Ирина Тарасова
Не бойся, малышка

Душераздирающий визг ворвался в ее сон. Таня открыла глаза и, глядя в темноту широко распахнутыми глазами, прислушалась к самой себе. Сердце, словно пойманный в силок зверь, билось частыми толчками. Она обняла себя руками. «Это сон… только сон… всего лишь сон…» – шептала Таня, успокаивая саму себя. Вообще-то она любила сны. Яркие, легкие, наполненные счастьем и ощущением простора. Но сегодняшний сон был похож на кошмар. Он и был кошмаром. Ей снилось, что ее тело разорвало надвое, а живое, трепещущее, розовое с голубыми прожилками сердце разлетелось на тысячи кусочков.

Таня машинально провела рукой по груди – кожа была гладкой, чуть влажной. Судорожно вздохнув, она села на кровати, опустила ноги на коврик, прислушалась. Было по-городскому тихо. Ворчала вода в трубах. За стеной, у соседей, играло радио. Сквозь черноту ночи стали проступать очертания привычных предметов. Она повернула голову туда, где в темноте посверкивали кошачьи глаза электронного будильника. Прищурившись, разглядела цифры: ноль и три двойки, два часа двадцать две минуты. Смутное чувство тревоги не отпускало. «Сейчас бы шмыгнуть в соседнюю комнату и, откинув одеяло, уткнуться в мягкое, пряно пахнущее плечо бабы Софы», – подумалось ей. Мимолетная улыбка, мелькнувшая было на ее губах, виновато соскользнула с них. Бабы Софы нет уже шесть лет, а Таня все никак не может привыкнуть. Да и как можно привыкнуть к отсутствию самого главного, самого необходимого, самого дорогого? Как можно смириться с уходом любви?..

Жалость к себе костлявой рукой схватила за горло, обожгла глаза. «Слезки на колески, ну-ка не реветь. Голубые глазки, на меня смотреть» – так говорила баба Софа, когда замечала, что внучкины глаза наполняются слезами. И если Таня по-прежнему отводила взгляд с решительным намерением пуститься в рев, баба Софа прибегала к безотказному приему. Сделав внучке «козу», она потихоньку заводила, приближая пальцы к Таниным подмышкам: «Идет коза рогатая за малыми ребятами. Кто ревет? Забодаю-забодаю!» Таня всегда боялась щекотки…

Она провела рукой по лицу, стирая воспоминания. Нащупав ногами шлепанцы, встала и, осторожно ступая, прошла на кухню. Открыв кран, выждала несколько секунд и подставила стакан под тугую струю воды. Ночью напор был сильным даже на их пятом этаже старой хрущевки, где Таня жила вместе с матерью и ее сожителем в двухкомнатной квартире. Мать с сожителем – в большой, но проходной комнате. Таня – в маленькой, но своей. В ее комнату вход посторонним был воспрещен. Об этом свидетельствовала угрожающая надпись с черепом и костями во весь лист. Надпись и замок на двери появились после смерти бабы Софы.

Глава 1

До четырнадцати лет Таня жила с бабушкой, вернее – с прабабушкой. Софья Алексеевна (баба Софа – так звала ее Таня) была бабушкой ее матери. Когда Таня появилась на свет, ее юной матери было шестнадцать, временно незамужней бабушке – тридцать четыре, а одинокой прабабушке – пятьдесят пять. Мать и бабушка жили в общежитии, а у прабабушки была двухкомнатная квартира. Когда будущая мать Тани узнала о своей беременности, избавляться от плода легальным путем было уже поздно: суровая врач-гинеколог вынесла приговор: двадцать-двадцать две недели. Не желавшая стать бабушкой, Вера Петровна повела дочь к своей знакомой, которая должна была с помощью спицы избавить легкомысленную девицу от случайного последствия подростковой шалости. Но тут вмешалась Софья Алексеевна. Она забрала внучку к себе и, когда настал срок, проводила ее в роддом, а потом на своих, еще довольно крепких, руках принесла правнучку в свою квартиру.

Мать Тани прожила у бабушки меньше года. Однажды Софья Алексеевна, раньше обычного вернувшись с работы, застала внучку в объятиях соседа по площадке. Молодую мамашу рьяно «окучивал» бывший солдат срочной службы, а малышка с восхищением наблюдала за игрой взрослых, засовывая себе в рот рассыпанные по полу розовые таблетки, высыпавшиеся из пластмассовой банки, которую вместо погремушки дали дитяте любовники. Вызванная бабой Софой «скорая помощь» спасла ребенка, а испуганная мамаша сбежала, успев прихватить спрятанную под стопкой полотенец бабушкину заначку.

Младенец остался полностью на попечении прабабушки. С раннего детства Таня усвоила, что они «не богатеи», спокойно поглощала ежедневные каши и донашивала кофточки, платьишки и пальтишки, которые доставались Тане от подросших детей сердобольных соседей. Несмотря на прижимистость, близкую к скупости, бабу Софу Таня любила. В своих поощрениях и наказаниях та была логична: Таня всегда знала, какой поступок заслуживал похвалы, а какой – неодобрения. И еще баба Софа никогда не жаловалась на жизнь – она с ней сражалась. Но поединок был неравным.

Баба Софа умерла, не дожив года до семидесяти. В феврале впервые ее настиг инсульт, в апреле случился инфаркт, а в августе – банальное ОРЗ дало осложнение на легкие, и Софья Алексеевна скончалась от удушья.

Тогда впервые Таня услышала во сне звон. Она машинально нажала на кнопку и только потом взглянула на циферблат старенького будильника. Большая стрелка подходила к двойке, маленькая едва отошла от семерки. Начинать день было еще рано, но Таня встала. Она подошла к бабушкиной кровати, выключила настольную лампу (баба Софа, если ее настигала бессонница, ночью читала) и взглянула в лицо спящей. Баба Софа лежала с открытыми, но уже остекленевшими глазами. Машинально Таня дотронулась до ее руки. Кожа была холодной и гладкой, будто обсыпанной тальком. Рядом с кроватью, раскинув страницы, как крылья, валялась книга. «Жизнь за любовь», – прочла Таня на обложке.

Она подняла книгу с пола и еще раз взглянула в лицо бабушке. Баба Софа так же бесцветно смотрела куда-то вдаль, сжимая одеяло окостеневшими пальцами.

– А-а-а-а! закричала Таня и кинулась вон из дома, на ходу размазывая по щекам слезы.

Она смутно помнила тот день, когда хоронили бабушку. Почему-то осело в памяти скупое сообщение бубнящего радио, что доллар вдруг подорожал. Таня еще тогда подумала, что шут с ним, с долларом. Но случившийся дефолт все сбережения Софьи Алексеевны превратил в ничто. Так что Таня осталась и без бабушки, и без денег. Но с голоду она не умерла. Ее даже не отправили в детский дом.

После поминок вдруг объявилась мать Тани. И не одна, а с каким-то юрким мужичком Борькой. Возникшие из небытия «родители» быстрехонько заняли освободившуюся после смерти Софьи Алексеевны «жилплощадь». Они даже хотели переселить Таню в большую проходную комнату, но дочь в первом же бою с вновь обретенной матерью отстояла свою независимость, оставшись на своем мягком старом диванчике в маленькой комнате, отгородившись дощатой дверью с предостерегающей надписью: «Не влезай – убьет».

Вскоре Борька куда-то исчез, а его место занял Федька, угрюмый мужик с наколкой на плече. Он работал грузчиком на железной дороге и был единственным кормильцем в их семье. Федька много работал и много пил. И чем больше пил, тем больше мрачнел. Домой он приходил поздно, часто работал по выходным, и Таня легко мирилась с его недолгой пьяной мрачностью.

Когда мать устроилась на работу, Федьку сменил Геннадий Степанович. Он обожал, когда его называли по имени-отчеству, но Таня, не испытывая к нему никакого уважения, называла его просто Геной, а то и Генкой. Он был вихраст, нечистоплотен и необразован. Таня любила задавать ему каверзные вопросы из серии: сколько ног у сороконожки или кто первый прилунился: Белка или Стрелка? И если на первый вопрос Генка еще мог найти ответ, то на второй поочередно выдавал только два варианта, не ведая, что ни Белка, ни Стрелка никогда не долетали до Луны.

Но подтрунивала Таня над ним недолго. Как-то она стала случайной свидетельницей усмирения Генкой хулигана. Сожитель матери повалил нарушителя порядка на землю и пинал, пока у жертвы не пошла горлом кровь. Тогда, впервые в жизни, в Танину душу вкрался страх.

Генка работал в милиции. Именно он устроил мать Тани диспетчером в автопарк. Иногда мать приходила с работы поздно. Когда сгущались сумерки, Тане в одной квартире с Генкой становилось неуютно, хотя он старался вести себя с ней подчеркнуто вежливо. Часто его лицо, обращенное к ней, кривила улыбка. Вот эта улыбка больше всего ее и пугала. Скорее, это была не улыбка, а ухмылка. Едкая, недобрая, словно говорящая: погоди, я еще до тебя доберусь. Именно тогда, чтобы отгородиться от вынужденного общения с родичами, Таня купила замок и сама, без посторонней помощи, привинтила его к своей дощатой двери.

С того времени Таня много времени проводила вне дома, благо у ее ближайшей подруги Нинки, которая жила вдвоем с матерью, тоже была своя комната. Но когда появились «татушки» с их первым хитом «Я сошла с ума», мать Нинки тоже «сошла с ума», закатив истерику и запретив подружкам общаться. Правда, ее истерика случилась не на пустом месте. Девчонки так увлеченно целовались, что не заметили, как Ольга Викторовна вернулась с работы. Нинка попыталась объяснить матери, что они просто изучали технику поцелуя, и даже махала перед собой журналом для подростков, где был опубликован комикс-инструкция для начинающих влюбленных. Но Ольга Викторовна не стала рассматривать доказательства невиновности. Больно, до синяков, схватив Таню за руку, она вытолкала ее из своей квартиры.

– Вон отсюда, развратница, – вопила она при этом. – Твоя мать – б…ь, бабка в тюряге сгинула, и тебе туда – прямая дорога.

За колючую проволоку Таня вовсе не собиралась. Наоборот, она была чрезвычайно вольнолюбива и к тому же любознательна. По возвращении домой она осторожно начала выпытывать:

– Мам, а твоя мама, моя бабушка, была какой?

Мать ничего не ответила. Она сидела на кухне, подперев подбородок рукой, и мечтательно смотрела в окно, словно ждала принца. Генка в это время в соседней комнате пил пиво, рыгал и смотрел футбол.

Таня не сдавалась.

– Мам, а почему мы в гости к бабушке не ездим? Она где, в деревне живет?

Таня заметила, как сухая материнская спина напряглась. Но ответа опять не прозвучало.

– Мам, бабушка в тюрьме, да? – решительно спросила Таня.

– Кто сказал? – по-прежнему глядя в окно, спросила мать.

– Неважно. А сколько ей дали?

– Семь.

– Давно?

– Похоронили уже.

– Как же так случилось? За что она сидела?

Мать резко повернулась, ее глаза сузились, щеки побелели.

– Че пристала? Меньше знаешь – крепче спишь.

– Мам, расскажи. – Татьяна отодвинула табурет и села напротив, тем самым давая понять, что все равно не отстанет.

– Ладно, сама напросилась, – холодно ответила мать и закурила «Приму».

Татьяна поморщилась.

– Убила она моего сожителя, – тихо сказала мать, едва разжав губы. – Тогда черная полоса у нас пошла. Бабке Софе шлея под хвост попала – опять решила тебя сбагрить.

– Не поняла… – оторопела Таня.

– Че тут не понять?.. Принесла тебя к нам в общагу: забирай, мол, хочу свою жисть устроить.

– Я не помню…

– А че помнить, тебе года два было.

– И что?

– А ничего. Я тогда с Ленькой была. Ленька был неплохой, только лентяй, совсем работать не хотел. Мы тогда вместе в общаге жили. Ты тут у бабки королевой жила, своя комната, а там – и без тебя втроем на десяти метрах. Так вот…

Мать сделала глубокую затяжку и продолжила:

– Принесла бабка тебя, ты – в рев. Голова и так кругом, а тут еще ты… В общем, полаялись мы круто. Мать моя чуть зенки бабке не выцарапала. И то правда, ведь Софа сама тебя у себя оставила, никого не спросила.

– Значит, из-за меня твою мать посадили? Что ж она мне сделала? – спросила Таня.

– Тебе – ничего. Бабка вернулась и утащила тебя взад. Утащить-то утащила, а у нас – лай. Мать на меня – мол, надоела б…, мало того что сама живешь и сожителя притащила, так еще и младенцев сопливых навязывают. Я – на нее, мол, я тут тоже прописанная, а она сама виноватая, что мою беременность проморгала. В общем, проорались мы, вроде успокоились. Потом мать на кухню пошла, мясо готовить. Она хоть Леньку ругала, а это он мяса с охоты притащил… Значит, пошла она на кухню… Это тут кухня как кухня, а у нас – закуток прям у двери. И как на грех, мой Ленька идет. Да пьяный. С порога как заорет: «Жрать хочу! Че готовишь, б…»? И наклоняется к ней. А мать как развернется, р-раз – и по горлу ему ножом. Кровищи было… Артерию, сказали, какую-то порезала. Всем понятно, что случайно, а засудили…

Потушив сигарету в грязной пепельнице, доверху набитой окурками, мать встала, сняла с плиты замызганный чайник, налила в чашку кипяток, сыпанула из пачки заварки. Таня невольно заметила, что клеенка на столе посерела от застарелого жира, а на чашке (любимой чашке бабы Софы!) появилась трещина.

– Мам, я вот хотела спросить… – опять начала Таня.

– И не надоело тебе?

Мать шумно отхлебнула кипяток.

– Нет, ты скажи… – Таня замялась, боясь задать самый главный вопрос, который давно ее мучил. – Мам, а ты меня любишь?

Мать подняла на нее маслянистые глаза, скривила губы.

– Любовь только промеж бабы и мужика бывает.

– Неправда! – вспыхнула Таня. – Баба Софа меня любила.

– Ну и ладно, – внезапно согласилась мать. – Я тебя тоже люблю. Вроде с лица ничего и не дура…

И, внезапно нагнувшись, принялась шарить рукой по полу.

– Мам, а я на кого похожа? – спросила Таня и застыла в ожидании ответа, глядя в затылок матери. Ей очень хотелось услышать, что ее отец был красавцем и умницей и что она – вся в него.

Мать выпрямилась, удовлетворенно рассматривая мятую сигарету.

– Так и знала, что найду. У меня – чутье.

– Мам, я похожа на… – Таня замялась, словно подыскивая подходящее слово.

– На отца, хочешь сказать? – закончила мать.

– Ага, – подтвердила Таня.

– Черт его знает. – Мать скользнула взглядом по лицу дочери, чиркнула спичкой по коробку и, прикрывая слабый огонек ладонью, как будто боялась порыва ветра, прикурила. – Не в нашу ты породу, – сказала она в паузе между затяжками. – У нас у всех глаза карие, у тебя – зеленые какие-то.

– Малахитовые, – поправила ее Таня. – Так баба Софа говорила.

– Пусть. И волосы у тебя хорошие, хотя у меня в детстве тоже неплохие были, только цветом другие. – Она прищурила глаза, протянула руку и потрогала волосы дочери. – Ты что, красишься? Рыжий откудова?

– Не рыжий – медный. Нет, не крашусь, на солнце выгорели, – тряхнув головой, ответила Таня.

– А… – равнодушно протянула мать и сделала глубокую затяжку. – В общем, хоть и не старались, а получилась ты хоть куда. Вот и титьки наливаются. Месячные-то начались?

– Давно, – смущенно сказала Таня и заправила за ухо прядь волос.

Мать посмотрела на дочь осуждающе, словно та была виновата в том, что повзрослела слишком быстро.

– Ты того… К парням не лезь… – сказала она, поджав губы.

Кровь бросилась Тане в лицо.

– На фиг мне…

– Ладно, что не в меня. Я с четырнадцати без мужика не могла, – проворчала она и, бросив докуренную до фильтра сигарету в пепельницу, встала и с хрустом потянулась, демонстрируя волосатые подмышки. Таня вскочила со стула.

– Я в библиотеку, – сказала она.

– Сигареты купи, – прокричала закрытой двери мать.

Тане тогда было шестнадцать, и она действительно начала хорошеть. И хотя из приличной одежды у нее был только темно-синий джинсовый костюм, она не раз ловила на себе пристальные взгляды парней. Но ни влюбляться, ни тем более влюблять в себя она никого не хотела. Почему-то все отношения между полами ей казались грязными и ничего, кроме презрения и легкой тошноты, не вызывали. Правда, она мечтала о любви большой и чистой, такой, о какой пишут в книгах. И твердо верила в то, что сможет стать для кого-нибудь и «мимолетным виденьем», и «гением чистой красоты». Но пока кандидатов на ее руку и сердце не наблюдалось. Своими девичьими секретами она делилась с закадычной подругой Нинкой.

Как-то после уроков они с подружкой брели по аллее, сминая опавшую листву. Солнце светило ярко, превращая желтизну листвы в ослепительное золото. День был таким теплым, словно осень хотела оставить о себе приятное воспоминание перед тягучими надоедливыми дождями.

– Тань, ты о чем мечтаешь? – спросила Нинка, не отрывая глаз от своих запыленных туфель.

– Не знаю… Денег хочу много… – ответила Таня и наклонилась, чтобы подобрать причудливо вырезанный кленовый лист. – Деньги – это свобода…

– Денег все хотят. Я о другом… Куда после школы-то?

– Не знаю… Уехать хочется. Обрыдло мне здесь. Мать все время по дому слоняется, курит, как паровоз, телик с Генкой до ночи смотрят, пивом вечно воняет… Последний ее мне совсем не нравится.

– Что, пристает?

– Ты с ума сошла! – возмутилась Таня, но ее сердце сжалось. Недавно, когда она занималась фитнесом, отчим вошел к ней в комнату. Она лежала на полу и делала упражнение для мышц живота: раз – ноги вверх, два – в стороны, три – свести, четыре – на пол. Когда на счет два она развела ноги, в образовавшемся пространстве появилась Генкина ухмыляющаяся физиономия. Он грубо схватил ее за щиколотки и захохотал. Благо мать вовремя подоспела…

– Давай купим по мороженке, – прервала Танины грустные мысли подруга, кивая на лоток, где под тентовым зонтом скучала пенсионерка.

– Лучше дойдем до кафешки, посидим, может, последний теплый день, – ответила Таня, тряхнув головой, словно пытаясь отогнать неприятные воспоминания.

Пройдя квартал, они свернули за угол, где рядом с киоском с надписью «Marlboro» стояли несколько пластиковых столиков. Подбежала официантка, они заказали по порции мороженого, Таня – с орехами, Нинка – с орехами и шоколадом.

– Люблю красивую жизнь, – сказала подруга, жмуря глаза то ли от солнца, то ли от удовольствия.

– Да, красиво, – согласилась Таня, оглядываясь вокруг. Ветки рыжеющей рябины нависали над их головами. – Зима будет холодной, вон ягод сколько.

– Да я не о том… – перебила ее подруга. – Шоколад я люблю и вообще все сладкое.

– Я читала в журнале, что сладкое любят те, кому любви не хватает, – сказала Таня, провожая взглядом вспорхнувшую синицу.

– А тебе хватает? – удивилась Нинка, уставясь в креманку, где плавилось Танино мороженое.

– Нет, конечно, но я привыкла. У матери спрашивала, любит ли она меня. Ответила, что любит, а у самой тухлятина в глазах. Иногда мне кажется, что она вообще какой-то урод.

Таня вздохнула и медленно зачерпнула подтаявшее мороженое.

– Мать твоя с мужиком-то, с Генкой, расписанная?

– Не-а… Пьянка-гулянка знатная была, но белое платье с фатой она не надевала, – съязвила Таня.

Нинка откинулась на сиденье, облизала губы.

– Ну и правильно, раз с ребенком, – сказала она уверенно. – А мужика-то своего она хоть любит?

– Говорю – урод она какой-то, – с раздражением сказала Таня. – Ничего я в них не пойму. Вместе живут, а радости нет.

Она отодвинула креманку с недоеденным мороженым и взглянула на подругу. У Нинки было круглое добродушное лицо с редкими крупными веснушками на носу, по форме напоминающем картошку.

– И моя мать, значит, урод, – вздохнула Нинка. – Я доем? – спросила она, придвигая к себе Танину креманку.

– Как хочешь, – равнодушно сказала Таня.

Нинка быстро доела подтаявшее мороженое, облизала ложку и задумчиво сказала:

– Знаешь, я все о будущем думаю. Ведь последний год учимся, а потом…

– Суп с котом, – усмехнулась Таня.

– Не все ли равно. Ты куда после школы собираешься?

– Надо курсы какие-нибудь закончить, потом работать пойду. Может, поеду в Москву.

– Разгонять тоску. Че тебе тут не сидится? Тоже не деревня.

– Да я б никуда не ездила, только мать надоела.

– Суется везде? Как моя. Знаешь, она до сих пор орет на меня за то, что с тобой дружу.

– А ты?

– Мне пофиг. Поорет – перестанет.

– А моя не орет, только в последнее время все волком смотрит, не пойму почему.

– Ревнует.

– К кому?

– Ко всему. Их-то время прошло, старушки. Твоей сколько?

– Тридцатка с хвостом.

– Бли-и-ин, – округлила свои и без того круглые глаза Нинка. – Молодая вроде. – Моей-то – к полтиннику. Вот бы замуж ее отдать за какого-нибудь старичка с дачкой. А я бы с тобой подалась. В Москву или лучше за границу. Там девушки без комплексов хорошо живут.

– Ты что, в проститутки собралась?.. – Таня от неожиданности даже рот раскрыла.

– Че ты так… сразу-то… – обиженно поджала губы Нинка. – Я как в «Красотке» хочу. Чтобы вот так – белая машина и свадьба с миллионером. Вдруг повезет! Не уродина чай.

Нинка достала из сумки розовую круглую пудреницу, заглянула в зеркальце, прошлась губкой по носу, щекам.

– Что скажешь? – спросила она, приподняв густую бровь.

Таня оценивающе посмотрела на подругу. Круглое лицо, неровная, с мелкими прыщиками кожа, никогда не знавшие пинцета брови, карие, неаккуратно подведенные черным карандашом круглые глаза, губы «бантиком».

– Рот у тебя подкачал, – усмехнулась Таня.

– Что такое? – Нинка потрогала губы, нервно потянулась к пудренице.

– Шучу. Твой рот красивей будет, чем у Робертс в «Красотке», и волосы ничего. Сами вьются?

– Ага. Только я слишком толстая. Робертс – как щепка, и ноги не меньше метра.

– Ничего, маленькая собачка до старости щенок, – попыталась успокоить подругу Таня.

– Че мне старость. Я умру молодой.

Она произнесла это спокойно, без доли иронии.

– Зачем ты так? Зря такими словами бросаешься. Мне баба Софа говорила: «Воздух колотить – только чертей травить».

– Фигня, – отмахнулась Нинка. – Я взаправду не хочу старушенцией быть. Че в их жизни хорошего? Вот возьми мою мать. На заводе всю жизнь промантулила, после ночной – как полоумная. Ушла на пенсию в сорок пять, думала, на хорошие деньги, а получился – пшик, хватает, только чтоб с голоду не сдохнуть. И че горбатилась, вредность вырабатывала? Сейчас у нее и печенка – ни к черту, и щитовидка. Ходит в какой-то офис полы мыть. Три часа в день – и зарплата больше пенсии. Нет, такой жизни мне на фиг не надо. Я хочу… – Нинка на секунду прикрыла глаза. – Хочу, как Мерилин Монро или вот… – Она подняла на Таню полные мечтательности глаза. – Эвита, которую Мадонна играла. Недавно кино показывали. Все у них было – мужики клевые, бабки; все что хотели – все поимели.

– А счастья-то все равно не было, – возразила Таня.

– Их проблемы, – отмахнулась Нинка. – Мне бы такую жизнь – я была б.

– А если не будет?

– Чего?

– Ну… – Таня замялась. – Красивой жизни.

– Девчонки, еще что-нибудь закажете? – спросила подошедшая к ним официантка.

– А давай по пивку, – предложила Нинка.

– Не хочу, – покачала головой Таня.

– Тогда мне принесите разливного кружку. Какое у вас? – спросила она, глядя на официантку.

– «Клинское».

– Пойдет.

– А тебе? – Официантка взглянула на Таню.

– Ничего не нужно, спасибо.

Официантка неодобрительно черкнула в блокноте и отошла.

– Зря ты… Им тоже выручка нужна, – шепотом сказала Нинка.

– Выручу ее в следующий раз, – отшутилась Таня.

Пока Нинка пила свое пиво, Таня, откинувшись на спинку пластикового кресла, смотрела вверх, наблюдая, как рябиновые листья подрагивают от еле заметного ветерка. Сквозь ветви проглядывала сияющая бирюза осеннего неба.

– Кстати, ты о каких курсах-то толковала? – вывела ее из задумчивости подруга. Таня, словно очнувшись ото сна, непонимающе посмотрела на нее.

– Рисовальные, что ли? – не унималась Нинка.

Таня покачала головой:

– В рисовалку больше не пойду, мать денег не дает. Я на курсы парикмахеров записалась. Надо ж как-то потом зарабатывать. А ты?

– Я – в модели.

– В модели? – удивленно переспросила Таня.

Нинка вызывающе подняла голову и поджала губы.

– А что? Рожей не вышла?

– Да нет… – растерялась Таня. Она действительно считала свою подругу далеко не красавицей, но, конечно, держала свое мнение при себе. – У тебя рост не подходит, – нашлась она.

– Фигня. – Нинка расслабилась. – Я ж в профессионалки не рвусь. Научат походке там, манерам… Замуж выходить пригодится. Может, со мной пойдешь? Ты-то – вполне. Не Евангелиста, конечно, но в «Лизе» и похуже печатают.

– Нет, я моделью не хочу. Уж лучше дизайнером, – ответила Таня.

– Это как?

– Ну дизайнером одежды. Модельером.

– А… так сразу бы и сказала. Круто. Я бы тоже пошла. Клевая у них жизнь. Шмотки, показы всякие, тусовки. Только я шить не люблю.

– А у меня машинки нет. Но это дизайнеру не обязательно, главное – идея.

– Ну идея-прохиндея – это враз. Я, например, брюки такие хочу… черно-белые… чтоб как будто змея по ноге ползет.

– Неплохо. Надо запомнить.

– Учеба небось платная?

– Не узнавала еще. Это ж ехать надо, а у меня на дорогу нет, не то что на учебу. Вот заработаю, тогда поеду.

– А давай вместе, – предложила Нинка. – Я тоже поработаю после школы, сделаю от маманьки заначку – и мотанем.

– Давай, – обрадовалась Таня.

Последний учебный год пролетел метеором, так выразилась их классная руководительница на заключительном уроке. На самом деле дни шли за днями, и все было как обычно. Таня училась легко и даже успевала помогать подруге, которая сражалась со школьными предметами с остервенением обреченной. Обреченной на тройки. Когда вручали аттестаты, у Нинки была всего одна четверка, а у Тани, наоборот, все четверки, за исключением истории, литературы и, конечно, изобразительного искусства. Эти предметы она всегда знала на «отлично». Таня могла бы закончить и получше, только времени на изучение школьных предметов не хватало. С октября она посещала курсы парикмахеров, а по ночам подрабатывала ночным сторожем в детском саду, чтобы оплачивать обучение на курсах. В мае Таня получила сертификат и выступила на конкурсе молодых мастеров. Призового места не заслужила, зато девчонка, которую она стригла и красила, была чрезвычайно довольна своим новым имиджем.

На выпускной бал Таня сделала себе подобную прическу, и это не осталось незамеченным. Даже самый видный парень из параллельного класса попытался увлечь ее в пустую аудиторию, но Таня выскользнула из его неловких объятий сразу же, как только тот попытался ее поцеловать.

На выпускном вечере она впервые попробовала шампанское. В сочетании с баночным пивом, которого в избытке было припасено одноклассниками, игристое вино оказало на девушку непередаваемое действие. В какое-то мгновение, когда ее наконец отпустила неукротимая рвота, ей показалось, что она умирает.

Когда Таню в полубессознательном состоянии привели домой, мать отпоила ее горячим чаем и уложила в постель.

Утром Таню разбудил звонок. Она с трудом оторвала голову от подушки и, слегка покачиваясь, добрела до двери. На пороге стоял Генка.

– Дрыхнешь? А я ключи забыл. Мать на работе?

– Ага, – подтвердила Таня и побрела к себе в комнату. И тут она совершила роковую оплошность: не закрыла за собой дверь.

Таня вспомнила об этом, как только накрылась одеялом. Но сил, чтобы встать, сделать шаг и защелкнуть замок, у нее не было. Она могла только закрыть глаза и попытаться забыть о пульсирующей в висках боли.

Снова зазвонил звонок. На этот раз телефонный. Таня поморщилась. Неужели этот гад не догадается снять трубку? – подумала она с раздражением. Трели прекратились. Похоже, Генка соизволил подойти к телефону.

– Да… Да… Спит вроде, – донеслось из-за приоткрытой двери. Скорей всего, звонила мать. – Я? Поем и тоже прилягу… Сегодня не пойду… Когда?.. Можно… Прихвати пивка, я картошки нажарю. Пока.

Наступила тишина. Таня отвернулась к стене. Ей хотелось только одного: чтобы с наступающей дремотой ушла гулкая, отдающая в виски боль.

– Ты спишь аль как?

Таня не шевельнулась, притворяясь спящей. Едкий запах пота, казалось, заполнил все небольшое пространство комнаты.

Послышалось шуршание, запах усилился. И тут ее как будто током подбросило – Таня рывком села на постели. Генка стоял перед ней обнаженным. Рыхлое тело, взращенное на картошке, колбасе и пиве, предстало перед ней во всей своей неприглядной наготе. Танин взгляд невольно соскользнул вниз, где виднелся угрожающе торчащий, багровый член. От страха у Тани даже прошла головная боль, зато сердце забилось у самого горла.

– Ты… ты что?.. – пролепетала она, ощущая голой спиной шероховатую поверхность ковра, висящего на стене, рядом с кроватью.

Отчим наклонился над ней. Его глаза-щелки маслянисто поблескивали, губы раздвинулись, обнажив зияющие прорехи вместо коренных зубов. Почему-то запахло тухлым мясом.

– Гена… Я… У меня был выпускной… – залепетала Таня.

– А сейчас впускной, – хохотнул Генка и одним рывком содрал с нее одеяло. – Будешь орать – убью.

Таня не крикнула и даже не стала сопротивляться. Все свои усилия она приложила, чтобы остановить подступающую тошноту. Когда отчим своими липкими губами коснулся ее рта, Таня поняла, что не выдержит. Из последних сил она оттолкнула мохнатую грудь, выскользнула из-под потного тела и наклонилась. Ее вырвало прямо на пол.

Отчим выругался.

Таня со страхом повернула голову. В его глазах она увидела презрение. Инстинкт молодой самки, хранящей целомудрие, подсказал ей, что она должна выглядеть сейчас как можно отвратительней. Она опять наклонилась и на этот раз сымитировала приступ рвоты.

– Грязная скотина, мразь, с… – прошипел Генка и, подхватив с пола одежду, выскочил из комнаты.

Вскоре Таня услышала звук захлопывающейся входной двери.

Его не было весь день, не пришел он и вечером, когда мать вернулась с работы. Все это время Таня думала, как строить свою жизнь дальше. Под одной крышей с Генкой оставаться она не могла. Но и рассказывать матери, что он пытался ее изнасиловать, не имело смысла. Таня знала, что мать во всем обвинит ее. «Сучка не захочет – кобель не вскочит», – говорила она, одной фразой определяя все отношения между полами.

Генка вернулся около одиннадцати. Таня с матерью сидели на кухне и ужинали.

– Есть будешь? – спокойно спросила мать, как будто не заметила его позднего возвращения.

– Давай.

Он шумно отодвинул табурет и тяжело сел, положив перед собой руки. Ладони были обветренными, под ногтями – черная кайма.

– Хоть бы руки вымыл, – буркнула Таня, торопливо допивая чай.

Генка поднял голову. Его глаза были похожи на маленькие зеркальца, холодные и потускневшие от времени. Таня целый день готовила себя к встрече с отчимом, репетировала надменный, полный презрения взгляд. Но ее приготовления оказались напрасными. Генка, казалось, ничего вокруг себя не замечал. Отчим выглядел каким-то помятым, его обычно прямая спина сейчас была сутулой, как у старика, под подбородком образовалась складка.

– Ты это че как пришибленный? – Мать даже остановилась, не донеся до стола тарелку, наполненную макаронами. – И не пьяный. У тебя ж вроде выходной. Че случилось, колись.

– В Чечню посылают, – как-то слишком спокойно сказал отчим.

Мать от неожиданности чуть не выронила тарелку из рук.

– На сколько?

Она осторожно опустилась на шаткий стул с треснувшей ножкой и поставила тарелку перед собой.

– Три месяца. – Отчим пододвинул тарелку к себе и сосредоточенно стал нанизывать макаронины на вилку.

– Вытерплю, – сказала мать и, нашарив в фартуке пачку, вынула сигарету.

– Погодь, не дыми, дай поесть, – остановил ее Генка.

Мать с сожалением сунула сигарету за ухо.

– Эй, Танька, нарежь колбасы мужику, – сказала она в спину уходящей дочери.

Таня вернулась, открыла холодильник, достала круг «чайной» колбасы. Она старалась хранить на лице бесстрастное выражение, но глаза ее выдали.

– Че лыбишься, стерва, – закричала мать. – Мне без мужика три месяца куковать, а ей – радость на чужое горе.

Таня выскользнула из кухни. Душа ее пела. Баба Софа часто повторяла: утро вечера мудренее. А тут целых три месяца на раздумье!

Но раздумывать ей не пришлось.

…Как-то, ужиная перед телевизором, в сводке новостей она услышала, что отряд милиции из их города попал под обстрел, и около десяти человек погибли. Кусок застрял в горле. Она почему-то была уверена, что Генка был среди них. Матери она тогда ничего не сказала, но буквально через неделю, вернувшись вечером с курсов, застала мать в сильном подпитии. Таня попыталась было юркнуть в свою комнату, но мать ее заметила.

– Вернулась, б… Подь сюда!

Таня нехотя повесила сумку на спинку стула и села напротив матери. На столе стояла на треть опустошенная бутылка водки. Перед матерью – пустая стопка, а чуть поодаль – полная, накрытая сверху куском черного хлеба.

– Генка погиб, да? – спросила Таня, хотя уже знала ответ.

Мать подняла искривленное злобой лицо.

– Радуешься, стерва.

– Зачем ты так?.. – остановила ее Таня.

– А что, не правда?! Ты все мне поперек делаешь. Вон… вон… – Мать на некоторое время застыла, словно пытаясь что-то вспомнить. – Вон замок дурацкий на дверь повесила, запираешься!

– Если б не запиралась, Генка давно бы меня достал. Он после выпускного ко мне полез…

– Врешь! – Мать стукнула ладонью по столу так, что стопка с водкой опрокинулась, и кусок хлеба упал на пол. – На фиг ты ему, пигалица, сдалась. Генка меня любил, и трахались мы чуть ли не каждый день.

В памяти Тани всплыло рыхлое тело отчима с набрякшим от эрекции членом. Она невольно передернула плечами.

– Хватит, мама. Я в Генкиной смерти не виновата, – с трудом сдерживая раздражение, сказала Таня.

– Зря бабка меня от аборта удержала, – процедила мать сквозь зубы. – Все с тебя и пошло. Если б бабка тогда тебя к там не притащила, мать не разозлилась бы, и Ленька был бы цел! Но ты базлала, как резаная, вот мать и порезала Леньку. А теперь вот Генку ты сглазила. Я помню, как ты лыбилась, как узнала, что его в Чечню посылали.

– Что ты такое говоришь?.. – От возмущения у Тани перехватило дыхание. – Я твоего Леньку не знала даже, а Генка твой, прости уж, подонок был. Беззащитных до крови избивал, меня хотел изнасиловать. Я с выпускного пришла, а он… он…

– Не бреши! – завизжала мать. – Такого, как Генка, мне теперь ни в жисть не найти! Ты вот холодная, как лягушка, не понять тебе мово женского нутра. И опять же… – Мать грубо выругалась. – Пенсию евонную теперь жена получит, хоть и жил он со мной. Теперича ни копейки тебе не дам.

– Мне и не надо.

Таня вскочила и бросилась к себе в комнату. Противоречивые чувства раздирали ее. С одной стороны, мать правильно догадалась: Таня действительно была рада, что больше никогда не увидит лоснящееся лицо отчима, его гадкую усмешку, оценивающий холодный взгляд, не услышит мерзкой возни на скрипучей супружеской кровати. Но смерти Генке она не желала.

– Ведьма ты…

Таня подняла голову. В дверях стояла мать, держа в руке зажженную сигарету.

– Ты – ведьма, – повторила она. – Только несчастья чрез тебя.

– Неправда, – тихо сказала Таня, но мать, развернувшись, уже удалилась, бормоча проклятья себе под нос. – Неправда, – крикнула Таня ей вслед и заплакала. Ей внезапно стало холодно. Вся дрожа, она закуталась в старый, но по-прежнему мягкий шерстяной плед, которым укрывалась еще баба Софа.

…Она плакала, уткнувшись в подушку, пока не заснула. А под утро ей приснился странный сон…

Шершавая рука легла на ее плечо. Таня вся сжалась от страха, хотя знала, что это всего лишь сон. Она попыталась скинуть руку, но тут почувствовала, как пальцы гладят ее по волосам и тихий, спокойный голос шепчет: «Не бойся, это я». Даже не оборачиваясь, она поняла, что это баба Софа пришла ее утешить.

Развернувшись, Таня уткнулась в мягкое плечо. «Бабушка, что мне делать? – спросила она, вдыхая уютный запах ванили и ландыша – именно так пахли любимые бабушкины духи. – Меня никто не любит». – «Сама люби», – ответила ей баба Софа. Таня хотела спросить ее о чем-то еще, но резкий свет ослепил ее.

Таня села на постели. Солнечные лучи безжалостно били в окно, освещая убогую обстановку комнаты: заваленный бумагами обшарпанный письменный стол, двустворчатый шифоньер с почерневшим от времени зеркалом, продавленный диван. Вдруг прозвенел будильник. Таня вздрогнула и тут же нажала кнопку. Снова наступила тишина, вязкая и какая-то особенно отчетливая после резкой трели звонка.

Таня опять легла, натянув плед до подбородка. «Сама люби», – сказала во сне бабушка. Кого, хотела бы она знать. Но знала только одно: ей не получить от бабы Софы ответа, как не вернуться в ушедшую ночь.

Новый год Таня отмечала с коллегами по парикмахерской, где она работала с июля. То, что мать пригрозила лишить содержания, нисколько не испугало ее. «Надо же, – думала она. – Неужели не заметила, что я каждый день хожу на работу, а с первой зарплаты даже подарила ей блок хороших сигарет».

Вечером первого января, когда Таня вернулась домой, она застала в квартире нового сожителя матери. На этот раз это был солидный дядька, который работал в ГАИ. Этот уже не косился на Таню недобрым взглядом и не ухмылялся. Он, казалось, вообще не умеет улыбаться, зато, вероятно, давал матери больше денег: по крайней мере, та с «Примы» перешла на «Яву».

На Восьмое марта Олег Никанорович (так звали кавалера матери) подарил Тане водительские права, предварительно обучив азам вождения на своей видавшей виды «Волге».

– На, – сказал он, протягивая ей пластиковую карточку с фотографией. – Пригодятся, когда разбогатеешь.

– А должна? – не удержалась Таня.

Олег Никанорович скривил губы.

– Куда денешься?.. – хмыкнул он. – Время нынче такое. Не все на шее у матери сидеть.

– Я и не сижу, – обиделась Таня. – Знаете же, что работаю.

– Велики ли твои заработки! – махнул он волосатой рукой прямо перед ее лицом. Таня даже вздрогнула. – Я на заправку тебя устроил, – сообщил он, присаживаясь рядом с ней. – С десятого можешь выходить. И денег побольше, и мужика богатого присмотришь. Товар лицом – жопка тунцом, – пошутил он и, наверное, впервые за много лет улыбнулся. И его улыбка Тане не понравилась.

– Продаваться не собираюсь, – огрызнулась Таня и попыталась встать.

– Врешь. – Олег Никанорович опустил свою руку-окорок ей на плечо. – Слушай сюда. – Он понизил голос и сделал паузу, как старый мафиози, собирающийся сообщить нечто важное. – Все мы продаемся, но не всем хорошо платют.

– Платят, – машинально поправила его Таня и повела плечами. Олег Никанорович убрал руку и, откинувшись на спинку стула, сощурил свои и без того узкие, спрятанные под набрякшими веками глаза.

– Сколько ты за все эти стрижки-укладки имеешь? – пренебрежительно спросил он.

– Перед праздниками почти пять заработала, – с вызовом ответила Таня.

– А сапоги да перчатки за сколько купила? Вон и сумка новая. Все небось спустила.

– А что вы мои деньги считаете? Вы мне не отец родной!

– Не родной. Поэтому такая дура и выросла, – осклабился он, и потная ладонь опустилась на Танино колено.

– Вы… вы… меня не обижайте. – Брезгливо сбросив его руку, Таня соскочила со стула. – Хуже будет, – зачем-то добавила она, усилием воли сдерживая подступающие к глазам слезы.

– Ух ты, соплюшка… – В удивлении мохнатые брови на лоснящемся лице скользнули вверх. – Ты меня, что ли, пужаешь?

– Бабушка говорила: «Кто сироту обидит…» – шмыгнула она носом и заморгала глазами.

– А кто тут сирота? Мать вон жива-здорова. А отца, как я знаю, у тебя сроду не было. Вот и набаловали…

Таня понурила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Почему-то ей вспомнилась сейчас баба Софа: ее мягкие руки, шершавые пальцы. Как она гладила Таню по голове и приговаривала: «Не давай себя обижать».

– Все равно не обижайте, – сказала Таня и с шумом вдохнула воздух.

– А я что? Ничего… – Олег Никанорович вынул пачку из кармана, вытряхнул сигарету. – Наоборот вот, на работу устроил. – Чиркнув спичкой о коробок, прикурил. Потянуло серой. Таня невольно поморщилась.

– Я вам зажигалку дарила, – напомнила она.

– А… Я к спичкам привыкший, – отмахнулся он и, сделав глубокую затяжку, сказал: – Будешь работать с послезавтра на автозаправке. Я с Вадимом потолковал. По двенадцать часов через двое суток. Твое время – ночное. Так что парикмахерскую и не думай бросать.

Глава 2

Дни понеслись вскачь. Не успела Таня оглянуться – неделя прошла. Парикмахерская, покраски, стрижки – Таня была доброжелательна и улыбчива пять дней в неделю. Заправка, бензин, чеки – деловита и полусонна – двенадцать ночных часов через двое суток. Денег она теперь зарабатывала в два раза больше, зато жизненные силы, казалось, тонкими ручейками покидают тело.

Поэтому когда Нинка попросилась отработать вместо нее несколько смен (Таня устроила подругу на заправку еще в апреле, как только освободилось место), чтобы заработать на сотовый телефон, Таня с радостью согласилась – теперь она хоть отоспится. Наконец-то после почти двухмесячной гонки она смогла спокойно уснуть на своем диване, заранее предвкушая блаженство долгого просыпания, когда один сон, плавно переходя в другой, дарит муаровые видения ускользающего нереального мира. Она любила свои сны: легкие, яркие и такие же неуловимые, как порхающие над лугом мотыльки.

Но один сон Таня запомнила четко, до мельчайших деталей, может, потому, что осознавала, что спит. Она очутилась в каком-то темном месте, настолько темном, что ничто не проникало сквозь эту черноту. Не успела она испугаться, как к ней пришла мысль, что черный – это смешение всех цветов, и тут же всем своим телом она ощутила шелковистость ткани, окутавшей ее с ног до головы. Вдруг откуда-то потянуло сквозняком, забрезжил свет, стали еле различимы очертания окружающих предметов. Страх тяжестью навалился на нее. Таня попыталась плотнее завернуться в покрывало, но ткань вдруг начала рваться и превратилась в змею, которая, обдав влажным холодом, соскользнула вниз. Раздался треск, и Таня почувствовала, как внутри нее что-то взорвалось. Она обхватила себя за плечи и с ужасом поняла, что ее тело разорвало напополам, увидела, как пульсирующее сердце вырвалось наружу и со страшным звуком разлетелось на мелкие кусочки. И тогда она закричала что есть силы, пронзительно, до визга…

Таня проснулась в холодном поту и прижала руки к груди, чтобы почувствовать лихорадочное биение своего живого сердца. Она взглянула на циферблат электронных часов – 02.22. Подождала, пока сердце найдет свой обычный ритм, встала и вышла на кухню. Мучительное беспокойство не отпускало. «И что это я всполошилась? – стала успокаивать Таня саму себя. – Мало ли что может присниться?..» Она открыла кран, набрала воды в стакан, сделала несколько глотков. У воды был привкус старых труб.

Таня вернулась к себе в комнату и забралась в еще хранившую тепло постель. За полупрозрачными шторами мелькнул отсвет фар проезжающей машины. «Завтра надо позвонить Нинке, – подумала она. – Наверное, уже вымоталась, бедняга, да так, что никакого мобильника не надо». С этой мыслью она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Трубка сотового телефона завибрировала, и Таня нехотя нажала кнопку, мельком взглянув часы. Было без четверти восемь.

– Что случилось? – зевнула она.

– Можете приехать на заправку? – спросил строгий голос.

– Приеду. А что? Нина заболела?

– Приезжайте.

Без аппетита дожевав бутерброд, Таня вышла на улицу. Пахнуло свежестью остывшей за ночь земли. Из-за угла показался автобус. Она прибавила шаг и успела втиснуть себя в его переполненное людьми чрево. Полчаса в тряской тесноте – и наконец поворот к автозаправке. С трудом протиснувшись сквозь плотный строй пассажиров, Таня соскочила с подножки и быстрым шагом направилась к покрытой новым асфальтом площадке, на краю которой стоял небольшой кирпичный офис. Неприятное предчувствие шелохнулось в груди, как только она увидела у входа милицейскую машину.

– Здравствуйте, – входя, неуверенно сказала она.

Вадим, их начальник, сидел на диване для посетителей и машинально перелистывал толстый иллюстрированный журнал. Около окна, наклонившись над чахлой молодой пальмой в глиняном горшке, стоял мужчина с солидным брюшком, нависающим над бляхой армейского ремня.

– Здравствуй, – напряженно ответил Вадим, продолжая листать страницы.

– Вы Татьяна Алексеевна Меркушева? – обернувшись, спросил любитель комнатных растений.

– Да… А что? – испуганно воскликнула Таня.

– Хорошо спалось? – спросил дородный мужчина, оглядывая ее с ног до головы цепким взглядом.

Таню словно ошпарили кипятком.

– Да… Нет… Спасибо… – ответила она, чувствуя, как на ее щеках вспыхивают алые пятна.

– Может, в кабинет пройдем? – предложил Вадим и кивнул на черную дверь.

– Пройдемте, – согласился мужчина, взял с подоконника увесистую кожаную папку и первым направился к черной двери.

Таня вошла в кабинет последней. Незнакомец уже по-хозяйски занял место у письменного стола. Таня присела рядом, Вадим остановился у окна, внимательно глядя на улицу.

– Итак… – Дородный мужчина достал из папки чистый лист бумаги, положил рядом дешевую шариковую ручку. – По графику числится ваша смена. Почему подменились?

Таня растерянно оглянулась на Вадима, который упорно рассматривал пейзаж за окном.

– Все согласовано, – сказала она неуверенно. – Вы из налоговой инспекции?

– Нет, – ответил мужчина, снимая колпачок с шариковой ручки. – Я – следователь. Помнишь, еще фильм такой был?

Он выпрямился и, слегка прищурившись, посмотрел на Таню.

– Впрочем, тебя тогда, наверное, даже в проекте не было, – улыбнулся он.

На мгновение Тане показалось, что это всего лишь шутка. Сейчас Вадим наконец-то перестанет пялиться на улицу, рассмеется и скажет какую-нибудь свою банальную пошлость. Но Вадим молчал, а лицо следователя опять стало серьезным.

– Итак, расскажите, как вы тут работаете. Почему с Ниной Валерьевной Фофановой поменялись сменами? – спросил следователь.

– Мы работаем по двенадцать часов, – начала Таня, не отводя застывшего взгляда от листа бумаги. – Мои смены – ночные… я еще в одном месте работаю, в салоне. У Нинки другой работы нет, она в дневную… Ей сотовый хотелось купить. К тому же устала я. – Таня вздохнула и добавила: – По взаимной договоренности этот месяц она работает за меня.

Вдруг Таня резко подняла голову и посмотрела прямо следователю в глаза.

– А где Нинка?

Следователь отвел взгляд и что-то черкнул на листе.

– Документы есть? Заявления там или что? – спросил он.

– Какие документы? Не поняла…

Таня, в поисках поддержки, посмотрела на Вадима. Тот продолжал пристально смотреть в окно.

– Заявление без содержания есть? – повторил следователь.

– Я же вам сказала – по взаимной договоренности, – снова стала объяснять Таня, стараясь унять внезапно появившуюся в голосе дрожь. – Нинка вместо меня работала. Так мы все договорились. По ведомости я бы деньги получила, а ей отдала, – неуверенно сказала Таня, зная, что это было каким-то нарушением.

– И сколько смен Фофанова за вас отработала?

– Три. Еще три осталось… По договоренности, – зачем-то добавила Таня.

– Не осталось. Нету ее. – Вадим отошел от окна. – Я вам, гражданин майор, все объяснил. Девчонки подружками были, а подмены – дело житейское.

– Ладно, пусть с тобой профсоюз разбирается. Мне одно важно – нет ли тут какой-то мести или еще чего личного?

– Вряд ли. А ты как считаешь? – спросил Вадим, глядя на Таню.

– Я ничего не считаю… Не понимаю… Где Нина?

– В морге, где же еще? – резко выкрикнул Вадим, но взгляд у него был как у зверя, попавшего в засаду.

– Что?! – Таня вскочила, но тут же села обратно. Внезапно ставшие ватными ноги не держали. Она уткнулась лицом в ладони, вслушиваясь в гулкую тишину, воцарившуюся у нее в душе.

– Выпей, – услышала она и щекой почувствовала холод стекла.

Таня заставила себя поднять голову.

– Выпей и иди домой, – сказал Вадим, прижимая твердый край стакана к ее губам.

Она вдохнула резкий запах валерианы и с усилием сделала глоток.

– Что с Ниной? – спросила она, растерянно глядя на следователя.

– Убили Нину, – вздохнул он и плотно сжал сухие губы. – А ты иди. Если что вспомнишь – скажи. Как парня-то подружкиного найти?

– Парня?.. – растерялась Таня.

– Нету у нее никого, не обзавелась еще, – сказал Вадим и отошел к окну.

– Да… – Майор почесал за ухом. – А мальчонка успел обжениться. И жена, говорят, в положении.

– А что с Гошкой? – испугалась Таня, сообразив, о ком идет речь. Парень был единственным женатым охранником.

– Ножом по шее, – ответил Вадим сухо. – Нинку – из пистолета. И взяли-то немного. Вечером ведь всегда кассу снимаем, ты знаешь. По чекам – пятнадцать с копейками… И две жизни.

– Судьба – индейка, а жизнь – копейка, – вздохнул майор. – Жалко ребят.

Вадим одним махом допил все, что осталось в стакане.

– Ты иди, – сказал он, обернувшись к Тане. – За расчетом – на следующей неделе зайди.

– Нет, – ответила Таня. – У меня в этом месяце смен не было.

– В рубашке родилась, – услышала Таня, когда закрывала за собой дверь.

Баба Софа тоже называла ее счастливой. Правда, Таня никогда не понимала, в чем, собственно, состояло ее счастье. Многие одноклассники жили куда лучше, чем она. Родители их баловали, покупали красивые вещи, возили на море, кормили иностранными сладостями, а баба Софа никогда даже на кексы из кулинарии не тратилась, не говоря уже о новомодных американских батончиках, которые постоянно рекламировали по телевизору. Бабушка кормила Таню ватрушками с творогом и булочками с повидлом. Ее стряпня была девочке по вкусу, но «Сникерса» с «Марсом» ей тоже хотелось. Сейчас Таня могла покупать эти приторные до изжоги батончики хоть каждый день, только доступность быстро свела на нет всю привлекательность заграничного лакомства, и теперь она с грустью вспоминала бабушкины пирожки с ватрушками, уютную кухонную суету, дразняще-сладкий запах ванили, сдобное тепло газовой духовки…

Таня шла, не разбирая дороги, сознательно перебирая в памяти воспоминания раннего детства, чтобы ненароком не задеть вдруг образовавшийся где-то в душе кратер боли. Горе давило всей своей тяжестью, но слез не было. Таня прошла мимо автобусной остановки. Ей сейчас казалось невозможным втиснуться в его душное нутро, оказаться среди равнодушных лиц. Она могла только идти, шагами заглушая эту саднящую боль.

Отрезок тротуара закончился, и Таня пошла по краю шоссе. Машины, сигналя, объезжали ее. Одна, взвизгнув резиной шин, остановилась.

– Тебя подвезти?

Таня непонимающе посмотрела на забрызганную грязью «Волгу».

– Подвезти? – снова предложил водитель и распахнул перед ней дверцу.

Его лицо было усталым, но серо-зеленые глаза с угольно-черной сердцевинкой зрачка смотрели участливо. Внезапно Таня почувствовала, что больше не может оставаться в одиночестве.

Кивнув, она села рядом с водителем и потянула на себя тяжелую дверцу.

– Сильнее, – сказал водитель.

Таня с усилием хлопнула дверью.

– Ну так-то зачем? – проворчал мужчина, и машина тронулась с места. – Тебе куда?

– Вперед, – ответила Таня и, не мигая, уставилась на серое полотно дороги.

– С парнем, что ли, разругалась? – усмехнулся водитель.

Таня отвела взгляд от асфальтовой ленты и взглянула на водителя. «Какой большой лоб, – подумалось ей. – И брови густые. Некрасиво».

– Чего не отвечаешь? Или начальник послал? – не унимался мужчина.

– Что? – спросила Таня, почувствовав, как в уголках глаз собираются слезы.

– Что стряслось, спрашиваю?

Мужчина с участием посмотрел на девушку и опять сосредоточился на дороге.

– Подругу убили… Не понимаю… Ничего не понимаю… – Теплая слеза поползла по щеке вниз.

– А… – Водитель вздохнул. – Слышал по радио. И парня… Опять никого не найдут…

– И найдут, а Нинку не вернуть… Она такая была, такая… – Слезы уже градом катились из ее глаз.

Мужчина вздохнул и протянул ей сложенный вчетверо носовой платок. Таня замотала головой, открыла сумку и, вытащив свой легкий батистовый платочек с кружевом по краю, вытерла слезы. Мужчина все же положил ей на колени свой платок.

– Бери, пригодится.

Слезы неудержимым потоком лились из ее покрасневших глаз. Она схватила платок с колен и приложила его к лицу. Незнакомый запах был экзотическим и приятным. Таня попыталась разложить этот аромат на составляющие, и это ее несколько отвлекло. Из знакомых запахов она узнала только манго, это был ее любимый сок.

– Вы любите манго? – спросила она, хлюпнув носом.

– Ты это о чем?

– Да платок пахнет манго… Приятно, – сказала Таня и всхлипнула. – Нинка даже манго никогда не ела. Мечтала о красивой жизни, но даже на сотовый не заработала. – Таня усилием воли сдерживала слезы.

– Да… – вздохнул водитель. – А я когда-то мечтал моряком быть, океаны покорять… А вот… езжу посуху… Кстати, где тебя высадить?

– Выкиньте за углом, – сказала Таня, увидев знакомые места. – Там недалеко парикмахерская, «Леди» называется.

– Ладно, леди. Выкидывать не буду, вдруг пригодишься, – улыбнулся мужчина.

Через пару минут машина остановилась возле панельной девятиэтажки, в торце которой была расположена парикмахерская.

– Спасибо, – поблагодарила Таня и принялась ощупывать дверцу в поисках ручки.

– Крепись, – сказал водитель, и в его глазах Таня прочла сочувствие.

– Если нужна стрижка – заходите, – сказала она, наконец-то обнаружив искомое. Я, хоть по дамским, вас постригу. Хотя… – Если бы у Тани были силы, она бы улыбнулась: макушка у мужчины катастрофически лысела. – Выбор причесок у вас небольшой.

– Есть такое, – виновато ответил мужчина, проведя ладонью по голове, как будто извинялся за лысеющую голову.

– Кстати, как вас зовут? Я даже не спросила…

– Максим. А тебя?

– Таней. А по отчеству?

Выражение неудовольствия скользнуло по его лицу.

– Давай, как во всем цивилизованном мире, без отчества. Просто Максим. – Мужчина протянул ей руку.

– Таня.

Она пожала сухую, твердую ладонь.

– Ты до какого часа работаешь? – спросил Максим, не отпуская ее руки.

– Я поздно заканчиваю…

Таня осторожно освободила свою ладошку и снова потянулась к дверце.

– Может, заехать за тобой? Посидели бы где-нибудь…

– Не знаю…. – Таня с осуждением взглянула на мужчину. На его губах застыла улыбка, в глазах была игривость.

«Ай да дядька, – подумала она, – сороковник ведь уже или около, а все туда же… «Посидели бы…», а глаза вон как заблестели».

– Ничего плохого не подумай, – сказал Максим, словно прочитав ее мысли. – Я ведь в командировке здесь, так что вечером надо будет куда-то себя деть.

– Не знаю, – повторила Таня и опустила голову.

– Ладно… – деловито согласился Максим, что-то черкнув в записной книжке. Оторвав листок, он протянул Тане. – Мой сотовый. Захочешь – звони. И, знаешь… того… не расстраивайся. Жизнь не такая гадкая, как кажется… – Он усмехнулся. – Она еще гаже.

Таня прерывисто вздохнула и, нажав на ручку, открыла дверь и вышла из машины.

Как только она показалась на пороге, Валя усмехнулась и, растянув в приторной улыбке губы, сказала:

– Понятно, че опоздала. Со свиданки?

Парикмахерская «Леди» была небольшой, всего на два кресла. Валя с Таней вот уже почти полгода работали в одну смену.

Таня сняла пуловер, надела красный фартук с черными горошинами и подошла к зеркалу. Лицо ее было бледным, веки чуть припухли. Достав тушь, она подкрасила ресницы.

– Че молчишь, как партизан на допросе? – не унималась Валя. – Аль загордилась?

– Может, челочку покороче? – напомнила о себе клиентка, которая пристально рассматривала себя в зеркале.

– Короткие нынче не носют, – категорично ответила Валя, снимая с клиентки накидку и встряхивая ее. – С вас сто десять вместе с сушкой.

– Раньше вроде дешевше было.

– Раньше и петухи громче кричали.

– С конца апреля расценки повысились, – вмешалась Таня, чтобы сгладить впечатление от Валиной грубости.

Валя работала парикмахером больше двадцати лет и считалась хорошим мастером, но была, по мнению хозяйки салона, «несколько грубовата», а по мнению Тани – неряшлива и консервативна.

– Светлана Васильевна здесь? – спросила Таня, как только клиентка расплатилась и вышла из салона.

– Хозяйки, на твое счастье, нет. И даже не звонила.

– Клиентов много?

– Да где там… Вот раньше уже с восьми – очередь. А сейчас – наплодили всяких там салонов – заработать не дадут. Я раньше каждый год в Пицунде и Сочи отдыхала. У меня там такой грузин был…

– Вы свободны? – В салон заглянула растрепанная молодая девчушка. В правой ноздре у нее поблескивал металлический шарик.

Валя скептически оглядела ее.

– Твой клиент, сади, – сказала она Тане. – Я пока чаю попью.

– Присаживайся, – сказала Таня и отодвинула кресло. – Что хочешь?

Девушка, зашуршав полиэтиленовым пакетом, вынула журнал.

– Мне вот так, – сказала она, вынув закладку.

Таня взяла в руки журнал. На фотографии было изображено нечто угрожающее: половина головы у не имеющего пола существа была выбрита, другая – всклокочена и выкрашена в чудовищно фиолетовый цвет.

– У меня такой краски нет. И вообще, ты в школу ходишь?

– В лицей.

– С такой прической выгонят.

– Пофиг.

– Кому досадить хочешь?

– Никому. – Девушка упрямо поджала губы.

– Такая прическа около тысячи стоит.

– Почему?.. – растерялась девочка.

– Эксклюзив.

Красивые бровки нахмурились. Таня пояснила:

– Нестандартная стрижка, бритье, филировка. И, опять же, покраска…

– А что самое дорогое?

– Покраска сложная, – соврала Таня. Если в один цвет – дешевле. И бритье… Если доверяешь, давай я что-нибудь сама покумекаю. Недавно курсы закончила, в современной стрижке – соображаю. Тебе хочется что-то неординарное? Особенное?

– А сколько стоить будет? У меня двести с полтиной. Я посмотрела, у вас стрижка – сто, покраска – сто пятьдесят.

– Ладно, – согласилась Таня, хотя знала, что даже по их невысоким расценкам этой суммы недостаточно.

– Но только чтоб отпад, не как у старухи.

– Поняла, в стиле MTV. И краску поярче?

– Ага.

Таня принялась за работу, которая поглотила ее полностью, отогнав грустные мысли.

Колдовала она над прической не меньше полутора часов.

– Все, готово, – сказала Таня, выключив фен.

Девочка настороженно взглянула на себя в зеркало, потрогала руками торчащие во все стороны короткие солнечно-рыжие пряди.

В салон заглянул широкоплечий парень в черной кожаной куртке с заклепками.

– Отпад! – сказал он, широко улыбаясь.

Девочка нахмурилась.

– Че надо? – грубо спросила она, недружелюбно глядя на отражение парня в зеркале.

– Обиделась, что ли? Я же так… Верка – дура, и прикид у нее дурацкий, хоть и богачка. А ты – стильная штучка. И вообще…

Девочка все еще пыталась сохранить на лице угрюмое выражение, но вспыхнувшие от счастья глаза сделали ее по-настоящему привлекательной.

– Правда нравится? – спросила она, оборачиваясь.

– Ага… – Парень довольно хмыкнул. – Слушай, давай бегом. Мы и так пару прогуляли. Мастерица ругаться будет.

– Плевать. – Девочка схватила полиэтиленовый пакет и ринулась к выходу.

– А деньги? – напомнила Таня.

– Ах да, нате. – Девочка вернулась и положила три смятые купюры.

– Никакой благодарности, – проворчала Валя, когда пара воркующих голубков удалилась из парикмахерской. – Столько вошкалась, я б за это время троих обработала. Ты это, того… Мало взяла. За краску, что ль, забыла?

Таня не успела ответить, как в салон стремительной походкой вошла женщина. Прямая спина, гордая посадка головы, плотно сжатые губы… Раньше Таня никогда не встречала ее. На женщине был брючный костюм из дорогой немнущейся ткани, который подчеркивал подтянутость ее тренированного тела.

– Девочки, – громко объявила она о своем вторжении, – можете меня постричь?

– Запросто, садитесь, – ответила Валя.

Женщина скептически посмотрела на ее измученные перекисью волосы, собранные на затылке в пучок.

– Это я так… Работы вот много… Все клиенты и клиенты, – стала оправдываться Валя, поймав взгляд потенциальной клиентки.

– Вы, девушка, – обращаясь к Тане, спросила женщина, – специализируетесь, наверное, на молодежных прическах? Девочка тут вышла… Хорошо пострижена, парень аж глаз не сводит.

– Да, я стригла и краску подобрала… Вам понравилось? Вообще-то мне тоже… – говорила Таня, – пока клиентка усаживалась к ней в кресло. – Но если б вы видели, что она хотела… Вот. – Таня протянула клиентке забытый журнал с вложенным между страницами карманным календарем. Женщина раскрыла и рассмеялась.

– Вот чудо. Придумают же такое… Значит, свое мнение имеете?

– Имеет, имеет, только рука еще не та! Я вот почти двадцать лет с ножницами, – напомнила о себе Валя, но женщина проигнорировала ее замечание.

– Девушка, – обратясь к Тане, сказала клиентка, – у меня вечером встреча важная. Очень важная… Мой мастер – в отпуске. Девчушку вот увидела, обратила внимание на голову, думаю – хороший мастер поработал. Чем вы ее красили?

Таня прикинула, как будет выглядеть эта деловая женщина с такой же прической в стиле MTV, и невольно улыбнулась.

– Можно я свое мнение выскажу? – робко спросила она, глядя на отражение клиентки в зеркале.

– Ну… – Женщина снисходительно кивнула.

– Я считаю, что у вас очень хороший мастер… понимает ваш стиль… Вам, наверное… – Таня заколебалась, стоит ли говорить всю правду: судя по еле заметным морщинкам, что пролегли между бровями, потяжелевшим векам и чуть опущенным щекам, женщине было где-то под сорок. – Я могу вам сделать то же, что и предыдущей клиентке, но вам это будет… не по возрасту… Вы хорошо одеты, и покраска у вас дорогая… Давайте только чуть кончики постригу и уложу с гелем.

Пока Таня говорила, женщина неотрывно смотрела прямо на свое отражение в зеркале. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Значит, не по возрасту, – глухо сказала она. – А сколько мне, по-вашему? Как считаете?

Женщина чуть откинулась в кресле и улыбнулась, как экзаменатор, задавший каверзный вопрос.

– Ну… – Таня замялась, – лет тридцать пять…

– Значит, на все мои тридцать восемь тяну, – поджав губы, вздохнула женщина.

– Я сказала «тридцать пять», – поспешила поправить ее Таня.

– Три – на лесть… Неужели я так плохо выгляжу?

Она приблизила лицо к зеркалу, похлопала подушечками пальцев кожу вокруг глаз.

– Вы хорошо выглядите… – улыбнулась Таня, – просто… в вас есть что-то такое, чего не бывает у молодых…

Женщина всем корпусом развернулась к ней и вопросительно посмотрела Тане в глаза. Под ее взглядом Таня чувствовала себя скованно, будто не знала правильного ответа.

– Вы, наверное, университет заканчивали, и опять же – у вас есть стиль. Молодые так не умеют.

– А я бы все за юность отдала, – вздохнула женщина. – Вот сколько тебе? – перешла она на «ты».

– Двадцать, – без колебаний накинув себе год, ответила Таня.

– Ладно, подрастающее поколение, – улыбнулась женщина, – отдаюсь в твои руки. Сколько это займет?

– Час, наверное. Может, меньше. Пойдет?

– Нормально, сотовый я отключила, так что пока подремлю.

…Через три четверти часа женщина, отдохнувшая и довольная собой, ушла, оставив Тане три сотни.

– Все же зарабатывать ты не умеешь. Могла и полторы срубить. Какого ляда ее мастера хвалила? Сама выгодную клиентку упустила и мне не дала, – проворчала Валя, накручивая на бигуди редкие волосы пожилой женщины, которая, зажмурившись, сидела в кресле. – Всегда свою выгоду надо иметь. Что, деньги тебе лишние?

– Нет, – ответила Таня. – Только не все деньгами меряется.

– Не все, когда они есть. А коли нет…

– Ваша правда… – откликнулась клиентка, открывая глаза. – Вон люди за деньги таких молодюсеньких убили. Говорят, девочке всего девятнадцать было, а парнишке чуть больше.

– Где это? – проявила заинтересованность Валя.

– На заправке, – тихо сказала Таня и села в кресло. – Подругу мою убили…

– Ой, – вздрогнула клиентка и настороженно посмотрела на Таню, как будто она была причастна к этому убийству.

– Че ж ты на работу-то вышла? – недовольно бросила Валя. – Я бы Люську вызвонила, она хотела подработать. Я вижу, что день какой-то невезучий. Хоронить-то когда?

– Не знаю… Потом к матери зайду, спрошу.

– Позвонишь. На похороны-то все равно надо. Долго дружили-то?

– С пятого класса. Они тогда только переехали, Нина к нам в школу пошла.

– А у матери ее кто-то еще остался? – поинтересовалась клиентка, вставая, чтобы пересесть под колпак сушки.

– Нет, одна была, – вздохнула Таня.

– Беда… – покачала головой Валя.

У Тани снова защекотало в носу и защипало глаза от накапливающихся слез.

– Химию делаете? – заглянула в зал женщина в спортивном костюме.

– Садитесь, – обрадовалась Таня. Ей сейчас хотелось работать. Работать до изнеможения и так устать, чтоб все чувства исчезли.

Клиентов в тот день было много. Таня вышла из парикмахерской только в десятом часу.

– Завтра не выйдешь? – спросила вместо прощания Валя.

– Выйду, – ответила Таня. – У меня в двенадцать – запись, потом еще три человека.

– Все ж подруга, – неодобрительно покачала головой Валя. – Можа, матери надо помочь.

– С утра зайду, а потом выйду на работу, – решительно сказала Таня и пошла по направлению к остановке. Домой ей не хотелось. Она знала, что стоит ей только добраться до своего видавшего виды дивана, как огромная волна горя нахлынет на нее, придавит своей тяжестью.

Таня подняла голову кверху. В серых сумерках наступающей ночи ярко светился щит с рекламой нового фильма. Поправив на плече сумку, Таня свернула в аллею и быстрым шагом направилась к большому зданию со стеклянным фасадом, в котором был расположен кинотеатр. Она взяла билет, проскользнула мимо сонной контролерши и вошла в темный зал. Дождавшись, когда на экране ночь сменится днем, Таня пробралась в центр зала и села посредине пустого ряда. В это время на экране разворачивалась впечатляющая картина автомобильных гонок. Моторы ревели, герои ругались, высовываясь из окон, стреляли. Тане было все равно, что смотреть, главное – хоть на какое-то время вытеснить мелькающими картинками и громкими звуками выдуманной истории сгусток боли, который образовался у нее в душе.

…Когда она вышла из кинотеатра, вязкие сумерки уже превратились в ночь.

– Девушка, вас проводить?

Таня невольно вздрогнула и невидящими глазами уставилась на плоское бесхитростное лицо молодого парня.

– Проводить тебя? – повторил он и старательно улыбнулся, обнажая неровные зубы.

Таня продолжала молча смотреть на него.

– Малахольная какая-то… Обкурилась, что ли? – проворчал парень и, презрительно оглядев ее сверху донизу, сплюнул. – Не хошь, как хошь. А то пивка бы попили… Ты одна живешь аль с предками.

– С предками, – механически ответила Таня и, развернувшись, пошла прочь, постепенно ускоряя шаг. Потом она побежала и остановилась, только когда увидела приближающийся автобус. Она замахала руками, и автобус остановился.

– Спасибо, – поблагодарила она сидящую у входа девчонку в потертых джинсах и мятой рубашке. – Восьмерка?

– Ага, – ответила та, принимая от Тани деньги и отрывая билет. – Хорошо, Борисыч заметил. Автобус-то последний, пришлось бы тебе на тачку тратиться.

– Да уж, – согласилась Таня. – Устала? – спросила она, глядя в тусклые, словно выключенные глаза девочки-кондуктора.

– До жути, – вздохнула та, тряхнув потертой сумкой из дерматина. – Еще и мелочи полный мешок, всю шею оттянул.

– Да… Тяжелая у тебя работа, – посочувствовала ей Таня.

– А ты откудова так припозднилась? – поинтересовалась девчонка. Разговор с незнакомкой, вероятно, помогал ей бороться с накатывающей дремотой.

– С работы, – соврала Таня.

– Тоже допоздна, – сочувственно вздохнула она. – Где выходишь-то?

– У гастронома.

– Прям у него или подальше?

– У гастронома, а там еще пешком минут пять.

– Не по рейсу?

– Нет. Не беспокойся, добегу.

– Ну-ну… А то придурков хватает. Слышала небось, девчонку с парнем убили. В ночную работали.

Таня кивнула, автобус тряхнуло, и она почти упала на сиденье. Опять тяжелая пустота заполнила сердце.

– Ты не беременная? – спросила кондуктор, с тревогой глядя на нее. – Аж побелела вся.

Таня отрицательно покачала головой. Автобус остановился, и в салон, шумно галдя, вошли несколько парней с бутылками пива.

– Ну ты того… Я пошла работать, – сказала кондуктор и направилась к подвыпившим парням.

Таня закрыла глаза, старательно всматриваясь в собственную темноту. Ей хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы только не испытывать эту тупую непроходящую боль, но тяжелые мысли не оставляли ее.

«Мне всего девятнадцать, – думала она. – Ей было столько же. Нина умерла, так ничего и не поняв в этой жизни, ведь все наши девятнадцать – это была не жизнь, а так, подготовка. Мы были детьми, смешными и глупыми девчонками, которые мечтали о счастье». Тане вспомнилось, как они сидели вместе с Ниной в библиотеке. Подруга листала журналы, а она делала выписки, готовясь к реферату по истории. Ее заинтересовала иллюстрация, где три женщины с вьющимися волосами пряли пряжу. Нинка еще посмеялась, сказав, что это, как у Пушкина в «Сказке о царе Салтане». На рисунке были изображены мойры, богини судьбы, прядущие нити человеческих жизней. «Порвалась твоя ниточка, подружка», – прошептала Таня, и снова ком подступил к горлу.

– Проснись… твоя, – тронула ее за плечо кондуктор.

– Ага. – Звук с трудом преодолел горячую преграду. – Спасибо, – поблагодарила Таня, взглянув в серое от усталости и тусклого освещения лицо девчонки-кондуктора. «Вот и она, наверное, ждет счастья. А дождется ли?..» – подумалось ей.

Таня проснулась за несколько секунд до звонка будильника. С ней такое часто случалось. Взглянув на циферблат, она протянула руку, нажала кнопку и снова окунулась в легкую дремоту. «Нинка», – вдруг огнем полыхнуло у нее в мозгу. Таня рывком села на кровати, прижав руки к груди, словно пытаясь удержать рвущееся из груди сердце. «Нина, Нина, Нина, – стучало у нее в висках. – Что же делать? Что делать? Что делать?» Она еще раз оглянулась на смятую от беспокойного сна постель, и ей захотелось опять юркнуть под одеяло, скрыться от страшной правды. Но вместо этого она просунула ноги в мягкие тапочки и, накинув махровый халат, вышла из комнаты – пора было начинать новый день.

Она остановилась рядом с кроватью, где, полулежа, курила мать.

– Ты что, заболела? – спросила Таня.

Мать нехотя подняла голову и посмотрела на нее.

– На больничном.

– Что случилось?

– Надоело. Сказала, что кашляю, – дали. Температура у меня почти всегда повышенная.

– Ладно, – сказала Таня и направилась в ванную.

– Ты того… знаешь про Нинку? – крикнула ей вдогонку мать.

– Да… – ответила Таня и обернулась.

– Мать ее вчера тут так орала – аж стены дрожали. Говорит, ты во всем виноватая. Ты вместо себя Нинку подставила, а ее и убили.

– Я?.. – Таня от неожиданности поперхнулась.

– Может, тебе того… покреститься.

– Не поняла… – Таня недоуменно смотрела на кончик тлеющей сигареты, которую мать держала в руке.

– Несчастья от тебя. Вот и Нинка…

– А ты хотела б, чтоб меня?

Таня продолжала смотреть на кончик сигареты, боясь взглянуть в лицо матери и увидеть в ее глазах ответ. Мать поднесла сигарету к губам, затянулась. Она молчала, и по этому напряженному молчанию Таня поняла, какие мысли ее одолевают.

– Значит, считаешь, что это моя вина?

– Ничего я не считаю, вот привязалась, – огрызнулась мать и раздавила окурок в блюдце. – Только Генку никогда тебе не прощу.

Таня наконец-то смогла посмотреть матери в лицо. Ничего, кроме ненависти и страха, она не увидела.

Таня, шаркая, поплелась в ванную. Никогда она не чувствовала себя так одиноко. Вновь накатила боль, мерзкая и липкая, как паутина. Таня включила душ и встала под колючие струйки.

– Лучше бы меня, – прошептала она, закрыв глаза, но тут же в ужасе открыла. Ей было одиноко, больно, страшно, но она была живой, и ей совсем не хотелось умирать. Горячая вода приятно щекотала тело, и Таня ощущала, как под ее кожей пульсирует кровь. – Прости меня, подружка, – прошептала она, – я не хотела. – Ее шепот смешался с шумом падающей воды, и она поняла всю абсурдность своих оправданий.

– Ольга Викторовна? – Таня так сжала телефонную трубку, что ее пальцы побелели.

– Кто это? – прошелестел голос.

– Я подруга Нины, Таня…

На другом конце провода воцарилась тишина. Наконец шелестящий голос произнес:

– Оленька спит. Ох намаялась… А тебе не стоит сюда звонить. Ведь это ты устроила Нину на заправку?

– Да… Но она сама попросила… И Ольга Викторовна рада была…

– Понятно, – перебил ее голос, – мне все это понятно, но знаешь ведь, как говорят: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

– Не поняла…

– Тебя теперь во всем винят. Так что ты не звони и не приходи.

– Но как же?.. – всхлипнула Таня. – Мы же с ней с пятого класса… Как она?..

На другом конце послышался вздох.

– Ниночка – красавица, как невеста…

– Я зайду… Цветы…

– Нет!

Трубка зачастила гудками. Таня разрыдалась, неосознанно испытывая облегчение. На самом деле ей совсем не хотелось увидеть подругу мертвой. Таня достала альбом, вытащила фотографию: Нинка улыбалась, глядя в объектив. На вздернутом носу – солнечный зайчик.

Таня положила фотокарточку перед собой, внимательно вглядываясь в круглые, подрисованные карандашом, смешливые глаза подруги. Та выглядела абсолютно счастливой. «Я буду помнить тебя такой», – прошептала Таня.

Когда она вошла в небольшое помещение парикмахерской, Валентина стояла у окна. В кресле вместо клиентки сидела Людмила Петровна, Танина сменщица.

– Здрасте, – сказала Таня, снимая ветровку.

– Привет, – ответила сменщица, крутанувшись на кресле. – Че вышла?

– Сейчас моя смена.

– На кой ляд тогда меня вызвонили? – возмутилась Людмила Петровна и взглянула на Валю.

– Татьяна, зайди ко мне, – выглянула из своего кабинета Светлана Васильевна, владелица их небольшого салона.

Таня повернулась и краем глаза заметила, каким Валя провожает ее взглядом – настороженным и в то же время радостным.

Воздух небольшой комнаты был пропитан резким запахом, вероятно, очень дорогих духов.

«Химическая атака», – подумала Таня, стараясь сдержать щекотание в носу.

– Садись, – кивнула на стоящий напротив стул Светлана Васильевна, поправляя и без того тщательно уложенные волосы.

Таня, с трудом справившись с желанием чихнуть, села, плотно сжав колени, и напряженно вытянулась.

– У нас рентабельность снизилась. А ты расценки не соблюдаешь и опаздываешь, – сказала начальница и выдвинула ящик стола.

– Я вовремя, – робко возразила Таня.

– За пятнадцать минут должна приходить, а сейчас почти полдесятого.

– Всего десять минут, – поправила ее Таня, но уже поняла, что ее увольняют. Светлана Васильевна держала в своих коротких наманикюренных пальцах белый конверт. Она положила его перед Таней и сказала, не поднимая глаз:

– Здесь окончаловка. Вообще из тебя толк будет, только…

Она посмотрела на кружевной воротничок белой Таниной блузки и тихо сказала:

– Не в коллективе ты. Так нельзя. Вот Валентину совсем не уважаешь, а она ведь у нас с основания, когда я еще в заведующих была.

– Ладно, – вздохнула Таня. Она вдруг поняла, что если начнет оправдываться, защищать себя, то услышит много неприятных, а самое главное – несправедливых слов, и эти слова, словно уксусная эссенция, будут разъедать ее душу. Таня взяла конверт, заглянула внутрь. «Полторы тысячи лучше, чем ничего», – подумала она. – Спасибо, – сказала Таня и встала. – Я пойду?

– Да-да, – с явным облегчением закивала Светлана Васильевна. – Ты на меня только зла не держи, – вдруг попросила она, когда Таня была уже у порога.

Оглянувшись, Таня встретилась с ней взглядом. И снова прочитала в чужих глазах настороженность и страх, граничащий с ненавистью. Вероятно, и сюда уже долетели слухи о причинах гибели Нины.

– А вы пальцы скрестите, – бросила Таня и вышла.

Тусклая хмарь утра обернулась мелким дождем. Таня шла по улице, глядя прямо перед собой. Она уже не ощущала той резкой, тянущей боли, которую испытывала вчера, узнав о смерти подруги. Ее переполняла печаль, серая и промозглая, как само это утро.

Капли дождя падали на голову, превращая рассыпанные по плечам волосы в тяжелые пряди. Редкие прохожие, пряча головы под капюшонами или скрывшись под зонтами, деловито шагали мимо нее. «Простудишься», – женским голосом сказал ей потрепанный клетчатый зонт, обгоняя ее. Впереди еще долго маячили забрызганные икры в плотных колготках.

Таня поежилась: она вдруг почувствовала, как холод пронизывает ее всю насквозь.

На углу она заметила вывеску кофейни и зашла внутрь. Уже на входе запах хорошего кофе чуть взбодрил ее. Оставив промокшую до подкладки ветровку в гардеробе, она поправила перед зеркалом воротничок блузки и прошла в зал. Выбрав самый темный угол, она села за столик, раскрыла меню. Самое дешевое, что здесь предлагалось, – чашка кофе за сорок рублей. Она заказала кофе и рюмку ликера. Ликер был дорогой, немецкий, но сегодня у нее были деньги, и ей захотелось хоть чуточку попробовать той жизни, о которой так мечтала ее подруга.

– На здоровье, – улыбнулась официантка и, положив салфетки, поставила перед Таней изящную рюмку и крохотное блюдце с такой же игрушечной чашкой.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Таня и хотела еще что-то сказать, чтобы начать разговор, но девушка уже повернулась и направилась к стойке бара.

«Наверное, она студентка. Днем работает, вечером – учится», – подумала Таня и почувствовала такую зависть, что у нее почернело в глазах. Она представила, что тоже начинает свой день в этом вкусно пахнущем теплом месте, а вечером идет в университет, встречает своих сокурсников, обмениваясь впечатлениями, раскрывает конспект и, как только входит преподаватель, толкает соседа по парте, чтоб тот замолчал.

«Обязательно буду поступать», – решила Таня и сделала глоток. Кофе был горьким и вязким. В два глотка Таня опорожнила чашку и придвинула к себе рюмку. Ликер оказался сладким и густым, как крем. Таня поднесла рюмку к лицу и вдохнула запах спирта и карамели. «Пахнет молоком и медом», – всплыла в памяти цитата, вероятно, из какого-то сентиментального романа, которые пачками заглатывала Нинка. Таня вдруг вспомнила, как они с подругой сидели в уличном кафе. «Сладкое любят те, кому не хватает любви», – вспомнились ей ее же слова.

Слезы вновь заструились по щекам. Таня открыла сумку и вынула платок. Клочок бумаги выскользнул из сумки и упал ей на колени. Вытерев слезы, она развернула записку. Шестизначный номер и подпись «Макс».

Таня, шмыгнув носом, решительно достала телефон и набрала номер.

– Алло, – буркнула трубка.

– Максим?

– Да.

– Я – Таня, вы вчера меня подвозили.

– А, леди. – Голос усмехнулся. – Значит, у тебя утро вечера мудренее. Вообще-то я вчера ждал.

– А как сегодня?

– Можно… Пообедать. Потом я уезжаю. Лады?

– Лады, – повторила Таня. – Где?

– Ты хозяйка. Покажи мне достопримечательности.

– Я не знаю…

– Хорошо, давай в двенадцать в центральной гостинице, что напротив универмага. Вход, где банкомат. Лады?

– Хорошо.

Глава 3

В полдвенадцатого Таня вошла в гостиничное фойе, где толпились возбужденные дамы. «От тридцати до пенсии», – определила Таня навскидку средний возраст этих представительниц сетевого бизнеса. В разноцветной толпе, как выходец из иного мира, выделялся мужчина в черном. «Инопланетянин» вскинул руки вверх, пару раз хлопнул в ладоши и направился к неоновой вывеске «Бар «Погребок». За ним пестрым ручейком потянулись дамы. Фойе опустело. Таня робко подошла к дивану, стоявшему в центре зала, и присела. Кожаная обивка еще хранила тепло предыдущего посетителя. Ей вдруг стало неприятно, как будто бы она села к кому-то на колени.

Она встала и подошла к ларьку с дорогими сувенирами. Глупые матрешки, выпучив ярко-голубые глаза с длинными и редкими ресницами, бездумно пялились в пустоту, а вырезанные из камня медведи лениво разлеглись на стекле витрины.

– Привет, – услышала Таня и обернулась.

Максим остановился в двух шагах от нее, но Таня ощутила сильный запах перегара.

– Привет, – повторил он, чуть настороженно вглядываясь в лицо девушки, словно пытаясь вспомнить что-то важное.

– Здравствуйте, – ответила Таня, уже пожалев, что согласилась на встречу с этим помятым, плохо пахнущим мужчиной. Хотя он был в деловом костюме, но выглядел как-то небрежно, будто спал не раздеваясь.

– Что-то не так? – спросил он, заметив ее недовольство.

– Запах…

– А! – махнул рукой Максим. – Выпил вчера лишку. Ты ж не позвонила.

Таня почему-то почувствовала себя виноватой.

– Я не могла… Работала долго… И вообще…

– Да ладно, – перебил ее Максим и, перебросив увесистый портфель из руки в руку, взял ее за локоть. – Пойдем. Сейчас машину со стоянки выгоню.

Таня заметила, как дрожат его пальцы.

– Может, не стоит? – нерешительно спросила она и отдернула руку.

– Не внушаю доверия?

Таня кивнула, опустив взгляд.

– Да-а… – протянул Максим, подошел к зеркалу и вгляделся в свое бледное, без кровинки, лицо. – Ты права… Хреновато мне.

Он опустил плечи и вдруг пошатнулся.

– Сядем? – спросила Таня и потянула его к дивану.

– Давай, – согласился Максим. – Вчера такой день был… – начал он, но, плюхнувшись на диван, махнул рукой и не стал договаривать.

Вчерашний день у него действительно был бурным. Сложные переговоры с потенциальными заказчиками привели к обсуждению долговременного сотрудничества, сулящего большую прибыль. Затем был большой обед в ресторане, который плавно перешел в ужин и закончился алкогольной амнезией. Память вернулась около двух ночи, когда он кончал прямо в рот длинноволосой блондинке. Помнится, он тогда еще посмотрел на часы. А блондинка еще усмехнулась, вытирая губы салфеткой, и сказала: «Уложился, спринтер». Потом взяла деньги, оделась (именно в такой последовательности!) и вышла, не удостоив его даже взглядом.

Когда она ушла, Максим почувствовал себя очень одиноким и несчастным. Он встал с кровати и направился в душ. Окатив себя ледяной водой, испытал некоторое облегчение, но чувство щемящего одиночества не проходило. Максим зажег свет, выдвинул ящик тумбочки, стоящей рядом с кроватью, и вытащил телефонный справочник. На дне ящика он увидел плотный картонный прямоугольник. «Молодая и опытная девушка осуществит ваши желания», было отпечатано типографским способом. Внизу, уже от руки, был написан телефонный номер.

Максим сделал заказ, и через четверть часа «опытная девушка» была в номере. Она принесла с собой бутылку водки, но осуществить желания клиента не смогла. Как ни пыталась она своими тонкими пальчиками с приклеенными пластиковыми ногтями воскресить его обмякший член, тот упорно оказывал сопротивление. Максим равнодушно, как будто со стороны, наблюдал за стараниями юной труженицы и даже сочувственно погладил ее по темным, жестким от лака кудряшкам. Секс был ему не нужен. Он хотел настоящей близости, хотел просто обнять податливое женское тело и заснуть, чувствуя рядом с собой мягкое тепло… как это было когда-то, в далекой до нереальности прошлой жизни. Но худосочная Настенька (так назвалась девица) явно не годилась для этой цели, поэтому он предложил ей провести с ним оплаченное время, дегустируя «Абсолют». Гостья с радостью согласилась и, сев напротив него, все два часа, бурно жестикулируя, рассказывала о чем-то из своего выдуманного прошлого.

О случайной попутчице, представившейся Таней, Максим ни разу не вспомнил, но, когда она позвонила, почему-то обрадовался.

И вот теперь он сидит рядом с ней, дышит перегаром и с трудом ворочает сухим языком.

– Вы хотели пообедать? – спросила Таня, не догадываясь, как мучает мужчину похмелье.

– Кофе бы выпил. А ты, наверное, есть хочешь, – догадался он.

– Ага, – смутилась она.

– Так давай спустимся в буфет. Я кофе возьму, а тебе – что-нибудь поесть.

Таня хотела предупредить его, что в буфете – толпа, но Максим уже встал и подал ей руку.

– Пойдем.

Небольшой зал был слабо освещен и казался особенно многолюдным.

– Блин, откуда здесь такая толпа?.. – проворчал Максим.

– Вон там есть столик, – потянула его Таня в угол рядом с аквариумом. – Вы садитесь, а я к бару подойду. Так будет быстрее. Вам что взять?

– Двойной кофе и пятьдесят грамм коньяку.

Таня кивнула, подошла к бару и взяла со стойки тяжелую папку с надписью «Меню».

– Можно сделать заказ? – спросила она бледного темноглазого юношу в фосфоресцирующей от голубоватой подсветки рубашке.

– Ты не с ними? – спросил он равнодушно, кивая куда-то в зал.

– Не-а. Мне бы двойной кофе, пятьдесят коньяка и перекусить, – заторопилась Таня, опасаясь отказа.

– Кофе – экспрессо, коньяк – «Аист». Есть жюльен из курицы и салат из огурцов-помидоров. Будешь?

– Давай, – согласилась Таня, так и не раскрыв меню.

– Садись, я принесу.

– Я там – у аквариума.

– Моя девушка там тоже любит, – сказал парень, и в его темных глазах мелькнула искра. – Ты с клиентом?

– С отцом, – зачем-то соврала Таня.

– Родители в разводе, что ль? – спросил он, склонив голову, наливая коньяк в пузатый фужер.

– Ага, – ответила Таня и удивилась, как легко дается ей ложь.

– Значит, переговоры ведешь? Алименты небось закончились, деньги просишь, – сказал он, ставя чашку с кофе на блюдце.

– Да нет, – растерялась Таня. – Я сама зарабатываю.

– А ты проси, а то на других потратит. Вот моя мать гордая: сама мыкается, а отец уже не одну бабу в загранку свозил.

Парень поставил на стойку блюдце с двумя кусочками сахара.

– Ладно, – согласилась Таня, взяла в одну руку фужер, а другой сняла со столешницы блюдце с наполненной чуть ли не до краев чашкой.

– Осторожно, – сказал ей в спину парень. – Остальное сам принесу.

– Какое счастье, – сказал Максим, наполовину опорожнив бокал с коньяком. Затем он сделал несколько глотков обжигающего горького кофе, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Так он сидел несколько минут, с удовольствием ощущая, как тепло разливается по всему телу.

Бармен поставил на стол пластмассовую тарелочку с салатом и крохотную кокотницу с бумажным хвостиком на ручке. Таня взяла вилку, начала есть.

– Вкусно? – улыбнувшись, спросил Максим.

– Очень, спасибо, – ответила Таня, прокалывая вилкой нежную корочку. – Божественно.

– Знаешь, я тебе даже завидую.

– Почему? – удивилась Таня.

– Для тебя все – как открытие. Ты, наверное, и жюльен в первый раз пробуешь.

– В первый, – подтвердила Таня.

– Этот из курицы. Есть еще грибной, из языка, из морепродуктов. Мой любимый – из свинины с шампиньонами.

– Я думаю, другой мне не покажется таким вкусным.

– Может быть… Узнавание всегда интереснее. А как раскусишь – вся романтика, весь интерес уходит.

– Мне кажется, вы совсем не о еде говорите.

– Может быть… Может быть… – задумчиво ответил Максим и внимательно посмотрел на сидящую напротив девушку. Он впервые заметил, какая у нее нежная, кажущаяся в тусклом свете почти мраморной, кожа.

– Кстати, как там у тебя с подружкой? Что-то с ней случилось, не помню. Как она?

– Никак, – тихо ответила Таня, машинально дожевывая мгновение назад показавшееся ей таким вкусным мясо.

– Ой, прости, – сказал Макс, вспомнив о том, что случилось. – Похороны-то когда? – спросил он, в душе кляня себя за бестактность.

– Я не пойду.

– Понятно…

– Что вам понятно? – перебила его Таня, и глаза ее вспыхнули. – Вот вы тут сидите, разговариваете со мной, вкусностями кормите, а не знаете, может, я ведьма какая, может, от меня – несчастья! С работы меня выгнали, как чумную, мать Нинки проклинает, моя мать на меня волком смотрит. А я Нинку любила, она мне ближе сестры была.

«Какие красивые глаза, – думал Максим, пока Таня выговаривала свою боль. – Недавно были как ночь, и вдруг как молнией полыхнуло». А вслух сказал:

– Глупости говоришь. Если на то пошло, мне от тебя – сплошное везение. Вчера подвез тебя – думал, договор подпишу быстренько… А мне такой договорище подкинули! Вместо поставки – сотрудничество, а это – выход на мировой рынок. Партнерство предлагают. И им удобно, и нам очень даже выгодно. Вот и суди сама. День-то с тебя начался.

– Случайность.

– Все в этом мире на случайных случайностях замешано. Значит, говоришь, с матерью у тебя нелады. А с отцом?

Таня отвела взгляд.

– Тоже не ладишь или нету?

– Нету.

– Значит, одна ты? Как я, – шумно вздохнул он и одним глотком осушил бокал.

– У вас дети есть?

Максим резким движением поставил бокал на стол.

– У меня и жены-то нет. Вот была она… и нету. Сейчас у нее своя фирма, любовников меняет, как перчатки.

Он говорил медленно, как будто пытался сдержать клокотавшее в горле раздражение. Его высокий лоб покрылся капельками пота, губы посерели. Таня вдруг прониклась к нему жалостью.

– А с вами кто живет? Кто за вами ухаживает? Мама?

Таня представила старушку с седыми волосами, забранными в пучок, которая, тихо ступая мягкими тапочками, передвигается по кухне, готовя к приходу сына ужин.

– Мама – панама. – Его лицо исказила гримаса. – В Суворовское меня отдала, чтоб глаза не мозолил. Если б в перестройку из армии не слинял, сгинул бы давно. А так – друг помог в бизнес перекинуться, я – спасибо ему – еще и экономический закончил.

– А мама ваша где? – продолжала допытываться Таня.

– А, – махнул рукой Максим. – В богадельню пристроил. Ну что косишься? – поймав на себе ее осуждающий взгляд, поморщился он. – Басню про стрекозу помнишь? Так это про мою мамашу. Лето красное пропела, а как в тираж вышла – одна осталась у разбитого корыта. Вот у нее шарики за ролики и заехали. Ее соседи в психушку определили, а я уж потом нашел дом для престарелых. За городом, участки есть, цветы выращивают. Я хорошо плачу, там у нее своя комната, в хоре поет.

– А почему вы с женой расстались? Детей не было? – продолжала допытываться Таня.

– Точно, – выдавил Максим и, отвернувшись, уставился на аквариум, где, равнодушные ко всему окружающему, плавали пучеглазые рыбы.

«Что позволяет себе эта пигалица, которая ничего еще в жизни не видела? – думал он, сдерживая раздражение. Разве она в состоянии понять, что чувствует мужчина, когда вместо уютного семейного гнезда однажды застает пустое жилище, из которого не то что жену – всю мебель вывезли?!» Он вспомнил, как два года назад, вернувшись из командировки, открыл ключом дверь и застыл на пороге, наткнувшись взглядом на пришпиленную к стене записку. До сих пор он помнил все слово в слово. «Тетя оставила мне квартиру. Не сердись. Не звони. Я не вернусь. Кстати, чтоб тебе было легче – у меня есть любовники».

Он ее не искал, не просил вернуться. Его доконало последнее слово в записке, а именно множественное число. Он догадывался, что жена изредка изменяет ему, слишком необузданным был ее темперамент. Но так унизительно было читать приговор его мужской несостоятельности.

Максим следил взглядом за спокойным движением рыб среди водорослей. Гнев отпустил, но в груди почему-то защемило.

– Я тоже хотела бы рыбок завести, – сказала Таня.

– Заведем, – ответил он и сам поразился своему ответу. – Хочешь, поедем со мной?

Выпрямившись, он посмотрел ей в глаза. Таня быстро отвела взгляд.

– Нет-нет. Я пойду, мне уже пора, – пробормотала она, продолжая сидеть.

– Ты не доела.

– Конечно.

Она взяла вилку и старательно, как воспитанница детского сада, доела салат.

«А девчонка симпатичная, – думал Максим, наблюдая за ней. – И глаза выразительные, и губы, похоже, мягкие, податливые. А что, если действительно взять ее с собой. Вдруг у нас что выйдет?.. Уж она-то не будет метаться в поисках любовников. Вон как плотно коленки сжала, и на улыбки скупа. Хотя сама позвонила…»

– Спасибо, – сказала Таня и промокнула губы салфеткой.

Вокруг зашумели, задвигали стульями. Деятели сетевого маркетинга стали покидать бар.

Таня подняла голову, провожая их взглядом. Ей вдруг захотелось очутиться вместе с ними, почувствовать себя частью этого большого коллектива, но в то же время она инстинктивно понимала, что не сможет стать такой, как они.

– Пошли разносчики гербалайфа, – проворчал Максим.

– Вроде они пищевыми добавками торгуют. Я заметила значок…

– Если хочешь похудеть – надо хулахуп вертеть, – усмехнулся Максим.

– Нет, «здоровая пища – путь к счастью» или вроде того.

– Ага. Чего только люди не выдумают, чтобы разжижить себе мозги. А все чтоб сбежать от одиночества.

– Да… – грустно кивнула Таня.

– Ну что, едешь? – напомнил о своем предложении Максим.

– Куда?

– Куда скажешь.

Таня раскрыла сумочку, пошарила внутри, достала телефон, набрала номер.

– Мам, ты как? – спросила она, глядя на стекло аквариума. – Что? Что?!

Она нажала на кнопку отбоя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.