.

Машка сидела на полу возле кровати младшей дочки. Щеки ее пылали, издали видать, что жар у нее. Луша не спрашивала, налила ей воды, заставила выпить.

– За малой пригляди, она горит вся, надо протереть ее водкой. У меня уж сил нет. -Маша туманными глазами смотрела в потолок, жар захватывал ее полностью.

Луша намочила полотенце из бутылки с водкой. Протерла слабое тельце девочки, потом укрыла ее простынкой. Пробовала ей воды дать, но та не реагировала. Протерла и Машку, сколько водки хватило. Напоить водой уже Машку не смогла, та бредить начала. Все просила Лушку вернуться, мужа звала, детей.

Луша сидела посередине комнаты на стуле. Слева кроватка детская с почти бездыханным телом ребенка, справа – Машка в пылу мечется. Лушка только раз на каждую посмотрела, да замерла на стуле как кукла деревянная. Спать она не могла, вообще мало спала последнее время. Взгляд у нее остановился где-то на середине пола, казалось, что и мысли тоже остановились. Так в оцепенении просидела она несколько часов. За окном еще темно было, когда лампочка затрещала и погасла. Луша вздрогнула.

– Люша…пить… – девочка очнулась, протянула руку.

Лушка почти упала навстречу этой детской прозрачной ручке. Низкий, приглушенный рев вырвался из груди Лушки, она будто вдохнула столько воздуха, сколько не могло вместиться в ее иссушенную грудь. Тусклые глаза заблестели, наполнились слезами, Лушка зарыдала беззвучно. Вода лилась потоком из глаз. Каждая клеточка ее тела наполнялась влагой, неведомо откуда взявшейся, оживала. Трясущимися руками Луша взяла кружку, напоила ребенка, обняла ее, целовала влажный лоб и слипшиеся волосенки. Все прижимала ее к себе и что-то непрерывно говорила, похожее на бред.

Машка проснулась, посмотрела на дочку, на Лушку, потрогала свой лоб, вздохнула полной грудью.

– Вот ведь, старый хрыч! Обученное тело! Отлетела… Вернулась Лушка…Вернулась!.

ОЛЬГА

Фотография была довоенной. Ажурный край, потертый глянец. Муж выглядел на фото совсем юным, хотя ему было уже за тридцать. Короткая стрижка, модный пиджак. Он был высокий, ладный, с крупными чертами лица. Ольга смотрела на фотографию долго-долго, будто пытаясь окунуться в нее. попасть в то время, когда они были беззаботными, счастливыми, и еще не верили, что будет война. Разглядывая каждую деталь, притягивая воспоминания со всеми подробностями, чтобы не забыть, не отпустить, не растерять: выражение глаз, прикосновения рук, нежность губ, до боли знакомый запах любимого тела, она поглаживала фотографию – пальцы помнили ткань пиджака, щетину на лице, шелк непослушных волос.

– Почему ты не приходишь ко мне во сне? Ты мог бы присниться. Ты что, не хочешь меня видеть? – Ольга представила себя на фотографии рядом с мужем. – Могли бы обняться, теперь на фото были бы вместе. Постеснялись. Как я могу обнять тебя?

Усталым движением Ольга облокотилась на спинку стула, откинула голову назад, закрыла глаза. Вся тяжесть дня раздавила ее снова. Отекшие ноги невыносимо гудели в кирзовых сапогах. Спину ломило так, что не встать со стула. «Одиннадцать, нет, двенадцать операций за сегодня, а раненных все везут и везут», – закрывая глаза, она видела инструменты, бинты, салфетки – один и тот же калейдоскоп кружил, не отпуская. Черепно-мозговые травмы были по ее части, больше оперировать некому. Только разговаривая с мужем, с его фотографией, Ольга находила в себе силы встать, идти в операционную, снова и снова часами оперировать, забывая поесть, и не имея времени поспать.

– Видишь, я беременная оперирую…, а ты хотел, чтобы я ушла с работы, когда решим завести ребенка. Ты, наверное, ужасно рад, что у нас будет ребенок? Конечно, как может быть иначе. Имя надо придумать.… Ну да, я опять об одном и том же, который раз, прости. Да-да, я сейчас поем и отдохну. – Ольга попыталась стянуть сапоги. – Ты же знаешь, сапоги – по уставу, не разрешают без сапог. Попрошу на три размера больше. А вдруг грохнусь в обморок опять? В маске, со скальпелем и в огромных сапожищах, вот смеху то будет…

Ольга еще некоторое время смотрела на фотографию, белой рамкой очерченной в сумерках комнаты, затем, чмокнув изображение мужа, бережно уложила фото в сложенную квадратиком «похоронку», спрятала все привычным движением под подушку.

 Муж ушел на фронт в начале войны. Он был инженером, мог бы получить «бронь» и уехать вместе с ней в тыл. Она знала, что муж этого никогда не сделает. Поэтому не спорила, а тихо умирала от предстоящей разлуки и дурных предчувствий. Похоронка пришла через два месяца. Чтобы не сойти с ума от горя, Ольга много работала, сразу начала хлопотать об отправке на фронт. К этому времени она уже знала, что беременна, но никому об этом не сказала. Родителей отправила к тетке в Сибирь. Назначение в прифронтовой госпиталь дали быстро, поскольку нейрохирургов не хватало. Ольга чувствовала себя на линии фронта, когда боролась за чужие жизни. Будто наравне с мужем. «Если бы кто-нибудь спас его там, как спасаю я других здесь».

Госпиталь отступал к Москве вместе с линией фронта. Ольга оперировала до самых родов, хотя живот очень мешал, сил не хватало. Но ехать в Москву, а тем более в эвакуацию, она категорически отказалась. Анечка родилась в начале лета. Целых два дня Ольга отдыхала с малышкой, не оперируя, только давая консультации. Теперь ее жизнь приобрела новый смысл. Ольга разговаривала с мужем и дочерью одновременно, выдавая реплики за всех, как будто они были все вместе, одной семьей. Правда, пока никто посторонний не мог ее слышать. Анечка была не только спокойным и сообразительным ребенком, она была божественно красива. Правильные черты лица, лазурные глаза, длинные ресницы, белая кожа с акварельным румянцем, белокурые волнистые волосы. Ее с удовольствием нянчили все, и Анечка росла в госпитале как «дочь полка», подкрепляя в людях ожидание другой, послевоенной жизни.

Новый год в госпитале справляли по-семейному. Врачи, медсестры, санитарки, больные – все вместе. Ольга уложила ребенка спать и присоединилась к столу. Обсуждали все те же новости: победу под Сталинградом, наступление нашей армии. «Когда же закончится война?»

Ольга смотрела на скромный новогодний стол и вдруг поняла, что секунду назад она сидела с другой стороны. Как она переместилась в это место, она не помнила. Машинально выпила немного спирта и ушла в свою комнату. Голова кружилась, она уже к этому привыкла, от переутомления так бывало. Ольга достала фотографию, привычно завела разговор о прошедшем дне. Вглядываясь в фото, она не смогла узнать мужа, а потом с ужасом поняла, что не может вспомнить его лицо. «Что это я? Так напилась?». Она встала, осторожно открыла дверь, собираясь вернуться к застолью, но в следующий момент потеряла сознание, рухнув на пол, словно кукла, брошенная кукловодом.       Очнувшись, увидела склонившихся над ней коллег. Она и раньше падала в обморок, но это было от неимоверной нагрузки. Ольга понимала, что с ней что-то не так. Ее освободили от операций, провели обследование, состояние ее ухудшалось. Ольга сама поставила себе диагноз, он позже подтвердился – опухоль мозга.

 Стоял холодный февраль. Госпиталь переезжал теперь чаще, чем раньше, не поспевая за наступлением советских войск. Ольгу и Анечку разместили в небольшом классе – госпиталь располагался в сельской школе. Специально для Ольги вызвали из Москвы известного нейрохирурга. Операцию назначили на завтра. Ольга лежала в кровати с бритой головой, в белой косынке из наволочки. Анечка играла в самодельном манеже на полу рядом с «буржуйкой». «Господи, что я сделала не так? Разве мало жизней я спасла? Что будет с Анечкой? За что, Господи? За что?» – заезженной пластинкой гудели в голове одни и те же вопросы. Ответом на них была тупая боль и приступы помутнения сознания.

Ольга села на край кровати, достала зеркальце, внимательно осмотрела свое лицо. «Вдруг не увидимся?» Большие глаза. Маленький нос, верхняя губа чуть вздернута справа, родинка на щеке. Не было только шикарной гривы ее кудрявых темных волос. «Бритая и слишком худая, а так ничего еще, а?». Ольга отложила зеркало, провела ладонями по груди, бокам, по тонкой талии и крутым бедрам, словно вспоминая свои изгибы. «Не доставайся же ты никому, – она усмехнулась мысленно, но лицо ее не дрогнуло. «Зато я увижу мужа. Может, это того стоит?»

Мысли о потусторонней жизни стали обычными. Ей казалось, что вот-вот накатит страх смерти, охватит ужас, начнется истерика, но страха не было, только легкое отупение. «Это от лекарств». То ей виделось сырое темное подземелье, огромная каменная дверь, покрытая плесенью, то манящий ослепительный свет в конце темного тоннеля. Но себя она видела одинаково: в больничной рубашке, босиком, с бритой головой, на которой запеклась кровь между небрежными швами. Нужно только толкнуть гигантскую дверь и шагнуть в темноту, или подпрыгнуть и полететь навстречу свету.

Зима. В комнате был прохладно. Окно напоминало картину в дешевой раме, на которой с каждым днем ярче проявляется морозная роспись, иней придавал узорам объем. Февральская вьюга тоскливо подвывала, перекрывая шум канонады. Стемнело. Низкая лампочка то мигала морзянкой, то гасла на время. Анечке еще не было года, она резво ползала, и сама играла нехитрыми игрушками, привыкшая к полумраку. Ольга сползла с кровати, расположилась рядом с дочкой на полу, взяла ее на руки, закутавшись в суконное одеяло, как в кокон, обняла ее крепко и нежно, прощаясь с ней заранее.

– Вот, мое солнышко, какая хитрая штука жизнь. Когда умер твой папа, я тоже хотела умереть. А теперь так хочу жить, радоваться вместе с тобой, но бог посылает мне болезнь, от которой нет спасения. Как же так, доченька? – Ольга пыталась представить, как будет выглядеть ее красавица дочка, когда вырастет. – Ты забудешь меня, станешь взрослой и красивой, а я не увижу тебя, не смогу помочь, не смогу научить тебя жизни…

Анечка засмеялась, ладошками обхватила ее лицо, пытаясь укусить за нос. Ольга гладила светлые локоны, целовала нежные щечки, вдыхала молочный запах детского тельца, чтобы запомнить его навсегда. «Я буду стараться, доченька, я буду стараться выжить…ради тебя». Анечка пускала пузыри и тыкала пальчиком в ее мокрые глаза. В комнату вошла пожилая санитарка, тетя Паша.

– Ну как ты, милая? – спросила она полушепотом. Тетя Паша была одинокой и всем сердцем любила Ольгу и Анечку. Санитарка была невысокая, круглолицая, с такой же круглой и мягкой фигурой. Черты лица у тети Паши были простые славянские, ничем не примечательные. Белый платок прикрывал ее извечную прическу – пучок на затылке. Движения Тети Паши были неторопливы и основательны, без лишней суеты. От нее веяло заботой и вековой женской мудростью.

– Тетя Паша, видишь, время мое пришло. Прошу тебя еще раз, не оставляй Анечку, сама ее к моим родителям отвези. Она к тебе привыкла. Чтобы в детдом не попала, когда меня не станет.

Тетя Паша взяла у нее ребенка, проверила ножки и спинку. «Холодные. Как бы ни застудилась». Посмотрела на Ольгу долгим взглядом, помогла ей подняться.

– Не гневи бога! Раньше времени на тот свет собираешься, – строжилась тетя Паша, потом вздохнула, уже мягче и тише сказала, – На все воля божья. Вспомни, какоть бывало: мы человека отпустить готовы, ан нет, он жить хочет и ведь живет. Так бывает, сама ить знаешь. Тебе жить надо. Об другом не думай. Давай-ка, отдохни, я Анютку заберу, зябко тут у вас.

– Я смирилась уже, тетя Паша, будь, что будет…, Анечку береги. – Ольга легла в постель, закрыла глаза, всем своим видом выражая отрешенность.

В комнату вошла молодая женщина, врач. Она была в госпитале недавно.

– Ну что тут у вас? Как Вы, Ольга Семеновна? Хирург уже едет, поехали встречать его…, – она посмотрела на Ольгу сочувственно, хотела выйти, но встретилась глазами с Анечкой, замерла на секунду в дверях, уходя, полушепотом сказала:

– Господи, какой ребеночек-то красивый, сущий ангел, – наклонила голову к груди, перекрестилась, мелким крестом, тайком, чтобы никто не видел. – Такие долго не живут.

Тетя Паша услышала ее слова, одними губами ответила: «Тьфу на тебя, зараза!».

Ольга дремала, погрузившись в свои мысли. Она перелистывала картины своей жизни, и все искала ответ на вопрос: за что? Мысленно просила прощения у всех, кого вспоминала. Лежа в полудреме, изредка открывая глаза, Ольга рассматривала убогую комнатку в серой штукатурке, как бы разделенную пополам. На половине вокруг ее кровати были только блеклые шершавые стены – глазу не за что зацепиться. На другой половине – иссиня-черное окно, замерзшее и припорошенное инеем, желтая дверь, светло-коричневая классная доска, вдоль которой на веревке развешаны детские вещи. Они были цветными пятнами на фоне школьной доски. «Вот, – думала Ольга, – там, где все цветное – это жизнь. Это мой ребенок, это радость и надежда, а там, где я – все серо-белое – это смерть. Никто не знает, что смерть серая, а я знаю…»

Перед операцией врачи, сестры и санитарки под разными предлогами заходили в палату к Ольге. Все знали, что операция будет тяжелой, и она может не выжить. С кем-то Ольга поговорила на прощанье, с кем-то не успела – спала. Когда Ольгу повезли в операционную, больные и раненные, вышли в коридор, стоя молчаливым забинтованным караулом, провожая ее в неизвестность. Многим из них она спасла жизнь.

Операция длилась несколько часов. Во время наркоза Ольге приходили разные видения. Странное было состояние. То ли сон, то ли явь. То ей казалось, что она слышит голоса хирургов. То будто она сама с кем-то разговаривает, то белый плотный туман надвигался на нее чудными образами, не давая смотреть и дышать. Туман рассеивался, она оказывалась в разных местах, знакомых и незнакомых. Ей хотелось остановить эту карусель картинок, но они менялись сами по себе.

Вот она увидела сквозь туман знакомый пригорок на берегу реки. Они любили там бывать с мужем. Ольга подошла к реке и увидела мужчину, сидящего на пригорке. Муж! Он был в военной форме. Сидел и курил. Ольга бросилась к нему, хотела обнять, но он жестом остановил ее, не позволив подойти ближе. Кивнул, улыбаясь и прищуриваясь, как всегда, долго смотрел ей в глаза. Они умели так разговаривать, молча, просто глядя в глаза друг другу. Потом он встал, посмотрел на нее серьезно, слегка помахал рукой и отступил в туман. Силуэт его растаял. Пригорок утонул в белой пелене. Туман опять наползал, клубясь, теперь он был похож на полупрозрачные облака.

«Мама, мамочка!» – Ольга обернулась машинально. К ней спешила незнакомая девушка. Она протягивала Ольге руки, подойдя ближе, обняла ее. Ольга оторопела, не понимая, что происходит. Что-то до боли знакомое было в ее облике: белокурые локоны, ослепительно-лазурные глаза, знакомая улыбка. Белое платье до пола с длинными рукавами струящейся тканью сливалось с облаками. «Она похожа на Ангела, – подумала Ольга, – только без крыльев. Наверное, я умерла».

«Ты не узнаёшь меня?» – девушка улыбалась. «Мамочка! Это я, твоя Анечка!». Ольга, все еще не понимая, смотрела на девушку, а та, не отпуская ее, прильнула головой к груди. «Ты – моя Анечка? – Ольга вглядывалась в знакомые и незнакомые глаза. – Когда ты успела так вырасти, доченька?». Девушка обняла ее крепче. «Я так люблю тебя! Помни это всегда, я очень-очень тебя люблю!». Ольга была растеряна, мучительно пытаясь понять происходящее. «Это сон?». Но она чувствовала прикосновения, видела близко родное лицо, как будто она давно уже знала эту девушку. Это ее дочь, Анечка, только уже взрослая. «Похожа на ангела» – эхом пронеслось в мыслях, сердце защемило. «Мамочка, ты будешь жить. Моя любовь даст тебе силы. Ты должна жить». Девушка отступила на шаг, не отпуская ее рук, потом еще на шаг, держа одной рукой Ольгину руку. Потом еще на шаг. Ее глаза светились любовью. «Я очень тебя люблю, милая моя мамочка!». Она удалялась от Ольги, не отводя взгляда, грустно улыбаясь, и протягивая к ней руки, как будто ее уносило облако. Видения исчезли. Потом была долгая-долгая темнота. Болело сердце.

Операция прошла успешно. Опухоль оказалась доброкачественной. Ольга пришла в себя через сутки после операции. У ее постели верным сторожем сидела тетя Паша. Когда Ольга открыла глаза, та кинулась за врачами. Они вошли все сразу, несколько врачей и медсестер. Ольга смотрела на них сквозь пелену, она не могла разглядеть опухшие, красные от слез и полные ужаса глаза тети Паши.

Ольга спросила еле слышно:

– Она умерла?

Коллеги от неожиданности не могли вымолвить ни слова. Они готовились сказать Ольге, что Анечка умерла в одночасье во время ее операции от резко поднявшейся температуры, но хотели сделать это позже, когда ее состояние будет стабильным. Не дождавшись ответа, Ольга потеряла сознание.

После войны Ольга снова вышла замуж. У нее родились две дочери. Ольга стала профессором медицины, работала, пока позволяло здоровье. До самой старости она получала письма от коллег и благодарных, спасенных ею людей.

В ее комнате на стене висели фотографии, заполняя почти всю стену. Там были родители, сама Ольга, ее мужья, друзья, словом, вся семья и все близкие ей люди. Среди фотографий детей был только один рисунок, небольшой, в скромной рамочке: девушка с большими глазами и крупными локонами до плеч, за ее спиной – легким росчерком пера – плыли облака, напоминающие крылья.

РАМОЧКА

Кошка Маня сидела на подоконнике. Она смотрела на улицу, вид ее был такой отрешенный, как будто она слушала свою внутреннюю музыку. Лапки у Мани стали замерзать – зима за окном. Она решила спрыгнуть на диван, но мешала занавеска. Раздался знакомый стук – кто-то открыл дверь ключом. Кошка села на край подоконника и наблюдала из укрытия. Если бы это был ее любимый хозяин Рома, она уже летела бы в коридор и терлась о его ноги.

В квартиру вошла пожилая женщина. Она торопливо сняла шубу и сапоги, прошла на кухню и также торопливо вернулась в комнату. Она все время приговаривала что-то себе под нос.

– Ну, что? Все им не так. Хороший мальчик. Не гнобить его нужно, а хвалить. Когда вас нет, так он человек человеком. Умница, красавец!

 Маня знала эту женщину, ее запах и цвет, поэтому осталась равнодушной к ее появлению. Биополе вокруг нее было темно-красное, только иногда зеленые да розовые всполохи нарушали тонкое прозрачное свечение. Особенно ярко, когда она что-то эмоционально говорила.

Бабуля стояла посреди комнаты. Перед ней на полу было выложено огромное сердце из маленьких круглых свечек. Она включила свет. Комната была украшена сердцами: красные воздушные шарики в виде сердец были привязаны к ручкам кресел, с люстры свисало мягкое красное сердце с плюшевыми ручками. Стол был сервирован на двоих: разложены приборы, тарелки, две красные свечки в фигурных подсвечниках из серебра, ваза с фруктами, шампанское. Букет из трех крупных красных роз украшал композицию.

– Как же все это зажечь то! – Бабуля обошла вокруг сердца из свечек, посмотрела на часы. Оглядела комнату, как полководец перед сражением. Метнулась на кухню, вернулась в фартуке. Глубоко вздохнула, помедлила чуток, как перед прыжком с трамплина, и встала на колени. Колени болели. Бабуля складывала свечки в карманы фартука, как счастливый грибник складывает грузди, подползая к следующей грибнице. Она довольно быстро проложила себе тропинку к центру сердца. Теперь самое трудное – зажигать свечки, отползая назад.

Бабуля увлеклась и забыла, что тропинку тоже нужно заставлять свечками. Теперь ей пришлось снять кофту, чтобы не прожечь рукава, когда будет тянуться к центру. Голыми руками сподручнее. Она швырнула кофту на диван. Пламя дружно колыхнулось и чуть не погасло. Бабуля охнула и присела. Тут же вскрикнула от боли. Коленки!

 Ну, вот и все! Все свечки горят. «Красиво!» Бабуля выключила свет, полюбовалась пару секунд, и быстро начала одеваться. Она также бубнила что-то себе под нос, оделась и уже хотела захлопнуть дверь, как вдруг представила – волна воздуха от двери гасит все свечи! Тихо-тихо она закрыла дверь, на цыпочках вышла в коридор.

Через некоторое время Маня услышала звук открывающейся двери. В квартиру зашел Рома. Оглядел пылающее сердце. «Спасибо, бабуля!» Он также торопливо разделся, распахнул дверь:

– Жанна, заходи!

В дверь вошла стройная блондинка. Ей пока не видно горящее сердце. Рома вынул из ведра, стоящего в коридоре, огромный букет красных роз и вручил его подруге. Еще ни одна девушка не нравилась Роману так сильно, как Жанна. Они познакомились в новогоднюю ночь. А сегодня, в день Святого Валентина, Рома так расстарался, чтобы Жанна осталась довольна, что даже привлек свою бабулю к подготовке сюрприза. Повезло, что родители уехали отдыхать. Рома пригласил Жанну в хороший дорогой ресторан, теперь привел ее домой.

Он приготовил подарок – духи, которые она мечтала купить – новинка ее любимой фирмы. Рома, вручая букет, так близко поднес цветы к ее лицу, что оно утонуло в розовых лепестках. Жанна засмеялась.

– Ой, щекотно! Спасибо, Ромочка. Дай я хоть разденусь.

Ромка поместил розы обратно в пластмассовое ведро, помог ей раздеться.

– Теперь закрой глаза и пойдем в комнату.

Жанна послушно закрыла глаза, ожидая подарка. Ромка выключил свет, открыл дверь в комнату и, нежно обняв, провел ее к пылающему сердцу.

– Открой глаза, дарю тебе сердце, Жанночка!

Жанна отрыла глаза, ойкнула, засмеялась и чмокнула Рому в щечку.

– Ой, спасибо. Как ты все это успел!

– Для тебя, все, что захочешь. Давай к столу. Фрукты будешь?

– Рома, давай попозже. Мы же только из ресторана! Я передохну, посижу, что-то я устала. Поставь чай, пожалуйста.

Рома кивнул, побежал на кухню. Он приготовил еще ее любимые пирожные и конфеты. Заварка тоже ее любимая. Наливая чай, Рома представлял, какие подвиги он мог бы совершить ради Жанны. Он будет любить ее и заботиться. Поход в ресторан, кажется, удался. Было видно, что Жанна довольна.

Маня незаметно пробралась в свой укромный уголок. Не любит она новых людей, нужно сначала присмотреться. Темное свечение вокруг дамочки не интересовало кошку. Она знала, что от бурых и коричневых людей ничего хорошего ждать не стоит. Маня ни за что не подойдет к ней. Жанна включила телевизор, переключала каналы. В сумочке зазвонил телефон.

– Ты зачем звонишь? – полушепотом ответила Жанна. – Да, все хорошо. В ресторане все супер. Нет, еще не подарил. Не знаю. Я на всякий случай взяла галстук и рамочку для фото, стеклянную. – Жанна слушала и, одновременно, прислушивалась, не идет ли Рома. – Да не два подарка, а один подарю. Пшла! – Жанна пнула ногой воздух, не достала до кошки. – Да это я кошке. В общем, смотря, как он поздравит! Если угодит – галстук, если нет – рамочку. Ну, конечно, тот самый – дорогущий галстук. Все. Пока. Он идет, завтра расскажу.

Рома принес чашки и сладости. Он был в приподнятом настроении. Все получалось, как он задумал. Жанна выглядит довольной. Это их первый Валентинов день, Рома так счастлив, что даже не шпыняет кошку.

– Маня, пошли на кухню, ты на сегодня свободна. – Рома налил кошке молока, бросил кусок рыбы. – Иди спать и не мешай. Жанна не любит кошек.

Маня и не возражала. Она привыкла, что Рома полыхает зеленым и розовым цветом. Но сегодня, приближаясь к новой дамочке, сияет всеми цветами радуги, а иногда светится как красно-оранжевый шар. Наевшись, кошка уплывает в спальню родителей, оставляя молодых людей наедине.

Прошло пару часов. Услышав громкие голоса, Маня вышла в коридор.

– Выходим уже, командир! Подъезжай к первому подъезду.

Ромка помогает Жанне одеться. Она благоухает новым ароматом. Ромка шутит, он сегодня в ударе. На Маню никто не обратил внимания. Кошка прыгнула на диван, обнюхала смятый лист оберточной бумаги. Потрогала его лапкой, фыркнула и лениво пошла к столу. Если бы дома были хозяева, она не посмела бы лезть на стол.

Легко запрыгнув, шагая по тарелкам, она слизала крем с оставшихся пирожных, понюхала конфеты и чашки с чаем. Понюхала бокалы с остатками шампанского, фыркнула. Переминалась с лапки на лапку, Маня прикидывала расстояние от стола по прямой до дивана.

Наконец кошка мощным прыжком сиганула на диван, так что стол качнулся. Через долю секунды раздался звон битого стекла. Это разлетелась вдребезги новенькая рамочка для фото.

РИТУАЛ

Пятьдесят четыре года вместе. Нет, он хорошо держался. Сорок дней. Пока все звонили, приходили, выражали сочувствие. Соседи забегали проведать, еду приносили. Сын и дочь заезжали часто, звали к себе пожить хотя бы на время. Он соглашался, но позже. «Позже, отстаньте».

 Тимофеич сидел один в большой комнате. Стол без скатерти, шершавый, из натурального дерева. Водка, теперь уже без закуски. Одна рюмка. Вторая бутылка сегодня. Шел шестидесятый день после ее смерти. Нет, он не алкаш. Даже не пьяница. Так, в компании, в меру, с друзьями, как все.

 Дом стоял почти в центре города. Когда-то объединили все городки и деревни вокруг областного центра, город стал миллионником. Поэтому старый аэродром, кладбище и несколько островков с частными домами, остатки деревень, теперь лежали довольно близко к центру. Стоимость домов и земли скоро выросла, а заинтересованные лица периодически приходили с предложениями.

 Он оглядел комнату мутным взглядом – много вещей осталось от его матери. Заменили только кровать в спальне и стол со стульями. Остальная мебель была старинной – буфет, книжный шкаф, диван, уже отреставрированный. Они переехали в дом пять лет назад, квартиру оставили детям. Он не хотел ничего менять, воспоминания детства здесь в каждом закоулке. Занавески жена заменила на шторы, так что комната теперь выглядела вполне современно.

 «Аннушка, что делать будем? Зачем мне этот дом без тебя? Продам. Ты сказала «женись, если захочешь». Как я могу? Странно даже – чужая женщина в нашем доме. А ты будешь смотреть с портрета? Нет. Не нужен мне никто».

 В запое, который наступил неожиданно для всех и для него, в том числе, он почти не ел, мало спал, наливал себе снова, как только голова начинала проясняться. Похудел, осунулся. Детям сказал не приезжать и не звонить недели две, якобы для эксперимента, чтобы понять, как ему будет одному, «без вашей мамки». Сам, мол, позвоню. Если стучали соседи, он орал через дверь, что все в порядке, зайдите завтра, или послезавтра, или, чуть тише, «идите к черту».

 Никакого плана не было. Три дня после ее смерти он не разговаривал. Кивал, когда спрашивали. После похорон на поминках, он встал, чтобы сказать тост за подругу всей его жизни, но не смог ничего произнести кроме «Аннушка…» и потом молча стоял, глядя на ее портрет. Гости притихли, ждали деликатно. Сын сказал сдавленным голосом «земля пухом», все разом выпили, как вздохнули, начали закусывать, обсуждая в полголоса случившееся с женой.

 Тимофеич налил, привстал, отпил из рюмки, чтоб не расплескать. Вкуса водки он уже не чувствовал. «Надо сожрать что-нибудь, а то свалюсь, неровен час», но вставать к холодильнику не было сил. Снова налил до краев, тупо смотрел на водку, которая куполом дрожала над краями рюмки, добавляя по капле, пока не полилось на стол. Выпил, занюхал рукавом. «Пахнешь брат. Нет, уже воняешь!»

 Он встал, пошел сначала в туалет. В коридоре вздрогнул и замер, напротив него стоял худощавый мужик в рубахе навыпуск, в домашних трениках, в шерстяных носках. Недельная щетина, спутанная шевелюра с большой проседью. Глаза впалые, мутные. Зрение у него не очень, прищурился. Мужик тоже присел и прищурился. «Братан? Да ты охренел, Тимофеич!» Понял, что таращится на себя в большое зеркало шифоньера.

 Надо завязывать, однако – сказал сам себе и, шатаясь, взял курс на туалет. Умылся, ощупал свое лицо. Посмотрел в зеркало. Прямой нос заострился, только глаза стали вроде больше, и даже синее. Исхудал как. «Пожрать надо» – промямлил. До кухни не добрался, выпил еще рюмку и одним броском упал на диван, так провалился в небытие до рассвета.

На пятый или восьмой день запоя, он уже не различал дней, когда муть и тошнота отпустила, он полез в шифоньер, там лежали альбомы с фотографиями. Вывалил все на пол. Сел по-турецки, начал рассматривать снимки. Жена любила клеить фотографии. Попал в руки альбом тридцатилетней давности.

 К тому времени дети выросли, а сами они стали грузными, серьезными, важными. Вспоминая жену, он представлял ее именно такой. Не бабушкой с пучком на затылке и сеткой морщин, а молодой женщиной в самом соку. Может потому, что тогда он еще любил смотреть на ее лицо. Когда перестали вместе спать, все стало как будто серым, однотонным. Возникло отчуждение. В лицо друг другу почти не смотрели. А смотрели – не видели. Будто под этой сеткой морщин и потемневшей кожей с поблекшими бровями, губами, ресницами, под этой маской все то же лицо, молодое, такое знакомое. «Я знаю это лицо. Молодое, красивое, я его вижу. А что вы видите? Маску! И ничего больше». Тимофеич зашвырнул альбом к батарее, распинал ногами другие. Сел за стол в глухом озлоблении. Поднялся к холодильнику, набрал закусь. И снова пил так, чтобы помутилось в голове, чтоб не думать, не вспоминать. Аннушка смотрела на него с портрета на стене.

 Он любил эту фотографию. Помнил, как друзья откровенно восхищались его женой, а она в тот момент была беременна дочерью. Ситцевое платье в цветочек, сиреневое с белым, черно-белое на фото. Темные глаза, они синие, белозубая улыбка. Желтая соломенная шляпка с полями, которую они покупали вместе на черноморском побережье, которая так ей к лицу.

 Бережно снял портрет со стены. Рассматривая, поднес ближе к глазам. Прошелся с портретом по квартире, как бы подбирая для него новое место. Остановился посередине кухни, повернул портрет стеклом в пол, потянулся вверх, аж на цыпочки, чтобы грохнуть его со всего маху. Да и замер так, с поднятыми руками. Минуту шатался, две…засунул портрет в шифоньер. Вернулся за стол, выпил две рюмки подряд. Упал лицом на руки.

 «Забери меня к себе! Зачем мне теперь тут обретаться? Сад, огород без тебя никому не нужен. Цветы? Кто будет ими восхищаться? А кто будет мне готовить? Я бы тебе сам готовил. Конечно. Твой любимый…»

 Тут Тимофеич замер, посмотрел в то место, где был портрет. А что ты любила? Какое твое любимое блюдо? Он не помнил. Он так мало уделял ей внимания. Ее красоте – да, уделял. Но что она любила, чего хотела, не знал. Он любил ее? Конечно. А она любила его? Однозначно. Ну, ладно-ладно.  Никогда не бывает одинаково. Но у них было как-то неравномерно. В молодости она его больше любила, а в зрелом возрасте он ее ревновал к каждому столбу.

 Тимофеич включил компьютер. Открыл почту, это он умел. Море писем. Читать не стал. Нашел очки. Набрал в поиске «сто способов самоубийства». Прочитал несколько. Представил, как будет выглядеть. Замутило. Выключил компьютер, вернулся за стол, выпил. Одну, вторую, третью. Взял стакан – «чего мельтешить тут с этой рюмкой». Но нет. Жена ему иногда наливала по вечерам в эту маленькую рюмочку. Ритуал.

 «Самому на себя руки накладывать это грех. Может просто позвать Смерть? Есть параллельный мир, где все иначе. Слышал, пьяные чувствительны к потусторонним явлениям, особенно, в запое. Белочка, про которую анекдоты слагают, это же не впрямую белочка, это – знаки «оттуда», так рассуждал Тимофеич.

 Боковым зрением он иногда наблюдал, кто-то мелькает на стенах. Отмахивался. Однажды решил выследить, кто там скачет. Прислонился к батарее у окна, ждал. Тянул водку из горла. Вдруг показалась ему тень за окном. Обернулся, увидел две луны. Высказался по этому поводу всеми непечатными словами, какие знал, допил бутылку и рухнул в сон, застыв в несуразной позе.

 В бесчувственном состоянии он просыпался, в таком же засыпал. Невыносимая тоска на физическом уровне. Как будто душа материальна и оторвали часть от нее. А из этой рванины тянет холодом, засасывает, как черная дыра. «Вот и пусть! Уйду сейчас. Дети выросли, внуки подрастают, хорошие. У них своя жизнь, я им не нужен. Что скажешь, Аннушка? Пусть затянет меня туда, к тебе. Сам то я не смогу, грех. Почему не умерли мы с тобой в один день, как в сказке бывает? Помоги, Аннушка, позови смерть ко мне. И я позову. Пусть придет».

 «Лучше умереть сейчас, вслед за женой. Чего ждать?» Представил глубокую старость – зависть к чувствам, ненависть к молодым, плен дряхлого тела. Да, да, он себя знает. Ему не хватит мудрости радоваться жизни, когда ждешь смерти. «Беспомощность! Нет, не хочу! Лучше смерть».

 Он все решил, начал готовиться основательно ко встрече со Смертью. Прочитал в интернете про ритуалы. Понял, что ничего не понял, только голову забил. Но все же решил главное для себя – провести свой собственный ритуал. Позвать Смерть по-своему.

Тимофеич почувствовал такую слабость во всем теле, будто ветер в костях, а вместе с тем необычайную легкость. Помылся. Побрился. Нашел свой выходной костюм, который одевал крайне редко с тех пор, как вышел окончательно на пенсию. Напялил его с галстуком. Костюм висел мешком. В шифоньере попались почетные грамоты. Медаль – ветеран труда. Он пришпилил ее к лацкану пиджака. Грамоты взял, покрутил в руках, закинул обратно.

 За окном было сумрачно и ненастно. Он действовал четко, будто знал ритуал давным-давно. Навел порядок в комнате. Отворил входную дверь – повернул ключ в замке. «Вдруг придет, а тут заперто». Сел за стол, зажег свечи, поставил полукругом все зеркала, которые нашел в доме. Настроил приглушенный свет. Закрыл глаза и стал звать Смерть. Один раз даже громко позвал. «Аннушка, подсоби там, с той стороны». Потом сидел неподвижно, только иногда наливал себе водки, мысленно говорил со Смертью. Прислушивался. Ловил звуки и ощущения. Так он провел в медитации или в пьяной дреме несколько часов. Очнувшись, снова наливал, пил, молил Смерть забрать его.

 В дверь постучали. Тимофеич вздрогнул. Неужели получилось? Он мысленно сказал – «Войдите. Пожалуйста». Дверь приоткрылась. Сначала в сени ввалились клубы пара. На улице мороз, зима лютая, как в прежние времена. Из пара появился мужчина средних лет в строгом черном пальто без шапки, в черном костюме под ним. Приятная внешность, чисто выбрит, темные глубокие глаза, но странно блестят, неестественно. Мужчина зашел в комнату. В руках у него была черная папка. Он встал напротив Тимофеича, молча смотрел на хозяина, вглядываясь в его лицо.

– Пришла значит?

 Мужчина неопределенно пожал плечами.

– Вам налить? – вдруг спохватился Тимофеич, он не поставил вторую рюмку.

 Гость отрицательно покачал головой.

– Я готов. Что нужно делать? – он почувствовал, что сердце колотится, но страха нет. Ожидал увидеть что-нибудь магическое, туман, звуки, а тут она просто пришла.

– Может быть у вас есть вопросы? – спросила Смерть.

– А что, можно спрашивать?

– Конечно. Даже нужно. Вот у вашей соседки много вопросов было.

– У этой? – он показал большим пальцем себе за спину. – У этой, конечно. Она мне уже десять лет глазки строит. Соблазняет. У нее столько вопросов, заговорить может до смерти. Извините, конечно…

– Ну, мы с ней по срокам договорились.

– О, как. А что можно и срок выбрать? – Тимофеич недоверчиво покачал головой. – А можно спросить, как все будет происходить? Вы меня сразу определите, куда мне… К Аннушке бы…

 Мужчина сделал шаг вперед. Тимофеич настолько же отклонился назад. Подскочил, отгородился стулом. Насторожился, ожидая резких движений со стороны гостя. Мужчина посмотрел внимательно в глаза Тимофеичу.

– Меня предупреждали насчет вас.

– Кто? Аннушка?

– Нет. Соседка ваша. Я вам сочувствую по поводу утраты вашей супруги.

– Сама забрала, сама теперь сочувствует. Это не по-человечески. Ах, да. Как тут может быть по-человечески. – ухмыльнулся Тимофеич. – Вы же оттуда.

– Вы за кого меня принимаете? Я всего лишь представитель.

 Услышав эти слова, Тимофеич обмяк.

– Аааа, – значительно протянул он. – Значит, сама не пришла. Правильно. Кто я такой? Простой человек, обыватель… Можно я выпью?

– Да пейте на здоровье.

– На здоровье, говоришь… – озлобленно прошипел Тимофеич. Он выпил из горла. Его повело в сторону, он обвалился на стул, держась обеими руками за край стола.

– Давайте сначала принципиально договоримся. А остальное потом решим, когда вы будете в лучшем настроении. – Мужчина уже понял, что разговора с клиентом не получится.

– Да ты мне не рассказывай! Здоровье, настроение… Это для смерти может быть лучшее настроение?

– Почему для смерти. Я пришел договор с вами оформить на продажу…

– Души моей? Я душу не продам! – Тимофеич двинулся всем телом вперед, приподнимаясь, стукнул кулаком по столу. Удар получится не очень, смазанный.

– Вообще не об этом! Мужчина, вы думаете, я – кто?

 «Кто-кто, хрен в пальто», – подумал Тимофеич, а вслух сказал – Разве не Смерть? –  произнес, нажимая на последнее слово. – Я звал, ты пришла. Так? – в голове все плыло. Он силился сидеть ровно, чтобы не упасть.

 Мужчина посмотрел всерьез на пьяного в стельку Тимофеича, помедлил с ответом, чертики заиграли в его глазах. Он сел напротив, посмотрел ему в лицо.

– Так-то оно так. Но надо сначала с вами разобраться. У нас все по протоколу. – Мужчина хлопнул ладонью по столу со всего маху. – А ну встаньте!

 Осоловелый Тимофеич почти подпрыгнул от неожиданности. Он попытался встать, но начал заваливаться всем телом на стол. Мужчина толкнул его обратно на стул.

– Ладно. Сиди уже.

 Тимофеичу вдруг стало все равно. Зачем он все это затеял. У него тряслись руки, он сильно вспотел. Хотелось стряхнуть это видение. Он помотал головой, зажмурился, подумал, что это сон или наваждение. Кто такой этот мужик? Как он в дом попал? Посмотрел на мобильник – отключен, батарея разряжена уж который день. Он ущипнул себя больно за ляжку под столом. Мужик не исчез, но изображение то расплывалось, то становилось четким, особенно глаза. Они блестели каким-то неестественным блеском. Черт!

– Я это… того…я передумал. – Он говорил серьезно. – Я не хочу умирать. Я жить хочу.

– Так-так… Что ж вы себе думаете? Со смертью шутки шутить? – повышая голос почти закричал мужчина.  -То хочу умереть, то не хочу! Что это такое? Смерть уважать надо! Знаешь, что с теми бывает, кто со смертью шутит? Смерть шуток не прощает!

 Мужчина посмотрел на часы, махнул рукой, как будто куда-то опоздал. Встал со стула и начал ходить перед Тимофеичем туда-сюда. Тот выпучил глаза. Мужчина снял пальто. В строгом черном костюме он выглядел еще более официально.

– У нас уговор – раньше срока не трогать. У Жизни времени не так много. Но мы все время стоим за спиной. Помогаем Жизни иногда, чтобы вы, грешные, раньше времени не ушли с программы. Вот, вспоминай, был у тебя случай в жизни, когда ты чуть не погиб? – Мужчина говорил громко, почти в самое ухо Тимофеичу.

– Так это… было… как же. Я вот маленький, чуть не утонул в проруби. Меня младший брат вытащил, а я в два раза тяжелее его был. – Тимофеич немного протрезвел, сразу потянулся за бутылкой. Налил в рюмку водки, сдерживая дрожь в руке, от этого получился мелкий дребезжащий звон стекла. – Как он меня вытянул, непонятно.

– Что тут непонятно. Мы ему и помогали. Ну и Ангелы, конечно! Время твое еще не пришло. Жизнь впереди.

– А еще я в аварию попал. Машину так перекорежило, один металлолом остался. А на мне – ни царапины! Водитель другой машины погиб на месте.

– Ну что, понятно теперь? Специально рассчитывали, чтоб тебя не придавило. Авария – для того парня как раз. Срок его вышел. Понял?

Тимофеич медленно понимающе кивал головой. Задумался. Мужчина накинул пальто на плечи, а Тимофеичу казалось, что это черный плащ развивается у него за спиной.

– Но, с теми, кто смерть зовет, у нас строго, – мужчина прошелся по комнате. – Вы на особом учете. Не цените Жизнь, не дорожите ей!

–Гы-гыы, – по-дурацки хихикнул Тимофеич, переходя с баритона на фальцет, – меня без очереди теперь заберете?

– Чтобы по собственному желанию уйти и грех на душу не взять? Ишь ты! Это заслужить надо! Что ты в жизни такого сделал, чтобы время смерти себе выбирать? Кто достоин этого может себе лишние десятилетия попросить! И жить без проблем! А ты, что скажешь в свою пользу?

– Я все скажу. Я работал честно, для родины старался, детей поднял, дерево, знаешь ли, посадил и не одно. Жену любил. Аннушку. И она меня любила. Какая женщина была!

 Он с трудом вылез из-за стола. Шатаясь, добрел до шифоньера, достал портрет. Вот она, Аннушка моя. Гляди! Красавица!

 Положил портрет на стол перед мужчиной. Доплыл до серванта, принес еще рюмку. Налил в обе. Кое-как втиснулся на свой стул.

– Не откажите, давайте помянем рабу божию Аннушку. Царство ей небесное. – Слеза навернулась на глаза Тимофеичу. Он выпил, занюхал рукавом, зашмыгал носом. –  Я ведь перестал замечать ее красоту. Я вообще перестал ее замечать, гулял, скотина. Она все мне прощала. Все… Когда я увлекся одной… была там из другой бригады, все судачили, она, конечно, знала все. Молчала. Я хотел ей все сказать, уйти, но она переводила разговор на другую тему.

 Тимофеич вспомнил, как, наконец, осмелился жене в глаза посмотреть, как сделал тот последний вздох, перед правдой, а жена, как знала, начала разговор о другом. Она всегда так делала, ускользала. Вдруг уезжала к матери с ночевкой, или брала путевку и уезжала с детьми, а вернувшись, ни слова не говорила. Так и не решился он тогда все рассказать, не решился уйти. Не из-за детей. Из чувства вины? Из-за того, что другая, молодая, не прошла с ним те годы, которые никогда не повторятся. Из страха, что молодая бросит? Он не знал ответа.

– Аннушка моя. – Тимофеич гладил портрет. Слезы капали на стекло.  Мужчина слушал. Водку выпил. От второй жестом отказался. Тимофеич утер слезы кулаком. Налил и выпил.

 Мужчина посмотрел на часы.

– Ладно. Я не исповедь твою слушать пришел. Что с женой то случилось?

– Скоротечный рак, саркома. Сгорела за месяц.

Тимофеич посмотрел на мужчину. В его темных глазах вместо зрачков плясали языки пламени свечей. В полумраке это выглядело зловеще.

– А как звать тебя? – запоздал с вопросом Тимофеич.

– Петр.

 «Апостол Петр»– ахнул про себя Тимофеич, – «вот уважили». Глянул на мужчину, извиняясь всем своим помятым видом.

– Я думал Смерть в образе старухи с косой придет. А ты вон какой представительный.

– Лично я пришел бы в образе десантника с Калашниковым, да не велено тебя пугать. Пришел узнать, можешь ли ты, дед, за свои слова отвечать, или околесицу несешь спьяну.

– Кто пьяный?  Я все прокротро… конрто… это…короче…отвечаю… Не нужны мне десятилетия… К Аннушке…

– Для тебя, дед, условие теперь будет.

– Какое условие? – Тимофеич решил держаться до конца.

– Сегодня какое число? Двадцатое февраля. Дам тебе сроку четыре месяца. За это время должен все свои дела привести в порядок. Повидаться с родными. Вспомнить всю свою жизнь. Самому себе признайся, что хорошего сделал, что плохого. Не обязательно итоги подводить после смерти. Подведи сейчас.

 От количества спиртного или от того, что Смерть его не забирает прямо сейчас, Тимофеич расслабился. Хотел даже пошутить – «подождите, я запис-сываю». Но язык не слушался, а мужчина продолжал:

– Если найдешь, что исправить, будешь жить и исправлять. Не найдешь – заберем. Запомни – четыре месяца. А сейчас закрой глаза! Вспомни детство, мать, отца, братьев и сестер, жену, детей, внуков, собери всех мысленно за одним столом.      – Эт-то можно… – с легким вздохом улыбнулся Тимофеич и мгновенно заснул.

 Мужчина оглядел комнату, потушил свечи и вышел тихо, плотно прикрыв за собой дверь. На крыльце он остановился, натянул вязаную черную шапку, выкурил сигарету. Он все время щурился, у него были линзы, от них глазам холодно на морозе. Он бросил окурок на снег, посмотрел на часы, усмехнулся сам себе, вышел через калитку и исчез в темноте деревенской улицы.

 На утро Тимофеич проснулся, оглядел комнату. Потянулся за бутылкой – все пустые. В голове колокол звенел в ответ на каждый шорох, в животе резало. Нужно опохмелиться. Но спиртного в доме больше не было. Он удивился, увидев себя на стуле в выходном костюме. Кто-то свечи поставил. Он ничего не помнил. Поставил телефон на зарядку. Умылся, побрился, нашел в холодильнике остатки еды. Мутило. Выпил горячего чая. Немного полегчало. Позвонил дочери, сыну. «Все нормально со мной. Позже созвонимся». Головная боль так давила, что Тимофеичу поневоле пришлось вывести себя из дома в магазин. Вышел с трудом, дверь снегом привалило.

 Хоть сегодня он угодил в солнечное утро. Чистое голубое небо, которое бывает в Сибири в ясный солнечный день. Белый снег блестит и поскрипывает под ногами, хочется вдохнуть полной грудью, чтобы холодящий вдох дошел до самого пупка. И так продышаться, пока легкие не замерзнут и потом опять в тепло. Эх, красота. Тимофеич улыбнулся в первый раз за долгое время. Задержал вдох. Аннушка любила зиму, и мороз, и лыжню, и чистый снег во дворе. Ну что же, жизнь продолжается! Эх, хорошо!

 Когда Тимофеич увидел на снегу окурок, как будто молния по глазам. Он все вспомнил, правда очень расплывчато и туманно. Как он звал смерть, как она пришла в образе какого-то мужика, как он орал на него. Как он представил, что вся семья собралась за большим столом. Четыре месяца, чтобы… Это он запомнил хорошо. То ли привиделось, то ли правда кто заходил. Тимофеич решил пока никому про встречу не рассказывать. «Скажут, рехнулся».

 Он на удивление быстро вышел из запоя. «Что я, алкаш какой?» Скоро собрал детей и внуков вместе. Обсудили, как ему лучше жить дальше. Тимофеич навел порядок в доме, в хозяйстве. Переписал дом и участок на сына, чтобы тот занялся продажей. Потом ему купят квартиру поближе к детям. А сам пока поедет к брату на Дальний Восток, потом погостит у сестры на Урале.

 Вернувшись от родственников, Тимофеич, месяц пожил у дочери, еще месяц – у сына, радуясь внукам. Все это время он мысленно составлял отчет о своей жизни. Что хорошего. Что плохого. О чем жалеет, чего в жизни недоделал? Хорошую жизнь они прожили с женой. Встретились в молодости. Он пришел устраиваться на завод. Она принимала документы. Как-то все само собой получилось. Увидели потом друг друга в кинотеатре, обратно он пошел ее провожать, а через четыре месяца поженились. Не было особенных страстей, вроде бы он ее ждал, а она его.

 Он все успел. И с друзьями на охоту, и на рыбалку, и в баню. Ну гулял, правда, не без этого. Вечно пропадал в гараже. Там опять друзья. Аннушка дома по хозяйству, детей растила. По службе он тоже все успел, дорос до начальника цеха. Зарабатывал неплохо. Детьми мало занимался, но они любили его, ценили редкие дни, когда он бывал дома, несмотря на то, что часто бросал их, уезжая с друзьями на все выходные.

 Июньским вечером они с сыном вспоминали мать, детство.

– А что сынок, хорошую жизнь мы с матерью прожили. Об одном жалею, что мало ей времени уделял. Она прекрасным человеком была. Мудрая женщина, красивая. Так мне повезло. Я матери все обещал на курорт вместе. Так и не поехали никуда. Без меня не хотела.

 Вечером, укладываясь спать, Тимофеич смотрел на портрет, который возил с собой. «Прости, Аннушка, не дал я тебе, сколько заслуживаешь. Прости, родная. Буду жить дальше с мыслями о тебе».

 Ночью он умер во сне, ровно через четыре месяца после того, как позвал Смерть.

ОСТАНОВИЛСЯ ПОЕЗД

Двухместное купе сначала ничем не поразило Свету. Она была сосредоточена на детях, муже, перечислением в уме того, что нужно было взять, и что нужно, не забыть, что сказать маме. Только сообразив, что все галочки в уме проставлены, Света оглядела купе. Сюрприз от мужа. Новый супервагон, в котором они будут ехать чуть более суток, это вместо двух часов на самолете. Необычная отделка – металлик, само купе напоминает маленький космический корабль. На зеркале – панель компьютера – «рабочий стол» с множеством иконок. У окна с двух сторон кнопки управления. Само окно напоминает экран большого телевизора.

Поезд тронулся и обычное расслабленное состояние придавило обоих к мягким сиденьям, принимающим форму «основы» сидящего. Георгий, муж, был в дорогом спортивном костюме. Трехдневная небритость сверх современной бородки придавала ему еще больше мужественности. Света любовалась своим мужчиной.

Она тоже оделась в спортивный костюм, так ей казалось, удобно будет в поезде. Сама Света тоже была не последнего десятка. В свои двадцать пять, выглядела совсем юной. Но несколько пунктов, тянущих на модельную внешность, придавали ей значительности. По неписанному закону Света начала раскладывать на столике еду – бутерброды, блины, овощи. Достала из сумки термос с горячим кофе. Раздался звонок мобильного. «Конечно, мама. Целый час не звонила», подумала Света, а муж замер, оглянулся, понимающе прикрыл глаза и скорчил покорную гримасу.

– Да, мама. Успели, все хорошо. Сейчас кушать собираемся, да, блинчики твои, да, он любит. Зачем приедешь? Мы же только от тебя. Когда? Ладно, давай созвонимся завтра. Все пока. Целую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.