# Башня Зеленого Ангела. Том 1

Тэд Уильямс

Первый том романа «Башня Зеленого Ангела».

Новый полный перевод третьего романа трилогии, сделавшей Тэда Уильямса звездой эпического фэнтези. Продолжение «Скалы прощания», завершение масштабной истории «Память, Скорбь и Шип». Роман разделен на два тома.

Финалист премии «Локус».

Бессмертные ситхи, распространяющие зло по всему миру, готовятся погрузить короля Элиаса еще глубже в кошмарное темное колдовство Инелуки. Сила Короля Бурь растет. Границы времени стираются. Тем временем верные союзники принца Джошуа собирают свои силы у Скалы Прощания. Саймон и оставшиеся в живых члены Ордена Манускрипта предпринимают отчаянные попытки разгадать тайны забытого прошлого, зашифрованные в древних текстах. Текстах, которые содержат секрет, с помощью которого Джошуа со своей малочисленной армией сможет нанести поражение непобедимому врагу.

«Те читатели, которым нравится теряться в многогранных историях эпического фэнтези, почувствуют себя в своей стихии». – Locus

«Грандиозная фантазия, по масштабам ближе всего к «Властелину колец» Толкина». – Cincinnati Post

«Один из самых моих любимых фэнтези-циклов, вдохновивший меня на собственный сериал». – Джордж Мартин, автор «Игры Престолов»

«Новаторский подход… меняющий представление о жанре и открывающий путь множеству новых книг в жанре фэнтези. Включая мои». – Патрик Ротфусс, автор «Имени ветра»

««Память, Скорбь и Шип» – один из величайших фэнтезийных эпосов всех времён». – Кристофер Паолини, автор бестселлера «Эрагон»

Tad Williams

TO GREEN ANGEL TOWER


© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод а русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

> Эта серия посвящена моей матери, Барбаре Джин Эванс, которая научила меня искать другие миры и делиться тем, что я в них нахожу.

> Последнюю книгу трилогии, «Башня Зеленого ангела», являющейся целым миром, полным душевной боли и радости, я с огромной-огромной любовью посвящаю Нэнси Деминг-Уильямс.


## Заметки автора

> И смерть свою утратит власть.
> И мертвые тела сольются с западной луной и тем,
> Кого скрывает ветер;
> Когда, свой выждав срок, их кости обретут родство с ничем,
> В оправе локтя и ступни родится свет звезды;
> Сошедшие с ума, они свой разум найдут,
> Проглоченные волной, восстанут из океанских пут,
> Влюбленных гибель вызовет любовь;
> И смерть свою утратит власть.

> Дилан Томас (из «И смерть свою утратит власть»[1])

> Скажи всю правду, но не в лоб —
> обиняком коснись.
> Излишне резко заблестит
> ее святой сюрприз.

> О вспышке молнии дите
> предупреждают так.
> Пусть в силу исподволь войдет,
> Не то ослепнет всяк[2].

Многие помогали мне с этими книгами, начиная с предложений и моральной поддержки до серьезных логистических советов. Эва Камминг, Нэнси Деминг-Уильямс, Артур Росс Эванс, Эндрю Харрис, Пол Хадспет, Питер Стэмпфель, Дуг Вернер, Майкл Велан, милые сотрудники «Дау букс» и все мои друзья на «Джи Эни» вошли в маленький (но важный) список тех, благодаря кому я сумел закончить Историю, которая поглотила мою жизнь.

Моя особая благодарность за помощь в работе над последним томом Раздутого эпоса принадлежит Мэри Фрей, которая потратила невероятное количество сил и времени на чтение – за неимением лучшего слова – и анализ моего чудовищного манускрипта. Она с потрясающей энергией толкала меня вперед, когда я особенно в этом нуждался.

И, разумеется, вклад моих редакторов, Шейлы Гилберт и Бетси Волхейм, совершенно бесценен. Их главное преступление состоит в слишком хорошем отношении, и вот заслуженное наказание.

Тем, кого я перечислил, и всем моим друзьям и сторонникам, которых не упомянул, что вовсе не означает, будто я их забыл, моя самая сердечная признательность.

## Краткое содержание «Трона из Костей Дракона»

Миллиарды лет Хейхолт принадлежал бессмертным ситхи, но они бежали из огромного замка под напором людей, которые после этого долго правили величайшей крепостью, а также Светлым Ардом.Престер Джон, Верховный король смертных, является его последним хозяином; в ранней молодости он одержал множество побед, обрел славу и теперь, сидя на Троне из Костей Дракона, правит страной несколько мирных десятилетий.

Саймон – неуклюжий четырнадцатилетний парень, один из кухонных работников Хейхолта. Его родители умерли, и единственной семьей стали горничные и их суровая командирша, прозванная Рейчел Дракониха. Если Саймону удается улизнуть из кухни, он пробирается в захламленные апартаменты доктора Моргенеса, эксцентричного ученого, живущего в замке. Когда старик предлагает Саймону стать его учеником, юношу переполняет ликование – пока он не обнаруживает, что Моргенес намерен учить его чтению и письму, а вовсе не магии.

Скоро старый король Джон умрет, иЭлиас, старший из его сыновей, готовится занять трон. Джошуа, серьезный брат Элиаса, прозванный Одноруким из-за того, что лишился руки во время сражения, тем не менее ожесточенно спорит с будущим королем по поводу Прайрата, священника в красных одеяниях, пользующегося дурной репутацией и являющегося самым доверенным советником Элиаса. Вражда братьев нависает над замком и всей страной, точно предвестник беды.

Правление Элиаса начинается хорошо, но приходит засуха, чума свирепствует в нескольких районах Светлого Арда, вскоре на дорогах появляются разбойники, а из дальних деревень исчезают люди. Нарушается привычный порядок вещей, подданные короля теряют уверенность в своем правителе, но складывается впечатление, что ни Элиаса, ни его друзей происходящее совершенно не беспокоит. Джошуа неожиданно пропадает – чтобы подготовить восстание, как говорят некоторые.

Правление Элиаса огорчает многих, включая герцогаИзгримнура из Риммерсгарда и графа Эолейра, посла из страны под названием Эрнистир, находящейся на западе. Даже родная дочь Элиаса Мириамель заметно встревожена, особенно из-за Прайрата.

Тем временем Саймон продолжает помогать Моргенесу, и они быстро становятся друзьями, несмотря на мечтательную натуру Саймона и категорический отказ доктора учить его чему-либо, даже отдаленно похожему на магию. Однажды, когда он в очередной раз бродит по секретным, с множеством запутанных лабиринтов, коридорам Хейхолта, Саймон обнаруживает секретный проход, и его там чуть не ловит Прайрат. Спасаясь от священника, он попадает в никому не известную подземную комнату и находит Джошуа, которого там держат, чтобы использовать для жуткого ритуала, задуманного Прайратом. Саймон возвращается к Моргенесу, вдвоем они освобождают Джошуа и приводят в апартаменты доктора, и тот указывает ему путь наверх по одному из тоннелей, расположенных под древним замком. Затем, когда Моргенес отправляет почтовых птиц к своим таинственным друзьям, сообщая им, что произошло, приходят Прайрат и королевские стражники, чтобы арестовать доктора и Саймона. Моргенес погибает, сражаясь с Прайратом, но его жертва помогает Саймону сбежать в тоннель.

Почти обезумевший Саймон бродит по темным коридорам под замком и оказывается среди руин древнего дворца ситхи. Он выбирается на поверхность на кладбище за городскими стенами, видит огонь и направляется в его сторону, где становится свидетелем странной сцены: Прайрат и король Элиас участвуют в ритуале вместе с белолицыми существами в черных плащах. Они передают Элиасу необычный серый меч по имениСкорбь, наделенный пугающей силой, и Саймон спасается бегством.

Жизнь в дикой местности на границе огромного леса Альдхорт оказывается невероятно тяжелой, и спустя несколько недель Саймон уже едва жив от голода и усталости, однако северная крепость Наглимунд, принадлежащая Джошуа, все еще очень далеко. Он направляется к хижине лесника, чтобы попросить еды, по дороге находит диковинное существо, оказавшееся в ловушке, и понимает, что перед ним ситхи, которых все считают мифическим народом или, по крайней мере, давно исчезнувшим. Возвращается лесник, но прежде чем он успевает расправиться со своим беспомощным пленником, Саймон наносит удар, и убийца падает на землю. Ситхи, оказавшись на свободе, задерживается всего на мгновение, чтобы отправить в сторону Саймона белую стрелу, а затем скрывается из вида. Незнакомый голос велит Саймону взять стрелу, потому что она является даром ситхи.

Маленький незнакомец оказывается троллем по имениБинабик, который путешествует верхом на огромном волке. Он говорит Саймону, что проезжал мимо, но теперь намерен сопровождать его в Наглимунд. По дороге на долю Саймона и Бинабика выпадает множество приключений и невероятных событий: они начинают понимать, что им грозит более серьезная опасность, чем гнев короля и его советника, лишившихся своего пленника. Наконец, когда их начинают преследовать противоестественные белые гончие, помеченные знаком Стормспайка, пользующейся дурной славой горы на дальнем севере, они вынуждены направиться в лесную хижину Джелой, где рассчитывают укрыться, прихватив с собой двух путников, спасенных от гончих. Джелой, суровая женщина, живущая в лесу и имеющая репутацию ведьмы, выслушав их, соглашается, что древние норны, ожесточенные родственники ситхи, имеют какое-то отношение к нынешней судьбе королевства Престера Джона.

Самые разные враги, люди и не только, угрожают им на пути в Наглимунд. После того как Бинабика ранили стрелой, Саймон и одна из спасенных ими девушек, служанка из замка, вынуждены пробираться через лес. На них нападает лохматый гигант, но тут появляется охотничий отряд Джошуа и выручает их.

Принц отвозит их в Наглимунд, где ранами Бинабика занимается лекарь, и выясняется, что Саймон случайно оказался в самом центре жутких событий. Вскоре приходит Элиас и осаждает замок Джошуа. Спутница Саймона оказывается вовсе не служанкой, а переодетой принцессой Мириамель, сбежавшей от отца, который, как она опасается, сошел с ума под влиянием Прайрата. Со всего севера и других мест в Наглимунде к Джошуа, которого считают последней защитой от безумного короля, стекаются испуганные люди.

Затем, когда принц и его сторонники обсуждают предстоящее сражение, в зале советов появляется странный старый риммер по имениЯрнауга. Он член Ордена Манускрипта, объединяющего ученых. Моргенес и наставник Бинабика также в него входили. Ярнауга сообщает мрачные новости. Он говорит, что их враг не только Элиас, ему помогает Король Бурь Инелуки, который когда-то был принцем ситхи, – он мертв вот уже пять веков, однако его бестелесный дух правит норнами горы Стормспайк, бледными родичами отделившихся ситхи.

Жуткая магия серого меча по имени Скорбь стала причиной смерти Инелуки, а также нападения смертных на ситхи. Орден Манускрипта считает, что меч передан Элиасу как первый шаг какого-то непонятного плана мести, который приведет к тому, что весь мир окажется во власти Короля Бурь. Единственную надежду дает пророческое стихотворение, где, предположительно, говорится о том, что «три меча» могут остановить могучую магию Инелуки.

Один из них, серый меч по имениСкорбь, принадлежащий Королю Бурь, сейчас в руках их врага, короля Элиаса. Другой, риммергардский клинок Миннеяр, также прежде находился в Хейхолте, но где он теперь – неизвестно. Третий – Шип, черный меч величайшего рыцаря короля Джона сэра Камариса. Ярнауга и другие члены Ордена пришли к выводу, что он спрятан где-то на замерзшем севере. Несмотря на слабую надежду на успех, Джошуа отправляет Бинабика, Саймона и нескольких солдат на поиски Шипа, в то время как Наглимунд готовится к осаде.

Надвигающийся кризис действует и на остальных. Принцессу Мириамель невероятно раздражают попытки дяди ее защитить, она переодевается монахом и сбегает из Наглимунда в сопровождении таинственного монаха по имениКадрах. Мириамель рассчитывает добраться до южного Наббана и убедить своих родственников помочь Джошуа. Старый герцог Изгримнур по просьбе Джошуа также меняет свой довольно узнаваемый облик и отправляется на ее поиски. Тиамак, живущий в болотах Вранна ученый, получает странное послание от своего прежнего наставника Моргенеса, в котором тот пишет о приближении тяжелых времен и намекает на то, что Тиамаку предназначено сыграть в них определенную роль. Мегвин, дочь короля Эрнистира, беспомощно наблюдает за тем, как ее семью и страну затягивает водоворот войны из-за предательства Верховного короля Элиаса.

Саймон и Бинабик вместе со своим отрядом попадают в засаду, устроеннуюИнгеном Джеггером, Охотником из Стормспайка, и его слугами. Их спасает появление ситхи Джирики, которого Саймон вызволил из ловушки лесника. Когда Джирики узнает о цели их путешествия, он принимает решение отправиться вместе с ними на поиски Шипа к горе Урмшейм, легендарному месту обитания одного из великих драконов.

К тому моменту, когда они добираются до горы, король Элиас начинает осаду замка Джошуа в Наглимунде, и, хотя защитникам удается отразить первые атаки, они несут серьезные потери. Создается впечатление, что армия Элиаса отступает и отказывается от своих планов, но, прежде чем обитатели крепости начинают праздновать победу, на северном горизонте зарождается необычная буря, которая направляется в сторону Наглимунда. Она служит прикрытием для наводящей ужас армии Инелуки, состоящей из норнов и гигантов, и, когдаКрасная Рука, отряд отборных слуг Короля Бурь, разбивает ворота Наглимунда, начинается безжалостная бойня. Джошуа и нескольким его соратникам удается бежать из разрушенной крепости, но перед этим принц Джошуа проклинает Элиаса за бессовестную сделку, заключенную с Королем Бурь, и обещает забрать у него корону отца.

В поисках Дерева Удун, огромного замерзшего водопада, Саймон и его спутники, встретив на своем пути множество жутких опасностей, взбираются на Урмшейм. Там в похожей на склеп пещере они находят Шип. Но, прежде чем им удается забрать меч, снова появляется Инген Джеггер и атакует их со своим отрядом. Сражение будит Игьярдука, белого дракона, спавшего многие годы подо льдом. Обе стороны несут серьезные потери. Саймон остается в полном одиночестве на краю утеса, а когда к нему начинает приближаться Игьярдук, поднимает Шип и замахивается. Его заливает черная кровь дракона.

Саймон приходит в себя в пещере горы Иканук в стране троллей. Джирики иЭйстан, солдат-эркинландер, выхаживают его. Они забрали Шип с Урмшейма, но Бинабика собственные соплеменники держат в плену вместе с риммером Слудигом, и им грозит смерть. У Саймона остались шрамы от крови дракона, а широкая прядь волос стала белой. Джирики называет его Снежная Прядь и сообщает Саймону, что хорошо это или плохо, но он теперь навсегда отмечен.

## Краткое содержание «Скалы Прощания»

Саймон, ситхи Джирики и солдат Эйстан стали почетными гостями в городе на вершине горы в стране кануков – троллей, отличающихся невысоким ростом. Но со Слудигом – чей народ, риммеры, является древним врагом кануков – и другом Саймона, Бинабиком, обращаются совсем не так хорошо: родичи Бинабика держат их в заточении и им грозит смертная казнь. На аудиенции с Пастухом и Охотницей, правителями кануков, выясняется, что Бинабика обвиняют не только в том, что он покинул свое племя, но также и не сдержал брачную клятву, данную Сискви, младшей дочери правящей семьи. Саймон умоляет Джирики помочь, но у ситхи имеются обязательства перед своей семьей, и он не собирается ни при каких обстоятельствах вмешиваться в правосудие кануков. Незадолго до дня казни Джирики отправляется домой.

И хотя Сискви сердита на Бинабика за нарушение клятвы, она не может вынести мысль о его смерти. Вместе с Саймоном и Эйстаном она организует побег двух пленников, но, когда они ищут в пещере наставника Бинабика манускрипт, который обеспечит их необходимой информацией, как найти место под названием Скала Прощания – Саймон узнал о нем в одном из своих видений, – их снова ловят охваченные яростью вожди кануков. Но в своем посмертном письме наставник Бинабика подтверждает его слова о причине отсутствия, а содержащиеся в нем предупреждения наконец убеждают правителей, что опасность для всех земель действительно существует. Пленников прощают. Саймону и его спутникам разрешают покинуть Иканук, а также отнести могучий мечШип находящемуся в изгнании принцу Джошуа. Сискви и отряд троллей сопровождают их до подножия горы.

Тем временем Джошуа и маленький отряд его сторонников спасаются из разрушенного Наглимунда и скитаются по лесу Альдхорт. Их преследуют норны Короля Бурь. Им приходится защищаться не только от стрел и копий, но и от темной магии, однако они встречаются сДжелой, женщиной, живущей в лесу, и Лелет, молчаливой девочкой, которую Саймон спас от жутких псов из Стормспайка. Необычная пара ведет отряд Джошуа через лес к месту, когда-то принадлежавшему ситхи, куда норны не осмеливаются заходить, чтобы не нарушить древнее соглашение, заключенное между разделившимися родственными кланами. Джелой говорит, что им следует идти к еще более священной для ситхи Скале Прощания, куда она направила Саймона, послав ему видение.

Мириамель, дочь Верховного короля Элиаса и племянница Джошуа, отправляется в путь в надежде найти для Джошуа союзников среди своей родни при дворе Наббана; ее сопровождает беспутный монах по имени Кадрах. Их захватывает хитрый и алчный граф Стриве из Пердруина, который говорит Мириамель, что намерен отправить ее к некоему человеку, чтобы расплатиться с долгом перед ним. К радости Мириамель, оказывается, что это священник Диниван, секретарь ликтора Ранессина, главы Матери Церкви. Диниван является тайным членом Ордена Манускрипта и надеется, что Мириамель удастся убедить ликтора отлучить Элиаса и его советника, священника-ренегата Прайрата, от Церкви.

Мать Церковь также страдает не только от Элиаса, требующего, чтобы она не вмешивалась в его дела, но и отОгненных танцоров, религиозных фанатиков, утверждающих, что Король Бурь посещает их во сне. Ранессин выслушивает Мириамель, и его охватывает сильная тревога.

Когда Саймон и его спутники спускаются с высоких гор, на них нападают снежные гиганты, в результате погибают солдат Эйстан и множество троллей. Позже Саймон размышляет о несправедливости жизни и смерти, нечаянно будит зеркало ситхи, которое ему дал Джирики для заклинания призыва, и оказывается на Дороге Снов, где сначала встречается с Матриархом ситхиАмерасу, а затем с ужасной Королевой норнов, Утук’ку. Амерасу пытается понять, что задумали Утук’ку и Король Бурь, и путешествует по Дорогам Снов в поисках мудрости и союзников.

Джошуа и остатки его отряда наконец выходят из леса и оказываются на луговых землях Высоких тритингов, где их практически сразу захватывает странствующий клан, во главе которого стоит марк-танФиколмий, отец любовницы Джошуа Воршевы. Обозленный на Джошуа за то, что лишился дочери, Фиколмий приказывает жестоко его избить, а затем назначает поединок, рассчитывая, что Джошуа погибнет. Но план Фиколмия не срабатывает, Джошуа остается в живых, Фиколмию приходится заплатить за поражение, и он отдает отряду Джошуа лошадей. На Джошуа производит огромное впечатление то, что Воршева испытывает стыд, снова оказавшись среди своих соплеменников, и он женится на ней в присутствии Фиколмия и всего клана. Когда отец Воршевы радостно сообщает, что солдаты Элиаса скачут по лугам, чтобы их схватить, принц и его спутники поспешно покидают лагерь и направляются на восток, в сторону Скалы Прощания.

В далеком ЭрнистиреМегвин остается последней в своем роду. Ее отец король и брат погибли, сражаясь с пешкой Элиаса Скали, и она уводит свой народ в пещеры горы Грианспог. Мегвин посещают странные сны, и ее будто притягивают старые шахты и пещеры под Грианспогом. Граф Эолейр, самый доверенный подданный отца Мегвин, отправляется ее искать, и вместе они оказываются в огромном подземном городе Мезуту’а. Мегвин уверена, что в нем живут ситхи и они придут на выручку эрнистирийцам, как уже случалось в прошлом, но выясняется, что единственными живыми существами в городе являются дварры, странная группа робких делверов, имеющих отдаленное родство с бессмертными. Дварры, мастера работы с металлом и камнем, сообщают им, что меч Миннеяр, который ищет Джошуа, на самом деле известен под именем Сияющий Коготь и похоронен вместе с Престером Джоном, отцом Джошуа и Элиаса.

На Мегвин их слова не производят ни малейшего впечатления, она совершенно сломлена тем, что ее сны оказались бесполезными для народа Эрнистира. Кроме того, ее сильно беспокоит глупая любовь к Эолейру – по крайней мере, так она считает. Поэтому она придумывает для него поручение – доставить Джошуа и тем, кто спасся вместе с ним из Наглимунда, новость про Миннеяр, а также карты раскопок дварров, на которых изображены тоннели, в том числе те, что проходят под замком Элиаса, Хейхолтом. Эолейр озадачен и рассержен тем, что она его отсылает, но уезжает.

Саймон, Бинабик и Слудиг оставляют Сискви и отряд троллей у подножия горы и дальше идут по огромным ледяным пространствам Белой Пустоши. На северной границе огромного леса они обнаруживают старое аббатство, где живут дети и девушка по имениСкоди, которая о них заботится. Путники остаются там на ночь, радуясь, что им не придется снова мерзнуть, но выясняется, что Скоди совсем не та, кем кажется; с помощью колдовства она заманивает всех троих в ловушку, затем приступает к ритуалу, чтобы призвать Короля Бурь и рассказать ему, что ей удалось захватить меч Шип. Появляется кто-то из призрачных членов Красной Руки, но маленький мальчик разрушает заклинание, и из-под земли выбирается целая туча копателей. Скоди и ребенок погибают, Саймону и его спутникам удается спастись, главным образом благодаря яростной волчице Бинабика, Кантаке.

Практически обезумевший после прикосновения к его мыслям члена Красной Руки, Саймон скачет прочь от своих спутников, по пути налетает на дерево, теряет сознание и скатывается в овраг, Бинабик со Слудигом не могут его найти. Наконец, полные раскаяния, они берут меч Шип и отправляются к Скале Прощания без Саймона.

Кроме Мириамель и Кадраха, во дворец ликтора в Наббане прибыло еще несколько человек. Один из них – союзник Джошуа герцогИзгримнур, который ищет Мириамель. Другой – Прайрат, явившийся, чтобы передать Ранессину ультиматум короля. Ликтор возмущается и отлучает от Церкви Прайрата и Элиаса; посланник короля клянется ему отомстить и покидает банкетный зал.

Ночью Прайрат использует заклинание, которое ему дали слуги Короля Бурь, превращается в существо тени и убивает Динивана, жестоко расправляется с ликтором и поджигает несколько залов, чтобы бросить подозрение на Огненных танцоров. Кадрах отчаянно боится Прайрата, всю ночь уговаривает Мириамель бежать вместе с ним из дворца и в конце концов бьет ее по голове, а когда она теряет сознание, уносит на плече. Изгримнур находит умирающего Динивана, и тот передает ему знак Ордена Манускрипта, чтобы он вручил его вранну по имениТиамак, а также просит отправиться в город Кванитупул на краю болот Наббана и найти там постоялый двор «Чаша Пелиппы».

А в это время Тиамак уже получил более раннее послание Динивана и направляется в Кванитупул, хотя его путешествие чуть не заканчивается, когда на него нападает крокодил. Раненый, страдающий от жестокой лихорадки, он наконец находит «Чашу Пелиппы», но там его не слишком сердечно встречает новая хозяйка.

Мириамель приходит в себя и обнаруживает, что Кадрах незаметно пронес ее в трюм корабля. Пока пьяный монах спит, корабль поднимает паруса. Их быстро находитГан Итаи, ниски, чья задача состоит в том, чтобы защищать корабль от злобных морских существ – килпа. И хотя «зайцы» ей нравятся, она рассказывает о них владельцу корабля Аспитису Превесу, молодому аристократу из Наббана.

Далеко на севере просыпается Саймон, во сне он снова слышит женщину ситхи Амерасу и узнает, что Инелуки, Король Бурь, – ее сын. Саймон теперь совсем один, он заблудился в заснеженном лесу Альдхорт, где нет даже тропинок. Он пытается оживить зеркало Джирики, чтобы попросить помощи, но никто не отвечает на его мольбы. Наконец он выбирает направление, которое кажется ему правильным, хотя понимает, что у него мало шансов пройти много лиг по зимнему лесу и остаться в живых. Он перебивается жуками и травой и размышляет, что случится раньше – он окончательно сойдет с ума или умрет от голода. В конце концов его спасает появление сестры Джирики,Адиту, нашедшей его в ответ на призыв зеркала. Она творит какую-то особую дорожную магию, превращающую зиму в лето, а когда заканчивается ее действие, они с Саймоном входят в скрытую от посторонних глаз крепость ситхи Джао э-Тинукай’и, место фантастической красоты, где не властно время. Саймон счастлив, когда его приветствует Джирики, но всего несколько мгновений спустя, когда его приводят к Ликимейе и Шима’онари, родителям Джирики и Адиту, его радость превращается в ужас. Правители ситхи сообщают ему, что, поскольку ни один смертный не знает секрета Джао э-Тинукай’и, он останется там навсегда.

Спасаясь от очередных преследователей, Джошуа и его отряд выходят на северные луговые земли, но, когда они собираются оказать сопротивление врагу, видят, что это не солдаты Элиаса, а тритинги, бежавшие из клана Фиколмия, чтобы присоединиться к принцу. Следуя за Джелой, они наконец добираются до Сесуад’ры, Скалы Прощания, огромного холма, стоящего в самом центре широкой долины. Здесь было заключено соглашение между ситхи и норнами и произошло разделение двух родственных кланов. Измученный скитаниями и невзгодами отряд Джошуа радуется, что они нашли мирный приют – пусть и на короткое время. Они также надеются, что теперь им удастся узнать, каким образом три Великих меча позволят им победить Элиаса и Короля Бурь, как обещало древнее стихотворениеНиссеса.

Безумие Элиаса, который находится в Хейхолте, становится все сильнее, и графГутвульф, прежде бывший фаворитом короля, начинает сомневаться в его способности править страной. Когда Элиас заставляет его прикоснуться к серому мечу Скорбь, Гутвульфа практически поглощает необычная внутренняя магия меча, и он перестает быть прежним. Рейчел Дракониха, командирша горничных, живет в Хейхолте, и ее также возмущает то, что происходит вокруг. Она узнает, что Прайрат виновен в смерти Саймона (она думает, что он погиб), и решает действовать. Когда Прайрат возвращается из Наббана, она нападает на него с ножом в руках, однако могущество священника так велико, что он получает лишь незначительную царапину, но, когда поворачивается, собираясь с помощью огненной магии расправиться с Рейчел, вмешивается Гутвульф, и заклинание его ослепляет, а Рейчел в суматохе удается сбежать.

Мириамель и Кадрах говорят владельцу корабля Аспитису, что она дочь мелкого аристократа, Аспитис оказывает им гостеприимство, особенно Мириамель. Кадрах становится все мрачнее, а когда пытается сбежать с корабля, Аспитис приказывает заковать его в кандалы. Мириамель чувствует себя беспомощной и одинокой в ловушке на корабле, и в конце концов Аспитис ее соблазняет.

Тем временем Изгримнур проделывает долгий путь и оказывается в Кванитупуле. Там он выясняет, что Тиамак находится на постоялом дворе, но ему не удается обнаружить никаких следов Мириамель. Его разочарование мгновенно сменяется потрясением, когда он узнает в старом простачке привратнике, охраняющем ворота, сэраКамариса, величайшего рыцаря времен короля Престера Джона, того самого воина, которому когда-то принадлежал меч Шип. Все думали, что Камарис умер сорок лет назад, но что произошло на самом деле, остается тайной, потому что старый рыцарь практически лишился рассудка и стал подобен пятилетнему ребенку.

Бинабик и Слудиг несут меч Шип и спасаются от преследования снежных гигантов, построив плот, чтобы переплывать огромное неспокойное озеро, бывшее прежде долиной, на которой стояла Скала Прощания.

Заключение Саймона в Джао э-Тинукай’и скорее наводит на него скуку, чем пугает, но он испытывает сильное беспокойство за подвергающихся опасностям друзей. Его вызывает Первая Бабушка ситхи Амерасу, и Джирики отводит его в ее необычный дом. Она изучает воспоминания Саймона в попытке найти в них то, что поможет ей понять намерения Короля Бурь, а затем отсылает его.

Через несколько дней Саймона приглашают на сбор всех ситхи. Амерасу обещает рассказать им, что ей удалось узнать про Инелуки, но сначала она отчитывает свой народ за нежелание сражаться и нездоровые, навязчивые размышления о прошлом и в конечном итоге о смерти. Она достает одного из Свидетелей, который, как и зеркало Джирики, позволяет попасть на Дорогу Снов. Амерасу уже собирается показать Саймону и собравшимся ситхи, чем занимаются Король Бурь и Королева норнов, но в зеркале возникает сама Утук’ку и обвиняет Амерасу в том, что та слишком любит смертных и вмешивается не в свое дело. В следующее мгновение появляется один из членов отряда Красная Рука, и, пока Джирики и остальные ситхи сражаются с пылающим духом,Инген Джеггер, смертный Охотник Королевы норнов, врывается в Джао э-Тинукай’и и убивает Амерасу, заставив ее замолчать до того, как она успевает сказать соплеменникам то, что собиралась.

Инген убит, а дух из Красной Руки изгнан, но трагедия уже произошла. Когда ситхи погружаются в скорбь, родители Джирики пересматривают свой приговор и отпускают Саймона из Джао э-Тинукай’и, отправив с ним в роли проводника Адиту. Когда Саймон уходит, он замечает, что вечное лето, царившее в убежище ситхи, становится немного холоднее.

На границе леса Адиту сажает его в лодку и отдает послание от Амерасу, которое он должен передать Джошуа. Саймон плывет по озеру дождевой воды к Скале Прощания, где встречается с друзьями. Некоторое время Саймон и все остальные будут находиться в безопасности перед надвигающейся бурей.

## Вступление

Гутвульф, граф Утаниата, водил пальцами по покрытому глубокими царапинами дереву Большого стола Престера Джона, охваченный беспокойством из-за царившего вокруг него молчания. Если не считать громкого дыхания виночерпия короля Элиаса и стука ложек по чашам, зал наполняло безмолвие – совсем не так должно быть, когда за столом собралось почти двенадцать человек. Тишина казалась вдвойне угнетающей для слепого Гутвульфа, хотя в ней не было ничего удивительного – теперь совсем немногие ели вместе с Элиасом, а те, кто оказывались в его присутствии, старались как можно быстрее сбежать, чтобы не искушать судьбу рискованными разговорами.

Несколько недель назад капитан-наемник по имени Алгарт, из Луговых тритингов, совершил ошибку, пошутив насчет слишком свободного поведения женщин Наббана. Такое расхожее мнение бытовало среди тритингов, которые не могли понять женщин, пользовавшихся косметикой и бесстыдно демонстрировавших окружающим слишком много обнаженных частей тела – по мнению жителей фургонов. Грубая шутка Алгарта осталась бы незамеченной в другой компании, а поскольку в Хейхолте было мало женщин, за столом Элиаса сидели только мужчины. Но наемник забыл – или не знал, – что жена Верховного короля, погибшая от стрелы тритинга, была родом из аристократической семьи Наббана. К тому времени когда подали сладкое в завершение ужина, голова Алгарта уже висела на роге седла стражника-эркинландера, который направлялся к воротам Нирулаг, чтобы насадить ее на один из кольев, где она стала угощением для дворцовых воронов.

Гутвульф подумал, что прошло уже много времени с тех пор, как разговоры за обеденным столом Хейхолта напоминали праздничный фейерверк. Теперь все ели почти в похоронном молчании, которое нарушали лишь вздохи потевших слуг – им приходилось выполнять двойную работу за исчезнувших куда-то товарищей – и редкие нервные комплименты аристократов и служащих замка, не сумевших отказаться от приглашения короля.

Гутвульф услышал, как кто-то тихо заговорил, и узнал голос сэра Флуирена, который что-то прошептал королю. Древний рыцарь только что вернулся из своего родного Наббана, где выступал в роли посла к герцогу Бенигарису, и сегодня ему выпало сидеть на почетном месте по правую руку короля. Старик рассказал Гутвульфу, что его дневная встреча с королем прошла самым обычным образом, но тем не менее складывалось впечатление, что во время ужина Элиаса что-то беспокоило. Гутвульф не мог этого видеть, но десятилетия, проведенные рядом с ним, создавали картинки вокруг каждого звука и странных слов короля. Кроме того, слух, обоняние и осязание, обострившиеся после того, как он ослеп, становились еще более яркими в присутствии жуткого меча Скорбь.

С тех пор как король заставил Гутвульфа к нему прикоснуться, графу стало казаться, что серый клинок почти наделен собственной жизнью, знает его и спокойно, но напряженно ждет, точно вышедшее на охоту животное, уловившее запах добычи. От одного его присутствия тело Гутвульфа покрывалось мурашками, и он чувствовал, как до предела напряжены его нервы и сухожилия. Иногда посреди ночи граф Утаниата лежал без сна, и ему казалось, будто он слышит меч сквозь толщу камня крепости, отделявшего его спальню от покоев короля, а серое сердце меча ритмично бьется, хотя слышит его только он.

Неожиданно Элиас резко встал, и скрип дерева по камню заставил всех замолчать. Гутвульф представил, как ложки и кубки замерли в воздухе и вино пролилось на стол.

– Будь ты проклят, старик, – прорычал король. – Ты кому служишь, мне или щенку Бенигарису?

– Я всего лишь сообщил вам, что сказал герцог, ваше величество, – дрожащим голосом пролепетал сэр Флуирен. – Но я считаю, что он не намеревался показать вам неуважение. Тритинги устраивают ему проблемы на границах, а вранны оказались весьма несговорчивыми…

– А какое мне до всех них дело?! – Гутвульф почти видел, как Элиас прищурился, ведь он столько раз являлся свидетелем того, как менялось в гневе бледное лицо короля, становилось землистым и слегка влажным. Гутвульф слышал разговоры слуг о том, что в последнее время король невероятно похудел. – Я помог ему занять трон, да проклянет его Эйдон! И дал ликтора, который не будет вмешиваться в его дела!

Сказав это, Элиас замолчал, и только Гутвульф из всех, кто находился за столом, услышал, как резко втянул в себя воздух Прайрат, сидевший напротив слепого графа. Элиас, который будто почувствовал, что зашел слишком далеко, слабо махнул рукой и вернулся к тихой беседе с Флуиреном.

Гутвульф несколько мгновений не мог справиться с потрясением, потом быстро схватил ложку и принялся есть, постаравшись скрыть неожиданно возникший страх. Ему стало любопытно, как он выглядит со стороны. Может быть, сейчас все на него смотрят – заметил ли кто-то, что он неожиданно покраснел? Слова короля о ликторе и вздох Прайрата засели у него в голове. Остальные, вне всякого сомнения, решили, что Элиас повлиял на выбор послушного эскритера Веллигиса, который сменил Ранессина на посту ликтора, однако у Гутвульфа имелись сомнения на сей счет. Беспокойство Прайрата, когда создалось впечатление, что король собирается сказать лишнее, подтвердило подозрения Гутвульфа: именно Прайрат организовал смерть Ранессина. А теперь Гутвульф уже не сомневался, что Элиас тоже это знал – возможно, даже приказал его убить. Король и его советник заключили сделку с демонами и отняли жизнь у Главного священника Бога.

В этот момент, сидя в небольшой компании, собравшейся за столом, Гутвульф почувствовал страшное одиночество, совсем как человек, оказавшийся на продуваемой ветрами вершине горы. Он больше не мог выносить груз обманов и страха и понял, что пора бежать. Лучше стать слепым нищим на самой ужасной помойке Наббана, чем еще хоть на мгновение остаться в проклятой, полной привидений крепости.


Гутвульф распахнул дверь своей комнаты и помедлил на пороге, позволяя воздуху из коридора остудить лицо. Была полночь. Даже если бы он не слышал печальные ноты колокола на Башне Зеленого ангела, он узнал бы более глубокое, холодное прикосновение к щекам и глазам, резкое дыхание ночи, когда солнце находится в своем далеком убежище.

Он испытал диковинное ощущение, когда понял, что теперь его глаза превратились в один из органов осязания и помогают «видеть», что происходит вокруг. Прайрат отнял у него зрение, и они стали самой чувствительной частью его тела, улавливали даже слабые перемены ветра и погоды лучше, чем кончики пальцев. Однако хотя слепые глаза оказались настолько полезными, ему было странно использовать их таким образом. Несколько ночей подряд Гутвульф просыпался, не в силах сделать вдох, в поту. Ему снилось, что он превратился в ползающее по земле бесформенное существо с мясистыми стеблями, растущими на лице, а ставшие бесполезными глаза шевелятся, точно рога улитки. В своих снах он все видел; осознание того, что он смотрит на самого себя, вырывало его из сна, он начинал задыхаться, снова и снова возвращаясь к настоящей темноте, ставшей его постоянным домом.

Гутвульф вышел в замковый коридор, продолжая удивляться тому, что остается в темноте, переходя из одного помещения в другое. Когда он закрыл свою дверь, оставив за ней тлеющие угли в жаровне, холод стал сильнее. Через открытое окно до него доносился приглушенный звон доспехов стражников на стене. Он прислушался к набиравшему силу ветру, печальная песня которого поглотила скрип их обмундирования. Внизу, в городе, залаяла собака. Где-то за несколькими поворотами коридора тихо открылась и закрылась дверь.

Гутвульф, покачиваясь, несколько мгновений стоял в нерешительности, затем сделал еще пару шагов от своей двери. Он сказал себе, что если собирается покинуть замок, то должен сделать это сейчас – и нет никакого смысла торчать в коридоре. Гутвульф знал, что ему следовало спешить и воспользоваться преимуществами, которые давал ему поздний час: когда весь мир ослеплен ночью и он снова с ним почти на равных. Что еще ему оставалось? Он больше не мог переносить то, во что превратился его король. Но уйти требовалось тайно. Несмотря на то что Элиасу сейчас не было никакой пользы от Руки Верховного короля Гутвульфа, граф сомневался, что бывший друг спокойно его отпустит. То, что слепой захочет покинуть замок, где он жил и его кормили, решится бежать от старого товарища, очень сильно попахивало предательством – по крайней мере, для того, кто сидит на Троне из Костей Дракона.

Гутвульф долго размышлял, прежде чем принял это решение, даже составил маршрут. Он спустится в Эрчестер и переночует в соборе Святого Сутрина, который практически опустел, и монахи с радостью принимали всех, кто осмеливался остаться на ночь в городских стенах. Утром он смешается с толпой людей, покидающих город по Старой Лесной дороге и направляющихся на восток, в сторону долины Асу. А оттуда… кто знает? Может быть, дальше в луговые земли, где, по слухам, Джошуа собирает армию повстанцев. Возможно, в аббатство в Стэншире или какое-то другое место, где он укроется, по крайней мере, до тех пор, пока невероятная игра Элиаса не уничтожит весь мир.

Все, хватит предаваться раздумьям. Ночь скроет его от любопытных глаз, а днем он спрячется в соборе Святого Сутрина. Пора уходить.

Но в тот момент, когда Гутвульф сделал несколько шагов по коридору, он почувствовал легкое, точно перышко, присутствие – дыхание, неопределенное ощущение, что рядомкто-то есть. Он повернулся и выставил перед собой руку. Неужели кто-то пришел, чтобы его остановить?

– Кто?..

Никого. Или, если рядом кто-то и находился, он стоял очень тихо, насмехаясь над его слепотой. Гутвульф ощутил странную потерю равновесия, как будто пол у него под ногами резко стал наклонным, сделал еще шаг и вдруг почувствовал могучее присутствие серого меча, и его со всех сторон окружила необычная сила. На мгновение он подумал, что стены расступились, колючий ветер промчался над ним и внутри него, но тут же исчез.

Что за безумие такое?

Слепой и напуганный. Он едва не заплакал. Потом выругался.

Гутвульф взял себя в руки и пошел дальше, оставив за спиной безопасность своей комнаты, однако его преследовало необычное чувство дезориентации, когда он пробирался по бесконечным коридорам Хейхолта. Его пальцы натыкались на странные предметы, изящную мебель, гладко отполированные, диковинной формы перила, непохожие на те, что остались у него в памяти. Дверь комнаты, в которой прежде жили горничные, была не заперта и раскачивалась на петлях, и хотя он знал, что внутри никого нет – Рейчел тайно вывела девушек из замка перед тем, как напасть на Прайрата, – он слышал где-то в глубине едва различимый шепот. Гутвульф вздрогнул, но не стал останавливаться; еще до того как он лишился зрения, Гутвульф понял, что Хейхолт стал странно переменчивым и непостоянным местом.

Гутвульф продолжал считать шаги. За предыдущие недели он несколько раз прошел по этому маршруту и знал, что до того места, где коридор поворачивает, тридцать пять шагов, еще две дюжины до главной лестничной площадки, затем он окажется в узком, продуваемом ветрами Виноградном саду. Еще полсотни шагов, и он снова под крышей и дальше пойдет по Прогулочному коридору капеллана.

Неожиданно стена под его пальцами стала теплой, а в следующее мгновение обжигающе горячей. Граф отдернул руку, тихонько вскрикнув от боли и удивления. По коридору пронесся слабый крик:

«…т’си э-иси’ха ас-иригу!..»

Гутвульф снова дотронулся дрожавшей рукой до стены и почувствовал только камень, холодный и сырой. Ветер трепал его одежду – ветер или бесплотная, что-то бормотавшая толпа. Ощущение присутствия серого меча было невероятно сильным.

Гутвульф поспешил вперед по замковым коридорам, едва касаясь пальцами пугающе менявшихся стен. У него появилось поразительное ощущение, что он единственное живое существо в коридорах замка. А диковинные звуки и прикосновения, легкие, точно дым или крылышки мотыльков, фантомы, убеждал он себя, его не остановят. Ведь они лишь тени магического вмешательства Прайрата. Он не позволит им помешать ему бежать из замка и не намерен оставаться пленником этого развращенного места.

Граф коснулся грубого дерева двери и, к своей огромной радости, понял, что рассчитал все правильно, с трудом сдержав возглас ликования и облегчения. Он добрался до маленькой дверцы Большой Южной двери. За ней – свежий воздух и помещения, обслуживавшие внутренний двор.

Но, когда он ее толкнул и шагнул наружу, вместо резкого холодного воздуха, как он ожидал, Гутвульф почувствовал горячий ветер и жар огня на коже. Незнакомые голоса, испуганные и наполненные болью, бормотали что-то непонятное.

Матерь Божья! Неужели Хейхолт загорелся!

Гутвульф шагнул назад, но не смог найти дверь, его пальцы скребли по камню, становившемуся все горячее под его руками. Бормотание медленно превращалось в говор множества взволнованных голосов, тихих и одновременно пронзительных, подобных жужжанию потревоженного улья. Вскоре его ноги заскользили по сырой земле общего двора, но одновременно каблуки стучали по гладким плиткам. Невидимый замок подхватило какое-то жуткое течение, он горел и содрогался, а потом вдруг становился холодным и прочным, и все это в полной тишине, его обитатели спали, не ведая о том, что в нем творилось.

Сон и реальность, казалось, полностью слились воедино, собственный мрак Гутвульфа наполняли призраки, которые что-то шептали, мешая ему считать, однако он продолжал идти вперед, полный мрачной решимости, что провела его через множество страшных кампаний, когда он служил капитаном в армии Элиаса. Гутвульф медленно шел в сторону Среднего двора и, наконец, остановился ненадолго отдохнуть около – по его подсчетам – места, где прежде находилось жилище замкового доктора. Он уловил кислый запах обгоревших бревен, вытянул перед собой руку и почувствовал, как от его прикосновения что-то рассыпалось, превратившись в гнилую пыль. Гутвульф рассеянно подумал про пожар, убивший Моргенеса и еще нескольких человек. И вдруг, словно в ответ на воспоминания, его окружило трескучее пламя. Оно не могло быть иллюзией – Гутвульф чувствовал смертоносный жар, точно могучий кулак, преграждавший ему дорогу, куда бы он ни поворачивал. Он начал задыхаться и в отчаянии закричал. Он в ловушке, в ловушке! И сгорит заживо!

«Руакха, руакха Асу’а!» – звучали призрачные голоса из-за стены огня. Присутствие серого меча уже проникло внутрь него, оно было везде. Гутвульфу казалось, что он слышит дикое пение Скорби и более тихие голоса его противоестественных братьев. Три меча. Три дьявольских меча. Они знали его.

Он услышал шорох, будто от множества крыльев, и вдруг почувствовал, что перед ним появился проход, пустое пространство в стене пламени – дверь, в которую вливался прохладный воздух. У него не было другой дороги, поэтому он накинул на голову плащ и неуверенно шагнул в коридор, где царили тихие, холодные тени.

## Часть первая. Скала ждет

### 1. Под чужим небом

Саймон, прищурившись, посмотрел на звезды, которые парили в ночном небе. Ему становилось все труднее сражаться со сном. Уставшие глаза обратились к самому яркому созвездию, неровному кругу огоньков, паривших, казалось, всего на расстоянии ладони над разрушенным, похожим на скорлупу разбитого яйца, краем купола.

Вон там… Это ведь Вращающееся колесо? Созвездие действительно имело необычные овальные очертания – как будто небо, на котором висели звезды, вытянулось и обрело незнакомую форму – но если это не Вращающееся колесо, тогда что еще может сиять на такой высоте в середине осени? Заяц? У Зайца есть маленькая шишковатая звезда – Хвост. К тому же Заяц совсем не такое большое созвездие.

Острый коготь ветра пробрался в полуразрушенное здание. Джелой назвала зал, в котором Саймон находился, Обсерваторией, и он решил, что это еще одна ее сдержанная шутка. Только прошедшие долгие века сумели открыть белый каменный купол небу, а потому Саймон был уверен, что здесь не могла размещаться обсерватория. Даже загадочным ситхи не дано наблюдать за звездами сквозь потолок из прочного камня.

Ветер снова ворвался внутрь, на сей раз более пронзительный, и принес с собой облако снежинок. И хотя Саймон дрожал, он обрадовался: холод немного прогнал сон. Он не мог позволить себе уснуть – только не в эту ночь из всех ночей.

Итак, я стал мужчиной, –подумал он. – Ну, почти. Я почти мужчина.

Саймон задрал рукав рубашки, посмотрел на руку, попытался напрячь мускулы и нахмурился – результат ему совсем не понравился. Тогда он провел пальцами по волоскам на предплечье и нащупал жесткие шрамы в местах, где прежде были не слишком глубокие раны: следы черных когтей гюне, многочисленные порезы и царапины, которые он получил, когда поскользнулся и ударился о камень на склоне Сиккихока. Неужели ты становишься взрослым, когда у тебя появляются шрамы? Он считал, что раны учат и наделяют опытом, – но какие уроки он мог извлечь из того, что происходило с ним за последний год?

Не допускай гибели друзей, –мрачно подумал Саймон. – Это во-первых. Не болтайся по миру, где тебя могут преследовать чудовища и безумцы. Не заводи врагов.

Но это лишь слова, которые люди с удовольствием повторяют, снова и снова. Никакие решения не бывают легкими, хотя именно такими кажутся в проповедях отца Дреосана, где людям всегда предоставлен понятный выбор между Путем Зла и Путем Эйдона. Последний опыт Саймона говорил, что их приходится принимать, рассматривая одну неприятную возможность или другую, и все они имеют лишь слабое отношение к добру или злу.

Ветер, проникавший внутрь сквозь дыру в куполе, стал еще пронзительнее, и Саймон так замерз, что у него начали стучать зубы. Несмотря на красоту замысловатых стен, которые испускали жемчужное сияние, Саймону это место не нравилось. Углы казались какими-то странными, а пропорции явно должны были радовать чуждые глаза. Как и другие творения бессмертных архитекторов, Обсерватория полностью принадлежала ситхи, и смертные никогда не будут чувствовать себя здесь уютно.

Саймон нервничал, принялся ходить взад и вперед, ветер заглушал тихое эхо его шагов. Он решил, что одной из интересных деталей большого круглого зала были каменные полы, от которых ситхи давно отказались. Он пошевелил пальцами в сапоге, вспоминая теплые, заросшие травой луга Джао э-Тинукай’и. Он разгуливал всюду босиком, ведь там всегда царило лето. Саймон обхватил себя руками, пытаясь хоть как-то согреться.

Пол Обсерватории был выложен изысканно обработанными и подогнанными друг к другу плитками, но цилиндрическая стена казалась единым целым и, возможно, являлась частью самой Скалы Прощания. Саймон задумался: другие строения здесь также не имели заметных швов и соединений. Если ситхи вырубали самые разные строения, стоявшие на земле, из скалистых костей горы и таким же образом использовали Сесуад’ру – казалось, будто весь камень пронизан тоннелями, – как они узнавали, что пора остановиться? Неужели не боялись проделать лишнюю дыру, и тогда камень просто развалился бы на части? Эти вопросы завораживали Саймона не меньше любой другой магии ситхи, которую он видел и о которой слышал, недоступной смертным, – например, знание о том, когда следует прекратить работу.

Я хочу забраться наверх. Хочу взглянуть на луну.

Саймон прошел по гладкому каменному полу к одной из длинных винтовых лестниц, которая поднималась вверх, охватывая спиралью комнаты, и начал подниматься, считая шаги. Он уже делал так несколько раз в течение этой долгой ночи. На сотой ступеньке он сел. Алмазное сияние выбранной им звезды, раньше находившейся на полпути вдоль неглубокой зазубрины в разрушенном куполе, когда он приходил сюда в прошлый раз, теперь озаряло ее край. Скоро она скроется из вида за остатками купола.

Хорошо. Значит, какое-то время все-таки прошло. Ночь была длинной, а звезды безумно странными, но, по крайней мере, время продолжало свой бег.

Саймон встал на ноги и, легко преодолевая ступеньки, продолжил подниматься по лестнице, и хотя у него немного кружилась голова, он не сомневался, что долгий сон вернет все на свои места. Саймон добрался до верхней площадки, похожей на каменный воротник, который поддерживали колонны, прежде шедшей вдоль всего здания. Она давно разрушилась, и большая часть обломков упала вниз, остался лишь небольшой кусок пола, соединенный с лестницей. Верхняя часть высокой внешней стены находилась как раз над головой Саймона. Он сделал несколько осторожных шагов вдоль площадки к месту, где дыра в куполе сползла вниз и оказалась почти прямо над его макушкой. Саймон нашел надежную опору для пальцев, подтянулся наверх, спустил одну ногу со стены, и она повисла в пустоте.

Луна, словно рана на разорванном ветром покрывале из туч, светила достаточно ярко, и бледные развалины внизу сияли. Саймон выбрал прекрасное место для наблюдения. Обсерватория, единственное сооружение за внешней стеной Сесуад’ры, по высоте не уступало самим стенам, превращая все вокруг в одно низкое огромное здание. В отличие от других оставленных ситхи поселений, которые Саймон видел, тут не было высоких башен и шпилей, словно дух строителей Сесуад’ры отдыхал или как если бы они возводили здесь строения по какой-то утилитарной причине, а не гордясь своим мастерством.

Нельзя сказать, что руины выглядели ужасно: белый камень испускал собственный искрившийся свет, а дома за стеной подчинялись какому-то дикому, но очень логичному геометрическому рисунку. И хотя все здесь было меньше, чем в Да’ай Чикизе или Энки-э-Шао’сэй, скромные размеры и одинаковая архитектура наделяли поселение простой красотой, отличавшейся от великолепия других мест.

Вокруг Обсерватории и остальных важных зданий, вроде Дома Прощания и Дома Воды – их имена назвала ему Джелой, но Саймон не знал, связаны ли они как-то с тем, для чего их изначально построили, – вились тропинки и стояли сооружения поменьше, точнее руины, чьи переплетавшиеся детали были сделаны так искусно и казались настолько естественными, что напоминали лепестки цветов. Вокруг почти все заросло деревьями, но даже в них Саймон видел остатки порядка, так зеленая трава внутри ведьминого круга показывала, откуда начали расти грибы.

В центре бывшего когда-то потрясающе красивым поселения находилась необычная, выложенная плиткой плоская площадка, сейчас практически заросшая вездесущей травой, но даже в свете луны Саймон сумел разглядеть следы невероятно сложного, изящного рисунка. Джелой назвала площадку Огненным садом. Саймон, который был знаком только с творениями человеческих рук, решил, что здесь находился рынок.

За Огненным садом, по другую сторону Дома Прощания, Саймон видел неподвижные конические очертания белого цвета – палатки отряда Джошуа, заметно увеличившегося благодаря новым воинам, приходившим сюда вот уже целую неделю. Свободного места почти не осталось даже на широкой, точно обеденный стол, вершине. Некоторые из недавно прибывших устроились в пещерах под горой.

Саймон сидел, глядя на мерцание костров, пока не начал чувствовать себя ужасно одиноким. Луна казалась ему невероятно далекой, холодной и равнодушной.


Он не знал, как долго смотрел в темную пустоту. На мгновение ему показалось, что он уснул и ему снится сон, но он не сомневался, что странное ощущение невесомости реально – настоящее и пугающее. Он принялся сопротивляться, но его руки и ноги стали какими-то далекими, и он их не чувствовал. Казалось, у него остались только глаза. Его мысли сияли ярко, точно звезды на небе – когдабыли небо и звезды и что-то еще, кроме бескрайнего мрака. Саймона наполнил ужас.

Да спасет меня Усирис, неужели пришел Король Бурь и теперь в мире будет царить вечная темнота? Господи, пожалуйста, верни свет!

И, словно в ответ на его молитву, в глубокой темноте начали зажигаться огоньки. Не звезды, как ему сначала показалось, а факелы – крошечные точечки света, которые постепенно становились все больше, как будто приближались к нему издалека. Сияющее облако, подобное стае светлячков, превратилось в реку, а та в линию, вращавшуюся медленными спиралями. Саймон понял, что сотни факелов поднимались по извивавшейся по склону горы тропинке к Сесуад’ре тем же путем, которым он сам пришел сюда из Джао э-Тинукайи.

Саймон уже видел фигуры в плащах с капюшонами, молчаливую процессию, двигавшуюся с ритуальной точностью.

Я на Дороге Снов, –неожиданно понял он. – Амерасу говорила, что я ближе к ней, чем многие другие.

Но что он видит?

Строй факельщиков добрался до ровной площадки и остановился, образовав сверкавший в темноте веер, и свет залил оба склона горы. Они поднялись на Сесуад’ру, но в сиянии факелов Саймон видел, что это не та Сесуад’ра, которую он знал. Руины исчезли, колонны и стены были целыми и невредимыми. Неужели его глазам предстало прошлое, прежняя Скала Прощания или диковинное будущее – что, возможно, наступит, когда Король Бурь подчинит себе весь Светлый Ард?

Огромный отряд направился вперед, к плоской площадке, в которой Саймон узнал Огненный сад. Фигуры в плащах вставили факелы в отверстия между плитками или на каменные пьедесталы, и расцвел огненный сад, превратившись в поле, залитое мерцавшим переливавшимся светом. Пламя танцевало на ветру, и Саймону показалось, что рассыпавшихся искр гораздо больше, чем звезд на небе.

Он почувствовал, что его неожиданно повлекло за толпой вперед и вниз, в сторону Дома Прощания. Словно лишившись плоти, он промчался сквозь залитую светом ночь и каменные стены и оказался в залитом ярким сиянием зале. Там царила тишина, лишь громко шумело у Саймона в ушах. Вблизи образы, на которые он смотрел, казалось, переливались и обретали расплывчатые очертания по бокам, как будто мир частично лишился своей естественной формы. Охваченный беспокойством Саймон попытался закрыть глаза, но обнаружил, что его двойник на Дороге Снов не может избавиться от видений и ему остается только беспомощно за ними наблюдать.

Таинственные фигуры окружили стол, шары в альковах испускали холодный свет, и их голубое, ярко-оранжевое и желтое сияние отбрасывало длинные тени на украшенные резьбой стены. Еще больше глубоких теней рождалось от установленного на столе сооружения из концентрических сфер, похожих на большую астролябию, которую Саймон часто протирал по просьбе доктора Моргенеса, – но вместо латуни и дерева сфера состояла из теплого света, как будто кто-то нарисовал жидким огнем в воздухе диковинные картины. Двигавшиеся вокруг фигуры были расплывчатыми, но Саймон совершенно точно знал, что смотрит на ситхи. Такой гордой осанкой и текучей грацией не обладал больше никто.

Женщина ситхи в небесно-голубом платье наклонилась к столу и изящными огненными пальцами добавила собственный рисунок к сиявшей сфере. Ее волосы были чернее теней, чернее ночного неба над Сесуад’рой и окутывали ее голову и плечи облаком поразительной красоты. На мгновение Саймону показалось, будто он смотрит на молодую Амерасу, но хотя женщина обладала огромным сходством с Первой Бабушкой, какой он ее запомнил, он не мог не видеть различий.

Рядом с ней стоял мужчина с белой бородой в развевавшемся красном одеянии. Очертания бледных рогов украшали его лоб, и Саймону стало не по себе – он уже видел нечто подобное в других, более пугающих снах. Бородатый мужчина наклонился вперед и заговорил с женщиной, она повернулась и прибавила новые огненные линии к картине над столом.

И хотя Саймон не видел лица темноволосой женщины, он точно знал, кто стоял напротив нее – лицо пряталось под серебряной маской, тело скрывало снежно-белое одеяние. Словно в ответ черноволосой женщине, Королева норнов подняла руку и перечеркнула линией тусклого огня ее картину, потом снова махнула рукой и накинула слегка дымившуюся алую сеть на сферу, находившуюся с краю. Мужчина рядом с ней спокойно наблюдал за каждым ее движением. Высокий, крепкий, в черных, точно обсидиан, доспехах с шипами – он не прятал лицо под маской или еще как-то, однако Саймон почти не различал его черты.

Что они делают? Неужели заключают Договор о Расставании, о котором Саймон уже слышал, – потому что, вне всякого сомнения, он видел собравшихся на Сесуад’ре ситхи и норнов.

Смутные фигуры заговорили более оживленно. Пересекавшиеся огненные петли летели в воздух над сферами и замирали в пустоте, яркие, точно образ промчавшейся мимо огненной стрелы. Саймону показалось, что разговор перешел на более резкие тона: многие из призрачных наблюдателей сердито – такого гнева Саймон никогда не видел у знакомых ему бессмертных – подошли к столу и окружили главную четверку, однако Саймон по-прежнему ничего не слышал, только глухой рев, как у яростно воющего ветра или мчащейся воды. В самый разгар спора огненные шары вспыхнули и принялись метаться, словно языки пламени в костре.

Саймон жалел, что не может подобраться ближе, чтобы лучше все видеть. Неужели ему предстало прошлое? Может быть, оно просочилось из волшебного камня? Или это всего лишь сон, навеянный долгой ночью и песнями, которые он слышал в Джао э-Тинукай’и? Почему-то он был уверен, что перед ним не иллюзия, – происходящее казалось таким реальным, что ему представлялось, будто он может протянуть руку… протянуть руку… иприкоснуться…

Звуки начали стихать, свет факелов и сфер потускнел.

Саймон задрожал и очнулся. Он сидел наверху, на самом краю полуразрушенной Обсерватории. Ситхи пропали. Исчезли факелы в Огненном саду. И ни единого живого существа не было на вершине Сесуад’ры, если не считать двух стражей возле костра внизу, рядом с палаточным городком. Озадаченный Саймон еще немного посидел, глядя на далекий огонь и пытаясь понять, что же он видел. Может быть, это что-то значит? Или всего лишь следы, не имеющие смысла, имя, нацарапанное путником на стене, оставшееся после того, как он ушел?


Саймон начал медленно спускаться по лестнице из Обсерватории и снова направился к своему одеялу. От попыток понять, что означало видение, у него заболела голова, и с каждым проходившим часом ему становилось все труднее думать.

Завернувшись поплотнее в плащ – одежда под ним была не слишком теплой, – Саймон сделал большой глоток из своего меха. Вода одного из источников Сесуад’ры была сладкой и холодной, он выпил еще, наслаждаясь послевкусием травы и призрачных цветов, и принялся постукивать пальцами по каменным плиткам. Ему следовало забыть про сны и думать о вещах, о которых говорил Деорнот. В начале ночи Саймон повторял их в уме снова и снова столько раз, что в конце концов они стали казаться ему чепухой. Сейчас, когда он попытался сосредоточиться, он обнаружил, что литания, столь старательно внушаемая ему Деорнотом, вылетела у него из головы, а слова ускользали, точно рыба в мелком пруду. Мысли разбегались, и он принялся вспоминать обо всем, что с ним произошло с тех пор, как он сбежал из Хейхолта.

Какие были времена! Сколько всего он видел! Саймон не знал, можно ли это назвать приключением – ведь приключения всегда заканчивались благополучно. Он сомневался, что у его истории конец будет хорошим, к тому же много людей погибло, а потому слово «благополучно» казалось ему не слишком подходящим… И все же он столько пережил… Кухонный мальчишка даже в самых смелых мечтах не мог такого представить. Саймон Олух встречался с существами из легенд, участвовал в сражениях и даже убивал людей. Конечно, все оказалось труднее, чем он раньше думал, когда представлял себя капитаном королевской армии; и на самом деле намного печальнее.

Саймона преследовали демоны, колдуны стали его врагами, он подружился с аристократами, оказавшимися не хуже и не лучше кухонных работников, и жил в качестве гостя – пусть и против своей воли – в городе бессмертных ситхи. Если не считать безопасности и теплых постелей, единственное, чего совсем не было в его приключениях, так это красивых девушек. Впрочем, он познакомился с принцессой, которая очень ему нравилась даже в те времена, когда выдавала себя за обычную девушку, но она давно исчезла из его жизни, и только Эйдон знал, где она сейчас. С тех пор он практически не общался с женщинами – кроме Адиту, сестры Джирики, но она находилась далеко за гранью его понимания. Адиту походила на леопарда: красивая, но пугающая. Саймону не хватало кого-то вроде него самого, только, разумеется, заметно привлекательнее. Он прикоснулся к начавшей расти бороде, потом пощупал длинный нос.Она должна быть намного симпатичнее, чем он. Он нуждался в том, с кем мог поговорить – кто любил бы его и понимал, как никогда не сможет друг тролль Бинабик, кто разделял бы с ним мысли и переживания…

Тот, кто поймет все про дракона, – неожиданно подумал он.

Саймон почувствовал, как его зазнобило, и на сей раз вовсе не из-за ветра. Одно дело – видение про древних ситхи, и неважно, что оно было невероятно ярким. Многих посещают самые разные сны – он слышал, как безумцы на Площади сражений в Эрчестере громко рассказывали о них друг другу, к тому же Саймон подозревал, что рядом с Сесуад’рой такое происходило очень часто. Но он встретился с драконом, а мало кто мог сказать такое про себя. Он стоял перед Игьярдуком, Ледяным Червем, и не отступил. Он взмахнул своим мечом – ну,мечом: назвать Шип своим было бы невероятной наглостью с его стороны, – и дракон пал. Действительно потрясающее деяние, ведь никто из людей, кроме Престера Джона, не совершил такой подвиг, а Джон являлся величайшим из всех людей, Верховным королем.

Ну, да, Джон убил своего дракона, а я не верю, что Игьярдук умер, и чем больше о нем думаю, тем больше у меня сомнений. Вряд ли его кровь заставила бы меня чувствовать себя так, как тогда, если бы он не остался в живых. И вряд ли мне хватило бы сил его прикончить, даже с помощью Шипа.

Но, хотя Саймон в подробностях рассказал всем, что произошло на Урмшейме, и поделился с ними своими сомнениями, некоторые из тех, кто поселился на Скале Прощания, называли его Убийца Дракона, улыбались и махали руками, когда он проходил мимо. Саймон пытался не обращать внимания на это имя, но люди принимали его сдержанность за скромность. Он даже слышал, как одна женщина из новых переселенцев из Гадринсетта рассказывала своим детям невероятную историю с яркими подробностями о том, что мощный удар Саймона полностью отсек дракону голову.

Он понимал, что скоро наступит момент, когда то, что произошло на самом деле, не будет иметь ни малейшего значения. Те, кто хорошо к нему относились – точнее, к истории про дракона, – будут говорить, что он в одиночку прикончил чудовище. А те, кому до него нет дела, скажут, что это вранье.

Мысль, что какие-то люди рассказывают фальшивые истории о его жизни, злила Саймона. Ему казалось, будто они отнимают у того, что с ним произошло, значимость. Не столько воображаемые скептики –им никогда не удастся отобрать у него мгновение пронзительной тишины и неподвижности, когда он стоял на вершине Урмшейма, – сколько другие, те, кто преувеличивал или, наоборот, упрощал его деяние, сочиняя истории о спокойной храбрости придуманного Саймона, убивавшего драконов просто потому, что он мог, или из-за того, что они представляли собой зло. Они пачкали грязными пальцами незапятнанную часть его души. То, что тогда случилось, было гораздо важнее. Ему так много открыли бледные, равнодушные глаза чудовища, его собственный героизм и одновременно растерянность… а еще обжигающая боль, когда черная кровь… показавшая ему мир… мир…

Саймон выпрямился, сообразив, что снова начал клевать носом. О господи, сон такой коварный враг. С ним нельзя встретиться лицом к лицу и сразиться; он дожидается, когда ты отвернешься, и тихонько к тебе подкрадывается. Но Саймон дал слово, а теперь, когда готов стать мужчиной, его обещание должно быть священным обязательством, которое нельзя нарушить. Поэтому он ни за чтоне уснет. Сегодня особенная ночь.


Воины сна вынудили его принять решительные меры к тому времени, как начался рассвет, но им не удалось одержать над ним верх. Когда в Обсерваторию со свечой в руке вошел Джеремия, напряженный от осознания важности своей миссии, он обнаружил, что Саймон сидит скрестив ноги в луже быстро замерзавшей воды, мокрые рыжие волосы свисают на глаза, белая прядь напоминает сосульку. Но лицо Саймона сияло от триумфа.

– Я вылил всю воду из меха на голову, – сказал он с гордостью, но у него так отчаянно стучали зубы, что Джеремии пришлось попросить его повторить. – Я вылил воду себе на голову. Чтобы не уснуть. Что ты здесь делаешь?

– Пора, – ответил Джеремия. – Рассвет уже почти наступил. Пришло время уходить.

– А-а-а, – дрожавшим голосом протянул Саймон. – Я не спал, Джеремия, ни одного мгновения.

Джеремия кивнул и осторожно улыбнулся.

– Это хорошо, Саймон. Идем. В доме Стрэнгъярда разожгли огонь в камине.

Саймон чувствовал себя совсем замерзшим и слабее, чем он думал, и ему пришлось положить руку на худое плечо Джеремии, чтобы не упасть. Тот стал таким тощим, что Саймон с трудом вспоминал, каким его друг был раньше – толстым, с тройным подбородком, учеником свечника, который вечно пыхтел и потел. Если забыть о страхе, время от времени появлявшемся в темных глазах, Джеремия превратился в красивого молодого сквайра.

– Огонь? – Саймон, у которого кружилась голова, наконец понял, что сказал его друг. – Хороший огонь? А еда там есть?

– Огонь замечательный, – серьезно ответил Джеремия. – В кузнице… под землей я многому научился, и среди прочего – хорошо разводить огонь. – Он медленно покачал головой, затем посмотрел Саймону в глаза. В его взгляде промелькнула тень, подобная зайцу, прячущемуся от охотника в траве, но уже через мгновение появилась опасливая улыбка. – А насчет еды… нет, разумеется. Еще не сейчас, ты и сам знаешь. Но не волнуйся, свин, сегодня вечером тебе обязательно достанется кусок хлеба или еще что-нибудь.

– Пес, – сказал Саймон, ухмыльнувшись, и специально навалился на Джеремию так, что тот споткнулся под его весом.

Только благодаря ругани и взаимным оскорблениям им удалось не свалиться на холодные каменные плитки. Вместе, спотыкаясь, они вышли из двери Обсерватории под серо-фиолетовое небо. Свет с восточного горизонта проливался на вершину Скалы Прощания, но птицы еще не пели.


Джеремия сказал правду. Огонь, пылавший в комнате с палаточным потолком, в которой жил отец Стрэнгъярд, оказался обжигающе горячим – что обрадовало Саймона, он сбросил одежду и забрался в деревянную лохань. Оглядываясь по сторонам, он увидел белые каменные стены, украшенные резными ползучими растениями и крохотными цветами, огонь отбрасывал на них яркие отблески, и казалось, будто они шевелятся под розово-оранжевой водой.

Отец Стрэнгъярд поднял очередной кувшин и вылил воду Саймону на голову и плечи. В отличие от вынужденного, но добровольного купания, эту воду, по крайней мере, подогрели, и, когда она стекала по его замерзшему телу, Саймон подумал, что она напоминает кровь.

– …Пусть эта… пусть вода смоет грехи и сомнения. – Стрэнгъярд замолчал, чтобы поправить повязку на глазу, другой его глаз окружили морщинки, когда он попытался вспомнить следующие слова молитвы. Саймон знал, что священник нервничал, а вовсе не забыл нужные строчки. Стрэнгъярд провел большую часть вчерашнего дня, читая и перечитывая, и повторяя короткую церемонию. – Пусть… и пусть мужчина, омытый и не боящийся встать передо Мной, чтобы я заглянул в зеркало его души и увидел там твердость его сущности, праведность клятвы… праведность… клятвы… – Священник снова в отчаянии прищурился. – О!..

Саймон наслаждался теплом огня, чувствовал себя глупым и будто лишившимся всех костей, но ему эти ощущения нравились. Он был уверен, что будет нервничать, даже испытает ужас, но бессонная ночь прогнала все страхи.

Стрэнгъярд провел рукой по остаткам волос, наконец вспомнил последние слова церемонии и быстро добрался до конца, словно боялся, что память снова его подведет. Потом он помог Джеремии вытереть Саймона мягкими тряпицами, и они вернули ему его белое одеяние, на сей раз добавив к нему широкий кожаный ремень. А когда Саймон надел тапки, в дверном проеме появилась маленькая тень.

– Он готов? – спросил Бинабик.

Голос тролля прозвучал очень тихо и торжественно, как и всегда, с уважением к чужим ритуалам. Саймон посмотрел на Бинабика и вдруг почувствовал, как сильно его любит. Перед ним стоял настоящий друг, остававшийся с ним рядом во время всех трудностей и опасностей.

– Да, Бинабик, я готов.

Тролль вывел Саймона наружу, Стрэнгъярд и Джеремия следовали за ними. Небо у них над головами было скорее серым, а не голубым, с тучами тут и там. Они шли в утреннем свете и старались приноровиться к неуверенным шагам ошеломленного Саймона.

Вдоль тропинки, что вела к палатке Джошуа, выстроились зрители, примерно двести человек, по большей части тритинги Хотвига и новые поселенцы из Гадринсетта. Какого-то из них Саймон узнал, но близкие друзья ждали его впереди, вместе с Джошуа. Некоторые дети махали ему руками, родители одергивали их и что-то строго шептали, опасаясь нарушить торжественность момента. Однако Саймон улыбался и махал в ответ. Утренний воздух приятно холодил лицо, у него снова немного закружилась голова, и пришлось подавить желание громко засмеяться. Кто вообще мог о таком подумать? Он повернулся к Джеремии, но лицо друга застыло, а глаза были опущены – в молитве или медитации.

Когда они добрались до открытого участка перед палаткой Джошуа, Джеремия и Стрэнгъярд отстали и заняли места в неровном полукруге зрителей. Слудиг, который подровнял и заплел в косу светлую бороду, сиял, глядя на Саймона, точно гордый отец. Темноволосый Деорнот в рыцарских доспехах стоял рядом с ним, арфист Санфугол, сын герцога Изорн и старый шут Тайгер расположились неподалеку – шут, кутавшийся в тяжелый плащ, на что-то тихо жаловался риммеру. Рядом с входом в палатку Саймон увидел герцогиню Гутрун и юную Лелет. И Джелой. Лесная женщина держалась как старый солдат, вынужденный прекратить бессмысленную инспекцию, но, когда Саймон поймал взгляд ее желтых глаз, она коротко кивнула, словно признавала, что работа завершена.

На дальнем конце полукруга стоял Хотвиг со своими воинами, и их высокие копья напоминали лес деревьев с тонкими стволами. Белый утренний свет проливался сквозь собравшиеся тучи, диковинным образом озаряя их браслеты и наконечники копий. Саймон попытался не думать о других – Эйстане и Моргенесе, которым также следовало здесь присутствовать.

Между двумя группами находилась палатка с серыми, красными и белыми полосами, а перед ней стоял принц Джошуа – меч Найдел в ножнах на боку, тонкая серебряная полоска-венец на голове. Воршева замерла рядом с ним, распущенные темные волосы роскошным облаком окутывали ее плечи, а ветер играл локонами.

– Кто стоит передо мной? – спросил Джошуа, голос которого прозвучал медленно и размеренно, но он мимолетно улыбнулся Саймону, словно хотел смягчить свой суровый тон.

– Тот, кто будет произведен в рыцари, принц, ваш слуга и Бога. Сеоман, сын Эльференда и Сюзанны, – старательно выговаривая слова, произнес Бинабик.

– Кто выступает от его имени и клянется, что его слова правда?

– Я Бинбиникгабеник из Иканука, и я клянусь, что мои слова – правда. – Бинабик поклонился, и его знак вежливости вызвал легкие смешки в толпе собравшихся.

– Он совершил ночное бдение и исповедался?

– Да! – поспешно ответил Стрэнгъярд. – Он, да… я хочу сказать, да, он все исполнил.

Джошуа попытался спрятать еще одну улыбку.

– Тогда пусть Сеоман выступит вперед.

Почувствовав легкое прикосновение маленькой руки Бинабика к плечу, Саймон сделал несколько шагов в сторону принца и опустился на одно колено в густой, волновавшейся на ветру траве.

Джошуа подождал мгновение, прежде чем снова заговорил.

– Ты храбро мне служил, Сеоман. Во времена огромной опасности рисковал жизнью ради моего дела и вернулся с солидным призом. Теперь перед лицом Бога и твоих товарищей я готов возвысить тебя над многими людьми, но и возложить на твои плечи груз, который не суждено нести другим. Ты клянешься, что готов принять мой дар?

Саймон сделал глубокий вдох, чтобы его ответ прозвучал твердо и уверенно, а еще – убедиться, что не забыл слова, которым научил его Деорнот.

– Я буду служить Усирису Эйдону и моему господину. Буду подниматься и падать и защищать невинных. Я не отвернусь от своего долга и буду оберегать королевство моего принца от врагов, телесных и всех прочих. Я клянусь собственным именем и честью, и пусть Элизия, святая мать Эйдона, станет моим свидетелем.

Джошуа приблизился к Саймону и положил здоровую руку ему на голову.

– Тогда я объявляю тебя моим слугой, Сеоман, и накладываю обязательства рыцарского звания. – Он поднял голову. – Сквайр!

Джеремия выступил вперед.

– Я здесь, принц Джошуа. – У него слегка дрожал голос.

– Принеси меч.

После короткого замешательства – рукоять запуталась в сутане отца Стрэнгъярда – Джеремия подошел к Джошуа, держа перед собой кожаные ножны с мечом, гладко отполированным, но в остальном самым обычным, выкованным в Эркинланде. Саймон на мгновение пожалел, что это не Шип, но тут же мысленно обозвал себя зарвавшимся идиотом.Неужели ты не можешь хотя бы иногда быть доволен тем, что у тебя есть? – подумал он. Кроме того, он представил, как будет выглядеть, если Шип не пожелает участвовать в церемонии и станет неподъемным, точно жернов. Рука Джошуа неожиданно стала тяжелой, словно на нее лег сам черный меч. Саймон опустил голову, чтобы никто не заметил, что он покраснел.

Когда Джеремия аккуратно пристегнул ножны к ремню Саймона, тот вытащил меч, поцеловал рукоять, затем сотворил им знак Дерева и положил на землю у ног Джошуа.

– Я служу вам, милорд.

Принц убрал руку, вытащил тонкий Найдел из ножен и прикоснулся им сначала к правому плечу Саймона, потом к левому и снова к правому.

– Перед глазами Бога и твоих товарищей, встань, сэр Сеоман.

Саймон, слегка покачиваясь, поднялся на ноги. Свершилось! Он рыцарь! В голове у него метались тучи, такие же, как на низком небе. На мгновение вокруг повисла тишина, а потом зазвучали приветственные крики.


Через несколько часов после церемонии Саймон вынырнул из сна, наполненного удушающим мраком, и обнаружил, что едва не задохнулся в запутавшихся одеялах. Слабый зимний свет падал на палатку Джошуа, и руки Саймона разрисовали красные полосы, как будто кто-то пролил на них краску. Он сказал себе, что уже наступил день, он спал, и ему приснился ужасный сон…

Он сел на постели и с ворчанием принялся выпутываться из одеяла. Стены палатки пульсировали на сильном ветру. А вдруг он кричал во сне? Саймон надеялся, что нет. Было бы унизительно проснуться с воплями в тот день, когда тебя произвели в рыцари за храбрость.

– Саймон? – На стене палатки, возле двери появилась маленькая тень. – Ты проснулся?

– Да, Бинабик. – Саймон потянулся за рубашкой, когда тролль нырнул внутрь.

– Ты хорошо спал? Совсем не просто бодрствовать целую ночь, иногда потом это становится причиной плохого сна.

– Я спал. – Саймон пожал плечами. – Мне приснился странный сон.

Бинабик приподнял бровь.

– Ты его помнишь?

Саймон на мгновение задумался.

– Не так чтобы очень. Он ускользнул. Что-то про короля, и высохшие цветы, и запах земли… – Саймон покачал головой, он не мог ничего вспомнить.

– Ну и хорошо. – Бинабик принялся метаться по палатке принца, пытаясь отыскать плащ Саймона, в конце концов нашел его и бросил новоиспеченному рыцарю, который натягивал штаны. – Твои сны часто вызывают у тебя тревогу, но совершенно бесполезны с точки зрения новых знаний. Наверное, тебе не стоит тратить силы на то, чтобы их запоминать.

Саймон почувствовал легкую обиду.

– Знания? Ты о чем? Амерасу сказала, что мои сны что-то значат. Кстати, ты и Джелой тоже.

Бинабик вздохнул.

– Я только имел в виду, что нам не особо удается понять, что они означают. Так что, мне кажется, тебе лучше о них не думать, по крайней мере, сейчас, когда ты должен наслаждаться великим днем в твоей жизни!

Когда Саймон увидел серьезное лицо тролля, ему стало ужасно стыдно за свою вспышку.

– Ты прав, Бинабик. – Он застегнул ремень с мечом и подумал, что его непривычный вес стал еще одной странностью в этот день чудес. – Сегодня я не буду о них думать… И вообще ни о чем плохом не буду.

Бинабик от души хлопнул его по спине.

– Вот слова того, кто разделил со мной множество приключений! Давай, нам пора. Кроме того, что Джошуа благородно предоставил тебе свою палатку, чтобы ты выспался, благодаря ему всех нас ждут великолепный пир и другие удовольствия.

Все палатки, стоявшие под защитой северо-восточной стены Сесуад’ры, украшали разноцветные ленты, трепетавшие на сильном ветру. Увидев их, Саймон подумал о днях, проведенных в Джао э-Тинукай’и. Обычно он старался гнать от себя эти воспоминания из-за сложных и неприятных чувств, которые они вызывали. И даже замечательные слова, прозвучавшие сегодня, не могли изменить правды и заставить Короля Бурь отправиться восвояси. Саймон отчаянно устал бояться. Скала Прощания ненадолго стала для них убежищем, но как же он тосковал по настоящему дому, как мечтал о безопасном месте и хотел освободиться от ужаса! Амерасу, Рожденная на Корабле, видела его сны и сказала, что ему больше не нужно нести их груз, разве не так? Но Амерасу, знавшая очень много, была слепа к другим вещам. Может быть, она неверно поняла его судьбу?

Саймон и его спутники вошли в потрескавшуюся дверь вместе с последними гостями и оказались в освещенном и согретом факелами Доме Прощания. В огромном зале собралось множество людей, которые расположились на расстеленных плащах и одеялах. Выложенный плитками пол очистили от многовекового мха и травы; всюду пылали маленькие костры. В эти сложные времена у людей редко появлялся повод для веселья, и беженцы из самых разных мест, похоже, твердо решили радоваться празднику. Несколько раз Саймона подзывали к кострам, чтобы разделить с теми, кто собрался вокруг, поздравительный тост, и прошло некоторое время, прежде чем он наконец добрался до стола, стоявшего на возвышении – массивной каменной плите с замысловатым рисунком, – где его ждали принц и остальные.

– Добро пожаловать, сэр Сеоман. – Джошуа показал Саймону, чтобы он сел слева от него. – Поселенцы из Нового Гадринсетта очень старались, чтобы наш пир получился великолепным. Насколько я понимаю, нас ждут кролик, и куропатка, и цыплята. А еще потрясающий лосось из Стеффлода. – Он наклонился к Саймону и заговорил немного тише. Несмотря на прошедшие мирные недели, лицо принца по-прежнему оставалось изможденным. – Ешь от души, приятель. Скоро погода совсем испортится, и может так случиться, что нам, как медведям, придется жить за счет собственных запасов жира.

– Новый Гадринсетт? – спросил Саймон.

– Мы всего лишь гости на Сесуад’ре, – заговорила Джелой. – Принц правильно считает, что с нашей стороны было бы дерзостью назвать поселение именем священного места ситхи.

– А поскольку Гадринсетт обеспечил нас многими из наших жителей, да и название у него вполне подходящее – «Место сбора» на древнем языке Эркинланда, – я назвал наш палаточный город в его честь. – Джошуа поднял чашу из кованого металла. – За Новый Гадринсетт!

И все вокруг подхватили его тост.

Поселенцы сумели использовать жалкие возможности долины и леса, и пир получился действительно великолепным; Саймон поглощал угощение с энтузиазмом, граничившим с помешательством. Последний раз он ел накануне, во время полуденной трапезы, и большую часть ночного бдения его занимали мысли о еде. В конце концов усталость прогнала голод, но сейчас он вернулся в полной мере.

Джеремия стоял за спиной Саймона и наполнял его чашу разведенным водой вином всякий раз, когда она пустела. Саймон чувствовал себя неловко из-за того, что его приятель из Хейхолта ему прислуживал, но Джеремия категорически на этом настоял.

Когда бывший ученик свечного мастера, который решил отправиться на восток, узнав про растущую армию недовольных с Джошуа во главе, добрался до Сесуад’ры, Саймон невероятно удивился – не только переменам во внешности Джеремии, но совершенной невероятностью того, что они снова встретились, особенно в таком странном месте. А вот Джеремия испытал настоящее потрясение, обнаружив живого Саймона, и еще больше поразился рассказу друга о том, что тот пережил. Казалось, он считал его спасение настоящим чудом и бросился служить Саймону с таким рвением, будто вступил в религиозный орден. Столкнувшись с его железной решимостью, Саймон неохотно сдался. Его смущала беззаветная преданность нового сквайра, и, когда возникал намек на их прежнюю насмешливую дружбу, чувствовал себя заметно счастливее.

Несмотря на то что Джеремия без конца заставлял Саймона повторять истории о его приключениях, сам он неохотно говорил о том, что происходило с ним, лишь рассказал, что его заставили работать в кузнице под Хейхолтом, а Инч, бывший помощник Моргенеса, оказался невероятно жестоким. Саймон чувствовал, что Джеремия о многом умолчал и мысленно добавил медлительного, тупого громилу в список тех, кто заслужил наказание. В конце концов, Саймон стал рыцарем, а разве не так они поступают? Восстанавливают справедливость…

– Ты смотришь в пустоту, Саймон, – сказала леди Воршева, заставив его вернуться в реальность.

Уже стало заметно, что она носит ребенка, однако это почти не повлияло на ее природу дикарки – она была подобна лошади или птице, которые стерпят прикосновение человека, но никогда не будут ручными. Саймон вспомнил момент, когда впервые увидел ее в дальнем конце двора в Наглимунде, его тогда удивило, что такая красивая женщина выглядела настолько несчастной. Сейчас она казалась более довольной, но острые грани никуда не делись.

– Извините, леди, я думал о… прошлом. – Саймон покраснел. Он не знал, о чем следует говорить с леди за столом. – Мы живем в странном мире.

Воршева удивленно улыбнулась.

– Да, в странном и ужасном.

Джошуа встал и принялся колотить своей чашей по каменному столу, пока в заполненном людьми зале не воцарилась тишина. Когда к нему повернулись немытые лица и стали смотреть на принца и его компанию, Саймона вдруг посетило удивившее его откровение.

Люди из Гадринсетта, глазевшие на Джошуа с открытыми ртами, – он сам! Они такие, каким он был! Он наблюдал за важными господами со стороны, а теперь – как потрясающе, невозможно повернулась его жизнь – стал одним из них и сидит за длинным столом принца, в то время как остальные смотрят на него с завистью. И все же он остался тем же Саймоном. Что же все это значит?

– Мы собрались здесь по многим причинам, – сказал принц. – Во-первых, и это важнее всего, чтобы поблагодарить нашего Бога за то, что мы живы и в безопасности в убежище, окруженном водой и защищенном от врагов. Кроме того, сегодня канун Дня святого Граниса, который следует отпраздновать тихой молитвой и воздержанием от еды и напитков. Однако вечер перед ним должен изобиловать самыми разными блюдами и вином! – Он поднял чашу, приветствуя радостные крики собравшихся. – Мы также отмечаем вступление в рыцарство юного Саймона, теперь он зовется сэр Сеоман. – И снова зазвучали громкие тосты. – Вы все являлись свидетелями того, как он стал рыцарем, получил меч и произнес слова клятвы. Но вы не видели его знамя!

В толпе раздался шепот, когда Гутрун и Воршева наклонились и достали из-под стола свернутую в рулон ткань; она лежала прямо возле ног Саймона. Изорн шагнул вперед, чтобы им помочь, и они вместе подняли его и развернули.

– Это знамя сэра Сеомана из Нового Гадринсетта, – объявил принц.

На поле из диагональных серых и красных полос – цвета Джошуа – вырисовывался силуэт черного меча. Его, точно ползучее растение, обвивал белый дракон, глаза, зубы и чешуя которого были тщательно вышиты красными нитями. В толпе раздались громкие крики и приветствия.

– Ура победителю дракона! – крикнул какой-то мужчина, и несколько других подхватили его слова.

Саймон покраснел и опустил голову, затем быстро осушил свою чашу с вином, и Джеремия, который гордо улыбался, снова ее наполнил. И Саймон выпил и ее. То, что происходило с ним, было потрясающим переживанием, но все же… в глубине души он чувствовал, что не хватает какой-то очень важной детали. И дело не только в драконе, хотя он его, скорее всего, не убил. И не в Шипе, вне всякого сомнения не принадлежавшем Саймону, который, возможно, никогда не пригодится Джошуа. Что-то было не так.

Клянусь Деревом, неужели ты никогда не перестанешь жаловаться на свою судьбу, –с отвращением подумал Саймон.

Джошуа снова принялся стучать чашей по столу.

– Я еще не все сказал! Не все! – Принц явно получал удовольствие от происходящего.

Наверное, хорошо, что для разнообразия ему выпало главенствовать на празднике, –подумал Саймон.

– Есть кое-что еще! – крикнул Джошуа. – Подарок для Саймона.

Он махнул рукой, Деорнот встал из-за стола и направился в заднюю часть зала. Снова зазвучали громкие голоса. Саймон выпил еще немного разведенного водой вина и принялся благодарить Воршеву и Гутрун за великолепную работу, так подробно расхваливая их мастерство вышивальщиц, что в конце концов обе начали хохотать. Когда люди в конце зала принялись кричать и хлопать, Саймон поднял голову и увидел возвращавшегося Деорнота, который вел на поводу коричневую лошадь.

Саймон вытаращил глаза.

– Неужели?.. – Он вскочил на ноги, ударившись коленом о стол, и, прихрамывая, начал лавировать между сидевшими на полу людьми. – Искательница! – вскричал он и обнял кобылу за шею, а та, совсем не такая взволнованная, как он, мягко коснулась носом его плеча. – Но ведь Бинабик сказал, что она потерялась!

– Так и было, – улыбаясь, сказал Деорнот. – Когда Бинабик и Слудиг попали в ловушку гигантов, им пришлось отпустить лошадей. Ее нашел один из наших отрядов разведчиков среди руин города ситхи, на другом конце долины. Может быть, она уловила там следы присутствия ситхи и почувствовала себя в безопасности. Ты ведь как-то сказал, что она провела среди них некоторое время.

Саймон расстроился, когда обнаружил, что плачет. Он был уверен, что кобыла стала еще одним именем в списке друзей и знакомых, которых он потерял за прошедший год. Деорнот подождал, когда он вытрет глаза, и сказал:

– Я отведу ее к другим лошадям, Саймон. Я забрал ее во время кормежки. Ты сможешь ее увидеть завтра утром.

– Спасибо, Деорнот. Спасибо тебе огромное. – Саймон вернулся за высокий стол.

Когда он уселся, принимая поздравления Бинабика, по просьбе принца встал Санфугол.

– Мы празднуем вступление Саймона в рыцарство, как сказал принц Джошуа. – Арфист поклонился тем, кто сидел за высоким столом. – Но не только он участвовал в том путешествии и показал храбрость и жертвенность. Вам известно, что принц назвал Бинабика из Иканука и Слудига из Элвритсхолла защитниками королевства Эркинланд. Но и это не вся история. Из шестерых отважных воинов, отправившихся в путь, вернулись только трое. Я сочинил песню в надежде, что в будущем никого из них не забудут.

Джошуа кивнул, и Санфугол сыграл несколько нежных нот на новой арфе, которую сделал для него один из поселенцев, а потом запел:

На дальнем севере, где дуют
сильные ветра
И злой зимы клыки скрывает иней,
Среди снегов глубоких вечных
стоит гора,
Урмшейм ей имя.

По слову принца шесть мужчин
Ушли из Эркинланда:
Слудиг, Гриммрик, Бинабик тролль,
Этельбирн, Саймон
И храбрый Эйстан.

Они искали могучий меч,
Из Наббана черный клинок —
Шип ему имя.
Откованный из осколка звезд,
Чтоб спасти нашу землю от зла…

Пока Санфугол пел, все голоса стихли и в зале воцарилась тишина. Даже Джошуа не сводил с него глаз, как будто песня могла сделать победу реальной. Огонь факелов начал мерцать. Саймон решил выпить еще немного вина.


Было уже довольно поздно, и всего несколько музыкантов продолжали играть. Санфугол сменил арфу на лютню, а Бинабик достал флейту, и начались неуклюжие танцы под веселый смех спотыкавшихся участников. Саймон также выпил довольно много, пусть и разбавленного вина, и решил потанцевать с двумя девушками из Гадринсетта – симпатичной толстушкой и ее стройной подругой. Девушки почти все время перешептывались – Саймон произвел на них впечатление: его юношеская бородка и почести, которые ему оказывали. Но, когда он пытался с ними заговорить, они тут же принимались неудержимо хихикать. В конце концов, озадаченный и раздраженный таким поведением, он пожелал им спокойной ночи, поцеловал руки, как полагается настоящему рыцарю, что вызвало новый приступ смеха, и решил, что они ничем не отличаются от малых детей.

Джошуа проводил леди Воршеву в постель и вернулся, чтобы провести последний час пира. Он разговаривал с Деорнотом, и оба выглядели невероятно уставшими.

Джеремия уснул в углу, твердо решив не уходить к себе раньше Саймона, несмотря на то что его друг проснулся после полудня. Саймон уже начал всерьез подумывать о том, чтобы отправиться спать, когда в дверях Дома Прощания появился Бинабик. Кантака стояла рядом и принюхивалась к воздуху в зале со смесью любопытства и отвращения. Бинабик оставил волчицу и, войдя внутрь, махнул рукой Саймону и направился к Джошуа.

– …Значит, ему приготовили постель? Хорошо. – Принц повернулся к подходившему Саймону. – Бинабик принес новости. Радостные новости.

Тролль кивнул.

– Я не знаю этого человека, но Изорн считает, что его появление имеет огромное значение. Это граф Эолейр, эрнистириец, – объяснил он Саймону. – Его только что доставил по воде в Новый Гадринсетт один из рыбаков. – Он улыбнулся, название все еще казалось непривычным. – Граф очень устал, но говорит, что у него для нас важные новости, которые он сообщит утром, если принц пожелает.

– Разумеется. – Джошуа задумчиво потер подбородок. – Любые новости про Эрнистир имеют громадную ценность, хотя я сомневаюсь, что история Эолейра принесет нам радость.

– Вполне возможно. Однако еще Изорн сказал… – Бинабик придвинулся к нему и заговорил тише: – Эолейр утверждает, будто ему удалось узнать кое-что важное про… – его голос превратился в шепот, – Великие мечи.

– Ого! – удивленно пробормотал Деорнот.

Джошуа мгновение помолчал.

– Итак, – сказал он наконец. – Завтра в День святого Граниса мы, возможно, узнаем, является ли наша ссылка безнадежной или у нас есть шанс. – Он встал, перевернул свою чашу и крутанул ее пальцами. – Тогда – спать. Я пришлю за вами завтра, когда Эолейр отдохнет.

Принц зашагал по каменным плитам зала, и его тень в свете факелов заметалась по стенам.

– Пора в постель, как сказал принц. – Бинабик улыбнулся. Кантака подбежала к нему и подставила голову под его руку. – Мы надолго запомним этот день, Саймон, верно?

Саймон смог только кивнуть в ответ.

### 2. Разные цепи

Принцесса Мириамель смотрела на океан.

Когда она была маленькой, одна из нянек сказала ей, что море есть мать гор, вся земля родилась из него и когда-нибудь туда вернется, ведь не зря считается, что потерянная Кандия исчезла глубоко на дне моря. Океанские волны, которые методично ударяли в скалы под домом в Мермунде, где Мириамель провела детство, казалось, изо всех сил пытались вернуть их себе.

Другие называли море родительницей чудовищ, килпа, кракенов, ораксов и прочих водных тварей. Мириамель знала, что в черных глубинах действительно полно диковинных существ. Множество раз море выбрасывало огромные бесформенные тела на скалистый берег Мермунда, где они гнили на солнце под испуганными и завороженными взглядами местных жителей, пока море снова не утаскивало их в свои таинственные глубины. Мириамель не сомневалась, что море на самом деле рождало чудовищ.

Когда ушла навсегда мать Мириамель, а отец, Элиас, погрузился в меланхоличный гнев из-за смерти жены, океан стал для нее чем-то вроде доброго родителя. Несмотря на его настроения, такие же разные, как солнце и луна, и капризы, когда ураганы вспенивали поверхность, океан подарил ее детству постоянство. Шум волн укачивал Мириамель по ночам, каждое утро она просыпалась под крики чаек и видела высокие паруса в гавани под замком отца, которые трепетали на ветру, точно лепестки огромных цветов, когда она смотрела на них из окна.

Океан был для нее многим и имел огромное значение. Но до нынешнего момента, когда она стояла у поручней на корме «Облака Эдне» и смотрела на белые барашки волн, окружавших ее со всех сторон, Мириамель не понимала, что он также может стать тюрьмой, гораздо более надежной, чем те, которые построены из камня и железа.

Корабль графа Аспитиса направлялся к юго-востоку от Винитты, в сторону залива Фираннос с разбросанными в нем островами. Мириамель впервые в жизни почувствовала, что океан обратился против нее и держит сильнее, чем когда-либо ее связывали обязательства при дворе отца или его солдаты, окружавшие ее лесом пик. Она ведь сбежала от всего этого? Но как спастись, когда вокруг на сотни миль раскинулось пустое море? Нет, пора сдаться. Мириамель устала сражаться, устала быть сильной. Скалы гордо стоят веками, но в конце концов и они рассыпаются под натиском океана. Вместо того чтобы сопротивляться, лучше плыть по течению, точно упавшее в воду дерево – его тащит за собой вода, и оно постоянно находится в движении.

Граф Аспитис не был плохим человеком. Конечно, он обращался с ней не так заботливо и внимательно, как две недели назад, однако разговаривал дружелюбно – если она делала то, что он хотел. Мириамель решила перестать пытаться что-то изменить и, точно всеми забытое бревно, плыть дальше, пока снова не окажется на земле…

Кто-то прикоснулся к рукаву ее платья, Мириамель подскочила от неожиданности и удивления, а когда обернулась, увидела, что рядом стоит Ган Итаи. Лицо ниски, которое морщины разрисовали так, что получился сложный узор, оставалось бесстрастным, но глаза с золотыми точечками, полуприкрытые от солнца, казалось, сияли.

– Я не хотела тебя испугать, девочка. – Ган Итаи встала рядом с Мириамель у поручня, и они некоторое время вместе смотрели на беспокойную воду.

– Когда не видно земли, – проговорила наконец Мириамель, – легко представить, что ты оказался на краю мира и вот-вот свалишься вниз. Я хочу сказать, что ведь ее вообще может нигде не быть.

Ниски кивнула, и ее тонкие седые волосы окутали лицо.

– Иногда по ночам, когда я сижу на палубе одна и пою, у меня возникает ощущение, будто я плыву по Океану Бескрайнему и Вечному, который мой народ пересек, чтобы попасть в эти земли. Говорят, он был черным как смола, но гребни волн сияли, точно жемчуг.

Ган Итаи протянула руку и сжала ладонь Мириамель. Девушка удивилась, она не очень понимала, что делать, но не сопротивлялась, продолжая смотреть на море. Через мгновение длинные жесткие пальцы Ган Итаи вложили что-то в ее руку.

– Море может быть местом, наполненным одиночеством, – продолжала Ган Итаи, как будто не знала, что сделала ее рука. – Иногда здесь бывает очень грустно. И трудно найти друзей, трудно понять, кому можно доверять. – Ниски опустила руку, которая снова исчезла в широком рукаве плаща. – Я надеюсь, ты сумеешь найти тех, кому будешь верить… леди Мария. – Мимолетную паузу перед фальшивым именем было невозможно не заметить.

– Я тоже надеюсь, – взволнованно сказала принцесса.

– Да. – Ган Итаи кивнула, и в уголках ее губ промелькнула улыбка. – Что-то ты слишком бледная. Может быть, здесь чересчур ветрено и тебе стоит вернуться в каюту?

Ниски коротко кивнула и пошла прочь, ловко ступая босыми смуглыми ногами по раскачивавшейся палубе.

Мириамель смотрела, как она уходит, потом перевела взгляд на румпель, где граф Аспитис беседовал со штурманом. Граф поднял руку, чтобы высвободиться из золотого плаща, который закрутился вокруг его тела. Заметив Мириамель, он коротко ей улыбнулся и сразу же вернулся к разговору. В его улыбке не было ничего необычного, если не считать слишком короткого мгновения, которое она длилась, но Мириамель вдруг почувствовала, как все у нее внутри оледенело. Она крепче сжала в кулаке кусок пергамента, испугавшись, что ветер вырвет его из ее руки и унесет Аспитису. Она понятия не имела, что там такое, но чувствовала, что граф не должен его увидеть.

Мириамель заставила себя пройти по палубе спокойно и не спеша, свободной рукой придерживаясь за ограждение. В отличие от Ган Итаи, ей не удавалось так же уверенно сохранять равновесие.


В полутемной каюте Мириамель развернула кусок пергамента, и ей пришлось поднести его к свече, чтобы прочитать крошечные, неровные буквы.


Я совершил много плохого, —

прочитала она, —

и знаю, что вы больше мне не доверяете, но, умоляю, поверьте, что сейчас я совершенно с вами честен. Я надевал множество разных личин, и ни одну нельзя назвать добропорядочной. Падрейк был дураком, Кадрах – негодяем. Возможно, я стану лучше до того, как умру.


Мириамель стало интересно, где он взял пергамент и чернила, и решила, что, наверное, их ему принесла ниски. Глядя на неровные буквы, Мириамель подумала о закованных в тяжелые цепи ослабевших руках монаха и почувствовала жалость – какую невероятную боль он испытал, когда писал свое послание! Но почему он не может оставить ее в покое? Почему никто не хочет?


Если вы читаете это, значит, Ган Итаи выполнила свое обещание. Она единственная на корабле, кому вы можете доверять… возможно, кроме меня. Я знаю, что обманывал вас и не раз бросал. Я слабый человек, миледи, но в том, о чем вас предупреждал, хорошо вам служил и по-прежнему пытаюсь так делать. На борту «Облака Эдне» вам грозит опасность. Граф Аспитис гораздо хуже, чем я о нем думал. Он не просто позолоченный представитель двора герцога Бенигариса, он слуга Прайрата.

Я множество раз вам лгал, миледи, а также часто скрывал правду. И мне не дано исправить то, что я совершил. У меня уже начали уставать пальцы и болят плечи. Но вот что я вам скажу: на свете нет никого, кто знал бы зло, которым наделен Прайрат, лучше, чем я. И нет никого более виновного в том, чем он стал.

Это длинная и запутанная история. Достаточно сказать, что я, к моему вечному и ужасному стыду, отдал Прайрату ключ от двери, которую не следовало никогда открывать. Хуже того, я так поступил, уже зная, что он превратился в хищного зверя. Я был слаб и напуган, и это самое отвратительное, что я сделал за свою жизнь, наполненную прискорбными ошибками.

Послушайте меня сейчас, миледи. К моему величайшему огорчению, я хорошо знаю нашего врага. Надеюсь, вы мне также поверите, когда я скажу, что Аспитис не только выполняет приказы Бенигариса, но служит Красному священнику. На Винитте это известно всем.

Вы должны бежать. Возможно, Ган Итаи сможет вам помочь. К сожалению, я сомневаюсь, что вас будут не так старательно охранять, как на Винитте, и виной тому моя трусливая попытка сбежать. Отправляйтесь в Кванитупул на постоялый двор, который называется «Чаша Пелиппы». Я уверен, что Диниван отправил туда тех, кто поможет вам добраться до вашего дяди Джошуа.

Мне пора заканчивать, потому что боль стала нестерпимой. Я не прошу вас меня простить, я не заслуживаю прощения.


На краю пергамента осталась полоса крови, Мириамель смотрела на нее полными слез глазами, пока кто-то резко не постучал в дверь. У нее отчаянно заколотилось сердце, но в тот момент, когда дверь распахнулась, Мириамель успела зажать письмо в кулаке.

– Моя драгоценная леди, – проговорил ухмылявшийся Аспитис, – почему вы прячетесь в темноте здесь, внизу? Давайте прогуляемся по палубе.

Пергамент, казалось, жег ей ладонь, как будто она держала в руке раскаленный уголь.

– Я… не слишком хорошо себя чувствую, милорд. – Мириамель покачала головой, пытаясь скрыть, что начала задыхаться. – Я погуляю в другой раз.

– Мария, – не отступал граф, – я вам говорил, что меня очаровала ваша деревенская открытость. Почему же вы становитесь капризной придворной девицей? – Он сделал один длинный шаг, оказался рядом с ней и провел пальцами по ее шее. – Неудивительно, что вы себя плохо чувствуете, сидя в темной каюте. Вам нужен свежий воздух. – Аспитис наклонился вперед и прикоснулся губами к шее Мириамель чуть ниже уха. – Или вы предпочитаете остаться здесь, в темноте? Может быть, вам одиноко? – Его пальцы медленно скользнули по ее щеке, мягкие, точно нити паутины.

Мириамель не сводила глаз со свечи, пламя которой танцевало перед ней, но сама каюта погрузилась в глубокие тени.


Витражные окна в тронном зале Хейхолта были разбиты, потрепанные занавеси мешали снегу попадать внутрь, но не могли остановить жуткий холод. Даже Прайрат, казалось, его чувствовал, и, хотя советник короля по-прежнему ходил с непокрытой головой, теперь он носил красный плащ, подбитый мехом.

Из всех, кто входил в тронный зал, казалось, только король и его виночерпий не обращали внимания на холод. Элиас с обнаженными руками и босиком сидел на Троне из Костей Дракона, но, если не считать ножен с мечом, висевших на поясе, был одет так, будто находился в своих личных покоях. Монах Хенфиск, его молчаливый паж, носивший потрепанную рясу и не сходившую с лица улыбку идиота, чувствовал себя в промерзшем зале нисколько не хуже своего господина.

Верховный король забился в глубину клетки из Костей Дракона и, опустив подбородок на грудь, смотрел из-под нахмуренных бровей на Прайрата. Кожа Элиаса казалась белой как молоко, особенно контрастируя со статуями из черного малахита, стоявшими по обе стороны трона. На висках и худых руках Элиаса проступали голубые вены, набухшие так, словно они вот-вот лопнут.

Прайрат открыл рот, как будто собрался что-то сказать, снова его закрыл и вздохнул, точно эйдонитский мученик, ошеломленный глупой злобой своих преследователей.

– Будь ты проклят, монах, – прорычал Элиас. – Я принял решение.

Советник короля молча кивнул, в свете факелов его безволосая голова сияла, как мокрый камень. Несмотря на ветер, надувавший занавеси, зал, казалось, погрузился в странную неподвижность.

– Ну? – Зеленые глаза короля опасно вспыхнули.

Священник снова вздохнул, на сей раз тише. Когда он заговорил, его голос прозвучал примирительно.

– Я ваш советник, Элиас. Я делаю только то, что вы хотите, иными словами, помогаю вам решить, что для вас лучше.

– В таком случае я считаю, что следует приказать Фенгболду взять солдат и отправиться на восток. Я хочу, чтобы они выгнали из нор Джошуа и его компанию предателей, а потом раздавили, как тараканов. Я и так слишком долго откладывал, меня отвлекла история с Гутвульфом и делишки Бенигариса в Наббане. Если Фенгболд и его армия выступят прямо сейчас, они смогут добраться до убежища моего брата за месяц. Ты алхимик и лучше всех знаешь, какая будет зима. Если я стану ждать, мы лишимся хорошего шанса. – Король принялся раздраженно тереть собственное лицо.

– Что касается погоды, у меня есть некоторые возражения, – ровным голосом сказал Прайрат. – Я могу лишь еще раз поставить под сомнение ваше желание разобраться с братом. Он вам неопасен. Даже с многотысячной армией Джошуа не сможет нас остановить до того, как вы одержите великую, полную и неоспоримую победу. Ждать осталось совсем немного.

Ветер изменил направление, всколыхнув знамена, свисавшие с потолка, точно воду в пруду. Элиас щелкнул пальцами, Хенфиск бросился вперед с чашей в руках. Элиас сделал глоток, закашлялся, затем осушил чашу до самого дна. Окутанная паром черная капля осталась у него на подбородке.

– Тебе легко говорить, – прорычал король, отдышавшись. – Клянусь кровью Эйдона, ты постоянно это повторяешь. Но я и так достаточно долго ждал, я устал, и мне надоело.

– Но вы ведь знаете, ваше величество, что ожидание того стоит.

На лице Элиаса появилось задумчивое выражение.

– Мои сны становятся все более странными, Прайрат. И они такие… реальные.

– И неудивительно. – Прайрат поднял вверх длинные пальцы, пытаясь успокоить короля. – На ваших плечах лежит огромный груз, но скоро все будет хорошо. Вы установите в стране великолепный порядок, какого мир еще не видел, – если только немного потерпите. Такие вещи имеют свое время, как война или любовь.

– Ха! – Элиас сердито рыгнул, к нему вернулось раздражение. – Ты ничего не знаешь о любви, проклятый ублюдок и евнух. – Прайрат поморщился, и на мгновение его угольно-черные глаза превратились в щелки, но король не сводил угрюмого взгляда с меча Скорбь и ничего не заметил. Когда он снова посмотрел на Прайрата, лицо священника выражало лишь бесконечное терпение. – Я никогда не понимал, чтоты рассчитываешь получить, алхимик?

– Кроме удовольствия вам служить, ваше величество? – Элиас коротко, резко, точно залаяла собака, рассмеялся.

– Да, кроме этого.

Прайрат оценивающе на него посмотрел, и его тонкие губы искривились в странной улыбке.

– Власть, разумеется. Возможность делать то, что я хочу… должен.

Король перевел взгляд на окно, снаружи сидел ворон и чистил маслянисто-черные перья.

– И чего же ты желаешь, Прайрат?

– Учиться. – На мгновение бесстрастная маска придворного сползла, и появилось лицо ребенка – ужасного и невероятно жадного. – Я хочу знатьвсе. А для этого мне требуется власть, которая является своего рода разрешением. В мире есть тайны, такие темные и глубоко спрятанные, что познать их можно, только если разорвать Вселенную и забраться в брюхо Смерти и Небытия.

Элиас махнул рукой, снова требуя свою чашу. Он продолжал наблюдать за вороном, который приблизился к стеклу и, наклонив голову, посмотрел на короля.

– Ты говоришь странные вещи, священник. Смерть? Небытие? Разве это не одно и то же?

Прайрат злобно ухмыльнулся, хотя что стало причиной, было непонятно.

– О нет, ваше величество. Ни в малейшей степени.

Элиас неожиданно развернулся в кресле и посмотрел мимо пожелтевшего черепа дракона с торчавшими наружу острыми, точно кинжалы, клыками, куда-то в тень.

– Будь ты проклят, Хенфиск, ты не видел, что я хочу получить мою чашу? У меня горит горло!

Пучеглазый монах поспешил к королю. Элиас осторожно взял из его рук чашу, поставил на стол, а в следующее мгновение ударил Хенфиска сбоку по голове так сильно и быстро, что монах повалился на пол, точно в него попала молния. Элиас спокойно выпил окутанное паром зелье, а Хенфиск, который растекся по полу, словно медуза, немного полежал, потом встал и забрал у короля пустую чашу, при этом его идиотская улыбка никуда не делась. Более того, стала шире и еще глупее, как будто Элиас сделал доброе дело. Опустив голову, монах снова скрылся в тенях.

Элиас не обратил на него ни малейшего внимания.

– Итак, решено. Фенгболд возьмет эркингардов, а также отряд солдат и наемников и отправится на восток. И принесет мне самодовольную, вечно поучающую голову моего братца, насаженную на наконечник копья. – Элиас помолчал немного, потом задумчиво проговорил: – Как ты думаешь, норны присоединятся к Фенгболду? Они яростные бойцы, а холод и темнота для них пустой звук.

Прайрат приподнял бровь.

– Думаю, это маловероятно, мой король. Мне представляется, что они не любят передвигаться при свете дня, к тому же предпочитают избегать смертных.

– Союзники, от которых никакого прока. – Элиас нахмурился и стал гладить рукоять Скорби.

– О, от них очень много пользы, ваше величество. – Прайрат кивнул и улыбнулся. – Они нам послужат, когда мы будем по-настоящему в них нуждаться. Их господин – наш главный союзник – об этом позаботится.

Ворон моргнул золотистым глазом, издал резкий звук, и потрепанная занавеска зашевелилась там, где он вылетел в окно на ледяной ветер.


– Пожалуйста, можно я его подержу? – Мегвин протянула руки.

На грязном лице юной матери появилось беспокойство, но она отдала ребенка Мегвин, и та подумала, что женщина, наверное, ее боится – королевская дочь в темном траурном платье и с какими-то странными манерами.

– Я очень боюсь, что он вырастет плохим, миледи, – сказала молодая женщина. – Он плачет целый день, и меня его крики сводят с ума. Он хочет есть, бедняжка, но он не должен плакать в вашем присутствии, миледи. У вас ведь полно более важных забот.

Мегвин почувствовала, как холод, наполнявший ее сердце, начал отступать.

– Об этом не беспокойся. – Она подбросила розовощекого малыша, который явно собрался устроить очередной скандал. – Скажи мне, как его зовут, Кейви.

Молодая женщина удивленно подняла голову.

– Вы меня знаете, миледи?

– Нас теперь уже не так много, – грустно улыбнувшись, ответила Мегвин. – Гораздо меньше тысячи, если взять все пещеры. В свободном Эрнистире не столько народа, чтобы я не могла всех запомнить.

Кейви кивнула с широко раскрытыми глазами.

– Это ужасно.

Мегвин подумала, что она, вероятно, была хорошенькой до войны, но сейчас растеряла зубы и стала невероятно худой, и Мегвин не сомневалась, что большую часть своей еды она отдает ребенку.

– Как зовут малыша? – напомнила ей Мегвин.

– О! Сиадрет, миледи. Так звали его отца. – Кейви грустно покачала головой.

Мегвин не стала задавать вопросов. Для большинства тех, кто спасся, разговоры про отцов, мужей и сыновей оказывались одинаково предсказуемыми. И почти все истории заканчивались на сражении при Иннискриче.

– Принцесса Мегвин. – Старый Краобан до этого момента молча за ней наблюдал. – Нам нужно идти. Вас ждут другие люди.

– Ты прав.

Мегвин кивнула и передала ребенка матери. Маленькое розовое личико сморщилось, малыш приготовился заплакать.

– Он настоящий красавец, Кейви. Да благословят его все боги, а Мирча наградит хорошим здоровьем. Из него вырастет прекрасный мужчина.

Кейви улыбнулась, принялась качать малыша на коленях, и он вскоре забыл, что собирался скандалить.

– Спасибо, миледи. Я так рада, что вы вернулись в добром здравии.

Мегвин, которая уже начала отворачиваться, замерла.

– Вернулась?

Молодая женщина встревожилась, испугавшись, что сказала не то.

– Из-под земли, миледи. – Она указала вниз свободной рукой. – К вам благоволят боги, раз они вернули вас нам из темного места.

Мегвин мгновение на нее смотрела, затем заставила себя улыбнуться.

– Наверное. Я тоже рада, что вернулась.

Она снова погладила ребенка по голове и последовала за Краобаном.

– Я знаю, что разбирать споры в суде для женщины не так весело, как нянчить ребенка, – проворчал через плечо старый Краобан. – Но вы все равно должны это делать. Вы – дочь Ллута.

Мегвин поморщилась, но не позволила себе отвлечься.

– Откуда эта женщина узнала, что я спускалась в пещеры?

Старик пожал плечами.

– Вы не особо старались держать свои походы в секрете, к тому же нельзя рассчитывать, что люди не станут интересоваться, чем занимаются члены королевской семьи. И они склонны болтать языками.

Мегвин нахмурилась. Разумеется, Краобан был прав. Она не думала ни о чем другом и упрямо стремилась исследовать нижние пещеры. Если она хотела держать свои походы в тайне, ей следовало побеспокоиться об этом гораздо раньше.

– И что они думают? – спросила она наконец. – Я имею в виду наших людей.

– Про ваши приключения? – Краобан кисло улыбнулся. – Я полагаю, историй так же много, как костров. Одни уверены, что вы искали богов. Другие – что хотели найти спасение из жуткого положения, в котором мы оказались. – Он бросил на нее взгляд через худое плечо, и когда Мегвин увидела самодовольное, всезнающее выражение у него на лице, ей отчаянно захотелось его как следует треснуть. – К середине зимы они будут говорить, что вы нашли город, полный золота, или сразились с драконом, а может, и с гигантом о двух головах. Забудьте про их болтовню. Разговоры подобны зайцам – только дурак бросается за ними в погоню и пытается поймать.

Мегвин сердито посмотрела на его лысый затылок. Она не могла решить, что ей нравится меньше – то, что люди болтают про нее всякую чепуху, или чтобы они узнали правду. Неожиданно ей отчаянно захотелось, чтобы вернулся Эолейр.

Влюбленная корова, –обругала она себя.

Но ей действительно его не хватало. Мегвин жалела, что не может с ним поговорить, поделиться своими мыслями, даже самыми безумными. Она не сомневалась, что он бы все понял. Или получил очередное подтверждение ее бесполезности? Впрочем, это не имело ни малейшего значения. Эолейр уехал больше месяца назад, и она даже не знала, жив ли он. Она сама прогнала графа, а теперь страдает из-за того, что его нет рядом.


Охваченная страхом, но полная решимости, Мегвин не стала смягчать слова, которые сказала Эолейру в похороненном под землей городе Мезуту’а. За несколько дней, что прошли с тех пор, как они оттуда вернулись, и до самого его отъезда они практически не разговаривали. Мегвин отправила Эолейра с поручением найти лагерь повстанцев Джошуа, о котором ходили упорные слухи.

Эолейр большую часть времени провел внизу, в древнем городе, присматривая за двумя отважными эрнистирийскими писарями, которые копировали каменные карты дварров на более удобные в переноске рулоны из овечьих шкур. Мегвин его не сопровождала; несмотря на доброе отношение дварров, мысли о пустом городе, где разгуливало эхо, наполняли ее мрачным разочарованием. Она ошиблась, когда решила, что боги хотят, чтобы она нашла здесь ситхи. Нет, она не сошла с ума, как думали многие, просто ошиблась. Теперь уже стало ясно, что ситхи потеряны и напуганы и не смогут протянуть руку помощи ее народу. Что же до дварров, бывших слуг ситхи, они почти превратились в тени и не способны помочь даже самим себе.

Когда Мегвин прощалась с Эолейром, ее переполняли раздражение и ярость, и она смогла выдавить из себя лишь сдержанное пожелание успеха. Он вложил ей в руку подарок дварров – блестящий бело-серый кристалл, на котором Йис-Фидри, хранитель Зала Узоров, вырезал ее имя рунами своего алфавита. Казалось, будто она держит на ладони кусочек самого Осколка, только лишенного беспокойного внутреннего света. Потом Эолейр, изо всех сил стараясь спрятать гнев, отвернулся и вскочил в седло. Мегвин почувствовала, как внутри у нее что-то рвется, когда граф Над-Муллаха спустился по склону и скрылся за пеленой падавшего на землю снега. Конечно, она за него молилась, ведь боги должны были ее услышать в столь отчаянные времена. Впрочем, боги не торопились им помогать.

Сначала Мегвин думала, что ее сны про подземный город говорят о желании богов помочь своим несчастным последователям из Эрнистира. Но теперь понимала, что ошибалась. Она надеялась отыскать ситхи, древних и легендарных союзников своего народа, открыть дверь в легенды и привести помощь Эрнистиру – но уже знала, что стала жертвой собственной глупой гордости.

В этом незначительном вопросе Мегвин ошиблась, однако знала главное: какие бы плохие поступки ни совершал ее народ, боги их не бросят. Она не сомневалась, что Бриниох, Ринн, Мурхаг Однорукий спасут своих детей, найдут способ разобраться со Скали и Верховным королем Элиасом, жестокой парой, которая унизила гордый и свободный народ. А если нет, тогда мир ничего не стоит. Мегвин решила, что станет ждать лучшего, более четкого знака, а сама тем временем будет спокойно выполнять свои обязанности… заботиться о народе и скорбеть о тех, кто умер.

– Какие жалобы я должна сегодня выслушать? – спросила она у Краобана.

– Несколько совсем мелких, а также просьба о правосудии, которая не доставит вам удовольствия, – ответил Краобан. – Ее подали Дом Эарб и Дом Лача, живущие по-соседству на границе леса Сиркойл. – Краобан был советником короля еще при ее деде и разбирался во всех причудливых ходах эрнистирийской политической жизни так же мастерски, как кузнец в том, что делают в каждое мгновение жар и металл. – Обеим семьям принадлежала часть леса в качестве гарантии безопасности, – объяснил он. – Единственный раз вашему отцу пришлось объявить на него раздельные права и составить для каждого карту владений, как делают эйдонитские короли, чтобы представители этих Домов не поубивали друг друга. Их переполняет ненависть, и между ними идет непрерывная война. Они не спешили принять участие в сражении со Скали и наверняка даже не знают, что мы потерпели поражение.

Он закашлялся и сплюнул.

– И чего они хотят от меня?

– А вы как думаете, леди? Теперь они сражаются за пещеры… – насмешливо и уже громче сказал он. – Это место для меня, а то для тебя. Нет, нет, оно мое; нет, мое. – Он фыркнул. – Они ведут себя как свиньи, которые дерутся за последнюю сиську, хотя мы укрываемся все вместе, в ужасных условиях и подвергаясь опасности.

– Отвратительная компания. – Мегвин терпеть не могла такую мелкую чепуху.

– Я бы и сам не сказал лучше, – заметил старик.

Ни Дом Лача, ни Дом Эарб не выиграли от присутствия Мегвин. Их спор оказался ровно таким бессмысленным и мелким, как предсказал Краобан. Мужчины из обоих Домов с дополнительной помощью эрнистирийцев из других, менее важных семей, живших в одной пещере, прорыли тоннель на поверхность, который расширили так, чтобы им было удобно пользоваться. Теперь же каждый из враждовавших домов утверждал, что он является единственным хозяином тоннеля и остальные дома, а также все, кто живут в пещерах, должны каждый день платить козьим молоком за возможность проводить по нему свои стада.

У Мегвин вызвала отвращение причина спора, о чем она и сказала. Также она заявила, что, если еще раз услышит мерзкую чушь о «владении» тоннелями, она прикажет оставшимся солдатам Эрнистира собрать всех виновных, вывести их на поверхность и сбросить с самой высокой скалы Грианспога, какую только они сумеют найти.

Дома Лача и Эарб остались недовольны ее решением. Они даже сумели на время отложить свои разногласия и потребовали, чтобы Мегвин сменила на посту судьи ее мачеха Инавен – которая, в конце концов, заявили они, былаженой покойного короля Ллута, а не какой-то там дочерью. Мегвин рассмеялась и назвала их хитроумными дураками. Зрители, собравшиеся понаблюдать за судом, а также семьи, которые делили пещеру, криками приветствовали здравый смысл Мегвин, радуясь унижению высокомерных Эарбов и Лача.

С остальными делами Мегвин удалось разобраться достаточно быстро, и она обнаружила, что ей нравится это занятие, хотя некоторые споры вызывали грусть. У нее хорошо получалось, поскольку здесь вовсе не требовалось быть маленькой, изящной или очень красивой. Когда она оказывалась в окружении более привлекательных и грациозных женщин, Мегвин чувствовала, что отца смущало ее присутствие, даже при таком простом дворе, как Таиг. Сейчас же требовался только ее здравый смысл.

За прошедшие недели она обнаружила – к своему огромному удивлению, – что подданные отца ее ценят и благодарны за желание их выслушать и принять справедливое решение. Когда она смотрела на своих людей в потрепанной одежде и с перепачканными сажей лицами, Мегвин чувствовала, как у нее сжимается сердце. Эрнистирийцы заслужили лучшей жизни, чем нынешнее унизительное существование, и она пообещала себе изменить их положение, если, конечно, сможет.

На короткое время ей почти удалось забыть про свою жестокость по отношению к графу Над-Муллаха.


Вечером, когда Мегвин находилась на грани сна, она вдруг почувствовала, что резко падает вперед, в темноту, более глубокую и бездонную, чем освещенная янтарным светом пещера, где она устроила себе постель. На мгновение она подумала, что какой-то катаклизм разорвал землю под ней, но почти сразу поняла, что это сон. Когда она, медленно вращаясь, летела в пустоту, у нее возникло ощущение, будто все происходит слишком стремительно для сна, а с другой стороны, диковинным образом не связано с реальностью, чтобы быть землетрясением. Нечто подобное уже происходило в те ночи, когда ей снился красивый город под землей…

В то время как ее мысли метались, точно испуганные летучие мыши, далеко впереди начали появляться тусклые огни – светлячки, или искры, или факелы. Они спиралями поднимались вверх, точно дым большого костра, направляясь на какую-то невероятную высоту.

Поднимайся вверх, –произнес голос у нее в голове. – Иди к Высокому месту. Время пришло.

Мегвин парила в пустоте, с трудом двигаясь к далекому пику, где собрались мерцавшие огни.

Иди к высокому месту. Время пришло, –требовал голос.

И вдруг она оказалась в самом центре множества огоньков, маленьких, но очень ярких, точно далекие звезды. Ее окружала подернутая дымкой толпа существ, красивых, но непохожих на людей, в одежде всех цветов радуги. Они смотрели друг на друга сиявшими глазами, их грациозные очертания были размытыми, и, хотя они внешне походили на людей, Мегвин почему-то точно знала, что они не более люди, чем дождевые тучи или пятнистый олень.

Время пришло, –сказал голос, теперь уже много голосов. Пятно ослепительного, будто живого, света сияло в самом центре толпы, словно с неба упала звезда. Иди к высокому месту…

И поразительное видение начало рассеиваться, уступая место мраку.

Мегвин проснулась и обнаружила, что сидит на своем тюфяке. В костре остались лишь тлевшие угли, она ничего не видела в темноте, царившей в пещере, слышала лишь дыхание спавших людей. Она так крепко сжимала камень дварров, подаренный ей Йис-Фидри, что рука начала пульсировать от боли. На мгновение Мегвин показалось, что в глубине камня мерцает едва различимый свет, но, взглянув на него внимательнее, решила, что ошиблась: это был всего лишь прозрачный кусок кристалла. Она медленно покачала головой. В конце концов, камень не имел ни малейшего значения по сравнению с тем, что она пережила.

Боги. Они снова с ней заговорили, и на этот раз гораздо понятнее. Они сказали «высокое место» и «время пришло». Должно быть, боги ее народа готовы протянуть Эрнистиру руку помощи. Иначе зачем они к ней прикоснулись, зачем послали такой четкий знак.

Мелкие проблемы прошедшего дня выветрились у нее из головы.Высокое место, – сказала она себе. Мегвин долго сидела в темноте, думая.


Убедившись, что граф Аспитис по-прежнему находится на палубе, Мириамель быстро прошла по узкому коридору и постучала в маленькую дверь. Что-то бормотавший внутри голос смолк.

– Да? – через несколько мгновений послышался ответ. – Кто здесь?

– Леди Мария. Могу я войти?

– Входи.

Мириамель толкнула разбухшую дверь, та неохотно открылась, и принцесса увидела крошечную, аскетичную каюту. Ган Итаи сидела на матрасе под открытым окном, которое представляло собой узкую щель наверху стены. Там что-то шевелилось, Мириамель разглядела гладкую белую шею и желтый глаз, но через мгновение чайка исчезла.

– Чайки как дети. – На морщинистом лице Ган Итаи появилась улыбка. – Скандальные, забывчивые, но у них добрые сердца.

Мириамель смущенно покачала головой.

– Простите, что побеспокоила вас.

– Побеспокоила? Какая глупая мысль, дитя. Сейчас день, и мне не нужно петь. Ты совсем не помешала.

– Я не знаю, просто я… – Мириамель замолчала, пытаясь собраться с мыслями. – Мне нужен кто-то, с кем я могу поговорить, Ган Итаи. Мне очень страшно.

Ниски потянулась к табурету на трех ножках, который, похоже, служил ей столом. Ловкими смуглыми пальцами смахнула несколько отполированных морем камней в карман и подтолкнула табурет к Мириамель.

– Садись, дитя. И не спеши.

Мириамель расправила юбку, одновременно пытаясь решить, что она может рассказать Ган Итаи. Но если ниски передала ей тайное послание от Кадраха, сколько еще секретов она не знала? Вне всякого сомнения, ниски уже поняла, что Мария не настоящее ее имя. Мириамель ничего не оставалось, как рискнуть.

– Вам известно, кто я такая?

Смотрящая-за-морем снова улыбнулась.

– Ты леди Мария, аристократка из Эркинланда.

– Да? – удивленно переспросила Мириамель.

Смех ниски был подобен шороху ветра в сухой траве.

– Разве нет? Ты ведь многим называла это имя. Но если хочешь спросить Ган Итаи, кто ты на самом деле, я скажу, по крайней мере, начну так: тебя зовут Мириамель, ты дочь Верховного короля.

Мириамель почувствовала неожиданное облегчение.

– Твой спутник Кадрах подтвердил мою догадку. Однажды я видела твоего отца. Ты пахнешь и говоришь как он.

– Я?.. Вы его знаете? – У Мириамель возникло ощущение, будто она теряет равновесие. – Что вы имеете в виду?

– Твой отец встречался с Бенигарисом здесь, на этом корабле, два года назад, когда Бенигарис был всего лишь сыном герцога. Их принимал Аспитис, владелец «Облака Эдны». А еще присутствовал странный колдун, тот, который лысый. – Ган Итаи провела рукой по голове, словно пригладила волосы.

– Прайрат. – Во рту у Мириамель появился отвратительный привкус, когда она произнесла это имя.

– Да, он. – Ган Итаи выпрямилась и прислушалась к какому-то далекому звуку, но уже через мгновение снова посмотрела на гостью. – Я не знаю имен пассажиров, которые оказываются на борту корабля, но, разумеется, внимательно слежу за теми, кто ходит по его палубе – такова часть Доверия Навигатора, – впрочем, обычно имена не имеют значения для смотрящих-за-морем. Однако в тот раз Аспитис мне их назвал – пропел, как мои дети поют свои уроки про приливы и течения. Он ужасно гордился своими важными гостями.

Мириамель на мгновение отвлеклась от своих забот.

– Ваши дети?

– Клянусь тем-чего-нет-на-картах, конечно, мои! – Ган Итаи кивнула. – Я двадцать раз прабабушка.

– Я никогда не видела детей ниски.

Пожилая женщина наградила ее суровым взглядом.

– Мне известно, что ты южанка только по рождению, дитя, но даже в Мермунде, где ты выросла, есть небольшой городок ниски неподалеку от доков. Разве ты никогда там не бывала?

– Мне не позволяли, – покачав головой, сказала Мириамель.

Ган Итаи поджала губы.

– Какая жалость. Тебе бы следовало туда сходить, чтобы посмотреть. Сейчас нас гораздо меньше, чем было раньше, и никто не знает, что принесет завтрашний прилив. Моя семья одна из самых больших, но от Эбенгеата, что на северном побережье, до самого Наракси и Харча живет не более двухсот семей. Очень мало для всех глубоководных кораблей! – Она печально покачала головой.

– А когда мой отец и те, кто приехал вместе с ним, находились на корабле, о чем они говорили? Что делали?

– Они разговаривали, крошка, но о чем – я не могу сказать. Они что-то обсуждали всю ночь, а я в это время находилась на палубе, с морем и моими песнями. Кроме того, не мое дело шпионить за хозяином корабля. Если только он не совершает ошибку и не подвергает его опасности, я вообще не должна ничего делать, кроме того, для чего родилась: петь, чтобы прогнать килпа.

– Но вы принесли мне письмо Кадраха. – Мириамель оглянулась, чтобы убедиться, что дверь в коридор закрыта. – Вряд ли Аспитису это понравилось бы.

Впервые в золотых глазах Ган Итаи появилось что-то похожее на тревогу.

– Это правда, но я не причинила вреда кораблю. – На морщинистом лице появился вызов. – В конце концов, мы ниски, а не рабы. Мы свободный народ.

Они с Мириамель мгновение смотрели друг на друга. Принцесса первая отвела глаза.

– На самом деле, мне все равно, о чем они говорили. Я смертельно устала от мужчин, их войн и споров. Я просто хочу отсюда уйти и чтобы все оставили меня в покое. Хочу забраться в какую-нибудь нору и никогда оттуда не выходить.

Ниски молча на нее смотрела.

– Но мне никогда не удастся сбежать, ведь меня окружает пятьдесят лиг открытого моря. – Бессмысленность происходящего набросилась на нее, заставив почувствовать почти непреодолимое отчаяние. – Мы в ближайшее время сойдем на землю?

– Мы остановимся на островах залива Фираннос. Спенит, возможно, Риза. Я не знаю, какие из них выбрал Аспитис.

– Может быть, мне удастся каким-то образом сбежать. Впрочем, я уверена, что меня будут старательно охранять. – Тяжелое чувство, казалось, стало сильнее. И тут ей в голову пришла идея. – А вы когда-нибудь покидаете корабль, Ган Итаи?

Ниски оценивающе на нее посмотрела.

– Редко. Но на Ризе живет семья тинукеда’я – ниски. Клан Инджар. Я бывала у них пару раз. А почему ты спросила?

– Если вам разрешено покидать корабль, тогда вы сможете передать от меня письмо кому-то, кто сумеет отправить его моему дяде Джошуа.

Ган Итаи нахмурилась.

– Конечно же, я все сделаю, но я не уверена, что твое письмо до него доберется. Для этого нужно, чтобы тебе очень повезло.

– А какой у меня выбор? – Мириамель вздохнула. – Да, глупая идея. А вдруг что-то получится, к тому же что еще я могу сделать? – Неожиданно ее глаза наполнились слезами, и она сердито их вытерла. –Никто ничего не сможет для меня сделать, даже если захотят. Но я должна попытаться.

Ган Итаи с тревогой на нее посмотрела.

– Не плачь, дитя. Твои слезы заставляют меня чувствовать себя жестокой из-за того, что я вытащила вас из укрытия в трюме.

Мириамель махнула мокрой рукой.

– Кто-то все равно нас нашел бы.

Ниски наклонилась к ней ближе.

– Возможно, твой спутник придумает, кому передать от тебя записку, или скажет, что в ней написать. Мне он показался мудрым человеком.

– Кадрах?

– Да. В конце концов, ему известно истинное имя Детей Навигатора. – В серьезном голосе Ган Итаи появились горделивые интонации, словно знание имени ее народа служило доказательством божественной мудрости.

– Но как… – Мириамель замолчала на полуслове.

Конечно же, Ган Итаи знала, как добраться до Кадраха. Она ведь принесла от него письмо. Но Мириамель сомневалась, что хочет видеть монаха. Он причинил ей столько боли и не раз вызывал гнев.

– Идем. – Ган Итаи встала с матраса легко, точно юная девушка. – Я отведу тебя к нему. – Она прищурилась и посмотрела в узкое окно. – Еду ему принесут примерно через час. Так что у нас будет достаточно времени для приятного разговора. – Она ухмыльнулась, затем быстро прошла через маленькую комнатку. – Ты сможешь забраться туда в твоем платье?

Ниски просунула пальцы в незаметную щель на голой стене и потянула. Панель, которая так плотно к ней прилегала, что была почти невидимой, скользнула ниски в руки, и Ган Итаи положила ее на пол. Мириамель увидела черную дыру и балки с пятнами смолы.

– Куда она ведет? – удивленно спросила Мириамель.

– На самом деле никуда конкретно, – сказала Ган Итаи, пролезла в дыру и выпрямилась, и теперь Мириамель видела только ее босые, очень худые, смуглые ноги и подол платья. – Это всего лишь путь, по которому можно быстро добраться до палубы или темницы. Его называют «дыра-ниски». – Ее приглушенный голос отозвался легким эхом в пустом пространстве.

Мириамель забралась внутрь вслед за ней. У дальней стены крошечной квадратной комнатки стояла лестница, наверху в обе стороны отходил узкий лаз. Принцесса пожала плечами и начала подниматься по лестнице вслед за ниски.

Проход оказался таким узким, что передвигаться по нему можно было только на четвереньках, поэтому Мириамель подоткнула юбку, чтобы та не мешала, и последовала за Ган Итаи. Когда свет из каюты ниски остался у них за спиной, темнота вокруг сомкнулась, и Мириамель могла ориентироваться только на запах и тихий шорох, который сопровождал Ган Итаи. Балки скрипели в такт кораблю, и у Мириамель появилось ощущение, будто она ползет внутри брюха огромного морского зверя.

Примерно через двадцать локтей от лестницы Ган Итаи остановилась, и Мириамель на нее налетела.

– Осторожнее, девочка.

На лицо ниски упала широкая полоса света, когда она сняла еще одну панель. Ган Итаи заглянула внутрь и поманила Мириамель. После темного лаза тюремная камера, которую освещал лишь тусклый свет, падавший из открытого люка в дальнем конце, казалась радостным, залитым солнцем местом.

– Мы должны говорить очень тихо, – сказала ниски.

В темнице почти до самого потолка были сложены мешки и бочки, зафиксированные веревками, чтобы они не катались во время шторма. У одной из стен, как будто его тоже связали, защищая от капризных течений, Мириамель увидела скорчившегося монаха. Тяжелая длинная цепь сковала щиколотки, другая свисала с запястий.

– Ученый! – позвала ниски. Кадрах медленно, точно побитая собака, поднял круглую голову и стал вглядываться в окутанные тенями балки.

– Ган Итаи? – Его голос был хриплым и невероятно уставшим. – Это ты?

Мириамель почувствовала, как сердце сжалось у нее в груди. Великодушный Эйдон, ты только посмотри на него! Скован цепями, словно тупой зверь! Бедняга!

– Я хочу с тобой поговорить, – прошептала ниски. – Стражи скоро придут?

Кадрах покачал головой, и цепи тихонько зазвенели.

– Думаю, нет. Они не особо спешат меня кормить. Ты отдала письмо… леди?

– Да. Она здесь со мной, чтобы задать тебе несколько вопросов.

Монах вздрогнул, словно вдруг испугался.

– Что? Ты привела ее сюда? – Он поднес снова зазвеневшие цепи к лицу. – Нет! Нет! Уведи ее!

Ган Итаи подтолкнула Мириамель вперед.

– Он очень несчастен, поговори с ним.

Мириамель сглотнула ком в горле.

– Кадрах? – сумела наконец произнести она. – Они причинили тебе боль?

Монах соскользнул вниз по стене и почти превратился в кучу теней.

– Уходите, леди. Я не в силах на вас смотреть и не хочу, чтобы вы видели меня. Уходите.

Наступила тишина, которая длилась довольно долго.

– Говори с ним! – прошипела Ган Итаи.

– Мне очень жаль, что они так с тобой поступили. – Мириамель почувствовала, что вот-вот заплачет. – Что бы ни произошло между нами, я никогда не хотела видеть тебя в таком положении.

– О, леди, мы живем в ужасном мире. – Голос монаха прервался, словно он с трудом сдерживал слезы. – Прислушайтесь к моему совету и бегите. Прошу вас.

Мириамель в отчаянии покачала головой, но поняла, что он не видит ее в тени люка.

– Как, Кадрах? Аспитис не выпускает меня из вида. Ган Итаи обещала взять мое письмо и попытаться передать кому-то, кто его доставит… только вот кому? Кто мне поможет? Я не знаю, где сейчас Джошуа. Родные моей матери в Наббане оказались предателями. Что я могу сделать?

Темная тень, бывшая Кадрахом, встала.

– «Чаша Пелиппы», Мириамель, я написал это в своем письме. Возможно, там кто-то поможет. – Мириамель не услышала уверенности в его голосе.

– Кто? Кому я могу его отправить?

– На постоялый двор. Нарисуйте сверху круг, а внутри перо. Этот знак направит ваше письмо к тому, кто сможет помочь. Если тамокажется кто-то полезный. – Он поднял руку с тяжелыми кандалами. – Прошу вас, пожалуйста, уходите, принцесса. После всего, что случилось, я хочу остаться один. Я не в силах переносить то, что вы видите мой позор.

Мириамель почувствовала, как у нее по щекам покатились слезы, и ей потребовалось несколько мгновений, прежде чем она смогла снова заговорить.

– Тебе нужно что-нибудь?

– Кувшин вина. Нет, мех, его легче спрятать. Больше ничего. Нечто такое, что сделает мрак внутри меня таким же непроглядным, как тот, что окружает со всех сторон. – Ей было больно слышать его смех. – А еще известие о том, что вам удалось благополучно отсюда сбежать.

Мириамель отвернулась, она больше не могла смотреть на сгорбленную фигуру монаха.

– Мне очень жаль, – сказала она и быстро прошла мимо Ган Итаи на несколько локтей в лаз. От разговора с Кадрахом она чувствовала себя больной.

Ниски что-то сказала монаху, затем опустила панель и снова нырнула в темный узкий проход. Протиснувшись мимо Мириамель, она повела ее назад, к лестнице.

Как только принцесса оказалась при свете дня, она снова заплакала. Ган Итаи смущенно на нее смотрела, но когда Мириамель не смогла успокоиться, обняла худой рукой.

– Перестань, ну, перестань уже, – уговаривала она ее. – Ты будешь снова счастлива.

Мириамель расправила юбку, потом уголком подола вытерла глаза и нос.

– Нет, не буду. И Кадрах не будет. О господи, как же мне одиноко! – И она снова заплакала.

Ган Итаи обнимала ее, пока она не успокоилась.

– Очень жестоко вот так сковывать любое живое существо. – В напряженном голосе ниски появилось что-то вроде гнева. Мириамель, голова которой лежала на коленях ниски, была так измучена, что промолчала. – Ты знала, что они связали Руяна Ве? Отца нашего народа, великого Навигатора. Когда он собрался снова поднять паруса, охваченные яростью, они схватили его и заковали в цепи. – Ниски раскачивалась из стороны в сторону. – А потом сожгли корабли.

Мириамель всхлипнула. Она понятия не имела, о ком говорила Ган Итаи, и сейчас ей было все равно.

– Они хотели превратить нас в рабов, но тинукеда’я – свободный народ. – Голос Ган Итаи стал напевным, словно она произносила слова печальной молитвы. – Они сожгли наши корабли – великие корабли, какие мы не могли построить в этой новой земле, и оставили нас здесь. Сказали, что спасают от Небытия, но они лгали. Единственное, чего они желали, – чтобы мы разделили с ними ссылку, но мы в них не нуждались! Океан Бескрайний и Вечный мог быть нашим домом, но они забрали наши корабли и связали могучего Руяна. Нельзя заковывать в цепи того, кто не сделал тебе ничего плохого. Неправильно.

Ган Итаи бормотала слова об ужасной несправедливости, продолжая раскачиваться и обнимать Мириамель. Солнце начало клониться к горизонту, и маленькую каюту заполнили тени.


Мириамель лежала в темной каюте и прислушивалась к тихой песне ниски. Ган Итаи была очень расстроена. Мириамель даже не представляла, что смотрящая-за-морем может испытывать такие сильные чувства, но, похоже, плен Кадраха и слезы принцессы вызвали могучий поток горя и гнева.

И вообще, кто такие ниски? Кадрах называл их тинукеда’я – Дети Океана, так сказала Ган Итаи. Откуда они пришли? Наверное, с какого-то далекого острова. Корабли в темном океане, сказала ниски, откуда-то издалека. Неужели так устроен мир, все мечтают вернуться в какое-то утерянное место или время?

Ее мысли прервал стук в дверь.

– Леди Мария? Вы не спите?

Она не ответила, но дверь все равно медленно распахнулась, и Мириамель мысленно выругала себя за то, что не закрыла ее на задвижку.

– Леди Мария? – тихо позвал граф. – Вы больны? Вы не пришли на ужин.

Мириамель пошевелилась и принялась тереть глаза, как будто только что проснулась.

– Лорд Аспитис? Извините, я неважно себя чувствую. Давайте поговорим завтра, если мне станет лучше.

Он подошел тихо, будто крадущийся кот, сел на край кровати и провел длинными пальцами по щеке Мириамель.

– Это ужасно. Что вас беспокоит? Я велю Ган Итаи вас осмотреть, она опытная целительница, и я доверяю ей больше, чем какому-нибудь аптекарю или пиявкам.

– Спасибо, Аспитис, вы очень добры. А сейчас я, пожалуй, посплю. Извините, что не могу быть более приятной компанией.

Но граф, похоже, не спешил уходить и принялся гладить ее волосы.

– Знаете, леди, я искренне сожалею, что вчера был с вами груб. Я сильно к вам привязался, и мысль о том, что вы можете вскоре покинуть мой корабль, меня очень огорчила. В конце концов, нас ведь связывают прочные узы любви, разве нет? – Его пальцы скользнули по шее Мириамель, она напряглась и почувствовала пронзительный холод внутри.

– Боюсь, сейчас я не в лучшем состоянии для подобных разговоров, милорд. Но я прощаю вам ваши слова, которые, уверена, были необдуманными и на самом деле произнесены не от души. – Она взглянула на лицо Аспитиса, пытаясь понять, о чем он думает. Его глаза показались ей невинными и искренними, но Мириамель помнила слова Кадраха, а также описание Ган Итаи встречи, которая проходила на его корабле, и ее снова зазнобило, хотя она изо всех сил пыталась это скрыть.

– Хорошо, – заявил Аспитис. – Очень хорошо. Я рад, что вы все поняли правильно. Необдуманные слова. Очень точно сказано.

Мириамель решила проверить его искренность придворного.

– Но, разумеется, вы должны понимать мои переживания, Аспитис. Ведь отец не знает, где я сейчас нахожусь. Возможно, из монастыря ему уже сообщили, что я у них не появилась. Он наверняка ужасно волнуется. Мой отец старый человек, и я беспокоюсь за его здоровье. Вот почему я должна отказаться от вашего гостеприимства, хочу я того или нет.

– Конечно, – проговорил граф, и Мириамель почувствовала искру надежды. Неужели она в нем ошиблась? – Жестоко заставлять вашего отца волноваться. Мы отправим ему письмо, как только сделаем следующую остановку – думаю, на острове Спенит. И сообщим радостную новость.

Мириамель улыбнулась.

– Он очень обрадуется, когда узнает, что со мной все хорошо.

– Да. – Аспитис улыбнулся в ответ. Благодаря длинной, изящной линии челюсти и ясным глазам он вполне мог послужить моделью для скульптуры героя. – Но будут и другие хорошие новости, кроме этой. Мы сообщим ему, что его дочь станет женой одного из представителей Пятидесяти семей Наббана.

Улыбка сползла с лица Мириамель.

– Что?

– Мы расскажем ему о нашей предстоящей свадьбе! – Аспитис с довольным видом рассмеялся. – Да, леди. Я много думал и, хотя ваша семья занимает не такое высокое положение, как моя, к тому же вы родом из Эркинланда, решил наплевать на традиции. Мы поженимся, когда вернемся в Наббан. – Он сжал ее холодную руку теплыми ладонями. – Но вы разрушили мои ожидания и не кажетесь мне счастливой, прекрасная Мария.

Мысли Мириамель разбегались, но, точно во сне, где за ней гнались жуткие преследователи, она могла думать только о побеге.

– Я… потрясена, Аспитис.

– Ну да, наверное, вас можно понять. – Он встал и наклонился, чтобы ее поцеловать. От него пахло вином и духами. Его губы, касавшиеся ее губ, на мгновение, перед тем как он отодвинулся, стали жесткими. – Я понимаю, что это довольно неожиданно. Но с моей стороны было бы неблагородно оставить вас… после всего, что между нами произошло. Я полюбил вас, Мария. Северные цветы отличаются от тех, что растут в моем южном доме, но у них такой же сладкий запах и прекрасные лепестки.

Он остановился возле двери.

– Отдыхайте и выспитесь как следует, леди. Нам нужно многое обсудить. Спокойной ночи.

Когда дверь за ним закрылась, Мириамель тут же вскочила с кровати и задвинула засов, а потом забралась под одеяло – она отчаянно дрожала, не в силах согреться.

### 3. Восток мира

– Я ведь теперь рыцарь, да? – Саймон засунул руку в густой мех на шее Кантаки, но та равнодушно на него посмотрела.

Бинабик поднял глаза от стопки пергаментов и кивнул.

– Ты дал клятву своему богу и принцу. – Тролль снова вернулся к записям Моргенеса. – Как мне кажется, таково определение рыцарства.

Саймон смотрел на выложенный плитками Огненный сад, пытаясь понять, как облечь свои мысли в слова.

– Но… я не чувствую, что стал другим. Я рыцарь – мужчина! Тогда почему мне кажется, будто я остался таким, как раньше?

Бинабика что-то заинтересовало в пергаменте, который он читал, и он ответил не сразу.

– Извини, Саймон, – проговорил он наконец, – я сегодня не слишком хороший друг для разговоров. Повтори еще раз, что ты сказал.

Саймон наклонился, подобрал камешек и швырнул его с такой силой, что тот заскользил по плиткам и скрылся в траве. Кантака помчалась его догонять.

– Такие чувства возникают не только у тебя, друг Саймон. Человек не становится другим внутри, когда проходит какое-то время года или он заслужил признание. Ты стал рыцарем Джошуа благодаря храбрости, которую показал на Урмшейме. И, если ты изменился, это произошло вовсе не на вчерашней церемонии, а на той горе. – Он похлопал Саймона по ноге в сапоге. – Разве ты сам не говорил, что те события, а также пролитая тобой кровь дракона многому тебя научили?

– Да. – Саймон, прищурившись, посмотрел на хвост Кантаки, который, точно завитки дыма, замер над зарослями вереска.

– Все тролли и люди, живущие внизу, взрослеют, когда приходит время, – продолжал Бинабик, – а не когда кто-то говорит, что это произошло. Не переживай. Ты всегда будешь тем же Саймоном, хотя ты заметно изменился с тех пор, как родилась наша дружба.

– Правда? – Рука Саймона, собиравшегося бросить новый камень, повисла в воздухе.

– Истинная правда. Ты становишься мужчиной, Саймон. Пусть это займет столько времени, сколько необходимо, и перестань беспокоиться. – Он помахал бумагами. – Послушай, я хочу кое-что тебе прочитать. – Бинабик провел коротким толстеньким пальцем по похожим на паутину записям Моргенеса. – У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность Стрэнгъярду за то, что он забрал манускрипт из развалин Наглимунда. Он наша единственная связь с великим человеком и твоим учителем. – Его палец замер. – Вот, здесь. Моргенес пишет про короля Джона:


… Если он был отмечен богом, что совершенно очевидно, если обратить внимание на его приезды и отъезды, а также на то, как он правильно находил место и время, где ему следовало быть в определенный момент, благодаря чему он выигрывал…


– Я читал, – равнодушно перебил его Саймон.

– В таком случае ты понял, насколько он важен для наших целей, – ответил тролль.


Джон Пресбитер знал, что в войне и дипломатии – как в любви и коммерции, двух похожих вещах, – награды обычно достаются не сильным и даже не справедливым. Джон также понимал, что тот, кто слишком спешит и не соблюдает осторожность, творит собственную судьбу.


Саймон нахмурился, увидев довольное выражение на лице Бинабика.

– И что?

– Ну, – спокойно продолжал тролль. – Слушай дальше.


Таким образом, в войне, которая привела к тому, что Наббан оказался под его правлением, Джон провел свою армию, значительно уступавшую числом войску неприятеля, по Ванстримскому проходу и оказался прямо перед копьями легионов Ардривиса, хотя все знали, что так может поступить только глупец. Именно безрассудная храбрость и кажущееся безумие обеспечили не слишком большую армию Джона огромным преимуществом неожиданности – и, даже в глазах удивленных наббанайцев, аурой божественной непобедимости.


Саймон уловил ликование в голосе Бинабика, которое его слегка обеспокоило. Его друг, казалось, не сомневался, что теперь ему все понятно. Саймон задумчиво нахмурился.

– Ты хочешь сказать, что мы должны стать как король Джон? И застать Элиаса врасплох? – Эта мысль показалось ему поразительной. – Что нам следует… на него напасть?

Бинабик кивнул, обнажив желтые зубы в улыбке.

– Умница Саймон! Почему бы нам не попытаться застать Элиаса врасплох? Возможно, такая перемена будет нам полезна.

– А как же Король Бурь? – Потрясенный новой мыслью, Саймон посмотрел на затянутый тучами горизонт. Ему даже не нравилось произносить имя их врага под огромным темным небом такого чужого места. – А кроме того, Бинабик, нас всего несколько сотен. Всем известно, что у короля Элиаса тысячи солдат.

– А кто сказал, что мы должны сразиться с ним армиями? Да и в любом случае наш маленький отряд увеличивается с каждым днем, ведь все новые и новые воины из лугов приходят в… как Джошуа назвал это место? Ах да, Новый Гадринсетт.

Саймон покачал головой и швырнул очередной камень, отполированный ветром.

– Мне кажется, это будет глупостью… нет, не так, слишком опасно.

Бинабика его слова совершенно не огорчили. Он свистнул, призывая Кантаку, которая тут же примчалась, скользя по гладким плиткам. – Возможно, ты прав, Саймон. Давай еще немного погуляем.


Принц Джошуа с беспокойством смотрел на меч. Веселое настроение, которое его переполняло на пиру в честь Саймона, казалось, полностью ушло.

И не то чтобы в последнее время принц выглядел счастливым, решил Деорнот, но он видел, что сомнения Джошуа смущали тех, кто его окружал. В подобные времена люди предпочитают бесстрашного принца честному, поэтому Джошуа изо всех сил старался демонстрировать своим подданным маску спокойного оптимизма. Однако Деорнот, хорошо его знавший, не сомневался, что обязанности давят на Джошуа не меньше прежнего.

Он как моя мать, –подумал Деорнот. – Очень необычное сравнение для принца. Но, как и она, Джошуа считал, что должен взять на себя страхи и заботы всех людей на свете и больше никто не справится с этой ношей.

И, как мать Деорнота, Джошуа также, казалось, старел быстрее остальных. Он всегда был очень стройным, но во время бегства из Наглимунда стал совсем худым. Сейчас Джошуа немного поправился, но его окружала странная аура хрупкости, которая никуда не делась, и Деорноту он казался немного не от мира сего, точно человек, недавно выздоровевший после долгой болезни. В волосах появились новые седые пряди, а в глазах, по-прежнему умных и знающих, постоянно присутствовал лихорадочный блеск.

Ему нужен мир и покой. И отдых. Я бы хотел встать в ногах его кровати и оберегать сон в течение целого года.

– Господи, даруй ему силы, – пробормотал он.

Джошуа повернулся и посмотрел на него.

– Извини, я задумался. Что ты сказал?

Деорнот покачал головой, он не хотел лгать, но и делиться своими мыслями не собирался. Через мгновение оба посмотрели на меч.

Принц и его друг стояли перед длинным каменным столом в доме, который Джелой назвала Дом Прощания. Все следы вчерашнего пира убрали, и теперь только один отражавший свет черный предмет лежал на гладком камне.

– Подумать только, скольким людям этот клинок принес смерть, – сказал наконец Деорнот и прикоснулся к обмотанной веревкой рукояти; Шип был таким же холодным и безжизненным, как камень, на котором лежал.

– И совсем недавно тоже, – пробормотал принц, – вспомни, сколько воинов погибло, чтобы мы смогли его получить.

– Но, если он так тяжело нам достался, мы не должны оставлять его здесь, в открытом зале, куда любой может войти. – Деорнот покачал головой. – Возможно, он – наша главная надежда, ваше высочество, и единственная! Разве нам не следует спрятать его в надежное место и выставить там охрану?

– Зачем, Деорнот? – На лице принца появилась мимолетная улыбка. – Любое сокровище можно украсть, замок сровнять с землей, а тайное место найти. Лучше пусть он лежит здесь, где все могут его увидеть и почувствовать заключенную в нем надежду. – Прищурившись, Джошуа посмотрел на меч. – Впрочем, не могу сказать, что, глядя на него, я испытываю особую веру в успех. Надеюсь, ты не станешь думать, будто я плохой принц, если я признаюсь, что мне от него не по себе. – Он медленно провел рукой по всей длине меча. – В любом случае из слов Бинабика и юного Саймона следует, что никто не сможет унести клинок, если он сам не захочет. Кроме того, когда он остается у всех на глазах, как топор Тестейна в стволе дерева, возможно, кто-нибудь выйдет вперед, чтобы рассказать нам, как Шип может нам послужить.

# Примечания

1

Дилан Томас (перевод П. Руминова).

2

Эмили Дикинсон(перевод А. Пустогарова).