Оскар Уайльд
Кентервильское привидение

© Т. А. Озерская, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Оскар Уайльд – одна из самых значимых фигур XIX века. О́скар Фи́нгал О’Фла́эрти Уи́ллс Уа́йльд – известный ирландский писатель, поэт, драматург – родился в 1854 году в Дублине. Рос в семье, которая просто не могла не взрастить в юноше любовь к литературе и воспитать особенности его стиля. Родители мальчика заслуживают того, чтобы о них рассказать подробнее. Отец – Уильям Уайльд – занимался благотворительностью, писал книги по ирландской археологии и фольклору. Под его началом был создан бесплатный медицинский пункт, обслуживавший бедняков города. Кроме всего прочего, Уильям был произведен в рыцари за службу врачом-консультантом и помощником специального уполномоченного по переписи населения Ирландии. Мать – Джейн Уайльд – писала стихи для революционного движения «Молодые ирландцы». Поэтические вечера были нередким событием в доме Уайльдов. Вообще их дом представлял собой смешение медицины и культуры, общество было соответствующим.

Исходя из вышеперечисленного, у мальчика было два варианта: начать противодействовать и бунтовать против окружающей его среды или погрузиться в нее, слиться, получить максимум выгоды. И, к счастью для нас, Оскар не был бунтарем.

Он получил прекрасное образование: сначала это было домашнее образование под началом французских и немецких учителей, затем превосходная Королевская школа Портора. Его интерес в сторону гуманитарных наук был очевиден: Оскар славился скорочтением, склонностью к историям и рассказам, причем с отличным владением чувством юмора. Школу мальчик окончил с золотой медалью и даже был удостоен Королевской школьной стипендии для учёбы в дублинском Тринити-колледже (колледже Св. Троицы). Позже получать стипендию на обучение станет приятной традицией. В Тринити-колледже в интересы студента входили античная история и культура, он проявлял способности к древним языкам. Оскар выбирал для общения образованных людей, приверженцев эстетики и сам все больше склонялся в эту сторону и приобретал свой неповторимый эстетский стиль, который отражался как во внешнем виде, так и в его текстах в последующем.

По окончании Тринити-колледжа по сложившейся традиции Оскар получил стипендию на обучение в оксфордском колледже Магдалины. Туда он поступил на классическое отделение, и именно там окончательно сформировались образ и взгляды Оскара – он избавился от ирландского акцента, стал блистательным молодым человеком, о котором слагали истории и легенды. Уже тогда он приобрел тонкий художественный вкус, который в дальнейшем лишь разноообразил и закрепил. В университетские времена юноша начал пробовать писать литературные произведения.

По окончании университета в 1878 году Оскар Уайльд переехал в Лондон. И именно в Лондоне произошел его творческий расцвет и пик славы. Именно в Лондоне он окончательно определил свой стиль. Молодой человек неизменно оказывался в центре внимания, выглядел он так: «короткая бархатная куртка, отороченная тесьмой, тончайшая шёлковая рубашка с широким отложным воротником, мягкий зелёный галстук, штаны из атласной ткани до колен, чёрные чулки и лакированные туфли с пряжками… берет, иногда свободно ниспадавший плащ, подсолнечник или лилия в руке». Сочетание несочетаемого – тонкий вкус Оскара позволял делать это виртуозно. В дальнейшем этот прием мы встретим и в его произведениях. Скажем, в «Кентервильском привидении» обращает на себя внимание авторский подзаголовок «Материально-идеалистическая история». То есть мы сразу встречаем сочетание несочетаемого. В литературе такой прием называют оксюморон. В названии имеем слово «привидение», привидение – сугубо духовная материя. А в подзаголовке слово «материальное» – прямо противоположная сфера. То есть с первых строк нам намекают, что речь пойдет не про классический потусторонний мир. Чтобы полнее раскрыть термин «оксюморон», приведу пример из русской литературы. Название поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» также иллюстрирует такой литературный троп, как оксюморон. Ведь душа – априори вечная материя, не умирающая, поэтому эпитет «мертвая» к ней не применим, но писателей, как известно, мало что останавливает.

Раз уж зашла речь о «Кентервильском привидении», хочется отметить, что это одно из самых ироничных произведений Оскара Уайльда. А с иронией, как и с самоиронией, у писателя было все в полном порядке. Буквально каждая строчка вызывает ухмылку или улыбку. Особенно досталось в тексте американцам. Автор очень недвусмысленно преподносит свое отношение к американскому менталитету и поведению. Какое это отношение? Пожалуй, самое подходящее слово здесь – насмешка. Не язвительная, довольно мягкая, но расставляющая точки над i очень дипломатично. Особенно яркий момент в начале, где образ мыслей американцев вложен в прямую речь американского посла Хайрама Отиса, когда он соглашается при покупке замка в довесок к мебели принять еще и привидение. «Я приехал из передовой страны, где есть все, что можно купить за деньги. ‹…› Наши молодые люди увозят от вас лучших актрис и оперных примадонн. Так что, заведись в Европе хоть одно привидение, оно мигом очутилось бы у нас…» Гордыня, материализм, чувство превосходства – вот что читается в этих строках. Конечно, материализм американцев не может принять Оскар – приверженец теории эстетизма. Безусловно, он преподносит в ироничном и сатирическом ключе предлагаемую помощь привидению от американцев – машинное масло, микстура доктора Добелла. В названии масла даже затронута и политическая тема – «Восходящее солнце демократической партии» («желаемый эффект после первого же применения», да еще и священнослужители поддерживают это масло, уверяет мистер Отис). Политика сквозит и в других моментах. Сын сильно недоволен своим именем Вашингтон. А главные темы для разговоров просвещенных американцев перечислены следующим образом: бесспорное превосходство мисс Фанни Давенпорт как актрисы над Сарой Бернар; переживание о том, что в лучших английских домах не подают кукурузы, гречневых лепешек и мамалыги; значение Бостона для формирования мировой души… Грубый материализм американцев шокировал даже видавшее виды многовековое привидение. Однако эстет Оскар, несмотря на сатирическое обличение американских материалистических пороков, не может на этом остановиться. Во-первых, мимо читателя не проходит незаметным внимание и человечное отношение Отисов в сторону несчастного старика-привидения. Во-вторых, даже в семью материалистов писатель впустил мечтательную романтичную Вирджинию, такую не похожую на родственников, готовую пожертвовать собой ради другого, принимающую проблемы старика-привидения близко к сердцу, как свои собственные и подарившую ему в конце концов свободу.

Асвобода – одно из важнейших понятий для Уайльда. Именно этот мотив является сквозным в его первом поэтическом сборнике, вышедшем в 1881 году. Именно поэзия принесла ирландцу литературный успех и известность. Рост популярности вызывал также и рост самолюбования. Оскар не стеснялся вслух говорить о своей гениальности, уникальности и превосходстве. В одном из произведений в уста героя он вкладывает свои собственные мысли: «Охваченный тем чувством самоупоения, какое ведомо всякому истинному художнику». Однако, несмотря на свалившуюся популярность, Уайльд не превратился в самодура, не потерял способность объективного мышления и сам всячески не принимал бездумный эгоизм, что отразилось в произведении «Великан-эгоист».

Англо-американская тема возникла в «Кентервильском привидении» не спроста. В возрасте двадцати восьми лет Оскар отправился в Америку со своими лекциями. Британский эстет никого не оставил равнодушным. А вот сам Оскар пренебрежительно отнесся к Америке, в письме своему знакомому он хвастливо сообщал: «Америку я уже цивилизовал – остались только небеса!» Хотя в «Кентервильском привидении» Оскар все же сбавил свои интонации и объявил, что «теперь у нас с Америкой все одинаковое, кроме, разумеется, языка». В Америке Оскар провел один год.

С чего же вдруг у такого эстета, приверженца высоких форм и материй, появляются, казалось бы, слишком простые формы в виде сказок? Ответ банален. Оскар, как ценитель эстетики, не мог пройти мимо женской красоты и грации и однажды влюбился. Женился. И стал отцом. Так вот именно своим двум сыновьям он и стал сочинять истории-сказки, которые в дальнейшем вылились в литературный сборник «Счастливый Принц и другие сказки» (1888 г.).

Не только своим детям, но и вообще разным слушателям любил Оскар рассказывать придуманные истории и рассказы, и далеко не все устные творения получали свой бумажный вариант, многие так и оставались лишь в памяти слушателей. Но вот «Кентервильское привидение» он записал и издал в 1887 г.

Параллельно с созданием рассказов Уайльд зарабатывает журналистикой, причем считается высокопрофессиональным сотрудником. Уайльд популярен. Его обожают в Лондоне. Он желанный гость на любом мероприятии. Его любят, ненавидят, равнодушных нет. Газеты провозглашают его ум, оригинальность, совершенство стиля. Финальную точку в закреплении его бешеной популярности ставит роман (единственный в его творчестве) «Портрет Дориана Грея». Это феерия, несравнимый успех. Это произведение стало манифестом Оскара, провозглашением эстетизма – то есть важности эстетического по сравнению с этическим, превосходства искусства над моралью. Писатель был остроумен. Любители его творчества ждали не только новых его произведений, но и любых его выступлений, будь то лекции, диалоги на улице или выступления в суде (да-да, такое тоже бывало).

Однажды Уайльд вследствие падения повредил барабанную перепонку в ухе. Это, на первый взгляд, пустяковое событие, привело спустя годы к хронической болезни и смерти писателя. Он скончался в 1900 году от менингита. Надо отметить, что к концу жизни мысль великого ирландца о собственной избранности, о превосходстве стала заменяться мыслью, что он такой же грешник, как и многие. Писатель как будто пытался изменить отношение читателей к себе перед смертью.

Однако большинство его произведений подчинены теории эстетизма. Красота, по мнению автора, есть единственная истина. Он ставил себе целью поднять уровень английской эстетической культуры, его творчеству были свойственны утонченный аристократизм и созерцательство. Речь героев Уайльда безукоризненна, будь то лорды или слуги, студенты или профессоры, птицы или статуи. Да что уж там, речь самого автора – сплошное удовольствие и пример изумительного владения художественным словом.Метафоры, олицетворения, сравнения, эпитеты – все эти литературные приемы почти в каждом предложении украшают язык писателя и делают процесс чтения еще более приятным и полезным.

«Стройная девочка, грациозная как лань, с большими, ясными, голубыми глазами».

«Едва смолкло страшное эхо, как растворилась дверь, и к нему вышла миссис Отис…»

«Ветер так бушевал, что все окна и двери старого дома ходили ходуном».

«В этот миг луна тихо выплыла из-за тучи и залила серебром маленькое кладбище, а в отдаленной роще раздались соловьиные трели».

Часто Уайльд прибегает к приему контраста (антитезы). Например, чередование рассказов Ласточки о египетских чудесах с рассказами Счастливого Принца о несчастной жизни городских обездоленных.

С одной стороны, Оскар Уайльд превозносит красоту, а с другой – едко иронизирует над теми, кто не в силах ее оценить. Именно с этой целью он вставил фразу Советника в описание Счастливого Принца: «Он прекрасен, как мой флюгер». Разве можно с флюгером сравнить статую, сотканную из золота, сапфиров и рубина?

Кроме красоты, есть еще однавечная тема, превозносящаяся Оскаром. Вечная – значит не зависящая от времени, политики, истории и так далее. Это тема любви. «Любовь сильнее Смерти», – провозглашает многовековой старик в «Кентервильском привидении». Любовь к людям объединяет статую и скворца в «Счастливом Принце». Любовь – это чудо, разное для всех; любовь сильнее жизни и сильнее власти, уверяет нас автор в «Соловье и Розе». Хотя как раз в этом произведении мы слышим некоторые сомнения: «Какая глупость – эта Любовь. ‹…› в ней и наполовину нет той пользы, какая есть в Логике».

Тема любви следует бок о бок стемой дружбы. «Любовь, конечно, вещь хорошая, но дружба куда возвышеннее», – уверяет нас Водяная Крыса в «Преданном друге».

Несмотря на то что сам Оскар уделял огромное внимание своему внешнему виду, через одежду и аксессуары выражал свой образ мыслей, свое отношение к миру, все же в его произведениях сквозит мысль о том, что внешность обманчива, нельзя судить по ней ни о человеке, ни о животном. Соловей – бездушный, не умеет любить, думал Студент. Но именно Соловей пожертвовал своей собственной жизнью ради любви Студента, о которой птица узнала совершенно случайно.Образ соловья нередко возникает в разных произведениях Оскара Уайльда, для него это образ чистоты, счастья, свободы. Но не только соловей оказывается не тем, кем кажется. Привидение – страшное и ужасное, наводящее ужас, приведшее к гибели многих людей на протяжении многих столетий, – на самом деле несчастный старик, который несколько веков не может отправиться в долину Смерти, так как нет ни одного близкого человека, готового искренне оплакать его прижизненные грехи. Привидение очень чувствительно и остро переносит все оскорбления приезжих американцев. Золотой, сияющий, счастливый принц ежедневно роняет слезы в печали об обездоленных и невинных людях. «Мальчик-звезда» тоже ярко демонстрирует читателям, что красота человека не в его внешности, а в поступках, которые он совершает. Внутренний мир многих персонажей не соответствует их внешним характеристикам, демонстрируя тем самым жизненные противоречия, романтические идеи о двоемирии – когда мир где-то там лучше, чем мир здесь.

Романтические черты в произведениях Оскара Уайльда проявляются и в описании природы. Природа – главный резонер произведений. Природные явления напрямую отражают происходящее в душе у героев. А также являются предвестниками дальнейших событий. Семейство Отис было преисполнено радости от покупки и предстоящего заселения в новый дом. И природа ярко демонстрирует их чувства. «Был прекрасный июльский вечер, и воздух был напоен теплым ароматом соснового леса. Изредка до них доносилось воркование лесной горлицы, упивавшейся своим голосом…» Однако резкое изменение погоды недвусмысленно намекает нам о дальнейших непростых происшествиях и событиях. «…небо вдруг заволокло тучами, и странная тишина сковала воздух. Молча пролетела у них над головой огромная стая галок, и ‹…› большими редкими каплями начал накрапывать дождь». Природа в эстетике Уайльда – наиболее совершенная материя. И именно порождения природы – соловей, скворец – способны на безвозмездное самопожертвование.

Кроме несоответствия внешнего и внутреннего, особое внимание уделено тому, как легко может поменяться чье-то мнение. Например, основываясь лишь на внешности. Пока Счастливый Принц был в золоте и сиял, молодые мамы говорили своим детям: «Вот с кого надо брать пример». Когда же Принц осчастливил многих людей в городе ценой своего внешнего вида, он стал никому не интересен и не нужен. «Раз он более не прекрасен, то он более и не нужен», – сказал Профессор Искусств в Университете.

Мы рассматриваем произведения Уайльда, относящиеся к жанру сказки. Однако литературная сказка настолько далека от своей прародительницы – фольклорной сказки, что в таком, казалось бы, безобидном жанре мы встречаем очень много философии и психологии. Уайльд неспроста упомянул в «Кентервильском привидении» одного из главных представителей жанра философской повести периода французского просвещения – Вольтера. Хотя от некоторых привычных признаков сказки мистер Уайльд не стал отходить. Скажем, он оставил излюбленный сказочный троекратный повтор. Старик-призрак, прогнозируя свой очередной ночной визит Отисам, планировал трижды пронзить себе горло кинжалом; прогуливался по коридорам он «следующие три субботы». Соловей трижды подлетает к разным розовым кустам – с белыми, желтыми и красными розами. Часто встречаются характерные конструкции вроде «далеко-далёко».

В книгу, которая перед вами, вошли выборочные сказки из двух сборников Оскара Уайльда – сборника 1888 года «Счастливый Принц и другие сказки», а также «Гранатового домика», изданного в 1891 году. Все сказки Оскара – это фантазия, смешанная с реальностью. Они воспевают красоту добрых поступков, человечность, вызывают сочувствие к обиженным и обездоленным. В своей ироничной и сатирической манере писатель обличает алчность и корысть аристократии и буржуазии, противопоставляя им искренние чувства и привязанности простых людей. Он воспевает подлинную красоту искренних отношений (причем любых представителей живого мира – людей, животных, птиц). Затрагиваемые темы настолько серьезны, что сам автор называл свои сказки этюдами в прозе и адресовал их не только детям, но вообще всем читателям.

«…У меня был высокий дар; я сделал искусство философией, а философию – искусством, что бы я ни говорил, что бы ни делал – все повергало людей в изумление, все, к чему бы я ни прикасался, – будь то драма, роман, стихи или стихотворение в прозе, остроумный или фантастический диалог, – все озарялось неведомой дотоле красотой. Я пробудил воображение моего века так, что он и меня окружил мифами и легендами». (О. Уайльд)

Юлия Волкова

Кентервильское привидение
Материально-идеалистический роман

1

Когда американский посланник господин Хирам Б. Отис приобрел поместье Кентервиль, все как один твердили ему, что совершил он ужасную глупость, ибо ни малейших сомнений нет в том, что Кентервиль населяют призраки. Даже сам лорд Кентервиль, человек наипедантичнейший в вопросах чести, полагал своим долгом помянуть сей факт господину Отису, когда речь зашла об условиях покупки.

– Мы сами не склонны к проживанию в Кентервиле, – сказал лорд Кентервиль, – ибо двоюродная бабушка моя, вдовствующая герцогиня Болтон, доведена была до припадка, от коего так вполне и не оправилась, двумя руками скелета, каковые были возложены бабушке на плечи, когда та одевалась к ужину, и я полагаю себя обязанным сообщить вам, господин Отис, что кентервильское привидение видели несколько здравствующих членов моего семейства, а также приходской священник, преподобный Огастес Дампьер, член Королевского колледжа Кембриджского университета. После несчастия с герцогиней ни один из наших слуг, принадлежащих к поколению моложе, не согласился остаться с нами, а леди Кентервиль ночами нередко почти не смыкала глаз вследствие таинственных шумов, проистекавших из коридора и библиотеки.

– Милорд, – отвечал посланник, – я куплю по указанной цене и обстановку, и привидение. Я приехал из современной страны, где мы располагаем всем, что покупается за деньги; и поскольку парни у нас шустры и вовсю тормошат Старый Свет, обольщая ваших лучших актрис и примадонн, я себе мыслю, что, заведись в Европе привидение, оно очутилось бы у нас в музее или бродячем паноптикуме, не успели бы мы глазом моргнуть.

– Боюсь, однако, что привидение существует, – с улыбкою молвил лорд Кентервиль, – хоть и обнаруживает стойкость пред авансами ваших предприимчивых импресарио. Оно было прекрасно известно на протяжении трех столетий – с 1584, если точнее, года – и неизменно является перед кончиной любого члена нашего семейства.

– Ну, лорд Кентервиль, сходным образом поступает и семейный врач. Но, милостивый государь, никаких привидений не бывает, и, я так себе мыслю, ради британской аристократии вряд ли будут приостановлены законы природы.

– Определенно вы, американцы, от природы недалеки, – отвечал лорд Кентервиль, не вполне постигший последнее наблюдение господина Отиса, – и, если наличие призрака в доме вас не тревожит, ничего страшного. Не забывайте только, что я вас предупредил.

Спустя несколько недель покупка была завершена, и по окончании сезона посланник с семейством отправился в Кентервиль. Госпожа Отис, бывшая, подобно госпоже Лукреции Р. Тэппен с Западной 53-й улицы, видной нью-йоркскою красоткой, ныне стала весьма привлекательной дамой средних лет с красивыми глазами и великолепным профилем. Многие американские леди, оставляя родину, обретали наружность хронически недужных, пребывая под впечатлением, будто таков образ европейского изящества, однако госпожа Отис подобной ошибки не совершила. Она обладала роскошной конституцией и располагала поистине удивительными запасами жизнелюбия. Во многих отношениях она была совершеннейшей англичанкой и блестящим подтверждением того факта, что ныне у нас с Америкой общее – почти все, за исключением, разумеется, наречия. Старший сын госпожи Отис, коего родители в мимолетном припадке патриотизма окрестили Вашингтоном[1], о чем он не уставал сожалеть, был светловолосым, довольно приятным молодым человеком, каковой определил себя в американскую дипломатию, три сезона подряд ведя первую пару в кадрили в Ньюпортском казино и даже в Лондоне стяжав славу замечательного танцора. Гардении и пэрство – таковы были единственные его слабости. В остальном же Вашингтон Отис выказывал редкое благоразумие. Юная госпожа Вирджиния Э. Отис была девочкой пятнадцати лет, гибкою и прекрасной, точно олененок, и в больших голубых глазах ее светилось замечательное свободолюбие. Она была удивительной наездницею и однажды, оседлав пони, промчалась наперегонки с лордом Билтоном два круга по парку и прямо против статуи Ахилла обогнала соперника на полтора корпуса – к великому восторгу юного герцога Чешира, каковой, не сходя с места, предложил Вирджинии руку и сердце и в тот же вечер в море слез был отослан опекунами обратно в Итон. За Вирджинией следовали близнецы, коих обычно называли «Звезды и Полосы», ибо они зачастую нарывались на порку. Мальчишки были восхитительны и, за исключением достойного посланника, являли собою единственных в семействе подлинных республиканцев.

Поместье Кентервиль располагается в семи милях от ближайшей железнодорожной станции в Эскоте; потому господин Отис телеграфировал, дабы прислали линейку, и семейство с воодушевлением тронулось в путь. Стоял очаровательный июльский вечер, воздух тончал от аромата сосен. То и дело слышали Отисы, как вяхирь размышляет вслух о своем сладкоголосье, или подмечали блестящую грудку фазана в шелестящих зарослях папоротников. Белочки поглядывали с буковых ветвей на проезжающих путников, а кролики улепетывали подлеском и мшистыми кочками, задрав белые хвостики. Когда же семейство въехало на аллею Кентервиля, небо внезапно затянуло облаками, повсюду воцарилась удивительная неподвижность, над головами безмолвно пролетела большая стая грачей, и, не успели путешественники войти в дом, упали первые крупные капли дождя.

На ступенях встречала их старуха, опрятно облаченная в черный шелк, белый чепец и передник. То была госпожа Амни, экономка, за коей госпожа Отис, выполняя настоятельнейшую просьбу леди Кентервиль, согласилась оставить прежнюю должность. Госпожа Амни присела до земли в реверансе пред каждым по очереди членом семейства, выходившим из линейки, и в чудной старомодной манере молвила:

– Милости прошу в Поместье Кентервиль.

Вслед за нею Отисы миновали роскошный тюдоровский вестибюль и ступили в библиотеку – комнату длинную и низкую, коя отделана была черным дубом и в глубине являла взору большое витражное окно. Здесь они обнаружили накрытый к чаю стол и, сняв плащи, сели и приступили к чаепитию, а госпожа Амни им прислуживала.

Вдруг госпожа Отис заметила тусклое красное пятно на полу у самого камина и, совершенно не сознавая, что именно сие пятно означает, заметила госпоже Амни:

– Боюсь, тут что-то пролили.

– Да, мадам, – негромко отвечала старая экономка, – на этом месте пролита была кровь.

– Какой кошмар! – вскричала госпожа Отис. – Я не желаю видеть лужу крови в гостиной. Ее следует тотчас же удалить.

Старуха улыбнулась и отвечала столь же негромко и таинственно:

– Сие кровь леди Элеоноры де Кентервиль, убиенной на этом самом месте ее собственным мужем, сэром Саймоном де Кентервилем, в 1575 году. Сэр Саймон пережил супругу на девять лет, а затем неожиданно исчез при весьма загадочных обстоятельствах. Тела его так и не нашли, но повинный дух его по сей день обитает в Поместье. Лужей крови восторгаются толпы туристов и прочих посетителей; ее никак нельзя удалять.

– Какая ахинея! – воскликнул Вашингтон Отис. – «Лучший Растворитель Пинкертона и Совершенный Детергент» удалит его, не успеете глазом моргнуть. – И, прежде чем потрясенная экономка сообразила вмешаться, Вашингтон упал на четвереньки и принялся тереть пол некоей палочкой, каковая напоминала черный карандаш для глаз. Не прошло и нескольких секунд, как от кровавого пятна не осталось и следа. – Я знал, что «Пинкертон» с ним справится! – торжествующе провозгласил Вашингтон и оглядел восхищенное семейство; но не успел он промолвить эти слова, ужасная вспышка молнии осветила мрачную комнату, устрашающий громовой раскат заставил Отисов вскочить, а госпожа Амни лишилась чувств.

– Какой чудовищный климат! – невозмутимо отметил американский посланник, закуривая обрезанную сигару. – Полагаю, старая страна до того перенаселена, что приличной погоды на всех не хватает. Эмиграция – единственное, что спасет Англию; я всегда придерживался этого мнения.

– Дражайший мой Хирам, – сказала госпожа Отис, – что нам делать с женщиной, коя лишается чувств?

– Выставь ей счет за халатность, – отвечал посланник. – В дальнейшем она будет за чувствами присматривать.

Не прошло и нескольких мгновений, и госпожа Амни, разумеется, очнулась. Не приходилось, впрочем, сомневаться, что она весьма расстроена; она сурово предупредила господина Отиса, дескать, тому следует готовиться, ибо вскорости на дом обрушатся напасти.

– Я своими глазами видела такое, сударь, – молвила она, – от чего у любого христианина волосы встанут дыбом; много-много ночей не сомкнула я глаз, ибо здесь творились ужасающие вещи.

Однако господин Отис и его жена тепло заверили бесхитростную душу, что привидений не боятся, и, призвав благословение Божье на головы новых хозяина и хозяйки, а равно уговорившись о повышении жалованья, старая экономка заковыляла к себе.

2

Всю ночь бушевала гроза, однако ничего примечательного не случилось. Впрочем, наутро, когда все спустились к завтраку, ужасное кровавое пятно вновь красовалось на полу.

– Вряд ли тому виною «Совершенный Детергент», – молвил Вашингтон. – Я его к чему только не применял. Очевидно, сие дело рук привидения.

Итак, он снова стер пятно, однако на второе утро оно явилось опять. Явилось и на третье, хотя ночью библиотека пребывала запертой лично господином Отисом, кой отнес ключ наверх. Теперь все семейство живо заинтересовалось происходящим; господин Отис заподозрил, что, отрицая существование привидений, пал жертвою чрезмерной безапелляционности, госпожа Отис выразила желание вступить в Парапсихологическое общество, а Вашингтон составил длинное письмо господам Майерсу и Подмору[2] касательно Стабильности Кровяных Пятен в контексте преступной деятельности. В ту же ночь всякие сомнения относительно объективного существования фантомных явлений улетучились навсегда.

День стоял теплый и солнечный; к вечеру все семейство отправилось прокатиться по холодку. Вернулись они лишь к девяти вечера и легко отужинали. Беседа никоим образом не касалась привидений, и потому вовсе не возникали основополагающие условия восприимчивого предвкушения, кои столь часто предшествуют сверхъестественным явлениям. За столом, как впоследствии узнал я от господина Отиса, обсуждались такие характерные для культурных американцев из высших слоев общества темы, как безмерное превосходство госпожи Фэнни Давенпорт как актрисы над Сарой Бернар;[3] трудности обретения зеленой кукурузы, гречишных оладий и мамалыги даже в лучших английских домах; важнейшая роль Бостона в развитии мирового духа; преимущества системы багажных квитанций при пользовании железнодорожным сообщением и сладость нью-йоркского акцента в сравнении с тягучестью лондонской речи. Ни единого упоминания нематериальных явлений не прозвучало за столом, а равно – ни малейшего намека на сэра Саймона де Кентервиля. В одиннадцать вечера семейство разошлось по комнатам, и спустя полчаса были погашены все лампы. Через некоторое время господин Отис был пробужден загадочным шумом за дверью в коридоре. Шум походил на лязг металла и словно бы приближался с каждой секундою. Господин Отис поднялся, чиркнул спичкой и глянул на часы. Ровно час ночи. Господин Отис сохранял спокойствие; он пощупал пульс, каковой отнюдь не оказался лихорадочным. Загадочный шум продолжался, а вместе с ним отчетливо слышались шаги. Господин Отис надел шлепанцы, изъял из несессера продолговатую склянку и распахнул дверь. В тусклом лунном свете пред собою узрел он старика ужасной наружности. Глаза старика были красны, как горящие угли; длинные седые волосы падали на плечи спутанными прядями; одеянье его, весьма старинного покроя, было измарано и изорвано, а с запястий и лодыжек свисали тяжелые и проржавленные кандалы.

– Дражайший мой сударь, – молвил господин Отис, – я вынужден настоятельно просить вас смазать эти ваши цепи и с этой целью принес вам флакончик смазки «Таммани – Восходящее Солнце». Утверждается, что она крайне действенна по первом же применении, о чем повествуют на ярлыке несколько отзывов наиболее видных духовных пастырей моей родины. Я оставлю его здесь вместе со свечами и с наслаждением предоставлю вам еще, буде вы испытаете потребность. – С этими словами посланник Соединенных Штатов поставил склянку на мраморный столик, закрыл за собою дверь и отошел ко сну.

На минуту кентервильское привидение застыло в объяснимом негодовании; затем, яростно швырнув склянку на гладкий пол, полетело по коридору, исторгая замогильные стоны и испуская устрашающее зеленое свечение. Однако, едва достигло оно вершины громадной дубовой лестницы, распахнулась дверь, появились две фигурки в белых сорочках, и мимо призрачной головы просвистела подушка! Совершенно очевидно было, что время поджимает, а потому, спешно воспользовавшись переходом в Четвертое Измерение Пространства как методом побега, призрак испарился сквозь деревянную стенную обшивку, и в доме стало тишайшего тише.

Достигнув скромных тайных покоев в левом крыле, призрак оперся на лунный луч, дабы отдышаться, и попытался осмыслить свое положение. Ни единого раза на протяжении блестящей и непрерывной трехсотлетней карьеры не оскорбляли его столь гнусно. Он вспомнил вдовствующую герцогиню, кою довел до припадка, когда стояла она, обряженная в кружева и брильянты, пред зеркалом; четырех горничных, кои впали в истерику, едва он всего лишь ухмыльнулся им сквозь портьеры в одной из свободных спален; приходского священника – призрак задул его свечу, когда тот за полночь возвращался из библиотеки, и с тех пор священник, идеальный мученик нервных заболеваний, пребывал на попечительстве сэра Уильяма Галла;[4] и старую мадам де Тремуйяк, каковая, пробудившись рано утром и увидев скелет, сидевший в кресле и читавший ее дневник, шесть недель оставалась прикована к постели мозговою горячкою, а по выздоровлении примирилась с Церковью и порвала с этим отъявленным скептиком мсье де Вольтером. Припомнил он ужасную ночь, когда в гардеробной нашли порочного лорда Кентервиля – тот подавился бубновым валетом, кой оказался засунут ему в глотку; испуская дух, лорд сознался, что посредством этой самой карты обжулил Чарлза Джеймса Фокса[5] на 50 тысяч фунтов стерлингов у «Крокфорда», и поклялся, что привидение вынудило его карту сию проглотить. Множество великих достижений вновь припомнились ему: от дворецкого, кой застрелился в буфетной, поскольку увидел зеленую руку, стучащую в окно, до красотки леди Статфилд, коя принуждена была день и ночь носить черную бархатку на шее, дабы скрыть отметины пяти пальцев, горевшие на белой коже, и в конце концов утопилась в пруду с карпами, располагающемся на оконечности Королевской аллеи. С воодушевленной самовлюбленностью истинного художника перебирал он наиславнейшие свои публичные выступления и горько улыбался, вспоминая последнее свое явленье в «Рубиновом Рубене, или Задушенном дитяти», свой debut в «Костлявом Бэзиле, Кровопийце из Бэксли» и furore, кой он произвел как-то раз одиноким июньским вечером, всего лишь сыграв в кегли собственными костями на площадке для лаун-тенниса. И в финале такой биографии какие-то придурочные современные америкашки заявляются сюда, всучивают ему смазку «Восходящее Солнце» и пуляют ему в голову подушками! Сие решительно невыносимо. Кроме того, за всю историю ни с одним призраком не обходились подобным манером. Итак, призрак Кентервиля вознамерился отомстить и до самой зари пребывал погружен в глубокие раздумья.

3

Наутро, собравшись за завтраком, семейство Отис обсудило привидение с некоторой долей пространности. Посланник Соединенных Штатов был, естественно, слегка раздосадован, обнаружив, что подарок его отвергнут.

– Я не желаю, – сказал он, – причинить какую бы то ни было пагубу личности привидения и должен сказать, что, принимая в расчет продолжительность жизни его в сем доме, я так себе мыслю, вовсе невежливо кидаться в него подушками. – Весьма справедливое замечание, кое, полагаю своим долгом с прискорбием сообщить, близнецы встретили взрывом хохота. – С другой же стороны, – продолжал господин Отис, – если оно упорно отказывается применять смазку «Восходящее Солнце», мы вынуждены будем изъять у него цепи. Совершенно невозможно спать, когда под дверью спальни подобный тарарам.

Остаток недели, впрочем, их никто не беспокоил, и вниманье к себе привлекало лишь неизменное возобновленье кровавого пятна на полу в библиотеке. Сие обстоятельство было крайне странно, поскольку дверь во все времена запиралась господином Отисом, а окна плотно закрывались решетками. Хамелеоновый окрас пятна также вызывал немало дискуссий. Порою с утра пятно было тускло-красным, почти как красная охра, затем цвета киновари, затем густо-пурпурным, а однажды, когда семейство сошло для общей молитвы согласно простым обрядам Свободной американской реформированной епископальной церкви, пятно явилось им изумрудно-зеленым. Сии калейдоскопические перемены, естественно, сильно развлекали все собрание, и Отисы ежевечерне делали ставки на завтрашний цвет. Не смеялась одна лишь юная Вирджиния, каковая по некоей неизъяснимой причине всякий раз немало пугалась при виде кровавого пятна и едва не закричала в то утро, когда пятно оказалось цвета изумрудной зелени.

Второе явленье призрака случилось воскресною ночью. Вскоре после того, как все расположились спать, семейство внезапно было напугано устрашающим грохотом, донесшимся из вестибюля. Сбежав вниз, Отисы обнаружили, что от постамента отделились и рухнули на каменный пол внушительные старинные латы, а кентервильское привидение сидит в высоком кресле, с гримасою острейших мук потирая колени. Близнецы, захватившие свои игрушечные ружья, не замедлили выстрелить в привидение двумя шариками, явив меткость, каковая достигается лишь длительными и старательными упражнениями на преподавателе чистописания, а посланник Соединенных Штатов наставил на привидение револьвер и призвал, согласно калифорнийскому этикету, поднять руки вверх! С воплем ярости призрак взмыл над креслом и пронесся сквозь присутствующих подобно туману, по пути затушив свечу Вашингтона Отиса и оставив всех в кромешной тьме. Достигнув вершины лестницы, призрак взял себя в руки и вознамерился исторгнуть свой прославленный раскат демонического хохота. Сей прием он не раз находил весьма пользительным. Поговаривали, что этот хохот во мгновение ока заставил поседеть парик лорда Рэйкера, и достовернейше известно, что благодаря сей призрачной манере три французские гувернантки леди Кентервиль подали прошенья об увольнении, не проработав и месяца. Итак, призрак издал наиужаснейший хохот, отзвуками зазвенели старые сводчатые потолки, но не успело стихнуть пугающее эхо, как растворилась дверь и в светло-голубом пеньюаре вышла госпожа Отис.

– Я боюсь, вы решительно нездоровы, – молвила она. – Я принесла вам флакон тинктуры доктора Добелла. Если страдаете несварением, лучше средства и сыскать нельзя. – Призрак грозно уставился на нее и тут же принялся готовиться к перевоплощению в крупного черного пса – талант, кой по праву снискал ему славу и, по мнению семейного врача, спровоцировал неизлечимое слабоумие дядюшки лорда Кентервиля, достопочт. Томаса Хортона. Надвигающиеся шаги, однако, вынудили призрака отступиться от лютой миссии, так что он ограничился слабым свеченьем и с низким кладбищенским стоном исчез, едва к нему подбежали близнецы.

Очутившись в своих покоях, призрак совершенно лишился самообладания, поддавшись весьма гомерической ажитации. Вульгарность близнецов и вопиющий материализм госпожи Отис объяснимо раздражали его до крайности, однако поистине огорчило то, что он не смог надеть рыцарские доспехи. Он рассчитывал, что даже современных американцев поразит зрелище Видения в Кольчуге – хотя бы, если нет иных резонов, из уважения к их национальному поэту Лонгфелло[6], над чьими прелестными изысканными сочинениями он и сам просибаритничал немало томительных часов, когда Кентервили проживали в городе. И в довершение всего, то были его собственные доспехи. На Кенилвортском турнире он щеголял в них с успехом и получил за них высочайший комплимент от самой Королевы-Девственницы[7]. Однако же, едва призрак облачился в доспехи, бремя огромного нагрудника и стального шлема совершенно его одолело, и он тяжело рухнул на каменный пол, жестоко ободрав коленки и разбив костяшки на правой руке.

Вслед за этим несколько дней он тяжело болел и почти не выходил из покоев – разве что поддерживать должное состояние кровавого пятна. Однако, тщательнейшим манером следя за собою, он оправился и вознамерился предпринять третью попытку напугать посланника Соединенных Штатов и его домашних. Явление призрак назначил на пятницу, 17 августа, и почти весь день изучал свой гардероб, остановившись в конце концов на большой обвислой шляпе с красным пером, саване с бахромою на запястьях и шее и проржавевшем кинжале. Под вечер накатила яростная гроза с дождем, и ветер был столь силен, что в старом доме тряслись и дребезжали все окна и двери. Как раз такую погоду призрак предпочитал всем прочим. Генеральный план его был таков. Он потихоньку проберется в комнату Вашингтона Отиса, встанет в изножье кровати, побормочет и под неспешную музыку трижды пырнет себя кинжалом в горло. На Вашингтона призрак затаил особую обиду, будучи прекрасно осведомлен о том, что именно Вашингтон завел привычку удалять знаменитое кентервильское кровавое пятно посредством «Пинкертонова Совершенного Детергента». Доведя беспечного и безрассудного юнца до состояния крайнего ужаса, призрак отправится в комнату, занимаемую посланником Соединенных Штатов и его женой, где возложит склизкую руку на лоб госпожи Отис, нашептывая на ухо ее дрожащему супругу страшные тайны склепа. Относительно юной Вирджинии призрака обуревали сомнения. Она никоим образом ни разу его не оскорбила, была красива и нежна. Пары замогильных стонов из гардероба, полагал он, будет более чем достаточно, а если стоны ее не разбудят, можно сцапать стеганое покрывало сотрясаемыми в параличе пальцами. Что касается близнецов, призрак был полон решимости преподать им урок. Первым делом он, разумеется, сядет им на грудь, дабы произвести удушающее впечатление ночного кошмара. Затем, поскольку кровати их стоят рядом, он будет стоять меж ними, приняв облик зеленого ледяного мертвеца, пока страх не парализует безобразников, и, наконец, скинет саван и поползает по детской, светясь выбеленными костями и вращая глазом, в духе «Дурака Даниэля, или Самоубийственного Скелета», role, в коем он не раз выступал весьма эффектно и кой он полагал ровней его знаменитой роли в «Маньяке Мартине, или Маскарадной Мистерии».

В половине одиннадцатого призрак услышал, как семейство отправляется почивать. Некоторое время призрачный покой тревожили дикие взрывы визгливого хохота в спальне близнецов – те, очевидно, с беззаботным веселием школьников развлекались перед отходом ко сну, – однако в четверть двенадцатого дом замер, и, едва минула полночь, призрак отправился на вылазку. Сова стучала в оконное стекло, ворон каркал на древнем тисе, а ветер, точно заблудшая душа, бродил, завывая, по дому; однако семейство Отис пребывало погружено в сновиденья, не сознавая, что обречено, и в шум дождя и грозы вплетался мерный храп посланника Соединенных Штатов. Тихонько, со злобной улыбкою на сморщенных жестоких устах, выступил призрак из стенной панели, и луна закрыла лицо свое облаком, когда крался он мимо эркера, где в золоте и лазури запечатлены были его собственный герб и герб убиенной им жены. Вперед скользил он, злонравной тени подобный, и сама темнота, кою он миновал, презирала его. Однажды ему почудилось, будто что-то вскрикнуло, и он замер; но то лишь собака залаяла на Красной Ферме, и призрак продолжил путь, бормоча странные заклинания, дошедшие до наших времен из шестнадцатого столетия, и то и дело взмахивая ржавым клинком в полуночном мраке. Наконец призрак достиг поворота, за коим коридор вел к спальне бессчастного Вашингтона. На миг призрак остановился; ветер раздувал его длинные седые пряди, нелепыми и причудливыми складками выворачивая безымянный ужас мертвецкого савана. Затем часы пробили четверть, и призрак понял, что момент настал. Он усмехнулся про себя и свернул за угол; но в ту же секунду с жалким воплем ужаса упал и спрятал побледневшее лицо свое в длинных костлявых ладонях. Пред ним возвышалось ужасное видение, бездвижное, точно резное чучело, и чудовищное, как сон безумца! Голова его была плешива и глянцевита; лицо кругло, жирно и бело; жуткий хохот будто скрутил черты его в вечную ухмылку. Из глаз видения устремлялись лучи алого света, рот был колодцу подобен, что полон огня, и жуткое одеянье, что было сродни одеянию самого призрака, безмолвными снегами облачало титаническую фигуру. На груди его болталась афиша со странными письменами, старинными буквами – некий постыдный список, вероятно, некая летопись страшных грехов, некая ужасающая опись преступлений, а в правой руке держал он блистающую сталью кривую саблю.

Никогда прежде не видев привидений, призрак, естественно, перепугался ужасно и, второй раз мельком глянув на кошмарный фантом, бежал в свои покои – он мчался по коридору, путаясь в длинных полах савана, и наконец выбросил проржавленный кинжал в посланниковы ботфорты, где оружие поутру обнаружил дворецкий. В уединении своих апартаментов призрак рухнул на жалкое ложе и прикрыл лицо покрывалом. Спустя некоторое время, однако, доблестный дух Кентервиля возобладал, и призрак вознамерился пойти и побеседовать с другим привидением, едва забрезжит день. Итак, едва заря серебром коснулась холмов, он вернулся туда, где впервые увидал устрашающий фантом, рассуждая, что, в конечном итоге, два призрака лучше, чем один, и при споспешествовании своего нового друга ему удастся поквитаться с близнецами наверняка. Но ужасное зрелище предстало его взору, едва достиг он цели. Очевидно, что-то приключилось с видением, ибо свет начисто исчез из пустых глазниц, блистающая сабля выпала из руки, и фантом нарочитым и неудобным манером привалился к стене. Призрак ринулся к нему, обхватил руками, и тут, к его ужасу, голова фантома соскользнула и покатилась по полу, тело рухнуло, в руках призрака осталась белая канифасовая прикроватная занавесь, а к ногам упали кухонный секач, половая щетка и выдолбленная репа! Не в силах постичь сию таинственную трансформацию, призрак в лихорадочной спешке схватил афишу и в сером утреннем зареве прочел устрашающие слова:

ПРI3РАКЪ ОТIСОВЪПодлiнная и орiгiнальная жуть. Остерегайтесь подделокъ. Все прочiя фальшивка.

Ужасный обман предстал его взору. Его перехитрили, запутали, одурачили! Засверкал древний кентервильский взор; призрак заскрипел беззубыми деснами и, воздев иссохшие руки, поклялся, как живописно выражаются приверженцы старинной школы, что, едва шантеклер продудит дважды в веселый свой рог, начнутся дела кровавые, и неслышною поступью зашагает по дому Смертоубийство.

Не успел он закончить ужасную свою клятву, на красной черепичной крыше далекой усадьбы закукарекал петух. Призрак издал долгий, тихий, злобный смех и стал ждать. Час за часом ждал он, но петух, руководствуясь некими неизъяснимыми резонами, кукарекать отказывался. Наконец, в половине восьмого, прибытие горничных вынудило призрака оставить свой страшный пост, и он побрел к себе, размышляя о напрасной надежде своей и расстроенных ковах[8]. Затем он пролистал несколько книг о древнем рыцарстве, к каковым питал глубокую склонность, и обнаружил, что всякий раз, когда клятва произносилась, шантеклер неизменно кукарекал дважды.

– Дьявол забери несносную птицу, – пробормотал он. – Бывали у меня деньки, когда я забил бы крепкое свое копье ему в глотку и заставил бы кукарекать до смертной агонии!

С этими словами он улегся в уютный свинцовый гроб и пробыл там до вечера.

4

Назавтра кентервильский призрак был весьма слаб и утомлен. Сказывались ужасные волненья прошедшего месяца. Нервы призрака были напрочь расшатаны, и вздрагивал он при малейшем шуме. Пять дней не выходил он из своих покоев и наконец решил бросить затею с кровавым пятном в библиотеке. Если семейство Отис не желает пятна, оно пятна явно не заслуживает. Совершенно очевидно, что это люди, принадлежащие низкому, материальному плану бытия, абсолютно не способные постичь символическую ценность эстетических явлений. Призрачные виденья, а также создание астральных тел – разумеется, вопрос совершенно иной и вообще-то призраку неподвластный. Его священный долг – единожды в неделю являться в коридоре и бормотать из большого эркерного окна каждые первую и третью среду месяца, и он не находил способа достойно избежать сих обязанностей. Жизнь его полнилась злом, это правда, но, с другой стороны, в вопросах, касающихся сверхъестественного, он выказывал предельную добросовестность. Итак, еще три субботы он, как обычно, курсировал по коридору между полуночью и тремя часами, принимая все возможные меры предосторожности, дабы не быть услышанным либо увиденным. Он снимал сапоги, как можно легче ступал по старым изъеденным червями половицам, носил большую черную мантию из бархата и старательно смазывал кандалы «Восходящим Солнцем». Должен заметить, что с сей последней мерой он примирился с немалым трудом. Тем не менее однажды вечером, когда семейство сидело за ужином, он проскользнул в спальню господина Отиса и забрал флакон. Поначалу он испытывал некоторое униженье, но впоследствии ему достало рассудка, дабы признать, что изобретение сие достойно похвал и до некоторой степени служит его целям. Однако, несмотря ни на что, ему не давали жить в мире. Бечева снова и снова натягивалась поперек коридора, и он спотыкался об нее во мраке, а однажды, будучи облачен для роли в «Черном Исааке, или Охотнике из леса Огли», он пережил жестокое падение, проехавшись на масляной горке, каковую близнецы соорудили между Гобеленной залой и вершиной дубовой лестницы. Сие оскорбленье так разъярило призрака, что он вознамерился один-единственный последний раз защитить свое достоинство и общественное положение и ближайшей же ночью навестить дерзких малолетних итонцев, сыграв своего знаменитого персонажа из «Развеселого Руперта, или Безголового Барона».

В этом облике он не являлся более семидесяти лет – с тех самых пор, как посредством его до того перепугал хорошенькую леди Барбару Модиш, что она внезапно разорвала помолвку с дедушкой нынешнего лорда Кентервиля и бежала в Гретна-Грин[9] с красавцем Джеком Кэслтоном, заявив, что ничто на свете не заставит ее выйти замуж за члена семейства, кое позволяет столь ужасному фантому в сумерках разгуливать по террасе. Бедный Джек впоследствии был застрелен лордом Кентервилем на дуэли на Уондзвортском выгоне, а леди Барбара, не прошло и года, умерла от разбитого сердца в Танбридж-Уэллз, так что успех был, как ни крути, оглушительный. Костюм, однако, требовал крайне сложного «грима», если мне позволено использовать подобное театральное выражение применительно к одной из величайших загадок сверхъестественного или, если обратиться к более научному термину, сверхчувственного мира, и на подготовку у призрака ушло добрых три часа. В конце концов все было готово, и собственная наружность доставила призраку глубочайшее наслаждение. Высокие кожаные наезднические сапоги, кои полагались к костюму, были ему слегка великоваты, и он разыскал лишь один из двух седельных пистолетов, но в целом был вполне удовлетворен и в четверть второго выплыл из деревянной стенной панели и прокрался по коридору. Достигнув комнаты, населяемой близнецами, коя, должен отметить, называлась Синяя Спальня по причине окраса ее прикроватных пологов, он обнаружил, что дверь слегка приоткрыта. Желая явиться на сцену эффектно, он распахнул дверь, и тяжелый кувшин с водою рухнул прямо на него, промочив до нитки и пролетев в какой-то паре дюймов от его плеча. В ту же самую секунду он расслышал сдавленный визг и хохот, проистекавшие из-под полога кровати. Потрясение для нервной системы оказалось столь велико, что призрак, поспешая изо всех сил, ретировался в свои покои и весь следующий день провалялся с жестокой простудою. Утешал его единственно тот факт, что он не прихватил с собою голову, ибо, поступи он иначе, последствия могли бы оказаться весьма серьезными.

Отныне он вовсе отказался от надежды когда-либо напугать сие грубое американское семейство и, как правило, ограничивался прогулками по коридорам в шлепанцах, плетенных из тесьмы, повязав на горло толстый красный шарф из опасения пред сквозняками и вооружившись небольшой аркебузой на случай, если близнецы вновь решат атаковать. Последний удар, который ему нанесли, пришелся на 19 сентября. Он спустился по лестнице в парадный вестибюль, будучи уверен, что хотя бы там его не тронут, и развлекался, отпуская замечания сатирического характера в адрес больших литографий работы Сарони[10], кои изображали посланника Соединенных Штатов и его жену и заменили собою портреты семейства Кентервилей. Призрак просто, однако со вкусом, облачился в длинный саван, испятнанный кладбищенской плесенью, подвязал челюсть желтой льняною лентой и держал в руке небольшой фонарь и лопату могильщика. По сути, он оделся в костюм персонажа из «Непогребенного Ионы, или Трупокрада из Чертсийских Конюшен», одной из наиболее замечательных своих ролей, кою Кентервили вспоминают по сей день и имеют на то все мыслимые резоны, ибо коренилась она в их ссоре с соседом, лордом Раффордом. Было около четверти третьего ночи, и, насколько мог судить призрак, в доме все мирно спали. Но когда он направился в библиотеку, дабы посмотреть, остались ли следы кровавого пятна, две фигуры вдруг напрыгнули на него из темного угла, бешено замахали руками и рявкнули ему в ухо:

– БРЫСЬ!

Охваченный паникой, каковая, если принять во внимание обстоятельства, была оправдана целиком и полностью, он ринулся к лестнице, однако там его поджидал Вашингтон Отис с большой садовой помпой; таким образом, будучи окружен врагами со всех сторон и практически зажат в угол, призрак испарился через большой железный очаг, в коем, к счастью для него, не разводили огня, вынужден был пробираться домой трубами и дымоходами и прибыл в свои покои ужасно измаранный, истрепанный и в отчаянии.

После этого его не встречали ни в одной ночной вылазке. Близнецы несколько раз устраивали засады и усыпали ореховою скорлупой все коридоры к великой досаде родителей и слуг, но все было тщетно. Очевидно, чувства призрака были до того оскорблены, что показываться он более не намеревался. В результате господин Отис возобновил великие свои труды над историей Демократической партии, кою писал уже несколько лет; госпожа Отис организовала замечательный пикник, поразивший все графство; мальчишки предавались лакроссу, юкеру, покеру и прочим американским национальным играм; а Вирджиния каталась по тропинкам на пони, сопровождаемая молодым герцогом Чеширом, кой приехал в Поместье Кентервиль, дабы прогостить там всю последнюю неделю каникул. Все решили, что привидение ушло, и господин Отис даже отослал лорду Кентервилю письмо, в коем об этом поведал; лорд Кентервиль в ответ выразил величайшую радость в связи с подобной вестью и передал наилучшие пожелания достойной супруге посланника.

Отисы, впрочем, обманулись, ибо привидение оставалось в доме и, хоть и стало ныне едва ли не инвалидом, никоим образом не собиралось складывать оружие, в особенности когда услыхало, что среди гостей будет юный герцог Чешир, коего двоюродный дедушка лорд Фрэнсис Стилтон как-то раз поспорил на сотню гиней с полковником Карбери о том, что сыграет в кости с кентервильским призраком; наутро лорда нашли на полу в игорном салоне в столь беспомощно парализованном состоянии, что, хотя он дожил до глубокой старости, никогда не удавалось ему вымолвить что-либо, помимо «шестерка-дубль». В свое время история получила широкую огласку, хотя, разумеется, из уважения к чувствам двух благородных семейств предпринимались всевозможные попытки замалчивания; полное изложение всех обстоятельств, связанных с этим событием, вы найдете в третьем томе «Воспоминаний принца-регента и его друзей» лорда Тэттла. Призрак, естественно, жаждал продемонстрировать, что не лишился влияния на Стилтонов, с коими состоял в дальнем родстве: его племянник был женат en secondes noces[11] на сире де Балкли, от какового произошли, как всякому известно, герцоги Чеширы. Итак, он готовился явиться юному возлюбленному Вирджинии в прославленной роли из «Монаха-Вампира, или Бескровной Бенедиктины», представления столь ужасного, что старая леди Стартап, увидев его – каковое событие приключилось с нею в роковой день кануна Нового, 1765 года, – разразилась наипронзительнейшими визгами, излившимися в крещендо ужасного апоплексического удара, и скончалась три дня спустя, лишив наследства Кентервилей, бывших ее ближайшими родственниками, и оставив все средства своему лондонскому аптекарю. В последний миг, однако, ужас пред близнецами не дозволил привидению оставить свои покои, и юный герцог мирно спал под большим перистым пологом королевской опочивальни и грезил о Вирджинии.

5

Спустя несколько дней Вирджиния и ее кудрявый кавалер отправились прокатиться на луга Брокли, где юная госпожа Отис столь ужасно изорвала свой наряд, преодолевая ограду, что по возвращении домой предпочла подняться черной лестницей, дабы не быть замеченной. Пробегая мимо Гобеленной залы, дверь коей оказалась приоткрыта, Вирджиния решила, будто увидела кого-то внутри, и, полагая, что это служанка ее матери, порою приносившая сюда свою работу, заглянула, дабы попросить девушку починить наряд. Но каково же было ее удивление, когда в покоях узрела она самого Кентервильского Призрака! Он сидел у окна, глядя, как битое золото пожелтевших деревьев летит по ветру и обезумевшие красные листья танцуют на длинных дорожках. Голова его склонялась на ладонь, и весь его облик выражал крайнюю угнетенность духа. Столь покинутым, столь безнадежно поломанным выглядел он, что юная Вирджиния, поначалу решившая убежать и запереться в комнате, охвачена была жалостью и пожелала его утешить. Столь легок был ее шаг и столь глубока его меланхолия, что присутствие Вирджинии призрак заметил, лишь когда она заговорила.

– Мне вас так жаль, – молвила она. – Однако завтра мои братья возвращаются в Итон, и затем, если вы будете прилично себя вести, никто вас не обеспокоит.

– Сие несуразность – требовать от меня приличного поведения, – отвечал он, потрясенно оглянувшись на красивую девочку, рискнувшую к нему обратиться. – Совершеннейшая несуразность. Я должен лязгать кандалами, стонать в замочные скважины и ночами бродить по дому, если вы об этом. Такова единственная моя причина существовать.

– Это вовсе не причина существовать, и вы сами понимаете, что вели себя плохо. В первый день, когда мы приехали, госпожа Амни рассказала, что вы убили жену.

– Что ж, я и не отрицаю, – надулся Призрак, – но сие – чисто семейный вопрос и более никого не касается.

– Любого человека убивать очень дурно, – возразила Вирджиния, коя являла порою очаровательную пуританскую серьезность, подхваченную от какого-то древнего новоанглийского предка.

– Ой, вот этот дешевый пафос абстрактной этики я просто ненавижу! Моя жена была весьма некрасива, так и не научилась приемлемым образом крахмалить мой воротник и ни бельмеса не смыслила в стряпне. Я как-то раз подстрелил оленя в лесах Огли, великолепного годовалого самца – и знаете, в каком виде она подала его на стол? Впрочем, ныне сие не имеет значения, ибо все закончилось, и, мнится мне, со стороны ее братьев было не слишком любезно уморить меня голодом, хоть я жену и убил.

– Уморить вас голодом? О, господин Призрак, то есть сэр Саймон, вы голодны? У меня в коробке есть бутерброд. Хотите?

– Нет, благодарю, я теперь вовсе не ем; но все равно с вашей стороны это очень мило, и вы гораздо обходительнее, чем остальное ваше ужасное, грубое, вульгарное, бесчестное семейство.

– Прекратите! – вскричала Вирджиния, топнув ногою. – Это вы грубы, и ужасны, и вульгарны; а что касается бесчестности, вы стащили краски из моего ящика, чтобы подкрасить это дурацкое кровавое пятно в библиотеке, сами знаете. Сначала вы забрали красные, в том числе киноварь, и я больше не могла писать закаты, потом вы забрали изумрудную зелень и желтый крон, и, наконец, у меня остались только индиго и белила, ими возможно писать лишь сцены при луне, кои видеть крайне уныло и писать отнюдь не легко. Я на вас не ябедничала, хотя сердилась ужасно, и все это было совершенно абсурдно; это же неслыханно – кровь цвета изумрудной зелени!

– Ну в самом деле, – довольно кротко молвил Призрак, – а что мне оставалось? В нынешние времена очень сложно раздобыть настоящую кровь, а когда ваш брат заварил эту кашу с «Совершенным Детергентом», я, разумеется, не видел причин не пользоваться вашими красками. Что касается расцветки, то сие вопрос вкуса, и не более того: Кентервили, к примеру, обладают голубой кровью, голубейшей в Англии; но я знаю, вы, американцы, подобными вещами не интересуетесь.

– Вы об этом ничего не знаете; лучше бы вам эмигрировать и заняться самообразованьем. Мой отец счастлив будет организовать вам бесплатный проезд, и хотя духи любого рода облагаются высокой пошлиной, у вас не будет трудностей с таможней, поскольку все таможенники – демократы. А в Нью-Йорке вы будете пользоваться бешеным успехом. Я знаю множество людей, кои отдали бы сотню тысяч долларов, только бы заиметь дедушку, и еще больше – за семейного Призрака.

– Сомневаюсь, что мне понравится Америка.

– Ну еще бы – у нас нет ни руин, ни диковин, – саркастически подхватила Вирджиния.

– Нет руин? Нет диковин? – отвечал Призрак. – А как же военный флот и манеры?

– Приятного вечера; пойду умолять папочку подарить близнецам лишнюю неделю каникул.

– Молю вас, не уходите, госпожа Вирджиния! – вскричал он. – Мне так одиноко, я так несчастен; честное слово, я не знаю, что делать. Я хочу уснуть и не могу.

– Какая несуразица! Надо просто улечься в постель и задуть свечу. Порою очень трудно пребывать бодрствующей, особенно в церкви, но заснуть – проще простого. Даже младенцы это умеют, а они не слишком умны.

– Я не спал три сотни лет, – грустно молвил он, и прекрасные глаза Вирджинии изумленно распахнулись, – три сотни лет не спал я и ужасно устал.

Вирджиния посерьезнела, и губки ее задрожали, точно розовые лепестки. Она подошла к Призраку и опустилась на колени, глядя в его старое иссохшее лицо.

– Бедный, бедный Призрак, – прошептала она. – Неужели вам негде уснуть?

– Далеко-далеко, за сосновым лесом, – тихо и мечтательно отвечал он, – есть садик. Трава там растет высокая и мягкая, и светят большие белые звезды болиголова, и всю ночь там поет соловей. Всю ночь он поет, и холодная хрустальная луна смотрит вниз, и тисы простирают гигантские руки над спящими.

Глаза Вирджинии затуманились слезами, и она спрятала лицо в ладони.

– Сад Смерти – вы о нем говорите, – прошептала она.

– Да, Смерти. Как прекрасна, должно быть, Смерть. Лежать в мягкой бурой земле, над головою качаются травы; лежать и слушать тишину. Ни вчера, ни завтра. Забыть время, забыть жизнь, упокоиться с миром. Вы в силах мне помочь. Вы в силах открыть мне врата дома Смерти, ибо Любовь пребудет с вами, а Любовь сильнее Смерти.

Вирджиния вздрогнула, холодная дрожь охватила ее, и на несколько мгновений воцарилось молчание. Вирджиния словно пребывала в ночном кошмаре.

Затем Призрак вновь заговорил, и голос его был вздоху ветра подобен:

– Читали ль вы древнее пророчество на окне библиотеки?

– Ой, много раз, – отвечала девочка, вскинув голову. – Я его знаю наизусть. Оно написано странными такими буквами, трудно прочесть. Всего шесть строк:

Когда дева златая сорвет моленья
С греховных уст, изъеденных тленьем,
Когда слезы свои подарит дитя
И миндаль зацветет сотни лет спустя,
Тогда утихнет призрака вой,
И Кентервиль осенит покой.

Но я не понимаю, что это значит.

– Это значит, – грустно молвил он, – что вы должны плакать вместо меня о моих грехах, ибо нет у меня слез, и молиться вместо меня о моей душе, ибо нет у меня веры, и тогда, если вы всегда были милы, и добры, и нежны, Ангел Смерти смилостивится надо мною. Устрашающие тени явятся вам во мраке, и ужасные голоса станут шептать вам в уши, но не тронут они вас, ибо все силы Ада не в силах возобладать над чистотою ребенка.

Вирджиния не отвечала; Призрак заламывал руки, в диком отчаянии глядя на ее склоненную золотистую голову. Внезапно Вирджиния поднялась, очень бледная и со странным огнем в глазах.

– Я не боюсь, – твердо сказала она, – я попрошу Ангела смилостивиться над вами.

Слабо вскрикнув от радости, он поднялся с кресла, сжал ладонь Вирджинии и поцеловал, со старомодною грацией склонившись над ее рукой. Пальцы его были холодны как лед, а губы жгли, точно пламя, но Вирджиния не дрогнула, и Призрак повел ее сумеречной залою. На выцветшем зеленом гобелене вышиты были малюсенькие охотники. Трубили они в рога с кисточками и крошечными ручками махали на Вирджинию, дабы она уходила.

– Уходи, крошка Вирджиния! – кричали они. – Уходи!

Но Призрак крепче сжал ее руку, и Вирджиния закрыла глаза, дабы не видеть охотников. Ужасные звери с ящеричными хвостами и выкаченными глазами подмигивали ей с резной каминной полки и шептали:

– Берегись, крошка Вирджиния, берегись! Быть может, мы не увидимся боле.

Но Призрак скользил быстрее, и Вирджиния не слушала. Едва достигли они стены, остановился Призрак и пробормотал слова, коих Вирджиния не поняла. Она открыла глаза и увидела, что стена медленно тает, подобно дымке, и огромная черная пещера открывается взору. Жестоким холодом подуло на них, и что-то подергало Вирджинию за платье.

– Скорее, скорее! – вскричал Призрак. – Иначе будет поздно.

Через мгновенье деревянные панели сомкнулись за ними, и Гобеленная зала опустела.

6

Прошло минут десять, зазвонил колокол к чаю, и, поскольку Вирджиния не спустилась к столу, госпожа Отис послала за нею лакея. Вскоре лакей вернулся и сообщил, что госпожи Вирджинии нигде не нашел. Та имела обыкновение всякий вечер выходить в сад за букетом на стол, и потому госпожа Отис поначалу нимало не встревожилась, но когда пробило шесть, а Вирджиния не появилась, ее мать разволновалась не на шутку и послала мальчиков на поиски, а тем временем сама с господином Отисом обшарила все комнаты в доме. В половине седьмого мальчики вернулись и сообщили, что нигде не нашли и следа сестры. Все семейство теперь пребывало в ажитации и не знало, как поступить; тут господин Отис внезапно припомнил, что несколько дней назад дозволил цыганскому табору встать лагерем в парке. Посему в сопровождении старшего сына и двоих батраков он тотчас же отправился в низину Блэкфелл, где обитали цыгане. Юный герцог Чешир, от тревоги совершенно обезумевший, умолял позволить и ему пойти, однако господин Отис не позволил, опасаясь вероятной потасовки. Прибыв на место, он, однако, обнаружил, что цыгане ушли; совершенно очевидно было, что уход их оказался весьма внезапен: костер еще горел, а на траве валялись какие-то миски. Отослав Вашингтона и двух батраков обыскивать округу, господин Отис помчался домой и разослал телеграммы всем полицейским инспекторам графства, веля им отыскать девочку, кою похитили бродячие цыгане. Затем он велел седлать лошадь и, едва ли не силою усадив жену и троих детей обедать, вместе с конюхом поскакал по дороге в Эскот. Не успел он, впрочем, одолеть и пары миль, как услышал за спиною галоп и, обернувшись, увидел юного герцога, что скакал на своем пони, лицом очень красный и без шляпы.

– Нижайше прошу меня извинить, господин Отис, – выдохнул мальчик, – но я не могу обедать, пока Вирджиния не нашлась. Пожалуйста, не сердитесь на меня; если бы вы позволили нам обручиться в прошлом году, этой беды не случилось бы. Вы же не отошлете меня обратно? Я не могу уехать! Я никуда не уеду!

Посланник невольно улыбнулся, глядя на красивого юного шалопая, и был немало тронут привязанностью того к Вирджинии; потому, наклонившись с лошади, он любезно похлопал герцога по плечу и сказал:

– Что ж, Сесил, если вы не собираетесь возвращаться, полагаю, вам нужно ехать со мною, однако в Эскоте я должен раздобыть вам шляпу.

– Ой, да ну ее, эту шляпу! Мне нужна Вирджиния! – смеясь, вскричал юный герцог, и они помчались к железнодорожной станции.

Там господин Отис осведомился у начальника станции, не появлялся ли на платформе кто-нибудь, соответствующий описанию Вирджинии, но никаких вестей о ней не добился. Начальник станции, однако, предупредил коллег по всей железнодорожной линии и заверил господина Отиса, что искать девочку станут со всем возможным тщаньем; затем, купив юному герцогу шляпу у торговца, кой как раз запирал ставни, господин Отис направился в Бексли, деревню, расположенную милях в четырех от Эскота; посланнику рассказали, что Бексли – известное обиталище цыган, а поблизости имеется большой пустырь. В Бексли они подняли на ноги местного полицейского, но никаких сведений из него не исторгли и, изъездив весь пустырь, повернули к дому и добрались в Поместье около одиннадцати вечера, до смерти уставшие и практически убитые горем. Вашингтон и близнецы ждали их у ворот с фонарями, ибо аллею объяла кромешная тьма. Не обнаружилось ни малейшего следа Вирджинии. Цыган поймали на лугах Броксли, однако Вирджинии с ними не было, а свой внезапный уход они объяснили тем, что перепутали день открытия ярмарки в Чортоне и спешно помчались туда, боясь опоздать. Сами цыгане глубоко огорчились, узнав об исчезновении Вирджинии, ибо немало благодарны были господину Отису за разрешение встать лагерем на его земле; четверо из табора остались, дабы помочь в поисках. Протралили пруд с карпами, перевернули вверх дном все поместье – вотще. Было совершенно очевидно, что – во всяком случае, на сегодня – Вирджиния для них потеряна; и в глубочайшем унынии господин Отис и мальчики побрели в дом, а конюх следовал за ними, в поводу ведя двух лошадей и пони. В вестибюле они увидели толпу напуганных слуг; на диване в библиотеке лежала бедная госпожа Отис, почти лишившаяся рассудка от ужаса и тревоги, а старая экономка смачивала ей лоб кельнской водою. Господин Отис тут же настоял, чтобы жена поела, и распорядился относительно ужина для всей поисковой партии. Печальная то была трапеза: никто и слова не вымолвил, и даже близнецы сидели потрясенные и подавленные, ибо весьма привязаны были к сестре. Когда ужин окончился, господин Отис, невзирая на мольбы юного герцога, отослал всех спать, пояснив, что сегодня более ничего предпринять невозможно, а наутро он телеграфирует в Скотленд-Ярд, дабы немедленно прислали детективов. Как раз когда выходили они из столовой, башенные часы стали бить полночь, и с последним ударом все расслышали грохот и внезапный истошный вопль; ужасный раскат грома сотряс дом, мелодия неземной музыки поплыла в воздухе, стенная панель на вершине лестницы с шумом откинулась, и на площадку, очень бледная и белая, со шкатулочкой в руках, выступила Вирджиния. В следующий миг все кинулись к ней. Госпожа Отис страстно сжимала ее в объятиях, герцог душил яростными поцелуями, а близнецы исполняли вокруг сего собранья пляску войны.

– Боже милосердный! Дитя, где ты была? – вопросил господин Отис довольно сердито, полагая, что Вирджиния по-дурацки всех разыграла. – Мы с Сесилом объездили все графство в поисках тебя, а твоя мать испугалась до смерти. Никогда больше не устраивай подобных фокусов.

– Только Призраку! Только Призраку! – завизжали близнецы, скача вокруг.

– Дорогая моя, слава Богу, ты нашлась; никогда больше не оставляй меня, – шептала госпожа Отис, целуя дрожащее дитя и гладя спутанное золото ее волос.

– Папа, – тихо молвила Вирджиния, – я была с Призраком. Он мертв; ты должен пойти и посмотреть на него. Он был очень порочен, но взаправду жалеет о том, что натворил, а перед смертью он дал мне шкатулку с драгоценностями.

Вся семья в немом изумлении уставилась на Вирджинию, но та была весьма печальна и серьезна; повернувшись, она повела их сквозь отверстие в стенной обшивке узким тайным коридором, а Вашингтон следовал за сестрой со свечою, кою прихватил со стола. Наконец они подошли к огромной дубовой двери, усеянной ржавыми гвоздями. Когда Вирджиния коснулась ее, дверь на тяжелых петлях отворилась внутрь, и все очутились в келье со сводчатым потолком и единственным крошечным зарешеченным окошком. В стене торчали громадные железные кольца, а к ним прикован был костлявый скелет, кой натянул до предела цепи на каменном полу, длинными бесплотными пальцами словно тщась достать старомодный поднос и кувшин, что помещены были ровно вне пределов его досягаемости. В кувшине, по всей видимости, некогда была вода, ибо внутри его покрывала зеленая плесень. На подносе не осталось ничего, помимо горстки праха. Вирджиния встала на колени подле скелета и, сложив руки, принялась безмолвно молиться, а все прочие дивились зрелищу ужасной трагедии, тайна каковой была им явлена.

– Эй! – вдруг воскликнул один близнец, кой выглядывал из окна, пытаясь понять, в каком крыле дома они находятся. – Эй! Старое сохлое миндальное дерево зацвело. Я точно вижу цветы в лунном свете.

– Бог простил его, – серьезно молвила Вирджиния, подымаясь, и прекрасный свет осиял ее лицо.

– Вы сущий ангел! – вскричал юный герцог, обнял ее за шею и поцеловал.

7

Четыре дня спустя после вышеописанных любопытных событий, около одиннадцати вечера из поместья Кентервиль двинулась похоронная процессия. Катафалк тянули восемь черных лошадей, и у каждой на голове красовался большой пучок вислых страусовых перьев, а свинцовый гроб окутывало роскошное пурпурное покрывало, на коем золотом вышит был герб Кентервилей. Подле катафалка и карет шли слуги с зажженными факелами, и вся процессия смотрелась совершенно великолепно. Лорд Кентервиль, специально прибывший на похороны из Уэльса, был главным плакальщиком и сидел в первой карете вместе с юной Вирджинией. Затем ехали посланник Соединенных Штатов и его супруга, затем Вашингтон и три мальчика, а в последней карете ехала госпожа Амни. Все полагали, что она, поскольку боялась привидения более полувека, имеет право проводить его в последний путь. В углу церковного кладбища под старым тисом выкопали глубокую могилу; службу весьма эффектно провел преподобный Огастес Дампьер. Когда церемония завершилась, слуги, согласно древнему обычаю, соблюдаемому в семействе Кентервилей, потушили факелы, а когда гроб стали опускать в могилу, Вирджиния приблизилась и возложила на него большой крест, сплетенный из белых и розовых цветков миндаля. Едва она сделала это, луна выглянула из-за облака и залила церковный дворик безмолвным серебром, а в далекой роще запел соловей. Вирджиния вспомнила, как описывал призрак Сад Смерти, глаза ее затуманились слезами, и она ни слова не молвила по дороге домой.

Наутро перед отъездом лорда Кентервиля в город господин Отис побеседовал с ним относительно драгоценностей, кои призрак подарил Вирджинии. Драгоценности были совершенно великолепны, в особенности – ожерелье из рубинов старинной венецианской огранки, каковое являлось блестящим образчиком работы шестнадцатого века, и ценность их была столь высока, что господин Отис полагал до крайности неловким позволить дочери сей дар принять.

– Милорд, – молвил он, – я знаю, что в этой стране неотчуждаемость имущества применяется не только к земле, но равно и к пустякам, и мне кристально ясно, что драгоценности сии являются или должны являться фамильною собственностью вашего семейства. Таким образом, я должен просить вас забрать их с собою в Лондон и рассматривать как часть вашей собственности, возвращенной вам при неких странных обстоятельствах. Что касается моей дочери, она всего лишь дитя и, говорю с радостью, пока не являет ни малейшего интереса к подобному реквизиту праздной роскоши. Также мне было сообщено моею супругою – коя, должен отметить, отнюдь не профан в вопросах Искусства, ибо в детстве была осчастливлена привилегией несколько зим провести в Бостоне, – что сии ювелирные изделия обладают немалой денежной ценностью и, будучи проданными, принесут большую прибыль. С учетом сих обстоятельств, лорд Кентервиль, я уверен, вы сознаете, насколько невозможно мне позволить им оставаться во владении любого члена моего семейства; кроме того, подобные пустые безделицы и игрушки, пускай приемлемые или же необходимые для достоинства британской аристократии, будут совершенно неуместны среди тех, кто воспитан на суровых – и, я убежден, вечных – принципах республиканской простоты. Пожалуй, мне стоит упомянуть, что Вирджиния очень просила вас позволить ей сохранить шкатулку в память о вашем бессчастном, однако заблудшем предке. Поскольку шкатулка весьма стара, а следовательно, по большей части не подлежит починке, вы, вероятно, сочтете возможным выполнить просьбу моей дочери. Со своей стороны, должен признаться, я в немалой степени удивлен тем, что мое дитя выражает склонность к средневековью в любом обличье, и способен объяснить сие лишь тем обстоятельством, что Вирджиния родилась в одном из ваших лондонских предместий вскоре после того, как госпожа Отис вернулась из путешествия в Афины.

Лорд Кентервиль очень внимательно выслушал речь достойного посланника, то и дело дергая себя за седые усы, дабы скрыть невольную улыбку; когда господин Отис договорил, лорд сердечно пожал ему руку и молвил:

– Милостивейший государь, ваша очаровательная дочурка оказала моему невезучему предку сэру Саймону крайне важную услугу; я и мое семейство в огромном долгу перед нею за ее невероятное бесстрашие и мужество. Драгоценности, безусловно, принадлежат вашей дочери, и, ей-богу, если мне достанет бессердечия их отнять, подозреваю, не пройдет и пары недель, как порочный старик вновь вылезет из могилы и превратит мою жизнь в кромешный ад. Что касается фамильной собственности, ничто не является таковой, если не указано в завещании или иной официальной бумаге, а существование этих украшений до сего дня оставалось неизвестным. Уверяю вас, у меня на них не больше прав, нежели у вашего дворецкого, а когда юная госпожа Вирджиния подрастет, смею предположить, ей будет приятно носить красивые вещи. Кроме того, господин Отис, вы забываете, что по указанной цене купили и обстановку, и призрака; все, что принадлежало призраку, также перешло в вашу собственность, поскольку, чем бы ни бывал занят сэр Саймон в коридорах по ночам, с точки зрения закона он мертв, а вы приобрели его собственность.

Господин Отис был немало расстроен отказом лорда Кентервиля и умолял его переменить решение, однако добродушный пэр явил твердость, в конце концов уговорил посланника дозволить дочери сохранить дар призрака, и когда весною 1890 года юная герцогиня Чешир присутствовала в первой гостиной Королевы по случаю своей свадьбы, драгоценности ее стали поводом для всеобщего восхищенья. Ибо Вирджиния приняла титул – такова награда всех добрых американских девочек – и пошла под венец со своим юным возлюбленным, едва тот достаточно возмужал. Они были столь очаровательны и так сильно любили друг друга, что от этого брака пребывали в восторге все и каждый, за исключением старой маркизы Даблтон, каковая пыталась завлечь герцога в сети для одной из своих незамужних дочерей и ради сей цели дала не менее трех весьма затратных обедов, и, как ни странно, самого господина Отиса. Господин Отис был нежно привязан к юному герцогу лично, однако теоретически возражал против титулов и пребывал, если процитировать его собственные слова, «не лишен опасений, как бы в условиях подрывного влияния сибаритствующей аристократии не были забыты подлинные принципы республиканской простоты». Возражения господина Отиса, однако, были напрочь отметены, и, полагаю, когда шел он по проходу Святого Георгия, что на Гановер-сквер, с дочерью, коя опиралась на его руку, во всей Англии не нашли бы вы человека более гордого.

Когда завершился медовый месяц, герцог и герцогиня уехали в поместье Кентервиль и назавтра после приезда отправились днем на одинокое церковное кладбище подле соснового леса. Поначалу было немало разногласий относительно надписи на могильной плите сэра Саймона, но в конце концов решено было выгравировать лишь инициалы старого джентльмена и стихотворение с окна библиотеки. Герцогиня принесла великолепные розы, кои разбросала на могиле; постояв немного у надгробия, пара зашагала в разрушенный алтарь древнего аббатства. Там герцогиня села на упавшую колонну, а герцог возлег у ее ног, покуривая сигарету и глядя в прекрасные глаза жены. Внезапно отбросил он сигарету, схватил жену за руку и молвил:

– Не должно жене таить секреты от мужа, Вирджиния.

– Милый Сесил! Нет у меня от тебя секретов.

– Разумеется, есть, – с улыбкой отвечал он. – Ты никогда не рассказывала мне, что приключилось с тобою, когда была ты заперта вместе с привидением.

– Я никому не рассказывала, Сесил, – серьезно отвечала Вирджиния.

– Я знаю, но мне-то рассказать можешь.

– Умоляю тебя, Сесил, не спрашивай, я не могу тебе рассказать. Бедный сэр Саймон! Я в огромном долгу перед ним. Да, Сесил, не смейся, это правда. Он показал мне, что такое Жизнь, и что означает Смерть, и почему Любовь сильнее Жизни и Смерти.

Герцог поднялся и с великою нежностию поцеловал жену.

– Храни свой секрет, если мне достанется твое сердце, – прошептал он.

– Оно твое навечно, Сесил.

– А нашим детям ты когда-нибудь расскажешь, правда?

Вирджиния покраснела.

Из сборника «Счастливый принц»

Карлосу Блэкеру[12]

Счастливый принц

Ввышине над городом на огромном столпе воздвигли статую Счастливого Принца. Весь он сплошь был покрыт золотом высшей пробы, вместо глаз у него горели два ярких сапфира, и большой красный рубин сиял в рукояти его меча.

Все восхищались им безмерно.

– Он прекрасен, как флюгер, – отмечал один Городской Советник, желавший прослыть человеком с развитым художественным вкусом. – Только пользы от него поменьше, – прибавлял он, опасаясь, как бы люди не сочли его непрактичным, каковым он в действительности не был.

– Почему не можешь ты себя вести, как Счастливый Принц? – спрашивала сыночка благоразумная мать, если он плакал, желая луну с неба. – Счастливый Принц и не думает ни из-за чего плакать.

– Рад, что хоть кто-то в мире счастлив, – бормотал разочарованный человек, глядя на удивительную статую.

– Он похож на ангела, – говорили Приютские Сироты, выходя из собора в ярко-алых накидках и чистых белых передниках.

– А вы откуда знаете? – спрашивал Учитель Математики. – Вы же никогда не видали ангелов.

– Ах, мы видали – мы видали их в грезах, – отвечали дети, и Учитель Математики хмурился, взирая на детей весьма сурово, ибо детских грез не одобрял.

Как-то ночью пролетал над городом маленький Стриж. Его друзья полтора месяца назад улетели в Египет, а он остался, ибо влюблен был в прекраснейшую Осоку. Они познакомились весною, когда он гонялся над рекою за большой желтой бабочкой и так был очарован тонким станом Осоки, что остановился с нею побеседовать.

– Полюбить ли мне тебя? – спросил Стриж, склонный переходить к сути, не мешкая, и Осока низко ему поклонилась. Закружил подле нее Стриж, крылышками касаясь воды и пуская по ней серебристую рябь. Так он ухаживал, и это продолжалось все лето.

– На редкость нелепая привязанность, – чирикали прочие Стрижи. – У нее вовсе нет денег, а родственников – целая куча. – В самом деле, вся река заросла Осокой. Потом, когда наступила осень, все Стрижи улетели.

Когда они улетели, Стрижу стало одиноко; он начал уставать от своей дамы сердца.

– Она вечно молчит, – говорил он, – и, боюсь, она кокетка, ибо вечно флиртует с ветром. – И точно: всякий раз, когда задувал ветер, Осока весьма грациозно приседала в реверансе. – Она домоседка, тут уж не поспоришь, – продолжал он, – однако я склонен путешествовать, и жена моя, следовательно, тоже должна любить путешествия. Ты полетишь со мною? – наконец спросил он Осоку, но та покачала головой – слишком привязана была она к дому. – Ты водила меня за нос! – вскричал Стриж. – Я улетаю к Пирамидам. Прощай! – И с этими словами он улетел прочь.

Целый день летел Стриж и под вечер добрался до города.

– Где бы мне остановиться? – задумался он. – Надеюсь, город подготовился.

Потом он увидел статую на высоком столпе.

– Остановлюсь-ка я здесь, – вскричал он. – Великолепное место, и вокруг свежий воздух. – И он примостился меж ступней Счастливого Принца. – У меня золотая спаленка, – тихонько молвил Стриж сам себе; но едва сунул он голову под крыло, на макушку ему упала большая капля. – Как интересно! – воскликнул он. – На небе ни облачка, звезды чисты и ясны, а дождь тем не менее идет. Ужасный все-таки климат в этой северной Европе. Осока любила дождь, но это у нее исключительно из себялюбия.

Упала вторая капля.

– Что проку в статуе, если она не защищает от дождя? – сказал Стриж. – Поищу-ка я лучше дымоход с колпаком. – И он собрался улетать.

Но не успел он расправить крылья, упала третья капля. Стриж глянул вверх и увидел – ах! что же он увидел?

В глазах Счастливого Принца стояли слезы, слезы катились по золотым его щекам. Лицо Принца было столь прекрасно в лунном свете, что сердце Стрижа наполнилось жалостью.

– Ты кто? – спросил он.

– Я Счастливый Принц.

– И чего же ты ревешь тогда? – спросил Стриж. – Ты меня насквозь промочил.

– Когда я был жив и обладал человеческим сердцем, – отвечала статуя, – не знал я, что такое слезы, ибо жил во Дворце Сан-Суси[13], куда не допускаются печали. Днем играл я с друзьями в саду, а вечерами первым шел танцевать в Парадной Зале. Очень высокая стена окружала сад, но ни разу не спросил я, что находится за нею – так прекрасно было все, что меня окружало. Придворные звали меня Счастливым Принцем, и я был счастлив, если счастье составляют удовольствия. Так я жил и так умер я. И теперь, когда я мертв, меня поставили здесь, высоко-высоко, дабы видел я все уродство и все горести моего города, и хотя сердце у меня из свинца, ничего не остается мне – только плакать.

– Как? Он что, не сплошь золотой? – пробормотал Стриж себе под нос. Он был очень вежливый Стриж и не говорил гадостей вслух.

– Далеко-далеко, – тихо и мелодично продолжала статуя, – далеко-далеко на узкой улочке стоит бедный домик. Одно окно распахнуто, и в окно вижу я женщину, что сидит за столом. Ее лицо осунулось и похудело, у нее шершавые покрасневшие руки, все исколотые иголкой, ибо женщина эта – швея. К Придворному Балу вышивает она страстоцветы на атласном платье для прекраснейшей королевской фрейлины. В углу комнаты лежит в постельке больной маленький мальчик. У него лихорадка, он просит апельсинов. Его матери нечего дать ему, кроме речной воды, и потому горько плачет она. Стриж, Стриж, маленький Стриж, отнеси ей рубин с рукояти моего меча. Ноги мои вросли в пьедестал, я не сумею двинуться.

– Меня ждут в Египте, – отвечал Стриж. – Друзья мои летают над Нилом и беседуют с огромными лотосами. Скоро они отправятся почивать в гробнице великого Фараона. Лежит в разукрашенном гробу Фараон. Обернут он желтыми пеленами, умащен благовоньями. На шее у него ожерелье из бледно-зеленого нефрита, а руки его подобны увядшим листьям.

– Стриж, Стриж, маленький Стриж, – молвил Принц, – останься со мною на одну ночь, будь моим гонцом. Мальчику так хочется пить, а мать его так печальна.

– Мальчики мне, по-моему, не нравятся, – отвечал Стриж. – Летом, когда жил я на реке, были там двое жестоких мальчишек, мельниковы сыновья, – так они швырялись в меня камнями. Само собою, не попали ни разу – мы, стрижи, слишком хорошо летаем, а кроме того, я из рода, знаменитого своею юркостью. Но все равно – какое неуважение.

Однако Счастливый Принц был так печален, что маленький Стриж пожалел его.

– Тут ужасно холодно, – заметил Стриж, – но я останусь с тобою на ночь и буду твоим гонцом.

– Благодарю тебя, маленький Стриж, – отвечал Принц.

Итак, Стриж вынул большой рубин из рукояти меча и полетел над крышами города, держа рубин в клюве.

Миновал он башню собора, где замерли мраморные статуи ангелов. Миновал он дворец и услышал гомон танцев. Прекрасная девушка вышла на балкон со своим возлюбленным.

– Как удивительны звезды, – сказал ей возлюбленный, – и как удивительна сила любви!

– Надеюсь, платье мое будет готово к Торжественному Балу, – отвечала она. – Я велела вышить на нем страстоцветы, но швея так ленива.

Миновал Стриж реку и увидел фонари, что висели на мачтах судов. Миновал гетто и увидел старых евреев, что торговались друг с другом и взвешивали деньги на медных весах. Наконец прилетел он к бедному домику и заглянул внутрь. Мальчик в лихорадке метался на постели, а мать уснула – до того она устала. Внутрь запрыгнул Стриж и положил большой рубин на столе подле наперстка швеи. Потом тихонько закружил над мальчиком, крылышками обмахивая лоб его.

– Как прохладно! – сказал мальчик. – Должно быть, я поправляюсь. – И он погрузился в блаженный сон.

Стриж вернулся к Счастливому Принцу и обо всем рассказал.

– Весьма любопытно, – заметил Стриж. – Я теперь согрелся, а ведь так холодно.

– Это потому, что ты совершил добрый поступок, – сказал Принц. Тогда маленький Стриж задумался, а потом уснул. Раздумья всегда навевали на него сон.

На заре он полетел к реке и искупался.

– Какой замечательный феномен! – заметил Профессор Орнитологии, проходя по мосту. – Стриж посреди зимы! – И он написал об этом длинное письмо в местную газету. Все цитировали это письмо – столько было в нем никому не понятных слов.

– Сегодня полечу в Египет, – сказал Стриж, и душа его воспрянула в предвкушении. Он посетил все памятники в городе и долго-долго сидел на вершине колокольни. Куда бы ни полетел он, Воробьи чирикали и переговаривались: «Сколь изыскан этот путник!» – а потому Стриж наслаждался безмерно.

Когда взошла луна, полетел он к Счастливому Принцу.

– Будут у тебя поручения в Египет? – крикнул Стриж. – Я как раз отправляюсь.

– Стриж, Стриж, маленький Стриж, – молвил Принц, – останься со мною еще на одну ночь.

– Меня ждут в Египте, – отвечал Стриж. – Друзья мои завтра полетят ко Второму Порогу. Гиппопотамы лежат там в камышах, а на большом гранитном постаменте сидит бог Мемнон. Всю ночь смотрит он в небо, а едва засияет утренняя звезда, от радости единожды вскрикивает, а потом молчит. В полдень желтые львы спускаются к воде напиться. Глаза у них – точно зеленые бериллы, а за ревом их не слышно грохота порога.

– Стриж, Стриж, маленький Стриж, – молвил Принц, – далеко-далеко на окраине города я вижу юношу в мансарде. Он склоняется над столом, что завален бумагами, а рядом в стакане вянет букет фиалок. Волосы у юноши темны и жестки, губы красны, точно плод граната, а глаза его огромны и мечтательны. Он пытается дописать пьесу для Театрального Режиссера, но так замерз, что не в силах более писать. Не горит огонь в очаге, а от голода юноша слабеет.

– Я побуду с тобою еще одну ночь, – сказал Стриж, у которого было поистине доброе сердце. – Отнести ему еще один рубин?

– Увы! Нет у меня больше рубина, – отвечал Принц. – Глаза мои – вот и все, что у меня осталось. Они сделаны из редких сапфиров, кои привезены были из Индии тысячу лет назад. Вынь один сапфир, отнеси ему. Он продаст сапфир ювелиру, купит дров и закончит свою пьесу.

– Милый Принц, – сказал Стриж, – я не могу так поступить. – И он заплакал.

– Стриж, Стриж, маленький Стриж, – отвечал Принц, – сделай, как я велю.

И тогда Стриж вынул один глаз Принца и улетел в мансарду. Крыша была дырявая, так что попасть внутрь не составляло труда. Стриж нырнул в дыру и очутился в комнате. Юноша сидел за столом, обхватив голову руками, и потому не услышал трепета птичьих крылышек, а подняв голову, увидел прекрасный сапфир, что лежал на увядших фиалках.

– Меня начинают ценить! – вскричал он. – Это прислал некий преданный почитатель. Теперь я смогу закончить пьесу. – Юноша был очень счастлив.

Назавтра Стриж полетел к заливу. Стриж сидел на мачте большого корабля и смотрел, как моряки выгружают из трюма большие сундуки на канатах.

– Раз, два – взяли! – кричали они, когда появлялся очередной сундук.

– Я лечу в Египет! – закричал Стриж, но морякам было не до того. Когда взошла луна, Стриж полетел к Счастливому Принцу. – Я прилетел попрощаться, – крикнул он.

– Стриж, Стриж, маленький Стриж, – молвил Принц, – останься со мною еще на одну ночь.

– Зима на дворе, – заметил Стриж, – скоро пойдет холодный снег. В Египте солнце согревает пальмовые листья, а крокодилы валяются в грязи и лениво озираются. Друзья мои вьют гнезда в Храме Баальбека, розовые и белые голуби наблюдают за ними и воркуют друг с другом. Милый Принц, я должен тебя оставить, но я никогда тебя не забуду, а весной принесу тебе два прекрасных драгоценных камня взамен тех, что ты отдал. Рубин будет краснее розы алой, а сапфир – голубее морской пучины.

– На площади под нами, – отвечал Счастливый Принц, – стоит маленькая торговка спичками. Она уронила спички в канаву, и они все отсырели. Отец побьет ее, если не принесет она ему денег, и девочка плачет. У нее нет башмаков и чулок, голова ее непокрыта. Вынь другой мой глаз, отдай ей, и отец ее не побьет.

– Я останусь с тобою еще на одну ночь, – сказал Стриж, – но вынуть твой глаз не могу. Ты тогда совсем ослепнешь.

– Стриж, Стриж, маленький Стриж, – отвечал Принц, – сделай, как я велю.

Вынул Стриж другой глаз Принца и слетел вниз. Обогнул он торговку спичками и бросил драгоценный камень ей в ладошку.

– Какое чудесное стеклышко! – вскричала девочка и, смеясь, побежала домой.

Тогда Стриж вернулся к Принцу.

– Ты теперь слеп, – сказал Стриж, – поэтому я останусь с тобою навечно.

– Нет, маленький Стриж, – отвечал бедный Принц, – ты должен улететь в Египет.

– Я навечно останусь с тобою, – сказал Стриж и устроился спать меж ступней Принца.

Весь следующий день сидел он у Принца на плече и рассказывал ему истории о том, что видал в чужедальних странах. Поведал он Принцу о красных ибисах, что длинными шеренгами стоят по берегам Нила и клювами ловят карасей; о Сфинксе, что стар, как мир, живет в пустыне и знает все на свете; о купцах, что медленно шагают подле верблюдов своих, а в руках несут янтарные четки; о Короле Лунных Гор, что черен, как эбеновое дерево, и поклоняется большому кристаллу; о великом зеленом змее, что спит в пальме, а двадцать жрецов кормят его медовыми лепешками; и о пигмеях, что переплывают широкое озеро на больших плоских листьях и вечно воюют с бабочками.

– Милый маленький Стриж, – молвил Принц, – о поразительных чудесах рассказываешь ты, но поразительнее всего на свете страданья мужчин и женщин. Нет головоломки сложнее горя. Полети над моим городом, маленький Стриж, поведай мне о том, что увидишь.

И тогда Стриж полетел над великим городом и увидел, как веселятся в прекрасных домах своих богачи, а нищие сидят у ворот. Полетел он в темные проулки и увидел белые личики голодных детей, что безжизненно глядят на черные улицы. Под мостом два маленьких мальчика лежали в объятьях друг друга, пытаясь согреться.

– Как хочется есть! – говорили они.

– Нечего тут лежать! – закричал караульный, и дети побрели в дождь.

Вернулся Стриж и поведал Прекрасному Принцу о том, что увидел.

– Я покрыт золотом высшей пробы, – молвил Принц. – Сними его чешуйка за чешуйкой и раздай бедным; живые всегда полагают, будто золото их осчастливит.

Чешуйку за чешуйкой снимал Стриж золото высшей пробы, и наконец Счастливый Принц посерел и потускнел. Чешуйку за чешуйкой относил Стриж золото бедным, и детские личики расцветали, и смеялись дети, и играли на улицах.

– У нас теперь есть хлеб! – кричали они.

Затем начался снегопад, а вслед за снегопадом грянул мороз. Улицы стали точно из серебра, до того ярко они заблистали; длинные сосульки хрустальными клинками свешивались с карнизов, люди наряжались в меха, а маленькие мальчики надевали алые шапочки и катались на коньках по льду.

Бедный маленький Стриж мерз все сильнее, но не оставлял Принца – до того его полюбил. Подбирал Стриж крошки у двери пекарни, когда отвлекался пекарь, и пытался согреться, хлопая крылышками.

Но в конце концов понял он, что умирает. Ему еле хватило сил в последний раз взлететь к Принцу на плечо.

– Прощай, милый Принц, – прошептал он, – дозволь поцеловать тебе руку.

– Я рад, что ты все-таки отправляешься в Египет, маленький Стриж, – отвечал Принц, – ты и так чересчур задержался; однако поцелуй меня в уста, ибо я люблю тебя.

– Не в Египет отправляюсь я, – молвил Стриж. – Отправляюсь я во Дворец Смерти. Смерть ведь – брат Сна, не так ли?

И Стриж поцеловал Счастливого Принца в уста и замертво упал к его ногам.

В тот же миг странный треск раздался внутри статуи, будто что-то сломалось. То свинцовое сердце треснуло пополам. Морозы и впрямь стояли ужасающие.

Рано утром Мэр гулял внизу по площади в окружении Городских Советников. Проходя мимо столпа, он взглянул на статую.

– Боже правый! Как убого смотрится наш Счастливый Принц! – воскликнул он.

– В самом деле убого! – закричали Городские Советники, которые всегда соглашались с Мэром; и все они поднялись к статуе посмотреть.

– Рубин выпал из его меча, глаза исчезли, и он больше не золотой, – сказал Мэр. – Да он теперь вылитый побирушка!

– Вылитый побирушка, – согласились Городские Советники.

– Да к тому же у ног его дохлая птица валяется, – продолжал Мэр. – Надо бы издать указ, запрещающий птицам здесь подыхать. – И Городские Писари сделали пометки в тетрадках.

Посему статую Счастливого Принца сняли со столпа.

– Раз он больше не прекрасен, на кой черт он нам сдался, – отметил университетский Профессор Изящных Искусств.

Затем статую расплавили в печи, а Мэр провел совещание Городских Властей, дабы обсудить, как поступить с металлом.

– Надо, разумеется, отлить новую статую, – сказал Мэр, – на сей раз – мою.

– Мою, – согласился всякий Городской Советник, после чего все они перессорились. Насколько мне известно, ссорятся они по сей день.

– Вот как странно, – заметил мастер в литейной. – Это треснувшее свинцовое сердце не расплавляется в печи. Надо бы выбросить его. – И литейщики швырнули сердце в мусорную кучу, где лежал мертвый Стриж.

– Принесите мне два драгоценнейших предмета из города, – молвил Бог одному из Своих Ангелов; и Ангел принес ему свинцовое сердце и мертвую птицу. – Верный выбор, – одобрил Бог, – ибо в Райском саду моем вечно будет петь эта птичка, а в златом городе моем Счастливый Принц восславит меня.

Зарянка и Роза

– Она сказала, что станет танцевать со мною, если я принесу ей алых роз, – вскричал молодой Студент, – однако нет алых роз в моем саду.

Зарянка услыхала его из гнезда на дубе, выглянула из листвы и удивилась.

– Ни единой алой розы нет в саду моем! – вскричал Студент, и прекрасные глаза его наполнились слезами. – Ах, на каких мелочах зиждется счастье! Я прочел все, что написано мудрецами, и овладел всякою тайной философии, однако без алой розы жизнь моя – пустыня.

– Наконец-то вижу я поистине влюбленного, – молвила Зарянка. – Бесконечными ночами пела я о нем, хотя его не знала; бесконечными ночами рассказывала я о нем звездам, а теперь вижу его пред собою. Волосы его темны, как гиацинты, губы его красны, как роза, что желанна ему; но от страсти лицо его побледнело, как слоновая кость, и скорбь запечатлелась на челе его.

– Завтра вечером Принц дает бал, – прошептал молодой Студент, – и любовь моя придет туда. Если я принесу ей алую розу, любовь моя станет танцевать со мною до зари. Если я принесу алую розу, стану держать любовь мою в объятьях, а она склонит голову мне на плечо, и рука ее будет лежать в моей руке. Но нет алых роз в моем саду, а потому буду сидеть я, одинокий, а она пройдет мимо. Она и не взглянет на меня, и сердце мое разобьется.

– Поистине, вот настоящий влюбленный, – молвила Зарянка. – То, о чем я пою, терзает ему сердце; что радость для меня, для него – страданье. О да, любовь удивительна. Драгоценнее изумрудов она, дороже роскошных опалов. Жемчугами и гранатами не купишь ее, не выставишь на базаре. Не добудешь ее у купцов, не взвесишь, за нее не расплатишься золотом.

– Музыканты будут сидеть на хорах и играть, – сказал молодой Студент, – а любовь моя станет танцевать под пение арфы и скрипки. Любовь моя станет танцевать так легко, что ноги ее не коснутся пола, и разряженные придворные столпятся вокруг. Но со мною не станет она танцевать, ибо нет у меня для нее алой розы. – И он пал на траву, закрыл лицо руками и разрыдался.

– Почему он плачет? – спросил Зеленый Тритон, что пробегал мимо, задрав хвост.

– В самом деле, почему? – спросила Бабочка, что порхала, гоняясь за солнечным лучом.

– В самом деле, почему? – нежным, тихим голосом прошептал Одуванчик своему соседу.

– Он плачет из-за алой розы, – пояснила Зарянка.

– Из-за алой розы? – вскричали все. – Какая белиберда! – И маленький Тритон, не чуждый цинизму, расхохотался в голос.

Но Зарянке внятна была тайна печали Студента, и молча сидела Зарянка на дубе, и размышляла о загадке Любви.

Внезапно расправила Зарянка серые крылышки и взмыла в воздух. Тенью миновала Зарянка рощу и тенью проплыла над садом.

Посреди сада на лужайке стоял прекрасный Розовый Куст, и Зарянка, увидев его, подлетела и примостилась на ветке.

– Дай мне алую розу, – сказала она, – и я спою тебе сладчайшую свою песню.

Но Куст покачал головою.

– Розы мои белы, – отвечал он, – белы, словно барашки на море, белее снега в горах. Но лети к брату моему, что оплетает старые солнечные часы, – быть может, он даст тебе то, о чем просишь.

И Зарянка полетела к Розовому Кусту, что оплетал старые солнечные часы.

– Дай мне алую розу, – сказала она, – и я спою тебе сладчайшую свою песню.

Но Куст покачал головою.

– Розы мои желты, – отвечал он, – желты, словно косы русалки, что сидит на янтарном троне, желтее нарциссов, что цветут на лугу, пока не явился косарь с косою. Но лети к брату моему, что растет под окном Студента, – быть может, он даст тебе то, о чем просишь.

И Зарянка полетела к Розовому Кусту, что рос под окном Студента.

– Дай мне алую розу, – сказала она, – и я спою тебе сладчайшую свою песню.

Но Куст покачал головою.

– Розы мои алы, – отвечал он, – алы, как голубиные лапки, алее гигантских коралловых вееров, что раскачиваются в океанской пучине. Но зима заморозила жилы мои, мороз исколол бутоны, а гроза поломала мне ветви, и в этом году ни единой розы не родится у меня.

– Мне нужна всего одна роза, – вскричала Зарянка, – всего одна алая роза! Неужто нет способа ее раздобыть?

– Способ есть, – отвечал Куст, – но он столь ужасен, что я не смею поведать тебе о нем.

– Поведай мне, – молвила Зарянка. – Я не боюсь.

– Если хочешь добыть алую розу, – сказал Куст, – ты должна создать ее из музыки при луне и окропить кровью сердца своего. Ты должна спеть мне, пронзая грудь шипом. Всю ночь должна ты мне петь, а шип будет пронзать твое сердце, и тогда кровь жизни твоей потечет по моим жилам и станет моею.

– Смерть – высокая цена за алую розу, – молвила Зарянка, – а Жизнь всякому дорога. Славно сидеть в зеленом лесу, любоваться Солнцем в золотой колеснице и Луною в колеснице жемчужной. Сладок запах боярышника, милы колокольчики, что прячутся в долине, и вереск, что клонится к земле на холмах. И однако же Любовь лучше Жизни, да и что такое птичье сердце в сравнении с человечьим?

Расправила Зарянка серые крылышки и взмыла в воздух. Тенью проплыла Зарянка над садом и тенью миновала рощу.

Молодой Студент все лежал на траве, где Зарянка его и оставила, и слезы еще не высохли в прекрасных его глазах.

– Возрадуйся! – вскричала Зарянка. – Возрадуйся! Ты получишь свою алую розу. Я создам ее из музыки при луне и окроплю кровью сердца своего. А взамен я прошу одного: будь истинным влюбленным, ибо Любовь мудрее Философии, хоть та и мудра, и могущественнее Власти, хоть та и могущественна. Пламенеют крылья Любви, и плоть ее пламенеет. Губы ее слаще меда, а дыханье подобно ладану.

Студент поднял голову и прислушался, но не понял, что говорит ему Зарянка, ибо знал лишь то, что написано в книгах.

Дуб, однако, понял и опечалился, ибо сильно привязан был к Зарянке, свившей гнездо в его ветвях.

– Спой мне последнюю песню, – прошептал он. – Когда ты умрешь, мне будет одиноко.

И Зарянка спела Дубу, и голос ее подобен был водяным пузырькам в серебряном кувшине.

Когда Зарянка допела, Студент поднялся и извлек из кармана блокнот и графитовый карандашик.

– Формой она располагает, – размышлял он, рощей бредя прочь, – тут не может быть возражений; но обладает ли она чувственным содержаньем? Боюсь, что нет. Она – как многие художники: сплошной стиль, а искренности чуть. Она не пожертвует собою ради другого. Она думает лишь о музыке; всем известно, что искусства себялюбивы. Однако же следует признать, что в голосе ее звенят прекрасные ноты. Какая жалость, что они ничего не значат и пользы от них никакой! – С подобными мыслями вошел он к себе в комнату, бросился на жалкое ложе свое и принялся размышлять о любимой; через некоторое время он уснул.

А когда луна засияла в небесах, Зарянка полетела к Розовому Кусту и грудью прижалась к шипу. Всю ночь пела Зарянка, пронзая грудь шипом, и холодная хрустальная Луна склонилась к ней послушать. Всю ночь пела Зарянка, и шип пронзал ее грудь все глубже, и кровь жизни ее убывала.

Поначалу пела она о рождении любви в сердце юноши и девушки. И, пока звенела песня, лепесток за лепестком расцветала на верхней ветке Розового Куста удивительная роза. Поначалу бледна была она, точно туман, что повис на рекою, – бледна, точно стопы утра, и серебриста, будто крылья зари. Подобна тени розы в серебряном зеркале, подобна тени розы в озере – такова была роза, что расцвела на верхней ветке Розового Куста.

Но Куст молил Зарянку теснее прижаться к шипу.

– Прижимайся теснее, маленькая Зарянка, – кричал Куст, – или же настанет День, а роза не будет сотворена.

И Зарянка теснее прижалась к шипу, еще громче зазвенела песня ее, ибо пела она о рождении страсти в душах мужчины и девы.

И нежный румянец залил розовые лепестки, точно румянец жениха, что в уста целует невесту. Но шип не достиг еще сердца Зарянки, и потому сердцевина розы оставалась бела, ибо лишь кровь сердца Зарянки могла окрасить алым сердцевину розы.

И Куст молил Зарянку теснее прижаться к шипу.

– Прижимайся теснее, маленькая Зарянка, – кричал Куст, – или же настанет День, а роза не будет сотворена.

И Зарянка теснее прижалась к шипу, и коснулся шип сердца ее, и нестерпимая боль пронзила Зарянку. Жестока, ах, как жестока была боль, и ширилась, ширилась песня Зарянки, ибо пела она о Любви в совершенстве Смерти, о Любви, коя не умирает за гробом.

И заалела чудесная роза, точно роза рассветного неба. Алою стала кромка лепестков, а сердцевина алела рубином.

Но голос Зарянки слабел, забились крылышки, и пленкой затянуло глаза. Все слабее звенела песня ее, и что-то сдавливало горло.

Разразилась Зарянка последнею музыкой. Белая Луна услышала песню, позабыла про зарю и осталась в небе. Алая роза услышала песню и задрожала блаженно, и раскрыла лепестки свои утренней прохладе. Эхо отнесло песню в лиловые пещеры меж холмов и пробудило дремлющих пастухов ото сна. Поплыла песня меж осоки в реке, и отнесла осока весть песни сей к морю.

– Гляди, гляди! – вскричал Розовый Куст. – Роза сотворена! – Но Зарянка не отвечала, ибо лежала мертвая в высокой траве, и шип пронзал ей сердце.

В полдень Студент распахнул окно и выглянул наружу.

– О, какая невероятная удача! – закричал он. – Вот она, алая роза! В жизни не видал я роз, подобных этой. Как она прекрасна – у нее наверняка имеется длинное латинское название. – Он нагнулся и сорвал розу.

Потом он надел шляпу и с розой в руке помчался к дому Профессора.

Дочь Профессора сидела в дверях, мотая синий шелк, и у ног ее лежала собачка.

– Ты сказала, что станешь танцевать со мною, если я принесу тебе алую розу! – закричал Студент. – Вот роза, алее коей нет в целом свете. Сегодня ты приколешь ее у сердца, и когда мы станем танцевать, она поведает тебе, как сильно я тебя люблю.

Но девушка поморщилась.

– Боюсь, она не подойдет к моему платью, – отвечала она. – И кроме того, племянник Казначея прислал мне настоящих брильянтов, а всем известно, что брильянты гораздо дороже цветов.

– Клянусь честью, ты весьма неблагодарна, – разозлился Студент и бросил розу на мостовую.

Роза упала в канаву, и ее переехала телега.

– Неблагодарна! – молвила девушка. – Вот что я тебе скажу – ты ужасный грубиян. Да и вообще, кто ты такой? Всего-навсего студент. Наверняка у тебя нет даже серебряных пряжек на башмаках, какие носит Казначеев племянник. – С этими словами она встала и ушла в дом.

– Какая дурацкая это штука – Любовь! – сказал Студент, уходя прочь. – Пользы от Любви чуть, с Логикой Любовь не сравнится, ибо ничего не доказывает, вечно обещает то, чего не случится, и заставляет верить в небылицы. Вообще-то Любовь весьма непрактична, а поскольку в наше время практичность – главное, вернусь-ка я лучше к Философии и изучу Метафизику.

И он возвратился к себе в комнату, вытащил толстенную пыльную книгу и углубился в чтение.

Себялюбивый великан

Всякий день, возвращаясь из школы, дети приходили поиграть в сад Великана.

То был огромный чудесный сад с мягкой зеленой травою. Тут и там в траве росли прекрасные цветы, подобные звездам, а еще в саду было двенадцать персиковых деревьев, что по весне извергались нежными розовыми и жемчужными цветками, а по осени рождали плоды во множестве. Птицы сидели на деревьях и пели до того сладко, что дети бросали игры, дабы послушать.

– Как хорошо нам здесь! – кричали они друг другу.

Наступил день, когда Великан возвратился. Он уезжал в гости к другу, корнуоллскому людоеду, и пробыл у него семь лет. Когда семь лет миновали, Великан высказал все, что намеревался высказать, ибо речь его была неразвита, и засобирался в родной замок. Прибыв домой, он увидел детей, что играли в саду.

– Что вы тут делаете? – вскричал он весьма хрипло, и дети разбежались. – Мой сад – это мой сад, – молвил Великан. – Это любому понятно, и никому не дозволено здесь играть, только мне одному. – А затем он окружил сад высокой стеною и вывесил табличку:

НАРУШИТЕЛИ

ПРЕСЛЕДУЮТСЯ

ПО ЗАКОНУ

Немалым себялюбцем был этот Великан.

Отныне бедным детям негде стало играть. Они пробовали играть на дороге, но дорога была пыльна, покрыта твердыми камнями, и детям там не понравилось. Когда заканчивались уроки, бродили дети вокруг высокой стены и разговаривали о прекрасном саде, что скрывался внутри.

– Как хорошо нам было там, – говорили они друг другу.

Затем пришла Весна, и по всей земле расцвели цветочки и запели птички. Лишь в саду Себялюбивого Великана царила Зима. Птицы не желали петь в саду, ибо не было там детей, а деревья позабыли расцвести. Однажды прекрасный цветок высунул головку из травы, но, увидев табличку, так пожалел детей, что нырнул обратно в землю и заснул. Только Метель да Мороз были довольны.

– Весна позабыла свой сад, – кричали они, – и мы станем жить здесь круглый год! – Метель покрыла траву громадным белым плащом, а Мороз серебром выкрасил всякое дерево. Затем они пригласили погостить Северный Ветер, и тот явился. Закутан он был в меха и ревел в саду днями напролет, сдувая колпаки с дымоходов.

– Замечательное место, – говорил он, – надо бы пригласить в гости Град. – И явился Град. Всякий день по три часа барабанил он по крыше замка, пока не разбил почти всю черепицу, а потом опрометью носился кругами по саду. Облачен он был в серое, и его дыханье подобно было льду.

– Не понимаю, отчего так запаздывает Весна, – говорил Себялюбивый Великан, сидя у окна и глядя на свой замороженный белый сад. – Надеюсь, погода переменится.

Но Весна так и не пришла, не пришло и Лето. Осень одарила все сады плодами, но саду Великана не дала ничего.

– Слишком он себялюбив, – сказала она. И в саду пребывала вечная Зима, и Северный Ветер, и Град, и Мороз, и Метель танцевали меж деревьев.

Однажды утром Великан лежал без сна в постели и услышал чудесную музыку. Так сладка она была его слуху, что решил Великан, будто мимо идут королевские музыканты. Всего лишь крошечная коноплянка пела за окном, но Великан так давно не слыхал птичьего пения в саду, что коноплянкина песня показалась ему прекраснейшей музыкой на свете. И тогда Град бросил кувыркаться, и Северный Ветер перестал реветь, и восхитительные ароматы донеслись до Великана из раскрытого окна.

– Должно быть, Весна все-таки пришла, – сказал Великан; он выскочил из постели и выглянул наружу.

И что же узрел он?

Узрел он удивительнейшую картину. Дети пробрались в сад сквозь щелочку в стене и сидели на древесных ветвях. Куда ни обращал взор Великан, на каждом дереве сидело дитя. И деревья так радовались возвращению детей, что облачили себя в цветы и нежно размахивали ветками над детскими головами. Птицы летали и весело чирикали, а цветы выглядывали из зеленой травы и смеялись. Чудесная картина; лишь в одном углу обитала еще зима. То был самый дальний угол сада, и стоял там маленький мальчик. Мальчик был так мал, что не дотягивался до веток дерева, и оттого бродил вокруг ствола, горько плача. Бедное дерево покрыто было изморозью и снегом, и Северный Ветер гудел и ревел в кроне.

– Забирайся, мальчик! – говорило Дерево и склоняло ветви как можно ниже; однако мальчик был слишком мал.

И сердце Великана растаяло, едва он все это узрел.

– Каким себялюбцем я был! – молвил он. – Теперь я знаю, отчего не приходила Весна. Я посажу мальчика на верхушку дерева, а потом я сломаю стену, и сад мой на веки вечные станет пристанищем детских игр. – Он взаправду жалел о том, что натворил.

Итак, он сошел вниз по лестнице, тихо-тихо отворил парадную дверь и вышел в сад. Но едва дети увидали Великана, они так испугались, что побежали прочь, и сад вновь обратился в зиму. Не побежал только маленький мальчик, ибо глаза его были до того заплаканы, что он не заметил Великана. И Великан подкрался к нему сзади, осторожно взял и посадил на дерево. И тут же дерево расцвело, прилетели птицы и запели на ветвях, и маленький мальчик простер руки, обхватил Великана за шею и поцеловал. Другие дети, увидев, что Великан больше не злой, прибежали назад, а вместе с ними пришла Весна.

– Отныне это ваш сад, дети, – сказал Великан; он взял большой топор и сломал стену.

А когда люди в полдень пошли на базар, обнаружили они, что Великан играет с детьми в прекрасном саду, какого никто прежде никогда не видал.

Весь день играли дети, а вечером пришли к Великану попрощаться.

– Но где же ваш маленький друг? – спросил он. – Тот мальчик, которого я посадил на дерево. – Великан полюбил его больше всех, потому что мальчик его поцеловал.

– Мы не знаем, – отвечали дети, – он куда-то ушел.

– Вы уж скажите ему, пускай завтра непременно придет, – сказал Великан. Но дети отвечали, что не знают, где тот мальчик живет, и никогда прежде его не видали; и тогда Великан весьма опечалился.

Всякий день после уроков дети приходили и играли с Великаном. Но маленький мальчик, которого полюбил Великан, больше не показывался. Великан был очень добр ко всем детям, но тосковал о первом своем маленьком друге и часто о нем говорил.

– Как бы я хотел вновь увидеть его! – восклицал он.

Прошли годы, Великан состарился и одряхлел. Он больше не мог играть, а потому сидел в огромном кресле и смотрел, как играют дети, и любовался своим садом.

– Много прекрасных цветов у меня в саду, – говорил он, – но дети – прекраснейшие цветы из всех.

Как-то зимним утром, одеваясь, Великан выглянул в окно. Зима больше не расстраивала его, ибо Великан знал, что Весна просто уснула, а цветы отдыхают.

Внезапно он в изумлении протер глаза и вгляделся пристальнее. Весьма поразительная картина предстала его взору. В дальнем углу сада стояло дерево, сплошь покрытое чудесными белыми цветами. Ветви дерева были из золота, и серебряные плоды висели на них, а под деревом стоял маленький мальчик, которого любил Великан.

Вниз по лестнице помчался Великан и выбежал в сад, обуянный радостью. Он бежал по траве, он спешил к мальчику. Но когда Великан приблизился, лицо его покраснело от гнева, и молвил он:

– Кто посмел обидеть тебя? – Ибо на ладонях ребенка зияли отпечатки двух гвоздей, и отпечатки двух гвоздей виднелись на крошечных ступнях. – Кто посмел обидеть тебя? – вскричал Великан. – Скажи мне, я возьму огромный свой меч и уничтожу обидчика.

– Нет, – молвило дитя, – ибо сие есть раны Любви.

– Кто ты? – спросил Великан, и чудный трепет объял его, и рухнул Великан на колени пред ребенком.

И улыбнулось дитя Великану, и сказало:

– Однажды ты пустил меня поиграть в твоем саду, сегодня же отправишься в мой сад, что зовется Раем.

И когда дети прибежали после уроков, нашли они Великана – тот лежал мертвый под деревом, сплошь покрытым белыми цветами.

Верный друг

Однажды утром старый Нутрий высунул голову из норы. Глаза у Нутрия блестели, подобно бусинам, и торчали жесткие серые усы, а хвост его походил на длинный обрывок черного каучука. В пруду плавали Утята, один в один похожие на стайку желтых канареек, а их мама, ослепительно-белая и с красными лапами, обучала их стоять в воде на голове.

– Вас никогда не допустят в высшее общество, если вы не научитесь стоять на голове, – твердила она; время от времени она показывала им, как это полагается делать. Но утята не обращали на нее внимания. Они были очень юны и не знали, что вообще хорошего в этом самом обществе.

– Вот непокорные дети! – вскричал Нутрий. – Они поистине заслуживают утопленья.

– Ничего подобного, – отвечала Утка. – Всяк должен с чего-то начинать, а родителям подобает являть безмерное терпение.

– Ах! В родительских чувствах я не смыслю ни грана, – сказал Нутрий. – Сам-то я человек не семейный. Говоря по чести, я никогда не был женат и никогда не собирался. Любовь – это, конечно, по-своему распрекрасно, однако дружба несравненно выше. Воистину, я полагаю, ничто в мире не сравнится в благородстве и исключительности с верною дружбой.

– Ответь, умоляю: каков же, по-твоему, долг верного друга? – осведомился зеленый Вьюрок, что сидел неподалеку на иве и подслушал их разговор.

– Да, я как раз хотела спросить, – сказала Утка; затем она отплыла к берегу пруда и встала на голову, дабы подать своим детям хороший пример.

– Что за глупый вопрос! – вскричал Нутрий. – Я, разумеется, ожидаю от верного друга, что он будет мне верен.

– А чем ты одаришь его взамен? – спросил Вьюрок, качаясь на серебристой ветке и трепеща крылышками.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – отвечал Нутрий.

– Позволь, я тебе расскажу об этом историю, – сказал Вьюрок.

– А история будет про меня? – спросил Нутрий. – Если да, я послушаю – обожаю сказки.

– Она тебе подходит, – ответил Вьюрок; он слетел с ветки и, устроившись на берегу, поведал историю Верного Друга. – Жил-был, – сказал Вьюрок, – честный паренек по имени Ганс.

– И был он весьма замечателен? – спросил Нутрий.

– Нет, – отвечал Вьюрок, – вряд ли он был сколько-нибудь замечателен – разве что добрым своим сердцем и забавным, круглым, добродушным личиком. Жил он в крошечном домике один-одинешенек и изо дня в день трудился в саду. По всей округе не было сада чудеснее, чем сад Ганса. Турецкая гвоздика и гвоздика благородная росли в том саду, и желтофиоли, и пастушья сумка, и лютики. Цвели в том саду розы желтые и дамасские, сиреневые крокусы и золотые, лиловые фиалки и белые. Шли месяцы; василистник и сердечник, душица и чабер, ирисы, примулы и нарциссы цвели или расцветали своим чередом, цветы сменяли друг друга, и в саду всегда царила красота, коя радовала взор, и витало благоухание.

У маленького Ганса было множество друзей, но самым верным другом его был Мельник Гуго. Воистину, столь верен был маленькому Гансу богач Мельник, что всякий раз, минуя сад, непременно склонялся через забор, срывал большой букет или горсть сладких трав, или же набивал карманы сливами и вишнями, если время года было подходящее.

«У настоящих друзей все должно быть общее», – говаривал Мельник, а маленький Ганс кивал и улыбался; он очень гордился тем, что у него есть друг, у коего в голове бродят столь благородные идеи.

Честно говоря, порою соседи замечали, как это странно, что богач Мельник никогда ничего не дарит Гансу взамен, хотя на мельнице у Мельника припрятана сотня мешков муки, да еще имеются шесть дойных коров и большое стадо шерстяных овец; впрочем, Ганс ничем подобным голову себе не забивал, и не было у него большей радости, нежели слушать удивительные речи Мельника относительно бескорыстия подлинной дружбы.

Итак, маленький Ганс трудился в своем саду. Весной, летом и осенью он бывал очень счастлив, но когда приходила зима, а у Ганса не было ни фруктов, ни цветов, чтоб отвезти на базар, страдал он немало от холода и голода, и часто приходилось ему отправляться в постель без ужина, пожевав разве что сушеных груш или окаменелых орехов. И еще ему было очень-очень одиноко, ибо зимою Мельник никогда его не навещал.

«Без толку мне навещать маленького Ганса, пока не сошел снег, – говорил Мельник жене. – Когда у человека неприятности, надо оставить его в покое и не тревожить визитами. Во всяком случае, так я себе представляю дружбу и не сомневаюсь, что прав. В общем, подожду-ка я до весны, и тогда уж загляну к нему в гости – он подарит мне большую корзину примул и будет плясать от радости».

«Ты поистине очень заботлив, – отвечала Жена, сидя в удобном кресле у большого камина, где полыхали сосновые поленья. – В самом деле весьма заботлив. Какое наслаждение – слушать, как ты рассуждаешь о дружбе. Я уверена, сам священник не выразился бы столь прекрасно, хотя он-то живет в трехэтажном доме и носит на мизинце золотое кольцо».

«А мы разве не можем пригласить маленького Ганса к нам? – спросил младший сын Мельника. – Если у бедняжки Ганса неприятности, я отдам ему половину своей овсянки и покажу белых крольчат».

«И в кого ты такой пустоголовый уродился! – закричал Мельник. – Честное слово, уж и не знаю, что толку посылать тебя в школу. Я вижу, ты ничему не учишься. Да если маленький Ганс придет и увидит, какой уютный у нас камин, какой вкусный ужин, какой огромный бочонок с вином, он может позавидовать, а страшнее зависти ничего нет, она развращает всякую душу. Я определенно не допущу, чтоб Гансова душа развратилась. Я его лучший друг, я всегда буду за ним присматривать и следить, дабы не поманил его какой соблазн. Кроме того, если Ганс придет к нам, он может попросить муки взаймы, а я ничего такого не позволю. Мука – одно дело, дружба – другое, и путать их не следует. Эти два слова по-разному пишутся, да и смысл у них различен. Это ясно как Божий день».

«Как хорошо ты говоришь! – заметила Жена Мельника, наливая себе большой стакан теплого эля. – Что-то меня в сон клонит. Как будто в церкви сижу».

«Многие умеют красиво поступать, – отвечал Мельник, – но весьма немногие красиво говорят, а сие доказывает нам, что говорить сложнее, да к тому же и гораздо благороднее». – И он сурово посмотрел через стол на младшего сына, который до того устыдился, что повесил голову, совершенно побагровел и принялся ронять слезы в чай. Впрочем, вы должны его извинить – он ведь был так юн.

– Это что, конец сказки? – спросил Нутрий.

– Разумеется, нет, – отвечал Вьюрок. – Это лишь начало.

– В таком случае, ты сильно отстал от времени, – заметил Нутрий. – Ныне всякий добрый рассказчик начинает с конца, затем возвращается к началу и завершает серединой. Новая метода, вот оно как. Я про это узнал досконально от критика, что с молодым человеком гулял вокруг пруда. Рассуждал критик весьма пространно и, я уверен, был совершенно прав, ибо у него имелись синие очки и плешь, а если молодой человек отпускал замечание, критик непременно отвечал: «Тьфу!» Но умоляю, продолжай свою сказку. Мне ужасно понравился Мельник. Я и сам питаю всякие прекрасные чувства, так что меж нами с Мельником – великая симпатия.

– Ну, – отвечал Вьюрок, прыгая то на одной лапке, то на другой, – когда зима закончилась и примулы начали зажигать свои бледные желтые звезды, Мельник сказал жене, что хочет навестить маленького Ганса.

«Ах, какое доброе у тебя сердце! – вскричала Жена. – Вечно ты думаешь о других. И не забудь прихватить большую корзину для цветов».

Мельник опутал крылья своей мельницы крепкой железной цепью и с корзиной на руке зашагал вниз по склону холма.

«Доброе утро, маленький Ганс», – сказал Мельник.

«Доброе утро», – отвечал Ганс, опираясь на лопату и улыбаясь во весь рот.

«Как тебе жилось зимою?» – спросил Мельник.

«Поистине, – вскричал Ганс, – как хорошо, что ты спросил, честное слово, как хорошо. Боюсь, мне туговато пришлось, но теперь настала весна, и я совершенно счастлив, и все мои цветы вполне благополучны».

«Мы часто говорили о тебе зимою, Ганс, – сказал Мельник, – все думали, как ты тут поживаешь».

«Какие вы добрые, – сказал Ганс. – Я отчасти опасался, что ты забыл про меня».

«Ганс, ты меня удивляешь, – отвечал Мельник. – Дружба не забывает никогда. Вот в чем ее красота, однако, боюсь, ты не постигаешь поэзии жизни. Кстати, как чудесно смотрятся твои примулы!»

«Они в самом деле чудесны, – сказал Ганс, – и мне очень повезло, что их так много. Отвезу их на базар, продам дочери Бургомистра, а на вырученные деньги выкуплю свою тачку».

«Выкупишь свою тачку? Что ты хочешь сказать – ты ее продал? Как ты мог так сглупить?»

«Ну, вообще-то, – объяснил Ганс, – я был вынужден ее продать. Понимаешь, зимою мне плохо пришлось, у меня ни гроша не было, не на что хлеб купить. Так что я сначала продал серебряные пуговицы от воскресной куртки, а потом серебряную цепочку, а потом свою большую трубку и наконец продал тачку. Но теперь я все это выкуплю назад».

«Ганс, – сказал Мельник, – я дам тебе свою тачку. Состояние у нее неважное; один бортик отвалился, и со спицами что-то не ладится; но, невзирая на это, я тебе ее дам. Я понимаю, с моей стороны сие весьма щедро, многие бы решили, что я по-крупному сглупил, расставшись с тачкой, но я не таков, как все прочие. Я считаю, что щедрость есть сама суть дружбы, и кроме того, у меня имеется новая тачка. Да, не беспокойся, я дам тебе свою тачку».

«Это и впрямь весьма щедро с твоей стороны, – сказал маленький Ганс, и его забавное круглое личико засияло от удовольствия. – Я ее в два счета починю, у меня дома есть дощечка».

«Дощечка! – воскликнул Мельник. – Мне как раз нужна дощечка, чтоб залатать крышу амбара. Там огромная дыра, все зерно отсыреет, если я не приму меры. Как удачно, что ты об этом вспомнил! Просто замечательно, как одно доброе дело тянет за собой другое. Я дал тебе свою тачку, а теперь ты отдашь мне дощечку. Разумеется, тачка стоит намного дороже, чем дощечка, но истинная дружба не замечает подобных мелочей. Прошу тебя, неси дощечку сию минуту, и я сегодня же примусь за ремонт амбара».

«Ну конечно!» – вскричал маленький Ганс, помчался в сарай и выволок дощечку.

«Не слишком-то большая у тебя дощечка, – заметил Мельник, ее оглядев, – и, боюсь, когда я починю крышу амбара, тебе ничего не останется на починку тачки; но тут уж я, само собой, не виноват. А теперь, раз уж я дал тебе тачку, ты, конечно, захочешь взамен дать мне цветов. Вот корзина, ты уж наполни ее до краев».

«До краев?» – переспросил маленький Ганс довольно уныло, ибо корзина была очень велика, и он понимал, что, если ее наполнить, цветов для продажи на базаре не останется, а ему ужасно хотелось вернуть свои серебряные пуговицы.

«Ну честное слово, – отвечал Мельник, – я же дал тебе тачку и хочу взамен несколько цветочков – неужели я о многом прошу? Может, я ошибаюсь, но мне казалось, что в дружбе, истинной дружбе, себялюбию места нет».

«Дорогой мой друг, мой лучший друг, – вскричал маленький Ганс, – ты можешь забрать все цветы из моего сада! Мне стократ желаннее твое доброе мнение, чем мои серебряные пуговицы». – Он побежал, сорвал все свои роскошные примулы и наполнил Мельникову корзину.

«До свидания, маленький Ганс», – сказал Мельник и пошел вверх по холму с дощечкой на плече и большой корзиной в руке.

«До свидания», – сказал маленький Ганс и принялся копать с великой бодростью – так радовался он тачке.

Назавтра он прилаживал побег жимолости к столбику крыльца и вдруг услышал, как Мельник зовет с дороги. Маленький Ганс соскочил с лесенки, промчался по саду и высунулся над забором.

На дороге стоял Мельник с большим мешком муки на спине.

«Дорогой маленький Ганс, – сказал Мельник, – ты не против вместо меня отнести этот мешок муки на базар?»

«Ой, прости, пожалуйста, – сказал Ганс, – но я сегодня правда ужасно занят. Надо приладить все ползучие побеги, и полить все цветы, и взрыхлить землю».

«Ну честное слово, – сказал Мельник, – а я-то думал, что, раз я собираюсь дать тебе тачку, отказаться будет весьма не по-дружески с твоей стороны».

«Ах, не говори так! – вскричал маленький Ганс. – Я ни за что на свете не поступлю не по-дружески». – Он сбегал за шапочкой и побрел на базар с большим мешком на спине.

День стоял очень жаркий, дорога ужасно пылила, и не успел Ганс пройти и шести миль, пришлось ему сесть и передохнуть. Однако он смело зашагал дальше и в конце концов пришел на базар. Некоторое время подождав, он продал мешок муки за очень хорошие деньги и тут же помчался домой, потому что боялся встретить разбойников, если чересчур запоздает.

«Да уж, тяжкий выдался денек, – сказал себе Ганс, отправляясь в постель, – но я рад, что не отказал Мельнику, потому что он мой лучший друг, а кроме того, он даст мне тачку».

Наутро спозаранку Мельник пришел за деньгами, вырученными за мешок муки, но Ганс так устал, что еще лежал в постели.

«Ну и ну, – сказал Мельник, – ну ты и лентяй. А я-то думал, раз уж я собираюсь дать тебе тачку, ты станешь трудиться усерднее. Праздность – великий грех, и я бы ни за что не хотел, чтобы друзья мои были праздны или же ленивы. Ты уж не обижайся, что я так прямо с тобой говорю. Разумеется, я бы не посмел, не будь я тебе другом. Но что пользы в дружбе, если нельзя сказать, что думаешь? Всякий может болтать очаровательные глупости, угождать и льстить, но истинный друг обязательно скажет неприятное и не побоится причинить боль. И если он взаправду истинный друг, он предпочтет поступить именно так, зная, что поступил хорошо».

«Прости меня, пожалуйста, – отвечал маленький Ганс, протирая глаза и стягивая ночной колпак, – но я ужасно устал; я думал, полежу чуть-чуть и послушаю птичье пение. Знаешь, я всегда лучше работаю, если послушаю птиц».

«Что ж, я рад, – сказал Мельник, хлопая маленького Ганса по спине, – поскольку я хочу, чтоб ты пошел на мельницу, как только оденешься, и починил мне амбарную крышу».

Бедному маленькому Гансу не терпелось приняться за работу в саду, где он два дня не поливал цветов, но ему не хотелось отказывать Мельнику, такому доброму другу.

«Как думаешь, это будет не по-дружески, если я скажу, что занят?» – застенчиво и робко спросил он.

«Ну честное слово, – сказал Мельник, – я думал, что немногого прошу, раз уж я собираюсь дать тебе тачку. Но, конечно, если ты откажешься, я починю крышу сам».

«Ах, ни в коем случае!» – вскричал маленький Ганс; и он выскочил из постели, оделся и направился к амбару.

Он трудился там весь день до заката, а на закате Мельник пришел поглядеть, как идут дела.

«Ну что, залатал дыру в крыше, маленький Ганс?» – бодро крикнул Мельник.

«Отлично залатал», – отвечал маленький Ганс, спускаясь по лесенке.

«Ах! – сказал Мельник. – Нет работы восхитительнее той, что делается ради других».

«Великая честь для меня – слушать твои речи, – молвил маленький Ганс, садясь и отирая лоб, – величайшая честь. Но, боюсь, у меня никогда не заведутся столь же прекрасные идеи».

«О, они к тебе придут, – отвечал Мельник, – но надо лучше стараться. Ныне ты познал дружбу только на практике; со временем у тебя появится и теория».

«Ты правда думаешь, что появится?» – спросил маленький Ганс.

«Ни секунды не сомневаюсь, – заверил его Мельник. – Но теперь, раз ты починил крышу, иди-ка домой и отдохни, потому что я хочу, чтоб завтра ты отогнал моих овец в горы».

Бедный маленький Ганс страшился возразить; наутро спозаранку Мельник привел к его домику своих овец, и Ганс направился с ними в горы. Полдня добирался он туда и полдня шел назад; вернулся он до того уставшим, что заснул прямо в кресле и пробудился, когда солнце стояло уже высоко.

«Как замечательно поработаю я в саду!» – сказал он и тут же принялся за работу.

Но отчего-то маленькому Гансу не удавалось заботиться о своих цветах, ибо друг его Мельник вечно приходил и надолго отсылал его с поручениями или же подряжал пособлять на мельнице. Порою маленький Ганс ужасно расстраивался – он боялся, что цветы подумают, будто он их забыл, – но утешал себя мыслью о том, что Мельник – его лучший друг.

«Кроме того, – говаривал маленький Ганс, – он даст мне свою тачку, а сие – деяние чистейшей щедрости».

Итак, маленький Ганс работал на Мельника, а Мельник изрекал прекрасные тезисы относительно дружбы, которые Ганс записывал в тетрадку и перечитывал ночами, ибо грамотей он был выдающийся.

Случилось так, что однажды вечером маленький Ганс сидел у камина, и вдруг кто-то громко забарабанил в дверь. Ночь была ужасная, ветер выл и ревел над домом столь яростно, что поначалу Ганс решил, будто в дверь стучит ветер. Но стук раздался во второй раз, а потом и в третий, громче прежнего.

«Должно быть, какой-то бедный путник», – сказал себе Ганс и побежал отворять.

За дверью стоял Мельник с фонарем в одной руке и толстой палкой в другой.

«Дорогой маленький Ганс, – закричал Мельник, – у меня большая беда. Мой сынок упал с лестницы и повредился, а я иду за Доктором. Но Доктор так далеко живет, ночь такая гиблая – я тут подумал, что будет гораздо лучше, если ты сходишь вместо меня. Ты же знаешь, я собираюсь дать тебе тачку, так что по справедливости ты должен что-нибудь сделать взамен».

«Разумеется! – вскричал маленький Ганс. – Я даже горд, что ты обратился ко мне, и отправляюсь тотчас же. Но одолжи мне фонарь – ночь темна, и я боюсь упасть в канаву».

«Прости меня, пожалуйста, – сказал Мельник, – но фонарь совсем новый, и если с ним что-нибудь случится, я буду безутешен».

«Ну ничего, обойдусь без фонаря», – отвечал маленький Ганс, надел толстую шубу и теплую алую шапочку, повязал на шею шарф и пустился в дорогу.

Какая ужасная грохотала гроза! Ночь была черна, хоть глаз выколи, а ветер до того силен, что маленький Ганс еле стоял на ногах. Однако он был очень отважен и, прошагав почти три часа, прибыл к дому Доктора и постучал в дверь.

«Кто там?» – закричал Доктор, высунув голову из окна спальни.

«Это маленький Ганс, Доктор».

«Чего тебе, маленький Ганс?»

«Мельников сынок упал с лестницы и повредился, и Мельник хочет, чтобы вы пришли немедля».

«Ладно!» – сказал Доктор; он велел седлать коня, принести большие сапоги и фонарь, спустился по лестнице и поскакал к Мельникову дому, а маленький Ганс побрел следом.

Но гроза буйствовала все сильнее и сильнее, дождь лил как из ведра, и маленький Ганс не видел, куда ступает, и не поспевал за конем. В конце концов маленький Ганс заблудился, забрел в болото, кое было местом крайне опасным, поскольку изобиловало глубокими трясинами; там бедный маленький Ганс утонул. Тело его, что плавало в огромном озере, на следующий день нашли какие-то козопасы; они же и доставили тело в домик.

На похоронах маленького Ганса собралась толпа, потому что его все любили, а главным плакальщиком был Мельник.

«Раз я был его лучшим другом, – говорил он, – будет справедливо, если мне выделят лучшее место».

И он шел во главе похоронной процессии в длинном черном плаще и то и дело большим носовым платком отирал глаза.

«Смерть маленького Ганса – огромная потеря для всех», – молвил Кузнец, когда похороны закончились и все уютно сидели на постоялом дворе, попивая пряное вино и жуя сладкие пирожные.

«Уж для меня-то какая огромная, – отвечал Мельник. – Да что там, я, можно сказать, почти отдал ему тачку, а теперь не знаю, куда ее деть. Она вечно путается под ногами и притом так поломана, что, если и продам ее, ни гроша не выручу. Я уж постараюсь впредь больше никому ничего задаром не отдавать. За щедрость приходится расплачиваться, точно вам говорю».

– Ну? – спросил Нутрий после продолжительной паузы.

– Ну и все, – отвечал Вьюрок.

– Но что же стало с Мельником? – спросил Нутрий.

– Ой, честное слово, не имею понятия, – сказал Вьюрок, – и, по правде говоря, мне это безразлично.

– Совершенно очевидно, что в душе твоей нет места сочувствию, – сказал Нутрий.

– Боюсь, ты не вполне понял мораль этой сказки, – заметил Вьюрок.

– Чего не понял? – заверещал Нутрий.

– Мораль.

– Ты что хочешь сказать, у сказки есть мораль?

– Ну еще бы, – сказал Вьюрок.

– Ну честное слово, – молвил Нутрий весьма сердито, – надо же было меня заранее предупредить. Если бы предупредил, мне бы не пришлось тебя слушать. Я бы даже сказал тогда: «Тьфу», как тот критик. Впрочем, я и сейчас могу сказать. – Итак, он во всю глотку прокричал: – Тьфу! – вильнул хвостом и скрылся в норе.

– Ну и как тебе понравился Нутрий? – осведомилась Утка, через несколько минут подплывая к Вьюрку. – У него немало приятных черт, однако я, питая материнские чувства, не могу без слез глядеть на убежденного холостяка.

– Я всерьез опасаюсь, что его разозлил, – отвечал Вьюрок. – Дело в том, что я поведал ему сказку с моралью.

– Ах! Вообще-то сие крайне опасно, – заметила Утка.

И я ни словом ей не возражу.

Феерический фейерверк

Королевский сын намеревался жениться, и дворец был охвачен веселием. Принц ждал невесту целый год, и наконец она прибыла. Она была русская Принцесса и ехала из самой Финляндии в санях, запряженных шестеркой оленей. Сани были в форме огромного золотого лебедя, а маленькая Принцесса лежала меж лебединых крыл. Ее горностаевая мантия струилась до самого пола, на голове красовалась серебристая шапочка, и была Принцесса бледна, как Снежный Дворец, где она жила с рождения. Так бледна была Принцесса, что дивились люди, когда мчалась она по улицам.

– Она подобна белой розе! – кричали они и кидали ей цветы с балконов.

У ворот Замка Принцессу встречал Принц. У него были мечтательные фиалковые глаза, а волосы – точно золото. Увидев Принцессу, он опустился на колено и поцеловал ей руку.

– Ваш портрет прекрасен, – прошептал он, – но вы прекраснее портрета. – И маленькая Принцесса вспыхнула.

– Она была подобна белой розе, – сказал юный паж своему соседу, – а теперь подобна розе алой. – И весь Королевский Двор пришел в восторг.

Еще три дня все только и твердили: «Белая роза, Алая роза, Алая роза, Белая роза», – и Король повелел вдвое увеличить жалованье Пажа. Поскольку Паж вообще не получал жалованья, никакой пользы в том повелении ему не было, однако сие почиталось великой честью и было тут же пропечатано в «Придворной Газете».

Прошло три дня, и сыграли свадьбу. Великолепная была церемония; невеста и жених шли рука об руку под пурпурным бархатным балдахином, расшитым жемчужинками. Затем последовал Торжественный Банкет, который длился пять часов. Принц и Принцесса сидели во главе Парадной Залы и пили из бокала чистейшего хрусталя. Лишь истинные влюбленные могли пить из этого бокала, ибо, если лживые губы касались его, бокал серел, тускнел и мутнел.

– Совершенно ясно, что они любят друг друга, – молвил маленький Паж, – ясно, как ясен хрусталь. – И Король снова повысил ему жалованье вдвое.

– Какая честь! – вскричали все придворные.

После банкета был назначен Бал. Невеста и жених станцуют танец Розы, а Король обещал подыграть на флейте. Играл он отвратительно, но никто не смел ему об этом сказать, поскольку он был Король. Вообще-то он знал всего две мелодии и вечно путал, которую следует играть, но это не имело значения, ибо, что бы он ни делал, все вокруг кричали: «Чарующе! чарующе!»

Последним пунктом программы был назначен роскошный салют, кой следовало запустить ровно в полночь. Маленькая Принцесса никогда не видала салюта, и потому Король повелел Королевскому Пиротехнику в день свадьбы явиться ко двору.

– Какой он, салют? – спросила Принцесса Принца как-то утром, гуляя на террасе.

– Он как Полярное Сияние, – объяснил Король, который вечно отвечал на вопросы, обращенные к другим. – Только гораздо натуральнее. Я-то сам предпочитаю салют звездам, потому что всегда заранее известно, когда он появится, и он чудесен, как моя игра на флейте. Вам непременно нужно посмотреть.

Итак, в дальнем углу Королевского сада установили большой помост, и едва Королевский Пиротехник разместил все, как подобает, пиротехника начала беседовать.

– Мир безусловно прекрасен, – вскричала маленькая Шутиха. – Вы только поглядите на эти желтые тюльпаны. Ах, они красивы, будто настоящие хлопушки. Я так рада, что путешествую. Путешествия замечательно развивают ум и уничтожают любой предрассудок.

– Королевский сад – это еще не мир, глупая ты Шутиха, – отвечала большая Римская Свеча. – Мир огромен, и, чтоб его осмотреть, нужно целых три дня.

– Что любишь, то и есть мир, – провозгласила задумчивая Вертушка; в юности она питала нежную привязанность к Деревянному Ларцу и теперь кичилась разбитым сердцем. – Однако любовь больше не в моде, ее умертвили поэты. Они столько писали о любви, что им больше никто не верит, и меня это не удивляет ни капли. Истинная любовь страдает в безмолвии. Помню, я однажды… но теперь это не имеет значения. Романтика осталась в прошлом.

– Ерунда! – отвечала Римская Свеча. – Романтика бессмертна. Она подобна луне и живет вечно. Невеста и жених, к примеру, любят друг друга беззаветно. Я утром услыхала про них от фальшфейера, что ночевал в одном ящике со мною, так этот фальшфейер был в курсе свежайших придворных новостей.

Но Вертушка покачала головою.

– Романтика мертва, Романтика мертва, Романтика мертва, – прошептала она. Она была из тех, кто полагает, будто что угодно в конце концов станет правдою, если повторять одно и то же миллион раз.

Внезапно раздался резкий сухой кашель, и все обернулись.

Кашлял крупный надменный Фейерверк, привязанный к концу длинной палки. Дабы привлечь внимание, Фейерверк всякий раз кашлял, прежде чем высказаться.

– Кхрм! Кхрм! – произнес он, и все прислушались, кроме бедной Вертушки, которая по-прежнему трясла головою и твердила: «Романтика мертва».

– К порядку! К порядку! – закричал Фонтан. Он был не чужд политики и всегда играл важную роль в местных выборах, так что знал, какие парламентские выражения следует применять.

– Совершенно мертва, – прошептала Вертушка и погрузилась в сон.

Как только наступила гробовая тишина, Фейерверк третий раз кашлянул и начал. Говорил он очень медленно и отчетливо, будто диктовал собственные мемуары, и всегда смотрел за плечо того, с кем беседовал. Вообще манеры у него были весьма безупречны.

– Как посчастливилось королевскому сыну, – молвил Фейерверк, – что он женится в тот самый день, когда запустят меня! Даже вследствие тщательнейшей подготовки события не могли обернуться для Принца удачнее; впрочем, Принцам всегда везет.

– Святый боже! – вмешалась маленькая Шутиха. – А я-то думала, что все наоборот, что нас запускают в честь Принца.

– Вероятно, с тобой дело обстоит именно так, – отвечал Фейерверк. – Воистину, я совершенно в этом не сомневаюсь, однако же я – явление особое. Я не просто фейерверк – я воплощенная феерия, потомок блестящих родителей. Моя мать в свое время была весьма знаменитой Вертушкой, все восхищались грациозностью ее танца. На своем феерическом публичном выступлении она, прежде чем погаснуть, обернулась вокруг себя девятнадцать раз, неизменно выбрасывая в воздух семь розовых звезд. Она была трех с половиною футов в диаметре и сделана из чистейшего пороха. Отец мой был Фейерверком, как и я, и к тому же французского происхождения. Он взлетел столь высоко, что люди опасались, как бы он не остался в небе навечно. Он, впрочем, не остался, ибо нрав его отличался добротою; он блистательно спустился обильным золотым дождем. Газеты писали об этом выступлении в крайне похвальных выраженьях. «Придворная Газета» назвала его триумфом пилотехнического искусства.

– Пиротехнического – вы хотели сказать «пиротехнического», – заметил Бенгальский Огонь. – Я знаю, что так правильно, «пиротехнического», потому что видел на собственной коробке.

– Ну, я так и сказал – пилотехнического, – отвечал Фейерверк сурово, и Бенгальский Огонь совсем пал духом и немедленно принялся дразнить маленьких шутих, дабы показать, что еще чего-то стоит. – Итак, я веду речь… я веду речь… и о чем же я веду речь?

– Вы вели речь о себе, – отвечала Римская Свеча.

– Разумеется. Я так и знал, что обсуждал некую интересную тему, когда меня столь грубо прервали. Ненавижу грубость и невоспитанность любого рода, ибо я крайне чувствителен. Я совершенно убежден, что в целом мире не найдется столь же чувствительных натур.

– Что такое чувствительная натура? – спросил Фонтан у Римской Свечи.

– Натура, которая, сама обладая мозолями, ходит людям по ногам, – тихонько прошептала Римская Свеча, и Фонтан чуть не взорвался от хохота.

– Почему это ты смеешься? – осведомился Фейерверк. – Я вот не смеюсь.

– Я смеюсь, потому что счастлив, – отвечал Фонтан.

– Причина, достойная подлинного себялюбца, – разозлился Фейерверк. – Какое право ты имеешь быть счастливым? Подумал бы о других. А лучше бы – подумал обо мне. Я беспрестанно думаю о себе и полагаю, что прочим следует заниматься тем же. Это называется сочувствие. Прекрасная добродетель, и я обладаю ею в высочайшей степени. Допустим, к примеру, со мной что-нибудь сегодня случится – какое несчастье постигнет всех! Принц с Принцессою никогда больше не будут счастливы, весь их брак коту под хвост, а что касается Короля, я убежден, он этого не переживет. В самом деле, раздумывая о важности моего положения, я почти готов разрыдаться.

– Если хочешь кого-нибудь порадовать, – заметила Римская Свеча, – лучше оставайся сухим.

– Золотые слова, – поддержал ее Бенгальский Огонь, слегка воспрянувший духом. – Этого требует обычный здравый смысл.

– Ну ты сказал – «обычный здравый смысл»! – возмутился Фейерверк. – Ты забываешь, что я решительно необычен, я – воплощенная феерия. Да любой располагает обычным здравым смыслом при условии, что начисто лишен воображения. Однако я обладаю воображением, ибо никогда не вижу вещи такими, какими они являются; я всегда вижу их совершенно иными. Что же до сухости, в окружении моем явно нет того, кто умеет понять эмоциональную натуру. Однако мне повезло – мне сие безразлично. Единственное, что поддерживает тебя на жизненном пути, – сознание бесконечной неполноценности всех прочих, и сие чувство я воспитывал в себе с младых ногтей. Но ни у кого из вас нет сердца. Вы смеетесь и веселитесь, как будто Принц с Принцессой не поженились только что.

– Ну в самом деле, – вступил маленький Огненный Шар, – а чего бы и не повеселиться? Очень даже радостный повод, и я, когда взмою в небеса, намерен в подробностях рассказать звездам о свадьбе. Увидите, как они замигают, когда я поведаю им о красавице невесте.

– Ах! Что за банальная жизнь! – молвил Фейерверк. – Но ничего иного я и не ожидал. Вы – ничто; вы полые и пустые. Что ж, возможно, Принц с Принцессой отправятся жить в страну, где течет глубокая река, и, возможно, у них родится единственный сын, маленький светловолосый мальчик с фиалковыми глазами, в точности как у Принца; и, возможно, однажды он пойдет на прогулку с нянюшкой; и, возможно, нянюшка заснет под бузиной; и, возможно, мальчик упадет в реку и утонет. Какое ужасное горе! Бедняжки – потерять единственного сына! О, как это чудовищно! Я этого не переживу.

– Но они не теряли единственного сына, – заметила Римская Свеча. – С ними вообще никаких бед не приключалось.

– Я и не говорю, что приключались, – отвечал Фейерверк. – Я говорю, что могут приключиться. Если б они потеряли единственного сына, никакого бы не было проку об этом говорить. Ненавижу людей, кои машут кулаками после драки. Но как подумаю, что они могут потерять единственного сына, мысль сия трогает меня до слез.

– Уж это точно, – сказал Бенгальский Огонь. – Я в жизни таких тронутых не встречал.

– Я в жизни не встречал таких грубиянов, – парировал Фейерверк. – И тебе не понять моей привязанности к Принцу.

– Да ты его даже не знаешь, – проворчала Римская Свеча.

– Я и не говорю, что знаю, – отвечал Фейерверк. – Смею предположить, что, узнай я его, я бы вовсе не стал ему другом. Знать своих друзей весьма опасно.

– Ты бы все-таки подсушился, – посоветовал Огненный Шар. – Это важнее всего.

– He сомневаюсь, что для тебя – важнее всего, – молвил Фейерверк, – но я буду рыдать, если мне заблагорассудится. – И он взаправду разрыдался настоящими слезами, что дождевыми каплями потекли по его палке и чуть не утопили двух жучков, которые как раз порешили жить одним домом и подыскивали место посуше.

– Вероятно, натура у него поистине романтическая, – сказала Вертушка, – ибо он рыдает, когда вовсе не о чем рыдать. – И, тяжело вздохнув, она подумала о Деревянном Ларце.

Однако Римская Свеча и Бенгальский Огонь не переставали возмущаться и во все горло кричали: «Чушь! Чушь!» Оба они были весьма практичны и всякий раз, с чем-нибудь не соглашаясь, обзывали это чушью.

Потом луна засияла в небе чудесным серебряным щитом; заблистали звезды, и из дворца донеслась музыка.

Принц с Принцессой танцевали первой парой. Танцевали они столь прекрасно, что высокие белые лилии подглядывали за ними в окна, а большие красные маки выстукивали ритм и кивали.

Затем пробило десять вечера, затем одиннадцать, а затем и полночь, и с последним ударом курантов все высыпали на террасу, а Король послал за Королевским Пиротехником.

– Да начнется салют, – молвил Король; и Королевский Пиротехник низко поклонился и ушел в дальний угол сада. С ним отправились шесть помощников, и каждый нес горящий факел на длинном шесте.

Представление получилось великолепное.

Вжжж! Вжжж! – раз за разом крутясь, жужжала Вертушка. Бум! Бум! – грохотала Римская Свеча. Затем повсюду заплясали Шутихи, а Бенгальские Огни все окрасили алым. «Прощайте!» – крикнул Огненный Шар и улетел в вышину, роняя голубые искорки. Бам! Бам! – отвечали Фонтаны, которые развлекались на всю катушку. Все имели невероятный успех – все, кроме Феерического Фейерверка. Он до того отсырел от слез, что вообще не мог взлететь. Порох был его главным достоинством, но от пороха не было проку – он совсем пропитался слезами. Все его убогие родственники, с коими Фейерверк не желал и словом перемолвиться – ну, разве только посмеяться над ними, – взлетали в небо, подобно чудесным золотым цветам с огненными соцветьями.

– Ура! Ура! – кричали придворные, а маленькая Принцесса радостно смеялась.

– Вероятно, меня приберегают для некоего грандиозного события, – молвил Фейерверк. – Несомненно, в этом-то все и дело. – И он надулся пуще прежнего.

На следующий день рабочие пришли навести порядок.

– По всей видимости, сие – делегация, – решил Фейерверк. – Я приму их с надлежащим достоинством. – И он задрал нос и принялся сурово хмуриться, словно размышлял о некоем предмете сугубой важности. Но рабочие не обращали на него внимания, пока не собрались уходить. Тогда один рабочий заметил Фейерверк.

– Вы гляньте! – крикнул он. – Надо же, какой паршивый фейерверк. – И он выбросил Фейерверк за стену в канаву.

– ПАРШИВЫЙ ФЕЙЕРВЕРК? ПАРШИВЫЙ ФЕЙЕРВЕРК? – повторял Фейерверк, переворачиваясь в воздухе. – Невероятно! Этот человек, разумеется, сказал КРАСИВЫЙ ФЕЙЕРВЕРК. ПАРШИВЫЙ и КРАСИВЫЙ звучат похоже, а порою и означают одно. – С этими словами Фейерверк шлепнулся в грязь. – Тут неуютно, – отметил он. – Но, без сомнения, сие некий модный курорт на водах, и меня послали сюда подлечиться. Нервы мои определенно весьма расшатаны, и мне потребен отдых.

Тут к нему подплыл Лягушонок с яркими глазами, подобными драгоценным камешкам, и зеленой крапчатой шкуркой.

– Я вижу, у нас пополнение! – молвил Лягушонок. – Ну, как ни крути, грязи ничто не уподобится. Дайте мне канаву да еще дождика побольше – вот я и счастлив. Как думаешь, днем будет влажно? Уж как я надеюсь, однако небо синее, ни облачка не видно. Какая жалость.

– Кхрм! Кхрм! – сказал Фейерверк и закашлялся.

– Какой у тебя восхитительный голос! – вскричал Лягушонок. – Честное слово, очень похоже на кваканье, а кваканье, разумеется, – наимузыкальнейший звук на свете. Сегодня вечером услышишь, как мы тут веселимся. Сидим в старом утином пруду у крестьянского дома, и как луна взойдет – начинаем. До того красиво, что все лежат без сна и слушают. Да я только вчера слыхал, как жена крестьянина говорила своей матери – дескать, из-за нас всю ночь глаз не сомкнула. Весьма приятно пользоваться такой популярностью.

– Кхрм! Кхрм! – разозлился Фейерверк. Ему никак не удавалось вставить слово, и сие обстоятельство очень его сердило.

– Восхитительный голос, что и говорить, – продолжал Лягушонок. – Надеюсь, ты заглянешь к нам на пруд. Побегу-ка я, дочек поищу. У меня шесть прекрасных дочек, и я так боюсь, как бы Щука на них не наткнулась. Она воплощенное чудовище – позавтракает ими и глазом не моргнет. Ну, прощай, – уверяю тебя, крайне приятно было побеседовать.

– Побеседовать, как же! – возмутился Фейерверк. – Ты сам же все время и болтал. И это называется беседа?

– Кто-то же должен слушать, – отвечал Лягушонок, – а я люблю говорить сам. Это экономит время и предотвращает споры.

– Но я люблю споры, – сказал Фейерверк.

– Это вряд ли, – любезно отвечал Лягушонок. – Споры безусловно вульгарны, и в хорошем обществе такого мнения придерживается всякий. Прощай же; я вижу, там, вдалеке, мои дочери. – И Лягушонок уплыл прочь.

– Ты весьма неприятный субъект, – молвил Фейерверк, – и к тому же отвратительно воспитан. Ненавижу людей, которые болтают о себе, как ты, когда человеку хочется поговорить о себе, как мне. Подобное я называю не иначе как себялюбием, а себялюбие – крайне пагубная черта, особенно для существа с моим темпераментом, ибо я славен натурою, склонной к сочувствию. Тебе следует брать с меня пример; лучше образца и не сыщешь. И поскольку тебе выпал такой шанс, воспользуйся им, ибо я срочно возвращаюсь ко Двору. Я в большом фаворе при Дворе; да вот только вчера Принц и Принцесса поженились в мою честь. Разумеется, ты ни в чем подобном не смыслишь, ибо ты обыватель.

– Без толку с ним разговаривать, – заметила Стрекоза, что сидела на верхушке высокого бурого камыша. – Совершенно без толку, поскольку он уплыл.

– Что ж, в проигрыше остался он, а не я, – отвечал Фейерверк. – Я не собираюсь перестать с ним разговаривать лишь потому, что он не слушает. Мне нравится слушать, как я говорю. Одно из величайших моих удовольствий. Я часто веду сам с собою пространные беседы, и до того умен, что порою не понимаю ни слова, мною произнесенного.

– Тогда тебе, конечно, следует читать лекции по Философии, – сказала Стрекоза, расправила чудесные прозрачные крылышки и взмыла в небо.

– Как глупо с ее стороны не остаться! – сказал Фейерверк. – Наверняка ей редко выпадает возможность совершенствовать свой ум. Впрочем, мне решительно все равно. Гении, подобные мне, со временем будут оценены по достоинству. – И он чуть глубже погрузился в грязь.

Через некоторое время к нему подплыла большая Белая Утка. У нее были желтые ноги и перепончатые лапы, и она считалась замечательной красавицей, потому что ходила вперевалку.

– Кряк, кряк, кряк, – сказала она. – Какой ты странной формы! Позволь спросить, ты таким родился или попал в аварию?

– Вполне очевидно, что ты всю жизнь прожила в деревне, – отвечал Фейерверк. – В противном случае ты знала бы, кто я такой. Впрочем, я прощаю тебе невежество. Несправедливо ожидать, что все прочие будут столь же фееричны, как ты сам. Ты, несомненно, будешь удивлена, узнав, что я умею взлетать в небо и возвращаться обильным золотым дождем.

– По-моему, ничего особенного, – сказала Утка, – поскольку я не вижу, что в этом пользы. Вот если бы ты мог пахать поля, как бык, или приглядывать за овцами, как шотландская овчарка, – вот это поражало бы воображение.

– Создания земные! – вскричал Фейерверк весьма надменным тоном. – Я вижу, ты принадлежишь к отбросам общества. Персона, занимающая мою должность, никогда не бывает полезна. У нас имеются определенные достижения, и сего более чем достаточно. Что касается меня, я не питаю склонности к производству любого рода, в особенности – того, кой ты, насколько я постигаю, мне рекомендуешь. Я всегда придерживался мнения, что непосильный труд есть прибежище тех, кому нечем больше заняться.

– Полно, полно, – молвила Утка, бывшая по натуре очень мирной и никогда ни с кем не ссорившаяся, – вкусы у всех разнятся. Надеюсь, во всяком случае, что ты поселишься здесь надолго.

– О, разумеется, нет! – вскричал Фейерверк. – Я лишь гость, высокородный гость. Говоря по чести, сию обстановку я нахожу довольно унылой. Здесь нет общества, нет и уединения. Здесь, по сути дела, провинция. Пожалуй, мне стоит вернуться ко Двору, ибо я знаю, что мне суждено произвести фурор.

– Я и сама одно время думала причаститься общественной жизни, – заметила Утка. – Столько всего нуждается в реформах. Некоторое время назад я даже заседала в собрании – мы принимали резолюции и клеймили все, что приходилось нам не по нраву. Однако резолюции наши, похоже, особого эффекта не возымели. Теперь я предпочитаю домашнюю жизнь и заботу о семействе.

– Я создан для светской жизни, – сказал Фейерверк, – как и все мои родичи, даже самые убогие. Когда бы мы ни появились на публике, всеобщее внимание обращается к нам. Я сам вообще-то не появлялся, но когда это случится, зрелище будет величественное. Что касается семейной жизни, она быстро состарит тебя и отвлечет твой разум от высших предметов.

– Ах! Высшие предметы – как они великолепны! – вскричала Утка. – И, кстати, как же я проголодалась. – И она уплыла вниз по течению со словами: – Кряк, кряк, кряк.

– Вернись! вернись! – закричал Фейерверк. – Я столько хотел тебе сказать. – Но Утка не обращала на него вниманья. – Я рад, что она уплыла, – сказал он себе. – У нее решительно буржуазное сознание. – И он еще чуть глубже погрузился в грязь и задумался об одиночестве гения, но тут на берег канавы прибежали два мальчика в белых блузах, с котелком и прутьями. – Вероятно, сие – делегация, – сказал Фейерверк и попытался с достоинством надуться.

– Эй! – закричал один мальчик. – Посмотри, гнилой сучок; интересно, как он сюда попал. – И он выудил Фейерверк из канавы.

– ГНИЛОЙ СУЧОК! – повторил Фейерверк. – Невероятно! ЗЛАТОЙ БОЖОК – вот что он сказал. Это немало мне льстит. По сути дела, он перепутал меня с церковным сановником!

– Бросим его в костер, – сказал другой мальчик. – Быстрее вода закипит.

Итак, они связали прутья, сверху положили Фейерверк и запалили костер.

– Великолепно! – вскричал Фейерверк. – Они меня запустят среди бела дня, чтобы все увидели.

– Мы пока поспим, – решили мальчики, – а когда проснемся, уже вскипит вода. – Они улеглись на траву и закрыли глаза.

Фейерверк сильно отсырел, так что разгорался очень долго. Но в конце концов загорелся.

– Я сейчас взлечу! – закричал он, вытянулся во фрунт и замер. – Я знаю, что полечу выше звезд, выше луны, выше солнца. Да я полечу так высоко, что…

Вззз! Вззз! Вззз! – и он взлетел в воздух.

– Восхитительно! – вскричал он. – Я буду лететь вечно! Какого успеха я добился!

Но никто его не видел.

Затем странная дрожь охватила его.

– Я сейчас взорвусь! – вскричал он. – Я запалю весь мир с таким грохотом, что целый год все только об этом и станут говорить. – И он, разумеется, взорвался. Бабах! Бабах! Бабах! – рявкнул порох. Тут уж никаких сомнений.

Но никто не слышал его, даже два мальчика, потому что они крепко спали.

А потом от него осталась только палочка, и она упала на спину Гусыне, что прогуливалась вдоль канавы.

– Ой, батюшки! – вскричала Гусыня. – Мусорный дождь пошел! – И она ринулась в воду.

– Я знал, что обязательно произведу немалый фурор, – выдохнул Фейерверк, а затем погас.

Сноски

1

В честь Джорджа Вашингтона (1732–1799), первого президента США (1789–1797).

Вернуться

2

Фредерик Уильям Генри Майерс (1843–1901) – английский поэт и эссеист. Фрэнк Подмор (1856–1910) – английский писатель, исследователь парапсихологических явлений. Основатели Общества психических исследований (1882).

Вернуться

3

Фэнни Лили Джипси Давенпорт (1850–1898) – американская театральная актриса, родившаяся в Лондоне, однако с детства проживавшая в США. Сара Бернар (1844–1923) – французская драматическая актриса, драматург, скульптор и светская львица.

Вернуться

4

Уильям Уайти Галлл (1816–1890) – английский невропатолог.

Вернуться

5

Чарлз Джеймс Фокс (1749–1806) – английский политик-виг, поддерживал независимость Америки и Французскую революцию; также считается одним из первых «макарони» – законодателей мод, предтечей дендизма.

Вернуться

6

Имеется в виду баллада американского поэта Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882) «Скелет в кольчуге» (1841).

Вернуться

7

«Королевой-Девственницей» называли английскую королеву Елизавету I (1533–1603), правившую в 1558–1603 гг.

Вернуться

8

Тайные, коварные умыслы, козни(устар.).

Вернуться

9

Гретна-Грин – деревня в Дамфрисшире, Шотландия, на границе с Англией. Сюда после 1754 г. направлялись пары, стремившиеся обвенчаться как можно скорее, поскольку по шотландским законам того времени (в отличие от английских, требовавших лицензии, оглашения в церкви и прочих формальностей) для заключения брака было достаточно, чтобы жених и невеста выразили свое согласие в присутствии свидетелей.

Вернуться

10

Наполеон Сарони (1821–1896) – американский литограф и фотограф, главным образом известный портретами звезд американского театра конца XIX в. Литографический портрет «Оскар Уайльд № 18» (1882) работы Сарони в 1884 г. стал поводом для громкого судебного разбирательства, в результате которого в США возник прецедент защиты авторского права на фотографии.

Вернуться

11

Вторым браком (фр.).

Вернуться

12

Карлос Блэкер (1859–1928) – близкий друг Оскара Уайльда и его жены Констанс, значительная фигура в общественной жизни Европы рубежа веков.

Вернуться

13

Без-Забот (фр.) – название летнего дворца короля Пруссии Фридриха II Великого (1712–1786) в Потсдаме; дворец был построен в 1745–1747 гг. и служил летней резиденцией членов династии Гогенцоллернов до 1918 г.

Вернуться