Конфуций
Беседы и изречения

© И.И. Семененко, перевод «Луньюй», 2023

© И.И. Семененко текст статей «Читателю Конфуция», «Загадка Конфуция», «Живое слово о Конфуции», 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

И. И. Семененко
Читателю Конфуция

От речи требуется только выразительность.

(15.41)

Конфуций, лучшие его ученики и последователи всегда призывали относиться к собственным словам с большим вниманием и осторожностью. И такое же первостепенное значение они придавали речам других. В последующей конфуцианской традиции вообще считалось, что «благородный муж» способен своим словом «привести в движение» весь космос. И вот сейчас перед читателем Слово человека, которое «питает» китайскую культуру уже более двух тысячелетий. Оно тоже, безусловно, требует к себе большого внимания и особого подхода. Но внимать Конфуцию, слушая его непосредственно, мы уже, к сожалению, не можем. А записанное слово ценится, как известно, значительно ниже. Этому нас учил еще Платон. И все же из того, что до нас доходит из былого, оно, пожалуй, представляет наибольшую ценность (ее величина, правда, зависит и от нас: сумеем ли мы омертвевшее в записи слово хотя бы немного оживить). Таким ценным кладезем древней мудрости Конфуция стала книга «Изречения» (Луньюй). Ее уникальность заключается в том, что, по общему признанию, эта книга с наибольшей достоверностью запечатлела «труды и дни» первоучителя китайской нации. Впрочем, высказывались по данному поводу и различные сомнения. Давно известно, например, что эта книга неоднородна по языку и стилю, в ней есть ранние и более поздние фрагменты. Самой древней, восходящей к историческому Конфуцию, частью исследователи признают главы 3–8, но нередко считают достоверными отрывки из первых девяти, пятнадцати, а то и всех двадцати глав Луньюя.

Как отмечали еще в средневековом Китае, эта книга не принадлежит «одной кисти». Она представляет собой запись высказываний Конфуция, сделанную в разное время его последователями после смерти учителя, запись, которая впоследствии сокращалась, распространялась в нескольких вариантах, подвергалась литературной обработке.

И все же будет правильным рассматриватьЛуньюй как целостное произведение. Ведь даже сторонники строгой источниковедческой фильтрации признают в ряде случаев близость по содержанию поздних фрагментов к более ранним. В этих условиях риск упустить какую-нибудь важную мысль Конфуция или даже намек на нее представляется по крайней мере не меньшим, чем опасность приписать что-либо чуждое его учению. Аутентичность значительной части книги Луньюй свидетельствует о достоверности традиции ее текста как определенного источника сведений о Конфуции. В рамках этой традиции и более поздние фрагменты приобретают дополнительный вес. В любом случае «Изречения» появились достаточно рано, они складывались на протяжении V в. до н. э. и отражают один из первоначальных периодов формирования древнего конфуцианства.

Близость этой книги Конфуцию подтверждает ее стиль. Она поражает современного читателя своей внешней бессистемностью, какой-то нарочитой неупорядоченностью и фрагментарностью. То, что ее современный текст разбит на главы, названные по первым словам каждой из них, является сугубо формальным приемом, который лишь подчеркивает эту хаотичность. Никак не выделяются начало и конец книги. Отрывочность предпочитается связности не только в целом, но и на уровне фрагмента.Луньюй состоит из небольших диалогов, рассуждений и разрозненных афоризмов; многие высказывания, включающие более одной фразы, по сути, распадаются на обособленные изречения.

Это непрерывное внутреннее дробление, пронизывая как сквозняк всю книгу, расшатывает перегородки между фрагментами и усиливает общее впечатление хаотичности. По той же причинеЛуньюй оказывается чрезвычайно открытым текстом, разомкнутым как снаружи, так и изнутри.

Обратной стороной этой фрагментарности является поразительный лаконизм «Изречений».

Три сотни Песен заключены в одной строке… (2.2)

– говорит Конфуций, пытаясь одной фразой выразить смысл древнекитайского поэтического свода, почитаемого им как источник неисчерпаемой мудрости. Первоучитель связывает истину с немногословностью и бывает порой так лаконичен, что ставит многих своих учеников (как и современных исследователей) в тупик (см., напр., 4.15).

ЛапидарностьЛуньюя в значительной мере способствует тому, что речь Конфуция кажется отрывочной, даже вызывает порой ощущение недосказанности. Но основная причина фрагментарности «Изречений» другая: требование внешнего соответствия, соотнесенности с обстоятельствами, декорума или этикета, в котором Конфуций видит один из важнейших жизненных принципов (см., напр., 9.30), определяющих и характер речевого общения между людьми.

Вот два типичных примера. Один из них – фрагмент хотя и не связанный непосредственно с именем Конфуция, но прекрасно иллюстрирующий его убеждение в том, что название напрямую зависит от конкретной ситуации, в которой оно дается:

Государь удельного владения зовет свою жену «супругой»; его супруга называет себя «деткой»; люди их удела зовут ее «супругой государя», а при общении с людьми других уделов называют «малым государем»; люди же других уделов зовут ее «супругой государя» (16.14).

А так Конфуций рассуждает о «трех ошибках», допускаемых при общении с человеком, которого он относит к категории «благородных мужей»:

Говорить, когда не время говорить, – это опрометчивость; не говорить, когда настало время говорить, это скрытность; и говорить, не замечая его мимики, – это слепота (16.6).

Уместность, декорум речи становится ее важной характеристикой, определяющей соответствие сказанного времени и обстоятельствам.

Жизненных ситуаций может быть до бесконечности много, их последовательность не подчиняется заранее намеченной логической схеме, поэтому и адекватной формой изложения, которое ориентируется на конкретный случай, служит именно отрывок, цепочка фрагментов, открытая для неисчерпаемого продолжения.

Но примечательно, что при такой глубинной ориентации на случай текст о нем постоянно умалчивает: многие высказывания вЛуньюе предваряются лишь словами «Учитель сказал» без раскрытия вызвавшей их конкретной ситуации. Это означает, что, хотя и не зафиксированная, она обязательно предполагается при чтении этой книги, истинный смысл которой раскрывается лишь человеку, ощутившему именно себя неназванным собеседником Конфуция. «Изречения», собственно, и не книга в привычном понимании, а скорее беседа с теми, кто к этому готов.

Излюбленное занятие Конфуция – определение понятий, но не однозначное, а в зависимости от того, с кем и при каких обстоятельствах он общается. Особенно много примеров такого рода можно привести из его бесед с учениками. Наиболее ярко это проявилось в эпизодах, когда он, отвечая на один и тот же заданный ими вопрос, давал каждому противоположные ответы (см. 2.5–2.8; 11.22).

Конфуций оперирует понятиями и определениями как знаками. Истинное, т. е. правильное, понятие или определение есть символ, отображающий как определяемый предмет, так и всю ситуацию, в которой он дается. В эту ситуацию включается и субъект познания, что придает понятиям Конфуция субъективную окраску. Но такая субъективность не равнозначна релятивизму, ибо представляет собой лишь конкретизацию общего положения.

В отличие от Сократа, который разбирает частные случаи и отыскивает среди них более общие ситуации, идя от конкретного к абстрактному, Конфуций ищет общее в пределах конкретного. Он не разделяет примеры по степени охвата ими явлений действительности, а указывает конкретные ситуации, между которыми наблюдается полное равноправие. Каждая из этих ситуаций – лишь отдельный, хотя и существенный, признак искомого явления. Но у Конфуция они предстают конечными и вполне исчерпывающими определениями. В данном случае происходит отождествление части с целым, частного с общим. Ориентируясь на «все, пронзенное одним», он стремится представить это всеединство в слиянии с частным и конкретным. Поэтому его понятия есть не просто этикетные знаки, а символы, выражающие через отдельные частные представления и образы идею целостности мира. Они составляют разновидность интеллектуальной символики с разомкнутым бесконечным смыслом.

С этим связано то, что можно было бы назвать терминологическим протеизмом Конфуция. Давая свои определения, первоучитель в зависимости от ситуации высказывается то так, то иначе, но каждый из этих вариантов уводит в бесконечную глубину к единой сути и потому неизменно оборачивается тождеством с другими высказываниями. Исходный мотив как бы постоянно повторяется в разных по форме, но близких по содержанию смыслообразах. Это семантическое единство терминов обусловливает их принципиальную метафоричность. Каждая категория в определенном плане оказывается иносказанием и знаком другой. Стоит только, как нить в клубке, «ухватить» один из терминов, и он потянет за собой все остальное. Например, принцип приспособления к обстоятельствам в качестве важнейшего жизненного правила есть лишь иное обозначение категории справедливости, которая тождественна тому, что делается в положенное время, посезонно (ср. 1.5 и 5.16), и несовместима с абстрактной преднамеренностью (см. 4.10).

Это терминологическое «оборотничество» восходит к архаическим формам человеческого сознания и способствует выявлению истинного смысла этикетности в «Изречениях». Этикетность в первую очередь связана с понятием ритуала(ли), которое отождествляется именно с принципом уместности: Конфуций часто говорит о «незнании ритуала» как о нарушении соответствия между конкретным видом ритуального действия и социальным положением того, кто его совершает (см. 3.1, 3.2, 3.6 и т. д.). Религиозный ритуал оказывается у Конфуция в основе всех общественных и нравственных норм, включающих и словесный этикет.

Не говори того, что чуждо ритуалу,

– наставляет первоучитель своего любимого ученика (12.1). А это означает, что текстЛуньюя с его этикетностью и оборотнической символикой сам, по существу, являет собой сакральный ритуал.

Конфуций призывает трепетать перед тем, что изрекают люди высшей мудрости (16.8), подразумевая под ними в первую очередь древних царей-праведников. Себя же он считает продолжателем и передатчиком их дела и слова (см. 7.1) – значит, его собственная речь, уже только по этой причине, должна содержать элементы, которые вызывают к ней чувство трепетного благоговения, т. е. имеют культовый характер.

Конфуций проявляет особую чувствительность к слову. Как навязчивая идея все время звучит у него требование быть осторожным в том, что говоришь. Характерный эпизод: за повторение учеником строк о «белом нефрите» из песни, призывающей к осторожности в слове, он отдал ему в жены дочь своего старшего брата (см. 11.6). Его максимализм в этом вопросе таков, что косноязычие, затрудненность речи кажутся ему намного предпочтительнее красноречия, и он возводит их в добродетель (см. 4.24; 12.3; 13.27).

Подобное отношение не могло быть продиктовано лишь соображениями обывательской осторожности. Внимательным в речи требуется быть прежде всего для того, чтобы слово не расходилось с делом (см. 4.22). Это стремление среди учеников Конфуция приобретало иной раз курьезную форму. В «Изречениях» сообщается, например, что один из них боялся услышать поучение, думая, что не сможет его исполнить (см. 5.14). Но главная причина такого подхода к слову заключается даже не только в попытке избежать расхождения между словом и делом, а в буквальном понимании «правильного» слова как дела. Именно это представление о речевой магии и выступает у Конфуция на первый план. Благородный муж «прежде видит в слове дело, а после – сказанному следует» (2.13). Речь как органическая часть ритуала есть уже не только речь, но и действие.

Именно в этом заключается главная специфика текстаЛуньюя. Он может показаться кому-то невыразительным, а порой и тривиальным, но лишь в том случае, если видеть в нем простое слово, тогда как это не только слово, но и сакральный ритуальный акт. Луньюй от своего читателя требует стать соучастником словесного священнодействия, которым руководит Конфуций.

* * *

И прежде чем читатель откроет первую страницуЛуньюя, необходимо добавить еще одно замечание, касающееся важной особенности перевода – его текстологической специфики. Существуют давние традиции в понимании и переводе на различные языки основных терминов конфуцианского учения. Это не означает, что к настоящему времени имеется какое-то, пусть даже относительное, единство взглядов по данному вопросу. Исходным во многих работах становится поиск точного и конкретного смысла того или иного слова, однако в результате исследователь нередко оказывается перед целым набором самых различных значений. Тогда начинают говорить об условности принятого перевода, хотя им и продолжают пользоваться.

Но как было выяснено выше, у родоначальника конфуцианства вовсе нет системы четких и достаточно однозначных понятий. Это, конечно, не означает, что следует вообще отказаться от поиска соответствующей терминологии. Несмотря на текучесть и изменчивость логических форм в «Изречениях», они все же не превращаются в некую бесформенную, хаотическую массу. Слово у Конфуция имеет, как правило, семантическое ядро и отличается той или иной смысловой направленностью, которую и следует прежде всего отражать в переводе. Конечно, такой перевод в любом случае будет носить несколько условный характер, не исчерпывая до конца смысла оригинала. Но это, видимо, неизбежные издержки, которые могут быть компенсированы введением дополнительных вариантов перевода, выражающих семантические оттенки слова в разных контекстах.

Именно такова проблема перевода, например, такой важнейшей категории в учении Конфуция, какжэнь. Первоучитель сам иногда затруднялся в ее определении. Поэтому она представляет, видимо, самую большую переводческую проблему Луньюя. Жэнь переводят по-разному: «высшая добродетель», «доброта», «гуманность», «человеколюбие», «человечность», «истинно человеческое начало», «благоволение», «милосердие» и т. д. В тексте Луньюя можно найти основания для каждого из перечисленных вариантов. Конфуций однажды определил жэнь как «любовь к людям». Но он привносил в понятие любви значение экономии, бережливости и считал суть человека не только земной, чисто человеческой, но и небесной. Его «любовь к людям» значила, что надо экономно, бережно относиться к ним как к тому, что представляет небесное начало на Земле. В то же время эта любовь имеет значение благодеяния, милости со стороны вышестоящего лица. С учетом того, что такая милость соединяется с терпимостью и способностью прощать простых людей, становится возможен перевод жэнь словом «милосердие» (и я использовал его в своих предыдущих работах). И все же «милосердие» не может служить достаточно адекватным отражением понятия жэнь, вызывая к тому же несколько иные ассоциации, привычные для западной культуры. Остается, видимо, переводить жэнь словом «человечность», отражающим, пусть хотя бы формально и частично, графическую структуру этого иероглифа, который состоит из двух знаков – «человек» и «два», полностью сознавая условность данного перевода. Утешением может служить то, что и его иероглифическое изображение тоже ведь достаточно условно.

Луньюй
изречения

Глава 1
Учиться[1]

1

Учитель говорил[2]:

– Не радостно ль учиться и постоянно добиваться совершенства? И не приятно ли, когда друзья приходят издалека? Не тот ли благороден муж, кто не досадует, что неизвестен людям?

2

Учитель Ю[3] сказал:

– Редко бывает, чтобы человек, полный сыновней почтительности и послушания старшим, любил бы досаждать правителю. И не бывало вовсе, чтобы тот, кто не любит досаждать правителю, питал бы склонность к мятежу. Благородный муж заботится о корне; когда заложен корень, то рождается и путь, сыновняя почтительность и послушание старшим – не в них ли коренится человечность?

3

Учитель сказал:

– Человечность редко сочетается с искусными речами и умильным выражением лица.

4

Учитель Цзэн сказал:

– Я на день трижды себя вопрошаю: добросовестно ли я трудился для людей? Сохранил ли искренность в общении с друзьями? Повторял ли то, чему меня учили?

5

Учитель сказал:

– Правя уделом, способным выставить тысячу боевых повозок, надо быть тщательным в делах, правдивым, любить людей, экономить средства и побуждать народ к труду в соответствии со сменой сезонов.

6

Учитель сказал:

– Дома младшие почтительны к родителям, а на стороне послушны старшим, осторожны и правдивы, полны любви ко всем, но близки с теми, в ком есть человечность. Если при этом остаются силы, то стремятся обрести ученость.

7

Цзыся[4] сказал:

– Если кто-либо предпочитает чувственности добро, способен до изнеможения служить отцу и матери, на службе государю может жертвовать собой и обращается к друзьям с правдивым словом, то пусть бы говорили, что он неучен, я непременно назову его ученым.

8

Учитель сказал:

– Если благородный муж лишен строгости, в нем нет внушительности и он нетверд в учении. Главное – будь честен и правдив, не дружи с теми, кто тебе не равен, и не бойся исправлять свои ошибки.

9

Учитель Цзэн сказал:

– Если будут чтить умерших, помнить предков, то в народе вновь окрепнет добродетель.

10

Цзыцинь спросил Цзыгуна[5]:

– В какой бы стране Учитель ни был, он всегда знает о делах ее правления. Он сам ищет эти сведения или ему их дают?

Цзыгун ответил:

– Учитель получает их благодаря тому, что ласков, добр, почтителен, бережлив и уступчив. Не отличается ли он в том, как их ищет, от других людей?

11

Учитель сказал:

– Кто вглядывается в устремления своего отца, когда он жив, а после его смерти – в то, как он поступал, и не меняет его путь в течение трех лет, тот может называться почитающим родителей.

12

Учитель Ю сказал:

– Из назначений ритуала всего ценней гармония. Она делает прекрасным путь древних царей, а им следуют в малом и великом. Но и гармония бывает применима не всегда. Если знают лишь гармонию, не заключая ее в рамки ритуала, она не может претвориться в жизнь.

13

Учитель Ю сказал:

– Если в искренности близок справедливости, обещанное сможет выполнить. Если чтит согласно ритуалу, то избежит стыда и срама. Если твоя опора тот, кто на самом деле тебе близок, то можешь ему подчиниться.

14

Учитель сказал:

– Если благородный муж не думает во время трапезы о насыщении своего желудка, не помышляет, живя дома, об уюте, проявляет расторопность в деле, осторожно говорит и исправляется, сближаясь с теми, у кого есть путь, он может называться любящим учиться.

15

Цзыгун спросил:

– Как Вы оцениваете тот случай, когда человек в бедности не пресмыкается, а разбогатев, не зазнается?

Учитель ответил:

– Это неплохо, но не сравнится с тем, когда человек в бедности испытывает радость, а разбогатев, питает склонность к ритуалу.

Цзыгун снова спросил:

– В Песнях[6] есть строки:

Он словно выточен, гранен,
Шлифован и отполирован.
Вы не об этом ли говорили?

– Да, Цы, – ответил Учитель, – отныне с тобой можно говорить о Песнях: тебе скажешь что-либо, а ты уже знаешь, что за этим следует.

16

Учитель сказал:

– Не печалься, что люди не знают тебя, но печалься, что ты не знаешь людей.

Глава 2
Правитель

1

Учитель сказал:

– Правитель, положившийся на добродетель, подобен северной Полярной звезде, которая замерла на своем месте средь сонма обращающихся вкруг нее созвездий.

2

Учитель говорил:

– Три сотни Песен заключены в одной строке, гласящей: «Его мысль не уклоняется».

3

Учитель сказал:

– Если править с помощью закона, улаживать, наказывая, то народ остережется, но не будет знать стыда. Если править на основе добродетели, улаживать по ритуалу, народ не только устыдится, но и выразит покорность.

4

Учитель сказал:

– В пятнадцать лет я ощутил стремление учиться; в тридцатилетнем возрасте я утвердился; достигнув сорока, освободился от сомнений; в пятьдесят познал веление Неба; в шестьдесят мой слух обрел проникновенность; с семидесяти лет я следую желаниям сердца, не нарушая меры.

5

Благостный из Старших[7] спросил о том, что такое сыновняя почтительность.

Учитель ответил:

– Это то, когда не нарушают ритуалов.

Позднее Фань Чи вез Учителя, и тот сказал:

– Старший Сунь спросил меня о том, что такое сыновняя почтительность, и я ответил: «Это то, когда не нарушают ритуалов».

– Что это значит? – спросил Фань Чи.

Учитель ответил:

– Служи родителям по ритуалу, умрут – похорони по ритуалу и чти их жертвами по ритуалу.

6

Воинственный из Старших[8] спросил о том, что такое сыновняя почтительность.

Учитель ответил:

– Это то, когда отца и мать лишь одно и тревожит – как бы сын не захворал.

7

Цзыю[9] спросил о том, что такое сыновняя почтительность.

Учитель ответил:

– Ныне сыновняя почтительность сводится лишь к содержанию родителей. Но ведь содержат и животных. В чем будет тут отличие, если не проявлять самой почтительности?

8

Цзыся спросил о том, что такое сыновняя почтительность.

Учитель ответил:

– Выражение лица – вот в чем ее трудность. Когда же появляется какое-либо дело, и младшие берут о нем заботу, а появляется вино, еда – и ими потчуют прежде рожденного, то в этом ли состоит сыновняя почтительность?

9

Учитель сказал:

– Я целый день беседовал с Хуэем[10]; он выражал такое полное согласие со мной, что казался глупым. Но судя по тому, каков он у себя, в нем есть способность к пониманию. Хуэй – неглупый человек.

10

Учитель сказал:

– Где укрываться человеку?

Где укрываться человеку,
Если видеть, как он поступает,
Глядеть на то, чему он следует,
И знать, что его удовлетворяет?

11

Учитель говорил:

– Кто постигает новое, лелея старое,
Тот может быть учителем.

12

Учитель сказал:

– Благородный муж не инструмент.

13

Цзыгун спросил о том, каким должен быть благородный муж.

Учитель ответил:

– Он прежде видит в слове дело, а после – сказанному следует.

14

Учитель сказал:

– Благородный муж участлив, но лишен пристрастности.

Малый человек пристрастен, но лишен участливости.

15

Учитель говорил:

– Напрасно обучение без мысли,
Опасна мысль без обучения.

16

Учитель сказал:

– Увлеченность чуждыми суждениями приносит только вред[11].

17

Учитель сказал:

– Ю![12] Научить ли тебя, что такое знание?

Считай знанием то, что знаешь, и считай незнанием незнание. Это и есть знание.

18

Цзычжан[13] учился, чтобы добиться жалованья, и Учитель ему сказал:

– Больше слушай, исключая все неясное, осторожно говори об остальном – реже будешь обвинен. Больше наблюдай и сторонись опасности, осторожно действуй в остальном – реже будешь каяться. Если редко обвиняют за слова и редко каешься в своих поступках, в этом и отыщешь жалованье.

19

Князь Скорбной Памяти[14] спросил:

– Как привести народ к покорности?

Конфуций ответил:

– Если возвысить и поставить честных над бесчестными, то народ придет к покорности. Если возвышать бесчестных, ставя их над честными, то народ не покорится.

20

Благодетельный из Младших[15] спросил о том, как добиться, чтобы народ был почтителен, предан и воодушевлен.

Учитель ответил:

– Будь с ним серьезен, и он станет почтителен; соблюдай долг сына и отца, и он будет предан, возвысь способных, наставь неумелых, и он воодушевится.

21

Кто-то спросил Конфуция:

– Почему Вы не участвуете в управлении государством?

Учитель ответил:

– В Книге[16] сказано: «Как ты почтителен к родителям! Ты почитаешь их, относишься с любовью к братьям и проявляешь все это в делах правления». Это и есть управление государством. Зачем же для участия в нем поступать на службу?

22

Учитель говорил:

– Человеку и не быть правдивым? Не ведаю, возможно ли такое. Если у малой ли, большой повозки не скреплены оглобли с перекладиной, разве на них какая-то езда возможна?

23

Цзычжан спросил, можно ли узнать, что будет через десять поколений.

Учитель ответил:

– Дом Инь основывался на обрядах
дома Ся,
Что сохранил из них и добавил,
можно знать;
Дом Чжоу опирался на обряды Инь,
Что сохранил из них и добавил,
можно знать;
И о тех, кто, возможно, будет следовать
за Чжоу, Пусть и за сотню поколений, можно знать[17].

24

Учитель говорил:

– Жертвоприношение чужому духу заключает в себе лесть.

Бездействие в момент, когда возможно поступить по справедливости, означает трусость.

Глава 3
Восемью рядами

1

Конфуций говорил о Младшем, у которого «восемью рядами танцуют при дворе»[18]:

– Если это можно вытерпеть, то что же вытерпеть нельзя?

2

Три семейства убирали жертвенную утварь под звуки гимна «Лад»[19].

Учитель об этом сказал:

– Содействуют в храме князья, Сын Неба прекрасен и строг.

– Разве эти слова применимы к делам трех семейств?

3

Учитель говорил:

– К чему ритуалы, если, будучи человеком, не проявляет человечности? К чему и музыка, если, будучи человеком, не проявляет человечности?

4

Линь Фан[20] спросил о том, что составляет основу ритуала.

Учитель ответил:

– Как важен твой вопрос! При исполнении ритуала бережливость предпочтительнее расточительности; на похоронах чувство скорби предпочтительнее тщательности.

5

Учитель сказал:

– У варваров при государе хуже, чем в китайских землях без него.

6

Младший приносил жертвы горе Великой, и Учитель спросил Жань Ю[21]:

– Ты не мог его удержать?

– Не мог, – ответил Жань Ю.

Учитель сказал:

– Увы! Неужто скажешь, что гора Великая менее разборчива, чем Линь Фан?

7

Учитель сказал:

– Благородный муж ни в чем не состязается, но если вынужден, то разве что в стрельбе из лука; он входит в зал, приветствуя и уступая; выйдя оттуда, пьет вино. Он благороден даже в состязании.

8

Цзыся спросил:

– Что означают строки:

Смеясь, чарует ямочкой на щечке,
Очей прекрасных ясен взгляд,
И белизна в ней кажется цветным узором[22].

– Вторично то, когда раскрашивают белое, – ответил Учитель.

– И ритуал вторичен? – заметил Цзыся.

Учитель сказал:

– Кто меня понимает, так это ты!

Теперь с тобой можно говорить о Песнях.

9

Учитель говорил:

– Я мог бы рассказать о ритуале Ся, да в Ци недостает свидетельств; я мог бы рассказать о ритуале Инь, да в Сун[23] недостает свидетельств. Все оттого, что не хватает записей и знающих людей. А если бы хватало, я мог бы подтвердить свои слова.

10

Учитель сказал:

– При царском жертвоприношении я не хочу смотреть на то, что там делается, с момента возлияния вина.

11

Кто-то спросил о смысле царского жертвоприношения.

Учитель ответил:

– О нем не ведаю, а кто ведал бы, тот управлял бы Поднебесной так, словно она была бы здесь.

И указал при этом на свою ладонь.

12

Учитель будто зрел тех, кому приносил жертвы. И будто зрел духов, принося им жертвы. Он говорил:

– Если сам не участвую в жертвоприношении, то для меня его как бы и не было.

13

Вансунь Цзя спросил:

– Что значат слова: «Угодничать полезней перед очагом, чем перед юго-западным углом»?[24]

– Неверно сказано, – ответил Учитель. – Кто провинится перед Небом, тому будет некому молиться.

14

Учитель сказал:

– Дом Чжоу зрел пример двух предыдущих царствований, поэтому он так блистает просвещенностью. Я следую за Чжоу.

15

Войдя в Великий храм[25], Учитель спрашивал обо всем, что там происходило.

Кто-то заметил:

– И кто это считает сына цзоусца знающим ритуалы? Войдя в Великий храм, он спрашивал обо всем, что там происходило.

Учитель, услышав это, ответил:

– В этом ритуал и состоит.

16

Учитель сказал:

– Суть стрельбы из лука состоит не в том, чтобы пробить мишень, ибо люди обладают разной силой.

В этом заключается путь древних.

17

Цзыгун желал, чтобы при оглашении первого числа прекратили приносить в жертву барана[26].

Учитель возразил:

– Тебе, Цы, жалко этого барана,
А мне жаль этот ритуал.

18

Учитель сказал:

– Если служить государю, строго соблюдая ритуал, люди видят в этом лесть.

19

Князь Твердый[27] спросил о том, как государь повелевает подданными, а подданные служат государю. Конфуций ответил:

– Государь повелевает подданными, соблюдая ритуал; подданные честно служат государю.

20

Учитель сказал:

– «Крики чаек»[28] в меру веселят и печалят, не терзая душу.

21

Князь Скорбной Памяти спросил Цзай Во об Алтаре Земли[29]. Цзай Во ответил:

– Владыка Ся использовал сосну, у иньца применялся кипарис, а чжоусец избрал каштан, чтобы народ дрожал от страха.

Учитель, услышав это, сказал:

– Свершенного не объясняют,
За то, что сделано, не увещают
И в том, что было, не винят.

22

Учитель сказал:

– Гуань Чжун был небольших способностей.

Кто-то спросил:

– А не был ли он бережливым?

Учитель возразил:

– Как мог он быть бережливым, если у него имелась башня «Три возврата» и должности не совмещались?

– Но не был ли тогда он сведущ в ритуале?

– У государя перед входом были установлены щиты, Гуань поставил у себя такие же; у государя при свидании с другими государями имелся постамент для опрокинутых чаш для вина, Гуань имел такой же постамент. Если Гуань знает ритуалы, то кто же их не знает? – был ответ[30].

23

Беседуя о музыке со старшим музыкантом из удела Лу, Учитель сказал:

– А музыку, ее знать можно! Вначале исполняют – как бы слита, играют далее, как бы беспримесна, как бы светла и как бы непрерывно длится в конце.

24

Хранитель рубежа из И, прося о встрече, говорил:

– Мне удавалось до сих пор встречаться с каждым благородным мужем, который приходил сюда.

Ученики его представили.

А выйдя, он сказал:

– Зачем вам беспокоиться о том, что все утрачено? Уже давно пути нет в Поднебесной, и Небо скоро сделает Учителя колоколом.

25

Учитель говорил о музыке «Весенняя»: в ней все прекрасно и все хорошо; и говорил о музыке «Воинственной»: в ней все прекрасно, но хорошо не все[31].

26

Учитель вопросил:

– Как мне глядеть-то на того, кто проявляет нетерпимость, будучи правителем, не чувствует благоговения при исполнении ритуала и не скорбит во время траура?

Глава 4
Там, где человечность

1

Учитель сказал:

– Прекрасно там, где человечность. Как может умный человек, имея выбор, в ее краях не поселиться?

2

Учитель сказал:

– Лишенный человечности не может долго оставаться в бедности, не может постоянно пребывать в благополучии. Кто человечен, для того человечность – наслаждение, а мудрому она приносит пользу.

3

Учитель говорил:

– Лишь тот, кто человечен, умеет и любить людей, и испытывать к ним отвращение.

4

Учитель говорил:

– Устремленность к человечности освобождает от всего дурного.

5

Учитель сказал:

– Знатность и богатство – это то, к чему люди стремятся; если они нажиты нечестно, благородный муж от них отказывается. Бедность и униженность – это то, что людям ненавистно. Если они незаслуженны, благородный муж ими не гнушается. Как может благородный муж добиться имени, если отвергнет человечность? Благородный муж не расстается с человечностью даже на время трапезы. Он непременно с ней, когда спешит, и непременно с ней, когда находится в опасности.

6

Учитель сказал:

– Я не встречал еще того, кому приятна человечность и отвратительна бесчеловечность. Кому приятна человечность, того не превзойти. Кому же отвратительна бесчеловечность, тот проявляет человечность и избегает соприкосновения со всем бесчеловечным. Окажется ли кто-нибудь способен в течение всего дня стараться быть человечным? Я не встречал людей, которым не хватало бы для этого их сил. Может быть, и есть такие люди, но я их не встречал.

7

Учитель сказал:

– Каждый ошибается в зависимости от своей пристрастности. Вглядись в ошибки человека – и познаешь степень его человечности.

8

Учитель говорил:

– Кто утром слышит о пути, тот может вечером и умереть спокойно.

9

Учитель сказал:

– Кто устремляется к пути, но стыдится, что плохо ест и одевается, с тем говорить не стоит.

10

Учитель сказал:

– В делах под Небесами благородный муж ничем не дорожит и не пренебрегает, но следует тому, что справедливо.

11

Учитель сказал:

– Благородный муж стремится к добродетели,
Малый человек тоскует по своей земле;Благородный муж предпочитает быть наказанным, Малый человек надеется на милость.

12

Учитель сказал:

– Когда исходят лишь из выгоды, то множат злобу.

13

Учитель говорил:

– Какие могут быть затруднения, когда способны править государством в соответствии с ритуальным правилом уступчивости? К чему нужен ритуал, когда не способны править государством в соответствии с ритуальным правилом уступчивости?

14

Учитель сказал:

– Не печалься, что тебе нет места,
А печалься о своем несовершенстве;
Не печалься, что тебя никто не знает, Но стремись к тому, чтоб заслужить известность.

15

Учитель сказал:

– Шэнь! В моем пути все пронзено одним.

Учитель Цзэн с ним согласился.

Когда он вышел, ученики спросили:

– Что это значит?

Учитель Цзэн ответил:

– В пути Учителя одно лишь сострадание до глубины души.

16

Учитель сказал:

– Благородный муж постигает справедливость. Малый человек постигает выгоду.

17

Учитель сказал:

– Встретив достойного человека, стремитесь с ним сравняться; встретив недостойного, вникайте внутрь себя.

18

Учитель сказал:

– Служа отцу и матери,
Их увещай помягче;

А видишь, что не слушают,
Их чти, им не перечь;
А будут удручать, ты не ропщи.

19

Учитель говорил:

– При живых отце и матери
Далеко от них не уезжай,
А уедешь, будь на одном месте.

20

Учитель сказал:

– Кто не меняет путь отца три года после его смерти, тот может называться почитающим родителей.

21

Учитель сказал:

– Нельзя не помнить о возрасте отца и матери; для сына в этом сразу и радость, и тревога.

22

Учитель сказал:

– Древние предпочитали промолчать,
Стыдясь, что могут не поспеть за словом.

23

Учитель сказал:

– У сдержанного человека меньше промахов.

24

Учитель сказал:

– Благородный муж стремится говорить безыскусно, а действовать искусно.

25

Учитель сказал:

– Добродетель не бывает одинокой, у нее непременно есть соседи.

26

Цзыю сказал:

– Настойчив ты с правителем –
И вот уж опозорен;
Настойчив ты с друзьями –
И дружбы той уж нет.

Глава 5
Гунье Чан

1

Учитель сказал о Гунье Чане³[32]:

– Вот стоящий жених. Он, правда, был в тюрьме, но это не его вина.

И отдал ему в жены свою дочь.

2

Учитель отозвался о Нань Жуне[33]:

– Его не отвергают, когда в стране есть путь; он избегает наказания, когда в ней нет пути.

И отдал ему в жены дочь своего старшего брата.

3

Учитель отозвался о Цзыцзяне[34]:

– О, это благородный муж! Но как бы он сумел им стать без благородных мужей из удела Лу?

4

Цзыгун спросил:

– Какой я человек?

Учитель ответил:

– Ты как сосуд.

– Какой сосуд?

– Драгоценный жертвенный сосуд.

5

Кто-то сказал:

– Юн[35] человечен, но лишен красноречивости. Учитель ответил:

– Зачем ему красноречивость? Кто ищет в бойком языке свою защиту, тот часто будет ненавидим. Не знаю, обладает ли он человечностью, но зачем ему красноречивость?

6

Когда Учитель стал склонять Цидяо Кая[36] поступить на службу, тот ответил:

– Я в этом не могу еще довериться себе.

Учитель был доволен.

7

Учитель сказал:

– Путь не в ходу… Взойду на плот и поплыву к морям.

Не Ю ли будет тем, кто поплывет со мной?

Цзылу, услышав это, обрадовался.

Учитель же продолжил:

– Вот Ю… Он превосходит в храбрости меня, но древесину для плота нигде не сыщет.

8

Воинственный из Старших спросил о том, человечен ли Цзылу.

Учитель ответил:

– Не знаю.

Но тот стал снова спрашивать.

Учитель пояснил:

– Ю можно было бы послать в страну, которая выставляет тысячу боевых повозок, руководить набором войска. А обладает ли он человечностью, я не знаю.

– А Цю обладает человечностью?

– Цю можно было бы назначить управляющим селения с тысячью семей или владения, которое выставляет сотню боевых повозок. А обладает ли он человечностью, я не знаю, – ответил Учитель.

– А Чи[37] обладает человечностью?

– Чи можно было бы послать принимать гостей, чтобы он, подпоясавшись, встал у престола. А обладает ли он человечностью, я не знаю.

9

Учитель спросил Цзыгуна:

– Кто из вас лучше, ты или Хуэй?

Цзыгун ответил:

– Как смею я равнять себя с Хуэем? Хуэй, услышав что-либо одно, уже знает остальные десять; а я, услышав что-либо одно, знаю еще лишь о втором.

Учитель сказал:

– Не равен, я согласен, ты ему не равен.

10

Цзай Юй заснул средь бела дня.

Учитель сказал:

– Не вырезать узора на гнилом суку, стену из навоза не отштукатурить. За что же упрекать мне Юя?

Учитель еще сказал:

– Сначала я общался с людьми так: внимая сказанному, верил, что исполнят; теперь же я веду себя иначе: внимая сказанному, жду, когда исполнят. Я так переменился из-за Юя.

11

Учитель сказал:

– Я не встречал еще твердых, несгибаемых людей.

Кто-то заметил:

– Вот Шэнь Чэн[38].

Учитель возразил:

– Как может быть он несгибаем,
Когда столь многого желает?

12

Цзыгун сказал:

– Я не хочу делать другим то, чего я не хочу, чтобы другие делали мне.

– Цы, это для тебя недостижимо, – заметил Учитель.

13

Цзыгун сказал:

– Можно изведать просвещенность нашего Учителя, но слов о человеческой природе и пути Небесном от него не услышишь.

14

Когда Цзылу что-либо слышал, но выполнить пока не мог, то лишь боялся снова что-нибудь услышать.

15

Цзыгун спросил:

– Почему Кун Просвещенный[39] получил посмертный титул «Просвещенного»?

Учитель ответил:

– Он был сметлив, любил учиться и не стыдился обращаться за советом к низшим, поэтому его назвали «Просвещенным».

16

Учитель говорил о четырех достоинствах Цзычаня[40], какими обладает благородный муж:

– Он вел себя благоговейно,
С почтительностью служил высшим,
Был благосклонен к простым людям
И обходился с ними справедливо.

17

Учитель говорил:

– Вот Янь Пинчжун[41] умел с людьми общаться: был вежлив и со старым другом.

18

Учитель сказал:

– Цзан Просвещенный поместил большую черепаху в дом, где капители были разукрашены резьбою в форме гор, а столбики на перекладинах – рисунком водорослей. Какой же у него был ум?[42]

19

Цзычжан спросил:

– Что был за человек министр Цзывэнь[43]: он трижды поступал на должность, не выражая радости, и трижды уходил с нее, не проявляя огорчения, и непременно сообщал о сделанном на службе новому министру?

Учитель ответил:

– Это был честный человек.

– А был ли человечен он?

– Не знаю; как он мог быть человечным?

– А что за человек Чэнь Просвещенный? Он был владельцем десяти четверок лошадей, но бросил их, бежал, когда Цуй убил государя Ци; придя в другой удел, сказал: «Походят здесь на нашего вельможу Цуя» и бежал оттуда. Придя еще в один удел, опять сказал: «Походят здесь на нашего вельможу Цуя» и бежал оттуда.

Учитель ответил:

– Это был чистый человек.

– А был ли человечен он?

– Не знаю; как он мог быть человечным?

20

Цзи Просвещенный[44] трижды думал, перед тем как действовать.

Учитель, услышав об этом, сказал:

– Достаточно подумать дважды.

21

Учитель говорил:

– Нин Воинственный[45] вел себя умно, когда в стране был путь, и глупо, когда в ней не было пути. С ним по уму сравняться можно, по глупости – нельзя.

22

Учитель, находясь в уделе Чэнь, воскликнул:

– Я возвращаюсь! Возвращаюсь! Мои сынки стали дерзки и фамильярны. Они достигли всяких совершенств, но не умеют себя ограничивать.

23

Учитель сказал:

– Старший Ровный вместе с Младшим Равным[46] не помнили плохого, поэтому к ним почти никто не питал зла.

24

Учитель вопросил:

– Кто сказал, что Вэйшэн Гао[47] прям? Когда кто-то попросил у него уксуса, то он дал его, выпросив у своего соседа.

25

Учитель сказал:

– Искусные слова, умильный взор, почтительность сверх меры – все это вызывало в Цзо Цюмине[48] стыд и вызывает стыд во мне. Дружить с тем, кого втайне ненавидишь, – такое вызывало в Цзо Цюмине стыд и вызывает стыд во мне.

26

Янь Юань и Цзылу стояли перед Учителем.

Он им предложил:

– Почему вы не высказываете своих желаний?

Цзылу ответил:

– Я хотел бы, имея повозку, лошадей и платье на меху, делиться ими с другом и не досадовать, когда они придут в негодность.

А Янь Юань сказал:

– Я хотел бы не кичиться тем, что есть во мне хорошего, и скрыть свои заслуги.

Затем Цзылу спросил:

– Хотелось бы услышать о желании Учителя.

Учитель ответил:

– Дать отдых старым людям,
Быть искренним с друзьями,
Заботиться о младших.

27

Учитель воскликнул:

– Все кончено! Я не встречал того, кто может осудить себя в душе, когда видит, что ошибся!

28

Учитель сказал:

– В любом селении из десяти домов всегда найдутся люди, которые не уступят мне в честности и искренности, но уступят в склонности к учению.

Глава 6
Вот Юн…

1

Учитель сказал:

– Вот Юн, он может быть поставлен ликом к югу.

Чжунгун спросил об учителе Тутовнике Старшем[49].

Учитель ответил:

– Он может: в нем есть непринужденность.

Чжунгун опять спросил:

– Разве нельзя, правя народом, действовать непринужденно, но хранить при этом строгую почтительность? Не проявляет ли излишнюю непринужденность тот, кто держится непринужденно и непринужденно действует?

– Юн верно говорит, – ответил Учитель.

2

Князь Скорбной Памяти спросил Учителя о том, кто из его учеников любит учиться, и он ответил:

– Был Ян Хуэй, он любил учиться, не срывал ни на ком своего гнева, не повторял ошибок. К несчастью, его жизнь была короткой, он умер. Теперь таких уж нет. Не слышно, чтобы кто-нибудь любил учиться.

3

Цзыхуа был послан в Ци. Учитель Жань[50] пришел просить для его матери зерна.

Учитель ответил:

– Отсыпь ей большой мерой.

Тот снова попросил:

– Прошу добавить.

– Отсыпь в два раза больше, – был ответ.

Учитель Жань отсыпал больше в сотню с лишним раз.

Учитель сказал:

– Чи, уезжая в циское владение, ехал на сытых лошадях, одетый в меховой халат. Я слышал, благородный муж помогает людям не тогда, когда они богаты, а когда бедны.

4

Когда Юань Сы[51] стал управляющим дома Учителя, Учитель дал ему девять сотен мер зерна. Юань Сы отказался.

Учитель сказал:

– Не отказывайся, лучше помоги соседям, землякам.

5

Учитель отозвался о Чжунгуне:

– Пускай бы даже люди не желали, разве отринут горы и потоки бычка из пахотного стада с рогами ровными и рыжей шерстью?

6

Учитель сказал:

– Хуэй мог по три месяца не разлучаться в своем сердце с человечностью, тогда как у других ее хватает лишь на день иль месяц.

7

Благодетельный из Младших спросил:

– Можно ли привлечь Чжун Ю к правлению?

Учитель ответил:

– Ю – человек решительный. С чем он не справится по службе?

– А можно ли и Цы привлечь к правлению?

– Цы – человек понятливый. С чем он не справится по службе?

– А можно ли и Цю привлечь к правлению?

– Цю многое умеет. С чем он не справится по службе?

8

Младший посылал за Минь Цзыцзянем, чтобы поставить его управляющим в свое селение Би. Но Минь Цзыцзянь сказал посланцу:

– Ты откажись за меня поискуснее. Если снова будет звать, переселюсь за реку Вэнь.

9

Боню[52] был болен. Учитель навестил его и, взяв через окно за руку, сказал:

– Увы! Он умирает, такова судьба. Такого человека и поразил такой недуг! Такого человека и поразил такой недуг!

10

Учитель сказал:

– Какой достойный человек Хуэй! Живет в убогом переулке, довольствуясь плетушкой риса и ковшом воды. Другие не выдерживают этих трудностей, Хуэй не изменяет этим радостям. Какой достойный человек Хуэй!

11

Жань Цю сказал:

– Не то чтоб мне не нравился ваш путь, но сил моих недостает.

Учитель ответил:

– В ком сил недостает, на полпути бросают. А ты еще не начинал идти!

12

Учитель просил Цзыся:

– Ты будь, как благородный муж, ученым,

Не будь учен, как малый человек.

13

Когда Цзыю стал управляющим Учэна, Учитель у него спросил:

– Ну как, обрел ли там кого-либо себе?

Цзыю ответил:

– Обрел Таньтай Мемина. Он не идет окольными путями и появляется в моем доме лишь по долгу службы.

14

Учитель сказал:

– Мэн Чжифань[53] был скромен. При бегстве находился в арьергарде, но перед въездом в город подстегнул свою лошадь и молвил: «Я не посмел бы ехать сзади, да конь не шел вперед».

15

Учитель сказал:

– В наш век едва ли избежишь беды, если ты красив, как сунский Чжао, а красноречием жреца Чжу То не обладаешь[54].

16

Учитель говорил:

– Кто может выходить, минуя дверь?
Но почему не следуют этим путем?

17

Учитель сказал:

– Суть в простаке затмила лоск,
В педанте лоск затмил всю суть,
Лишь в благородном муже
Суть с лоском ровно смешаны.

18

Учитель сказал:

– Люди живы тем, что прямы. Коль обманщик жив и цел, то лишь по случайности.

19

Учитель говорил:

– Узнать – не то, что пожелать,
Желать – не то, что наслаждаться.

20

Учитель сказал:

– Кто возвышается над средним человеком, с тем можно говорить о высшем; но с тем, кто его ниже, о высшем говорить нельзя.

21

Фань Чи спросил о том, что такое знание.

Учитель ответил:

– Следовать долгу пред людьми, чтить демонов и духов, но к ним не приближаться, это и может называться знанием.

Фань Чи спросил о том, что такое человечность.

– Если трудность предпочли успеху, это может называться человечностью, – был ответ.

22

Учитель сказал:

– Умный радуется водам,
Человечный рад горам;
Умный действует,
Человечный погружен в покой;
Умный полон радости,
Человечный долговечен.

23

Учитель говорил:

– Одно лишь изменение в уделе Ци,
И он сравняется с уделом Лу;
Одно лишь изменение в Лу,
И Лу сравняется с путем.

24

Учитель вопрошал:

– Коль кубок уж не кубок, какой же это кубок? Какой же это кубок?![55]

25

Цзай Во спросил:

– Пусть бы тому, кто человечен, сообщили, что кто-то из людей, известных своей человечностью, упал в колодец, то он бы бросился за ним?

Учитель ответил:

– Зачем ему так поступать? Ведь благородный муж готов идти на смерть, но он не может гибнуть безрассудно; его способны обмануть, но сделать из него глупца нельзя.

26

Учитель сказал:

– Благородный муж, овладевая всей ученостью, тоже может грань не перейти, если будет себя сдерживать правилами ритуала.

27

Учитель встретился с княгиней Наньцзы[56], и Цзылу был недоволен. Учитель его клятвенно заверил:

– Коль я неверно поступил, пусть Небеса меня отвергнут! Пусть Небеса меня отвергнут!

28

Учитель сказал:

– Незыблемая середина[57] – эта добродетель наивысшая из всех, но давно уже редка среди людей.

29

Цзыгун спросил:

– Что скажете о том, кто широко благотворит народу и способен всем помочь. Может ли он быть назван человечным?

Учитель ответил:

– Почему же только человечным? Не так ли непременно поступают люди высшей мудрости? Об этом ведь пеклись всем сердцем Яо с Шунем![58] Кто человечен, тот дает другим опору, желая сам ее иметь, и помогает им достичь успеха, желая сам его достигнуть. Умение найти пример вблизи – вот в чем вижу я искусство человечности.

Глава 7
Я продолжаю

1

Учитель сказал:

– Я продолжаю – не творю; я верю в древность и люблю ее чистосердечно. Осмеливаюсь в этом сравниться с Лаопыном[59].

2

Учитель вопросил:

– В молчании запоминать, учиться ненасытно и наставлять других без устали – что есть во мне из этого?

3

Учитель говорил:

– Я чувствую печаль, когда не улучшают нравы, не уясняют то, что учат, а зная долг, не могут ему следовать и не способны устранить порок.

4

Учитель на досуге
Имел спокойный вид
И выглядел довольным.

5

Учитель сокрушался:

– Как опустился я! Уже давно не снится мне князь Чжоу[60].

6

Учитель сказал:

– Привязан всей душой к пути,
Ищу поддержку в добродетели,
Исполнен веры в человечность,
Утеху нахожу в искусствах.

7

Учитель говорил:

– Я всем даю советы, начиная с тех, кто мне приносит связку вяленого мяса.

8

Учитель сказал:

– Кто не проникнут горестным порывом, тех не просвещаю, непотрясенных не учу, не повторяю тем, кто не способен отыскать по одному углу три остальных.

9

Когда Учитель находился рядом с человеком в трауре, он никогда не наедался досыта.

10

В тот день, когда Учитель плакал, он не пел.

11

Учитель сказал Янь Юаню:

– Когда используют, то действуем, а отвергают, то скрываемся – так поступаем только мы с тобой.

Цзылу спросил:

– А с кем бы Вы, Учитель, были, когда б вели войска?

Учитель ответил:

– Не с тем, кто может броситься на тигра с голыми руками иль кинуться в реку, не дожидаясь лодки, и умереть без сожаленья. Но непременно – с тем, кто, приступая к делу, полон осторожности и со своей любовью к составлению планов добивается успеха.

12

Учитель сказал:

– Если бы богатства можно было добиться, то ради этого я стал бы даже тем, кто держит плеть. Но раз его нельзя добиться, я буду делать, что мне нравится.

13

Учитель относился бдительно к посту, войне, болезни.

14

Когда Учитель находился в Ци и там услышал музыку «Весенняя», то он в течение трех месяцев не знал мясного вкуса и сказал:

– Не ждал от исполнения музыки такого совершенства.

15

Жань Ю спросил:

– Учитель за Вэйского правителя?[61]

Цзыгун ответил:

– Ладно, я его спрошу.

Войдя к Учителю, спросил:

– Что были за люди Старший Ровный с Младшим Равным?

– Они были древними достойными людьми, – последовал ответ.

– Они на что-нибудь роптали?

– Они стремились к человечности и обрели ее. На что же было им роптать?

Выйдя от Учителя, Цзыгун сказал:

– Учитель не за Вэйского правителя.

16

Учитель говорил:

– Я радость нахожу и в том, когда живу на отрубях с водой, сплю, подложив ладошку вместо изголовья. Богатство, знатность, обретенные нечестно, мне кажутся проплывшим мимо облаком.

17

Учитель сказал:

– Когда бы мне было добавлено еще немного лет, то в пятьдесят я взялся бы за изучение «Перемен»[62] и смог бы избежать больших ошибок.

18

Учитель пользовался образцовым говором, касаясь Песен, Книги и Обрядов.

Всегда использовал при этом образцовый говор.

19

Князь Шэ[63] спросил Цзылу о том, что за человек Конфуций. Цзылу не ответил.

Учитель сказал:

– А почему ты не сказал: «Вот это человек какой – не помнит в горестном порыве о еде, испытывая радость, забывает все печали и не замечает подступившей близко старости»?

20

Учитель говорил:

– Я обладаю знанием не от рождения, но древность возлюбя, стремлюсь к ней всеми силами.

21

Учитель не высказывался о чудесном, силе, смуте, духах.

22

Учитель сказал:

– Я непременно нахожу себе наставника в каждом из двоих моих попутчиков. Я выбираю то, что есть в них хорошего, и следую ему, а нехорошего у них я избегаю.

23

Учитель молвил:

– У меня от Неба добродетель! А Хуань Туй[64], что может он мне сделать?!

24

Учитель говорил:

– Сынки, вы, верно, думаете, что я скрытен. А у меня нет от вас тайн. Что я ни делаю, все разделяю с вами. Я именно таков, сынки.

25

Учитель обучал по четырем разделам: учености, поступкам, честности и преданности.

26

Учитель говорил:

– Я не надеюсь уж на встречу с человеком совершенной мудрости. Если удалось бы встретиться с благородным мужем, то этого было бы достаточно.

Учитель продолжал:

– Я не надеюсь уже встретиться с хорошим человеком. Если удалось бы встретить обладающего постоянством, то этого было бы достаточно. Трудно тому быть постоянным, кто, не имея, претендует на наличие, пустое выдает за полное, нужду считает избытком.

27

Учитель удил рыбу, но не пользовался сетью; охотясь с привязной стрелой, не бил сидящих птиц.

28

Учитель сказал:

– Бывают, видимо, творящие без знаний. Я не таков. Слышать же о многом, выбирать в нем лучшее и следовать ему, не забывать то многое, что видишь, – это в знании второстепенно.

29

С людьми Хусяна[65] было трудно говорить. Но отрок из тех мест был принят Учителем. Ученики пришли в недоумение.

Учитель им сказал:

– Я не позволил ему удалиться и разрешил войти, чтобы не быть излишне строгим. Если человек себя очистил прежде, чем войти, я одобряю его очищение без поручительства за то, что было сделано им в прошлом.

30

Учитель говорил:

– Далека ли человечность? Едва к ней устремлюсь, она ко мне приходит.

31

Сыбай из Чэнь спросил Конфуция о том, знал ли князь Блестящий[66] ритуал, и он ответил:

– Знал.

Когда Конфуций вышел, Сыбай, поклонившись Ума Ци, провел его вперед и стал расспрашивать:

– Я слышал, благородный муж лишен пристрастности. Он, что же, тоже может быть пристрастным? Ведь князь взял в жены деву из удела У, носившую такую же, как у него, фамилию, но дал ей имя «Первая из У». Коль знает ритуалы князь, то кто же их тогда не знает?

Ума Ци поведал все Учителю, и он воскликнул:

– Мне везет. Люди непременно узнают о каждой из моих ошибок.

32

Когда Учитель пел в компании с другими и ему нравилось их пение, то он просил начать сначала и лишь затем к ним присоединялся.

33

Учитель говорил:

– В учености я, может быть, не уступлю другим, но в том, чтоб лично стать на деле благородным мужем, я не достиг еще успеха.

34

Учитель вопрошал:

– Разве посмею я претендовать на то, что обладаю высшей мудростью и человечностью? Но я стремлюсь к ним ненасытно, учу других без устали, вот это лишь и можно обо мне сказать.

Гунси Хуа заметил:

– Но мы, ученики, этому как раз не можем научиться.

35

Когда Учитель тяжко заболел, Цзылу просил позволить вознести молитву. Учитель у него спросил:

– А делают ли так?

Цзылу ответил:

– Делают. В Молитвеннике сказано: «Воздам молитву за тебя духам Неба и Земли».

Учитель возразил:

– Я уж давно молюсь.

36

Учитель говорил:

– Расточительность ведет к непокорности, а бережливость – к захудалости. Но лучше захудалость, чем непокорность.

37

Учитель молвил:

– Благородный муж спокоен, не стеснен,
Малых же людей всегда гнетут печали.

38

Учитель ласков был, но строг.
Внушителен, но не свиреп,
Полон почтительности и покоя.

Глава 8
Великий первенец

1

Учитель сказал:

– Великий Первенец, он может называться человеком высшей добродетели. Три раза уступал трон Поднебесной, и народ не мог от восхищения даже найти слова, чтобы его восславить[67].

2

Учитель говорил:

– Почтительность вне ритуала утомляет, а осторожность вне его ведет к трусости; при смелости вне ритуала поднимают смуту, от прямоты вне ритуала становятся нетерпимы.

Если благородный муж привязан душой к близким, в народе процветает человечность; если не забыты им старые друзья, народ не поступает низко.

3

Когда учитель Цзэн был тяжко болен, то он созвал своих учеников и им сказал:

– Откройте мои ноги! Откройте мои руки! В Песнях сказано:

С трепетом остерегайся,
Словно ты пред краем бездны,
Словно ты на тонком льду.

Отныне стало мне понятно, что я могу остаться цел, мои сынки!

4

Когда учитель Цзэн был тяжко болен и Почтительный из Старших[68] навестил его, учитель Цзэн сказал:

– Птицы перед смертью горестно кричат, люди перед смертью говорят о важном. Благородный муж находит тройственную ценность, заключенную в пути: во внешности, манерах он далек от грубости и небрежения, серьезным выражением лица способен заслужить доверие, в речах, их тоне избегает пошлости и фальши. А что до расстановки жертвенных чаш, для этого имеются свои чины.

5

Учитель Цзэн сказал:

– Умелому советоваться с неумелым, талантливому спрашивать у бесталанного, иметь, но делать вид, что не имеешь, пустым казаться, когда полон, и оставлять обиду без ответа – так вел себя мой друг когда-то.

6

Учитель Цзэн сказал:

– Не это ль благородный муж, кому мы можем вверить сироту, судьбу страны размером в сотнюли[69], кого нельзя склонить к измене долгу? Он, безусловно, благородный муж.

7

Учитель Цзэн сказал:

– Ученый человек не может не быть твердым и решительным, ибо его ноша тяжела и путь его далек. Ношей ему служит человечность – это ли не тяжесть? Завершает путь, лишь умирая, – это ли не даль?

8

Учитель говорил:

– Я вдохновляюсь Песнями,
Ищу опору в ритуалах
И завершаю музыкой.

9

Учитель сказал:

– Народ можно принудить к послушанию, его нельзя принудить к знанию.

10

Учитель говорил:

– Быть смуте, коль смелы и ненавидят свою бедность. Быть смуте, коль чрезмерно ненавидят людей, лишенных человечности.

11

Учитель предостерегал:

– Блистай ты хоть великолепием талантов князя Чжоу, но, если скуп ты и заносчив, из остального в тебе будет не на что смотреть!

12

Учитель говорил:

– Найти непросто человека, который проучился бы три года без помышления о жалованье.

13

Учитель сказал:

– Будь глубоко правдив, люби учиться, стой насмерть, совершенствуя свой путь. Страна в опасности – ее не посещай, в стране мятеж – там не живи. Когда под Небесами следуют пути, будь на виду, а нет пути – скрывайся. Стыдись быть бедным и незнатным, когда в стране есть путь; стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет пути.

14

Учитель говорил:

– В дела другого не вникай,
Когда не на его ты месте.

15

Учитель сказал:

– Какими необъятными, чарующими становятся звуки мелодии, когда ее начало исполняет мастер Чжи[70], а конец венчает песня «Крики чаек»!

16

Учитель сказал:

– Я не понимаю, как может быть необузданный лукавым, тупой нечестным и невежественный лживым.

17

Учитель говорил:

– Учись, словно не можешь обрести
И будто опасаешься утратить.

18

Учитель воскликнул:

– Возвышенны, велики Шунь и Юй![71]

Владея Поднебесной, они держались от нее в стороне.

19

Учитель воскликнул:

– Каким великим государем был Яо! Как он возвышен, величав! Велико только Небо, и только Яо подражал ему. Как он необъятен! Народ не мог найти слова, чтобы его восславить. Как велики, возвышенны его свершения! Как лучезарна им предначертанная просвещенность!

20

У Шуня было только пять сановников, и в Поднебесной настал мир. Царь Воинственный изрек:

– У меня есть десять способных к управлению сановников.

Конфуций по этому поводу сказал:

– Не правда ли, как трудно находить таланты? В этом наибольшего успеха достигли Яо и Шунь. А у царя Воинственного среди его десяти сановников имелась одна женщина, поэтому их у него, по сути, было только девять. Царь Просвещенный владел двумя третями Поднебесной, но при этом продолжал быть подданным дома Инь. Можно сказать, что дом Чжоу обладает наивысшими достоинствами.

21

Учитель сказал:

– Вот Юй – я в нем не нахожу изъяна. Он питался очень скудно, но богам и духам приносил обильные дары; одевался худо, но на свою ритуальную одежду украшений не жалел; жил в лачуге, но отдавал все силы рытью каналов, чтобы отвести воды потопа. Я в нем не нахожу изъяна.

Глава 9
Учитель редко…

1

Учитель редко говорил о выгоде, судьбе и человечности.

2

Житель улицы Состоятельных сказал:

– Как велик Конфуций! Его ученость необъятна, вот только не сумел ни в чем прославиться.

Учитель, услышав об этом, обратился к своим ученикам:

– Чем же мне заняться? Заняться ль управлением колесницей? Заняться ли стрельбой из лука? Займусь-ка управлением колесницей.

3

Учитель сказал:

– По ритуалу, шапке надлежит быть из пеньки, но ныне ее делают из шелка, что дешевле, и в этом я следую за всеми.

По ритуалу, надо кланяться внизу у входа в зал, но ныне кланяются наверху, что дерзко. Пусть буду против всех, но кланяюсь внизу.

4

Учителю были чужды четыре недостатка: склонность к домыслам, излишняя категоричность, упрямство, себялюбие.

5

Когда Конфуцию угрожали в Куане[72], он сказал:

– Разве после смерти государя Просвещенного тут, во мне, не уцелела просвещенность? Если бы Небо пожелало эту просвещенность погубить, то я не смог бы приобщиться к ней. Но Небеса ее не погубили. А куанцы… Как им со мною справиться?

6

Кравчий[73] спросил Цзыгуна:

– Как много у Учителя способностей, талантов! Он обладает высшей мудростью?

Цзыгун ответил:

– Воистину Небо позволило ему приобщиться к высшей мудрости. Еще он наделен многими талантами.

Учитель, услышав об этом, сказал:

– Знает ли меня кравчий? Я был незнатен в молодости, поэтому знал много простых профессий. А много ли умеет благородный муж? Совсем немного.

7

Лао[74] сказал:

– Учитель говорил: «Я умел много, так как не был испытан на службе».

8

Учитель сказал:

– Есть ли у меня какие-либо знания? Их нет. Но когда селяне просят у меня совета, я, не имея никакого представления об их деле, выясняю только, где его начало и конец, и больше ничего не объясняю.

9

Учитель горестно изрек:

– Не прилетает благовещий феникс[75],
Не шлет река предначертаний,
Свершается мой час последний!

10

Когда Учитель встречался с человеком в траурном либо церемониальном одеянии или со слепцом, то при виде их всегда вставал, а подходя к ним, непременно ускорял шаг.

11

Печально вздыхая, Янь Юань сказал:

– Смотрю – оно все выше, вникаю – все сокрытей, гляжу – передо мною, то вдруг уж позади. Учитель сразу все не раскрывает, умеет завлекать людей. Он всесторонне просвещает нас и сдерживает ритуалом. Мне это не отбросить, даже если пожелаю.

И вот когда все мои силы на исходе, оно как будто уже рядом. Я хочу следовать за ним, но не могу.

12

Учитель тяжело заболел, Цзылу послал к нему для несения службы своих учеников.

Когда Учителю стало лучше, он сказал:

– Уже давно Цзылу совершает лицемерные поступки. Кого я обману, считая, что обрел подданных, когда на самом деле их у меня нет? Небо обману? Ужель мне лучше умереть в окружении подданных, чем на руках моих учеников? Пусть даже и не удостоюсь пышных похорон, но ведь меня не бросят после смерти на дороге!

13

Цзыгун спросил:

– Есть тут у нас изделие из прекрасной яшмы. Спрятать ли его в шкатулку и хранить или продать достойному ценителю?

Учитель ответил:

– Продать! Продать! Я жду ценителя.

14

Учитель хотел уйти жить к восточным варварам.

Кто-то воскликнул:

– Как же Вы сможете там жить? Они ведь так грубы!

Учитель ответил:

– Какая грубость может быть там, где благородный муж?

15

Учитель сказал:

– Когда из Вэй я возвратился в Лу, музыка была исправлена. Все оды, гимны обрели свои места.

16

Учитель говорил:

– На стороне служить князю и сановникам, а дома – своему отцу и старшим братьям; не сметь пренебрегать заботой об умерших и пьяным от вина не быть – что есть во мне из этого?

17

Учитель, стоя на берегу реки, сказал:

– Все уходящее, как эти воды, не прекращает своего движения день и ночь.

18

Учитель сказал:

– Я не встречал еще того, кто любил бы добродетель так же сильно, как чувственные наслаждения.

19

Учитель сказал:

– К примеру, если, насыпая холм, я останавливаюсь, хотя мне надо еще высыпать последнюю плетушку, чтобы завершить работу, то эта остановка зависит от меня. Или, к примеру, если, ровняя землю, я высыпаю сначала лишь одну плетушку, то это будет продвижение вперед, которое зависит от меня.

20

Учитель говорил:

– Это не Хуэй ли был, кто никогда не отвлекался, когда я с ним беседовал?

21

Учитель сказал о Янь Юане:

– О нем моя кручина! Я видел, как вперед он продвигался, но никогда не видел, чтобы останавливался.

22

Учитель говорил:

– Бывает, появляются ростки, но не цветут;
Бывает, что цветут, но не дают плодов.

23

Учитель сказал:

– Младших по возрасту надо уважать. Как знать, возможно, в будущем они будут не хуже нас? Но не достоин уважения тот, кто не обрел известности, дожив до сорока-пятидесяти лет.

24

Учитель сказал:

– Как можно не соглашаться со справедливым замечанием? Но при этом важно самому исправиться. Как можно не радоваться деликатно высказанному совету? Но при этом важно вникнуть в его суть. Я не могу помочь тем людям, которые лишь соглашаются, но себя не исправляют и радуются, не вникая в суть.

25

Учитель сказал:

– Главное – будь честен и правдив; с теми, кто тебе не равен, не дружи и не бойся исправлять свои ошибки.

26

Учитель сказал:

– Можно с полководцем разлучить солдат.
Но нельзя стремлений у простых людей отнять.

27

Учитель сказал:

– Это не Ю ли, кто не стыдится стоять рядом с одетыми в меха лисицы и енота, когда на нем накинут изношенный халат, подбитый сбившейся пенькой?

Коль не завистлив и не жаден,
Что может сделать он дурного[76].

Цзылу эти стихи повторял всю жизнь.

Учитель на это заметил:

– Для достижения добра этого недостаточно.

28

Учитель сказал:

– Становится известно, как стойки сосна и кипарис,
Лишь с наступлением холодного сезона.

29

Учитель говорил:

– Знающий не сомневается,
Человечный не тревожится,
Смелый не боится.

30

Учитель сказал:

– С кем можно сообща учиться, не всегда годен для того, чтобы вместе с ним идти по пути; с кем можно идти по пути, не всегда годен для того, чтобы вместе с ним на пути прочно стоять; с кем можно стоять прочно, не всегда годен для того, чтобы вместе с ним применяться к обстоятельствам.

31

Колышутся, волнуются
Цветы на ветках сливы.
Я ли о тебе не думаю?
Да дом твой далеко отсюда[77].

Учитель по поводу этих строк заметил:

– Не думает. А если бы думал, то было бы недалеко.

Глава 10
В своей деревне

1

В своей деревне Конфуций казался простодушным и в речи безыскусным, а при дворе и в храме предков он говорил красноречиво, хотя и мало.

2

В ожидании аудиенции, беседуя с низшими чинами, он казался ласковым, в беседе с высшими чинами – твердым.

В присутствии князя он двигался с почтительным и важным видом.

3

Когда князь приказывал ему принять гостей, он как бы и в лице менялся, и ноги у него будто подгибались. Он кланялся по сторонам стоящим вместе с ним сановникам, поднимая к груди сложенные руки, при этом его одежда не собиралась в складки, и спешил вперед, растопырив руки, словно крылья.

Когда же гости уходили, обязательно докладывал:

– Гости уже больше не оглядываются.

4

Когда входил в дворцовые ворота, казалось, изгибался весь, словно в них не помещался. При остановке не вставал посередине и проходил, не наступая на порог.

Подходя к престолу, он как бы и в лице менялся, и ноги у него будто подгибались, и слов ему, похоже, не хватало.

Вот, подобрав полу, он поднимался в зал, казалось, весь изогнутый, и, затаив дыхание, словно не дышал. Когда же выходил из зала и спускался на одну ступень, его лицо выражало облегчение и он казался удовлетворенным. Спустившись с лестницы, спешил вперед, растопырив руки, словно крылья, и с благоговейным видом возвращался на свое место.

5

Когда он держал скипетр князя, то, казалось, изгибался весь, словно удержать не мог. Он поднимал его, словно в поклоне, и опускал, как будто собираясь что-то передать, с трепещущим видом и словно изменившимся лицом он осторожно, как по перекладине, шел мелкими шажками.

При поднесении подарков у него было спокойное лицо, при частных встречах он выглядел довольным.

6

Благородный муж не носил оторочек из пурпурной и коричневой материи, не использовал розовую и фиолетовую ткани для одежды, в которой ходил дома.

В жару он надевал легкую одежду из тонкой грубой ткани и всегда носил ее поверх рубашки.

Он носил черный кафтан с халатом из каракуля, белый – с дохой из пыжика и желтый – с лисьей шубой.

Для дома у него был длинный меховой халат с коротким правым рукавом.

Во время сна всегда пользовался коротким одеялом в половину своего роста.

Сидел на коврике из толстых шкур лисицы и енота. Когда заканчивался траур, надевал на пояс все подвески. Всегда носил лишь юбки, сшитые из обрезков ткани, за исключением случаев, когда участвовал в какой-либо торжественной церемонии.

Когда шел выразить соболезнование, не надевал халата из каракуля и черной шапки.

В первый день года всегда являлся ко двору в придворном одеянии.

7

Когда постился, непременно надевал чистое холщовое белье. В это время ел другую пищу и не сидел дома где обычно.

8

Он не отказывался от обрушенного риса и измельченного мяса. Не ел скисающего риса, начавших портиться рыбы или мяса. Не ел пищу с дурным запахом и цветом. Не ел того, что было плохо приготовлено и подано не вовремя. Не ел неправильно разделанного мяса. Не ел без соответствующего соуса.

Пусть даже было бы и много мяса, он избегал съедать его больше, чем риса. И лишь в вине себя не ограничивал, но не был пьяным.

Отказывался от вина и мяса, купленных на рынке.

В еде не обходился без имбиря.

Ел немного.

9

Участвуя в княжеском жертвоприношении, он никогда не оставлял жертвенного мяса на ночь. В других же случаях он не оставлял его более чем на три дня. И его не ел, если оно лежало более трех дней.

10

Ел молча; улегшись спать, не разговаривал.

11

Даже когда ел грубую простую пищу, то всегда приносил из нее немного в жертву и при этом выражал всем своим видом строгую почтительность.

12

Он не садился на циновку, постланную криво.

13

Когда был на пиру в своей деревне, то уходил с него лишь после стариков.

14

Когда в его деревне изгоняли демонов поветрий, он стоял на восточной лестнице в парадном одеянии.

15

Когда передавал кому-нибудь из другого княжества с тем, кто туда ехал, привет, то, провожая уезжавшего, дважды ему кланялся.

16

Когда сановник Благодетельный прислал ему лекарство, он взял его с поклоном и сказал:

– Я не знаю его свойств и не смею им пользоваться.

17

Когда у него сгорела конюшня, Учитель, вернувшись от князя, спросил:

– Никто не пострадал?

О лошадях не спросил.

18

Если князь посылал ему в подарок кушанье, то он, поправив под собой циновку, сразу же его отведывал. Если князь жаловал ему сырое мясо, он варил его и преподносил духам своих предков. Если князь посылал ему в подарок живность, он ее содержал. За столом у князя после того, как князь совершал жертвоприношение, начинал есть с риса.

19

Когда был болен и князь пришел его проведать, он лег головою на восток, разложил на себе придворную одежду, поверх нее перекинул большой парадный пояс.

20

Если князь приказывал ему явиться, то шел, не дожидаясь, когда для него запрягут коней.

21

Входя в Великий храм, расспрашивал обо всем, что там происходило.

22

Когда умирал его друг, которого некому было похоронить, он говорил:

– Я похороню.

23

Друзьям за подарки, будь то даже кони и повозка, но не жертвенное мясо, он не кланялся.

24

Не лежал в постели, словно неживой, не сидел среди домашних в позе человека, принимающего гостя.

25

Встречая человека в траурной одежде, даже если это был его приятель, Учитель неизменно проявлял к нему глубокую почтительность. Когда встречал кого-нибудь в парадном головном уборе иль слепца, то, даже если это были люди, с которыми он ежедневно виделся, всегда к ним относился с церемонной вежливостью.

Когда ехал в повозке и встречал людей, одетых в траурное платье, то наклонялся из почтительности к ним вперед. Он так же поступал при встрече с тем, кто нес важные государственные документы.

Когда, случалось, стол ломился от различных угощений, Учитель обязательно приподнимался с выражением почтительности на лице.

В грозу, при неожиданном ударе грома, завывании ветра, он выражал всем своим видом глубочайшую почтительность.

26

Когда он залезал в повозку, то держался прямо, ухватившись за веревочные поручни.

В повозке не оглядывался, говорил неторопливо и не показывал руками куда ехать.

27

Когда увидели, каким было выражение его лица, взлетели и, сделав круг, всей стаей опустились.

– Умеют выбрать время! Умеют выбрать время эти цесарки с горного моста! – сказал Учитель.

Цзылу им поклонился. Они взмахнули трижды крыльями и улетели.

Глава 11
Прежде люди, изучая…

1

Учитель сказал:

– Прежде люди, изучая ритуал и музыку, были просты и безыскусны, после они стали в этом деле благородными мужами. Если придется выбирать, я предпочту то, как изучали прежде[78].

2

Учитель сказал:

– Нет у моих ворот никого из тех, кто был со мной между княжествами Чэнь и Цай[79].

3

Янь Юань, Минь Цзыцзянь, Жань Боню, Чжунгун отличались в своей жизни добродетелью; Цзай Во, Цзыгун красноречиво говорили; Жань Ю, Цзи Лу познали толк в делах управления; Цзы Ю, Цзыся обрели ученость.

4

Учитель говорил:

– Хуэй не помогает мне:
В моих речах он всем доволен.

5

Учитель сказал:

– С какой почтительностью Минь Цзыцзянь относится к отцу и матери! Даже чужие люди не могут ни к чему придраться в том, что говорят о нем его родители и братья.

6

Нань Жун неоднократно повторял стихи о «скипетре из белой яшмы»[80]. Конфуций дал ему за это в жены дочь своего старшего брата.

7

Благодетельный из Младших спросил у Конфуция о том, кто из его учеников любит учиться. Он ответил:

– Был Янь Хуэй, он любил учиться. К несчастью, его жизнь была короткой, он умер. Теперь таких уж нет.

8

Когда Янь Юань умер, его отец Янь Лу попросил Учителя продать повозку, чтобы купить саркофаг для гроба сына.

Учитель сказал:

– Каждый печется о своем сыне, будь его сын талантлив или нет. Когда Ли[81] умер, он был похоронен в гробу без саркофага. Я не стану ради саркофага лишаться повозки и ходить пешком. Я занимаю место за сановниками, поэтому мне не полагается ходить пешком.

9

Когда Янь Юань умер, Учитель воскликнул:

– О! Гибну я от Неба! Гибну я от Неба!

10

Когда Янь Юань умер, Учитель его горько оплакивал. Ученики ему сказали:

– Учитель, не горюйте так!

– Так не горевать? О ком же мне и горевать, как не об этом человеке?

11

Когда Янь Юань умер, ученики решили устроить ему пышные похороны.

Учитель им сказал:

– Этого делать нельзя.

Но они устроили ему пышные похороны.

Учитель сказал:

– Хуэй на меня смотрел как на отца, а я не смог отнестись к нему как к сыну. В этом не моя вина, а ваша, дети!

12

Цзи Лу спросил о служении духам умерших и богам. Учитель ответил:

– Не зная, как служить живым,

Сумеешь ли служить их духам?

– Осмелюсь узнать, что такое смерть?

– Не зная жизни,

Как познаешь смерть?

13

В присутствии Учителя Минь Цзы[82] держался вежливо и строго, Цзылу выглядел решительным и твердым, Жань Ю, Цзыгун казались мягкими людьми. Учитель был доволен.

– Такие, как Чжун Ю, не умирают своей смертью.

14

Когда в княжестве Лу стали перестраивать длинную сокровищницу, Минь Цзыцзянь спросил:

– А что, если ее восстановить? Зачем непременно перестраивать?

Учитель тогда о нем сказал:

– Обычно он молчит,

А скажет – попадет точно.

15

Учитель спросил:

– С какой стати в моем доме гусли[83], Ю?

После этого другие ученики перестали уважать Цзылу.

Учитель о нем говорил:

– Он поднялся в залу,

Но не дошел до внутренних покоев.

16

Цзыгун спросил:

– Кто лучше, Ши или Шан?

Учитель ответил:

– Ши переходит через край, Шан не доходит.

– Тогда Ши лучше?

– Переходить не лучше, чем не доходить, – сказал Учитель.

17

Младший был богаче князя Чжоу, а Цю еще больше умножал его состояние, собирая подати.

Учитель обратился к своим ученикам:

– Сынки! Можете открыто, с барабанным боем, на него напасть. Я не считаю его больше моим учеником.

18

Чай[84] неумен!
Шэнь туп,
Ши неглубок,
Ю неотесан!

19

Учитель сказал:

– Хуэй, почти достигший совершенства, пребывает в безысходной нищете. А Цы, не удостоенный Небесного призвания, редко ошибается в своих расчетах и становится день ото дня богаче.

20

Цзычжан спросил, в чем заключается стезя хорошего человека.

Учитель ответил:

– Он не следует по стопам плохих людей, но и не доходит до внутренних покоев.

21

Учитель спросил:

– Считать ли благородным мужем того, кто одобряет верные суждения?

Или он только внешне кажется достойным?

22

Цзылу спросил:

– Что слышу, тут же исполнять?

Учитель ответил:

– У тебя живы отец и старший брат, как же тебе можно тут же исполнять то, что слышишь?

Жань Ю спросил:

– А мне, что слышу, тут же исполнять?

Учитель ответил:

– Что слышишь, тут же исполняй.

Гунси Хуа спросил:

– Когда Ю задал вопрос, исполнять ли ему тут же то, что слышит, Вы сказали, что у него живы отец и старший брат. Когда же Цю задал вопрос, Вы ему сказали, чтобы он тут же исполнял, что слышит. Я не понимаю, почему Вы им ответили по-разному, и прошу мне объяснить.

Учитель ответил:

– Цю медлит, поэтому я его подталкиваю; Ю рвется обогнать, поэтому я его удерживаю.

23

Когда куанцы, угрожавшие Учителю, его отпустили, Янь Юань пришел позднее.

Учитель сказал:

– Я думал, ты уже мертв.

– Как я посмею умереть, когда Учитель жив?

24

Цзыжань из Младших спросил, можно ли назвать Чжун Ю и Жань Цю великими подданными.

Учитель ответил:

– Я думал, Вы спросите о чем-нибудь особенном, а Вас интересуют Ю и Цю! Кого зовут великим подданным, тот честно служит государю и удаляется, когда не может более так действовать. А Ю и Цю можно назвать полезными подданными.

– Значит, они будут послушны?

– Убить правителя или отца не согласятся и они, – сказал Учитель.

25

Когда Цзылу назначил Цзыгао управляющим селения Би[85], Учитель заметил:

– Губишь у другого человека сына.

Цзылу возразил:

– Там есть народ, есть алтари земли и злаков. Чтобы тебя считали знающим, совсем не обязательно учиться.

Учитель ответил:

– Вот почему мне неприятны эти мастера красиво говорить.

26

Когда Цзылу, Цзэн Си[86], Жань Ю и Гунси Хуа сидели подле Учителя, он им сказал:

– Забудьте, что я вас немного старше. Вот вы все время жалуетесь: «Нас не ценят». А если бы нашелся кто-нибудь и оценил ваши способности, то как бы вы это использовали?

Первым поспешил ответить Цзылу:

– Если бы я управлял владением, способным выставить тысячу боевых повозок, то, пусть бы оно даже было сжато между большими царствами, страдало бы от вражеских нашествий и испытывало тяжкий голод, в нем за три года все прониклись бы отвагой и сознанием долга.

Учитель на это усмехнулся и затем спросил Жань Цю:

– А что ты, Цю, скажешь?

– Если бы я управлял владением размером в шестьдесят или семьдесят, а то хотя бы и в пятьдесят или шестьдесятли, то за три года я привел бы весь живущий там народ к достатку. Но для распространения ритуала с музыкой был бы нужен благородный муж.

– А что ты, Чи, скажешь? – Учитель спросил Гунси Хуа.

– Нельзя сказать, что я это умею, но я хотел бы научиться и тогда желал бы стать младшим распорядителем церемониала, чтобы прислуживать при полном ритуальном облачении в храме предков и на встречах государей.

– А что ты, Дянь, скажешь? – обратился Учитель к Цзэн Си.

Замолкли струны, с их последним отзвуком Цзэн Си отложил лютню, поднялся и ответил:

– У меня другое, чем у них, желание.

– Что же тут плохого? – сказал Учитель. – Ведь каждый высказывает свое желание.

– В конце весны, когда уж сотканы весенние одежды и находились бы со мной пять-шесть молодых людей и шесть-семь подростков, омыться бы в водах И, побыть бы на ветру у алтаря Дождя и с песней возвратиться.

Учитель, глубоко вздохнув, сказал:

– Хочу быть с Дянем.

Когда трое остальных вышли, Цзэн Си, отстав от них, спросил Учителя:

– Как вам понравились их речи?

– Каждый из них лишь высказал свое желание, – ответил Учитель.

– Над чем вы усмехнулись в словах Ю?

– Государством управляют с помощью ритуала, его же речь была такой заносчивой, поэтому я и усмехнулся, – сказал Учитель.

– А разве Цю не хотел бы править государством?

– Где же ты видел, чтобы земли в шестьдесят или семьдесят, а то хотя бы в пятьдесят или в шестьдесятли не были государством?

– А разве Чи не хотел бы править?

– Храм предков, встречи государей – чье это дело, как не правителей? Если бы Чи был младшим, то кто бы мог стать старшим?

Глава 12
Янь Юань

1

Янь Юань спросил о том, что такое человечность.

Учитель ответил:

– Быть человечным – значит победить себя и обратиться к ритуалу. Если однажды победишь себя и обратишься к ритуалу, все в Поднебесной признают, что ты человечен. От самого себя, не от других, зависит обретение человечности.

– А не могли бы вы объяснить более подробно? – продолжал спрашивать Янь Юань.

Учитель ответил:

– Не смотри на то, что чуждо ритуалу,
Не внемли тому, что чуждо ритуалу,
Не говори того, что чуждо ритуалу,
Не делай ничего, что чуждо ритуалу.

Янь Юань сказал:

– Я хоть и несметлив, позвольте мне заняться исполнением этих слов.

2

Чжунгун спросил о том, что такое человечность.

Учитель ответил:

– Это когда ведут себя на людях так, словно вышли встретить важную персону, руководят народом так, словно совершают важный жертвенный обряд; не делают другим того, что не хотят себе; не вызывают ропота в стране, не вызывают ропота в семействе.

Чжунгун сказал:

– Я хоть и несметлив, позвольте мне заняться исполнением этих слов.

3

Сыма Ню[87] спросил о том, что такое человечность.

Учитель ответил:

– Кто человечен, тот говорит с трудом.

– Говорить с трудом – это Вы и называете человечностью? – переспросил Сыма Ню.

Учитель пояснил:

– Можно ли без труда сказать о том, что трудно сделать?

4

Сыма Ню спросил о том, каким должен быть благородный муж.

Учитель ответил:

– Благородный муж лишен тревоги и боязни.

– Лишен тревоги и боязни – такого только Вы и называете благородным мужем? – переспросил Сыма Ню.

Учитель пояснил:

– Если не найдешь в себе изъяна, о чем тогда тревожиться, чего бояться?

5

Сыма Ню посетовал:

– У всех есть братья, только у меня их нет.

Цзыся ему сказал:

– Я об этом вот что слышал. Жизнь и смерть зависят от Небесного веления, родовитость и богатство посылаются с Небес. Если благородный муж почтителен без упущений, вежливо обходится с людьми по ритуалу, то в пределах четырех морей каждый будет ему братом. Зачем тогда ему тревожиться, что у него нет братьев?

6

Цзычжан спросил о том, что можно считать разумным.

Учитель ответил:

– Когда ни изощренной клевете, ни пылкой жалобе не удается возыметь воздействие, то это можно называть разумным. Когда ни изощренной клевете, ни пылкой жалобе не удается возыметь воздействие, то это может называться дальновидным.

7

Цзыгун спросил о том, в чем состоит управление государством.

Учитель ответил:

– Это когда достаточно еды, достаточно оружия и есть доверие народа.

– А что из названного можно первым исключить в случае необходимости? – спросил Цзыгун.

– Можно исключить оружие.

– А что из остающегося можно первым исключить в случае необходимости? – снова спросил Цзыгун.

– Можно исключить еду.

Смерти издревле никто не может избежать,
Когда ж народ не верит, то не устоять.

8

Цзи Совершенный[88] сказал:

– В благородном муже важна суть. Зачем ему еще быть образованным?

Цзыгун возразил:

– Прискорбно, что Вы, Учитель, так рассуждаете о благородном муже. Сказанного не догнать и на четверке лошадей. Без шерсти шкура тигра или леопарда сходна с очищенной от шерсти шкурой собаки и овцы.

9

Князь Скорбной Памяти спросил Ю Жо:

– Как быть? Нынешний год неурожайный, и на покрытие расходов не хватает средств.

Ю Жо ответил:

– А почему бы не взимать налог в размере лишь одной десятой части.

– Я сейчас взимаю две десятых, и мне их не хватает. Как же я обойдусь одной десятой? – возразил князь.

Ю Жо сказал:

– Как может Вам недоставать, когда будет хватать народу? Как может Вам хватать, когда народу не хватает?

10

Цзычжан спросил о том, как возвысить добродетель и обнаружить заблуждение.

Учитель ответил:

– Если для тебя всего важнее честность и преданность и ты стремишься к справедливости, то возвысишь добродетель.

Любя кого-нибудь, желают, чтобы он был жив, а если ненавидят – чтобы умер. Желать кому-то, чтобы он был жив иль умер, – это заблуждение.

Тебя влечет к ней не богатство,
А жажда новых впечатлений[89].

11

Князь Великий[90] из удела Ци спросил Конфуция о том, в чем заключается управление государством. Конфуций ответил:

– Да будет государем государь, слуга – слугой, отцом – отец и сыном – сын.

– Отлично! Воистину, если не будет государем государь, слуга слугой, отец отцом и сыном сын, то, пусть бы даже у меня был хлеб, смогу ли я его вкушать? – ответил князь.

12

Учитель сказал:

– Это только Ю, наверное, может, не дослушав тяжущихся, выносить решение!

Цзылу сразу, не откладывая, выполнял обещанное.

13

Учитель говорил:

– Я разбираю тяжбы не хуже остальных, но надо, чтобы тяжбы не велись.

14

Цзычжан спросил о том, в чем состоит управление государством.

Учитель ответил:

– Когда руководишь, забудь об отдыхе.
А выполняя поручение, будь честен.

15

Учитель сказал:

– Благородный муж, овладевая всей ученостью, тоже может грань не перейти, если будет себя сдерживать правилами ритуала.

16

Учитель сказал:

– Благородный муж способствует тому, чтобы в человеке побеждало все, что есть в нем самого хорошего, а не плохое. Малый человек способствует обратному.

17

Благодетельный из Младших спросил Конфуция о том, в чем заключается правление.

Конфуций ответил:

– Правление есть исправление.
Кто же посмеет не исправиться,
Когда исправитесь Вы сами?!

18

Благодетельный из Младших был обеспокоен воровством и спросил совета у Конфуция.

Конфуций ответил:

– Коль сами будете скромны в желаниях,
Не согласятся воровать и за награду.

19

Благодетельный из Младших, беседуя с Конфуцием об управлении государством, спросил:

– Что, если казнить беспутных ради сближения с теми, у кого есть путь?

Конфуций ответил:

– В Ваших руках бразды правления, зачем же Вам казнить? Вам стоит лишь увлечься самому хорошими делами, и весь народ тотчас же устремится ко всему хорошему. У благородного мужа добродетель – ветер, у малых же людей она – трава; склоняется трава вслед ветру.

20

Цзычжан спросил:

– Каким должен быть ученый муж, который мог бы называться выдающимся?

– А что, по-твоему, значит «выдающийся»? – спросил Учитель.

– Всегда быть прославляемым в стране, всегда быть прославляемым в семействе, – ответил Цзычжан.

Учитель возразил:

– Это прославленный, а не выдающийся. А выдающийся бесхитростен и прям, он любит справедливость, вникает в то, что люди ему говорят, и изучает выражение их лиц, заботится о том, чтобы поставить себя ниже других. Он непременно будет выдающимся в стране и выдающимся в семействе. Кого же прославляют, тот внешне проявляет человечность, а поступает вопреки ей, и так живет, не ведая сомнений. Вот он и будет непременно прославляемым в стране и прославляемым в семействе.

21

Фань Чи, сопровождая Учителя на прогулке у алтаря Дождя, сказал:

– Осмелюсь спросить, что значит возвысить добродетель, очиститься от скверны и обнаружить заблуждение?

Учитель ответил:

– Какой хороший вопрос! Разве не возвысить добродетель, если дело предпочесть его итогу? Разве не очиститься от скверны, если вступить в бой с дурным в себе и не касаться дурного у других? Разве не изведать заблуждение, если из-за краткой вспышки гнева позабыть себя и своих близких?

22

Фань Чи спросил о том, что такое человечность.

Учитель ответил:

– Это любовь к людям.

Фань Чи спросил о том, что такое знание.

Учитель ответил:

– Это знание людей.

Фань Чи не понял. Тогда Учитель пояснил:

– Если поставить честных над бесчестными,
То можно всех бесчестных сделать честными.

Фань Чи ушел и, встретившись с Цзыся, сказал:

– Я только что был у Учителя и спросил его о том, что такое знание, а он ответил:

– «Если поставить честных над бесчестными,
То можно всех бесчестных сделать честными».

Что это значит?

– Прекрасно сказано! – ответил Цзыся. – Когда Шунь правил Поднебесной и выбирали из толпы, то выдвинули Гао Яо, и все, кто не был человечен, удалились. Когда Тан правил Поднебесной и выбирали из толпы, возвысили И Иня[91], и все, кто не был человечен, удалились.

23

Цзыгун спросил о том, что значит быть кому-то другом.

Учитель ответил:

– Будь честен с ним, когда даешь ему совет, и побуждай к хорошему. Но если он не слушает, то не настаивай, чтобы не быть униженным.

24

Учитель Цзэн сказал:

– Благородный муж завязывает дружеские связи с помощью своей учености, а дружба помогает ему утвердиться в человечности.

Глава 13
Цзылу

1

Цзылу спросил о том, что значит быть правителем.

Учитель ответил:

– Побуждай к усердию своим примером.

Когда Цзылу попросил дальнейших разъяснений, Учитель сказал:

– Не знай отдыха.

2

Чжунгун стал управляющим у Младших и спросил о том, что значит быть правителем.

Учитель ответил:

– Будь примером для своих подданных, не вини за малые проступки, выдвигай достойных и способных.

– А как узнать достойных и способных, чтобы их возвысить? – спросил Чжунгун.

Учитель ответил:

– Возвысь тебе известных,
А тех, кого не знаешь, –
Отринут ли другие?

3

Цзылу сказал:

– Вэйский государь ждет Вас для дел правления. С чего Вы начнете?

Учитель ответил:

– Нужно исправить имена.

– Вы так считаете? – возразил Цзылу. – Это слишком заумно. Зачем их исправлять?

Учитель ответил:

– Как ты необразован, Ю! Благородный муж, наверно, промолчал бы, услышав то, чего не понимает. Ведь если не подходит имя, то неуместно его толкование; коль неуместно толкование, не может быть успеха в деле; а без успеха в деле не процветают ритуал и музыка; но если ритуал и музыка не процветают, то наказания бьют мимо цели, когда же наказания бьют мимо цели, народ находится в растерянности. Поэтому все, что называет благородный муж, всегда можно растолковать, а что он растолковывает, всегда можно исполнить. Благородный муж лишь избегает в толковании небрежности.

4

Фань Чи попросил научить его земледелию.

Учитель ответил:

– Мне не сравниться в этом с земледельцами.

Фань Чи попросил научить его возделывать огород.

Учитель ответил:

– Мне не сравниться в этом с огородниками.

Когда Фань Чи вышел, Учитель сказал:

– Какой же малый человек, Фань Сюй!

Когда правитель любит ритуал, никто в народе не осмелится быть непочтительным; когда правитель любит справедливость, никто в народе не осмелится быть непослушным; когда правитель любит правду, никто в народе не посмеет быть нечестным. И если будет так, то отовсюду станет прибывать народ, неся с собою на спине своих детей. Зачем тогда правителю будет нужно самому пахать и сеять?

5

Учитель сказал:

– Если знаешь наизусть все триста Песен, но не разбираешься в порученном тебе государственном деле и не можешь, посланный в чужие земли, самостоятельно вести переговоры, то какая польза в Песнях, пусть ты даже помнишь их так много?!

6

Учитель сказал:

– Когда ведешь себя правильно, то за тобой пойдут и без приказа; когда же ведешь себя неправильно, то не послушают, хоть и прикажешь.

7

Учитель сказал:

– У княжеств Лу и Вэй – братские правления[92].

8

Учитель говорил о Цзине, сыне князя Вэй, что он был наделен житейской мудростью: когда имел совсем немного, то сказал: «Мне этого почти достаточно!» А стало чуть побольше, заявил: «Все есть почти сполна!» Когда же появилось еще больше, он сказал: «Живу почти совсем роскошно!»

9

В поездке в Вэй с Учителем был Жань Ю, который правил повозкой.

Учитель заметил:

– Какое множество людей!

Жань Ю спросил:

– Когда их много, то что еще следует сделать?

– Их обогатить, – ответил Учитель.

Жань Ю снова спросил:

– А если станут и богаты, то что еще следует сделать?

– Их обучить, – ответил Учитель.

10

Учитель сказал:

– Когда какой-нибудь правитель пригласит меня на службу, то у него уже в течение года станет лучше, а через три он обретет успех.

11

Учитель воскликнул:

– Воистину, как верно сказано, что если власть в стране в течение ста лет будет принадлежать хорошим людям, то они смогут справиться с насилием и обойтись без казней!

12

Учитель сказал:

– Даже когда приходит к власти истинный правитель, человечность может утвердиться лишь через поколение.

13

Учитель говорил:

– Когда ты исправляешь сам себя, то с чем не справишься в правлении? Когда не можешь сам себя исправить, то как же будешь исправлять других?

14

Когда Жань вернулся с заседания, Учитель спросил:

– Почему пришел так поздно?

– Обсуждали одно государственное дело, – ответил ученик.

Учитель возразил:

– Это дело не могло быть государственным. В противном случае я слышал бы о нем, хотя нигде и не служу.

15

Князь Твердый спросил:

– Можно ли одним высказыванием привести страну к расцвету?

Конфуций ответил:

– Этого нельзя достичь высказыванием. Но люди говорят: «Трудно быть правителем и нелегко быть подданным». Если поймешь, как трудно быть правителем, то разве не приблизишься к тому, когда одним высказыванием приводят государство к процветанию?

– А можно ли одним высказыванием погубить страну? – спросил князь.

Конфуций ответил:

– Этого нельзя достичь высказыванием. Но люди говорят: «Мне доставляет радость быть правителем лишь то, когда не возражают на мои слова». Если то, о чем он говорит, прекрасно, разве плохо, что ему никто не возражает? Но если сказанное дурно и никто не возражает, то разве не приблизишься к тому, чтобы одним высказыванием погубить государство?

16

Князь Шэ спросил, что значит управление государством.

Учитель ответил:

– Это когда радуются те, что близко,
И приходят те, что далеко.

17

Когда Цзыся стал управителем Цюйфу, он спросил о том, как должен действовать правитель.

Учитель ответил:

– Не рассчитывай на скорые успехи и не соблазняйся малой выгодой. Поспешишь – и не добьешься цели, соблазнишься малым – и не сделаешь великого.

18

Князь Шэ сказал Конфуцию:

– В моей деревне был один прямодушный человек. Его отец украл барана, и он донес на своего отца.

Конфуций ответил:

– В моей деревне прямые люди отличаются от ваших. Отцы там покрывают сыновей, а сыновья – отцов. В этом прямота и состоит.

19

Фань Чи спросил о том, что составляет человечность.

Учитель ответил:

– Держать себя с почтительностью дома,
Благоговейно относиться к делу
И честно поступать с другими.

От этого нельзя отказываться,
Даже когда едешь к варварам.

20

Цзыгун спросил:

– Каким надо быть, чтобы могли назвать ученым мужем?

Учитель ответил:

– Ученым может называться человек, стыдливый в своем поведении, способный с честью выполнить приказ правителя во время миссии в чужом краю.

– Осмелюсь узнать, каков следующий за этим?

– Названный в роду почтительным к родителям, Названный в деревне чтящим старших.

– Осмелюсь узнать, каков следующий за этим?

– Им будет, несомненно, малый человек, чьи речи всегда искренни, а действия решительны. Он ограничен и упрям, но его тоже можно считать «следующим».

– А каковы те, кто в наши дни занят правлением?

– А… мелкие людишки! Они не могут идти в счет!

21

Учитель сказал:

– Не найдя идущего посередине, должны сближаться с необузданным и добросовестным. Необузданные целеустремленны, а добросовестные сдержанны.

22

Учитель сказал:

– У южан имеется высказывание: «В ком нет постоянства, тот не сможет быть даже колдуном и лекарем!» Прекрасно сказано!

Кто непостоянен в своей добродетели,
Часто испытывает стыд[93].
Учитель пояснил:
– Ему об этом и гадать не надо.

23

Учитель говорил:

– Благородные мужи при разногласии находятся в гармонии; у малых же людей гармонии не может быть и при согласии.

24

Цзыгун спросил:

– Что, если кого-то любят все односельчане?

Учитель ответил:

– Это плохо.

– Что, если кого-то ненавидят все односельчане?

– Это тоже плохо. Будет лучше, если его полюбят лишь хорошие односельчане и невзлюбят плохие, – ответил Учитель.

25

Учитель сказал:

– Легко служить, когда правит благородный муж, но угодить ему непросто. Ему не угодить, если угождать, не следуя пути. Когда же он руководит людьми, то исходит из талантов каждого.

Трудно служить, когда правит малый человек, но угодить ему легко. Ему можно угодить, если даже угождать, не следуя пути. Когда же он руководит людьми, то крайне к ним взыскателен.

26

Учитель говорил:

– В благородном муже скромность сочетается с раскованностью, в малом человеке при отсутствии раскованности много спеси.

27

Учитель сказал:

– Кто тверд, решителен, бесхитростен и говорит с трудом, тот близок к человечности.

28

Цзылу спросил:

– Каким надо быть, чтобы могли назвать ученым мужем?

Учитель ответил:

– Ученым может называться человек, способный увещать и быть доброжелательным. Он увещает друга и относится с доброжелательностью к брату.

29

Учитель сказал:

– Если хороший человек учил людей семь лет,
Их можно посылать в сражение.

30

Учитель сказал:

– Вести сражаться необученных людей значит их бросать.

Глава 14
Сянь спросил

1

Сянь⁹[94] спросил о том, что значит «стыдно».

Учитель ответил:

– Стыдно получать жалованье, и когда в стране есть путь, и когда его там нет.

– А может ли считаться человечностью избавление от тщеславия, высокомерия, зависти и алчности?

– Это можно считать труднодостижимым. Что же касается человечности, то я не знаю, – ответил Учитель.

2

Учитель сказал:

– Не достоин быть ученым тот, кто думает о сытой и спокойной жизни.

3

Учитель говорил:

– Когда в стране есть путь,
Будь прям в поступках и речах;
Когда в ней нет пути,
Будь прям в поступках, в речи осторожен.

4

Учитель сказал:

– У добродетельных людей всегда есть что сказать, но у кого есть что сказать, тот не всегда бывает добродетелен.

Кто полон человечности, тот непременно храбр, но храбрый не всегда исполнен человечности.

5

Наньгун[95] спросил Конфуция:

– И мастерски стрелял из лука, Ао мог передвигать по суше лодки, но это им не помогло, и оба плохо закончили. А Юй и Цзи сами пахали землю и обрели всю Поднебесную?

Учитель ничего на это не ответил, но, когда Наньгун Ко вышел, сказал:

– Какой он истинно благородный муж!
Как он почитает добродетель!

6

Учитель говорил:

– Увы, бывает, благородный муж – и нет в нем человечности, но не бывает, чтобы малый человек – и был он человечен!

7

Учитель сказал:

– Как можно быть нетребовательным к тому, кого ты любишь?

Как можно оставлять без наставления того, кому ты предан?

8

Учитель сказал:

– При составлении формулировки Би Чэнь[96] сначала создавал ее вчерне, Ши Шу высказывал об этом свое мнение, ответственный за внешние сношения Цзыюй вносил поправки, Цзычань же из Восточного селения оттачивал.

9

Кто-то попросил Учителя высказаться о Цзычане, и он ответил:

– Это милостивый человек.

Когда попросили высказаться о Цзыси[97], ответил:

– Это он-то, он-то!

Когда попросили высказаться о Гуань Чжуне, ответил:

– Это был человек! Он отобрал у Бо селение Пянь с тремя сотнями семей, но Бо, хоть был и вынужден питаться грубой пищей, ни разу до своей кончины на него не возроптал.

10

Учитель говорил:

– Трудно бедняку злобы не питать
И легко богатому не быть заносчивым.

11

Учитель сказал:

– У Мэн Гунчо[98] вполне хватало бы способностей для службы управляющим в великих кланах вроде Чжао или Вэй, но он не мог бы быть сановником в таких небольших княжествах, как Тэн или Сюё.

12

Цзылу спросил о том, каков совершенный человек.

Учитель ответил:

– Совершенным можно считать человека с умом Цзана Воинственного Второго, бескорыстием Гунчо, храбростью Чжуанцзы из Бяня[99], умелостью Жань Цю, облагороженными обрядами и музыкой.

Затем продолжил:

– Но зачем же совершенным людям быть обязательно такими в наше время? Ведь совершенным также можно считать того, кто предпочитает справедливость личной выгоде, жертвует собой в момент опасности и никогда, даже пребывая длительное время в трудных обстоятельствах, не забывает своих обещаний.

13

Учитель спросил у Гунмин Цзя о Гуншу Просвещенном[100]:

– Правда ли, что он не говорит, не улыбается и не приобретает?

Гунмин Цзя ответил:

– Тот, кто это вам сказал, преувеличивал. Он говорит ко времени – и никто не устает от его слов; смеется, когда весело, – и никому не докучает его смех; приобретает, если справедлив, – и никого не тяготит его приобретательство.

– Это так. Но разве он так и поступает? – спросил Учитель.

14

Учитель сказал:

– Цзан Воинственный Второй, полагаясь на свое владение Фан, просил у государя Лу о том, чтобы его потомки были оставлены там править. Если скажут, что он не оказывал давления на государя, я в это не поверю.

15

Учитель сказал:

– Князь Просвещенный из удела Цзинь был вероломен и нечестен, князь Столп из Ци[101] был честен и невероломен.

16

Цзылу сказал:

– Князь Столп убил своего брата, принца Цзю, и Шао Ху, служивший принцу, наложил на себя руки, а Гуань Чжун с собой не покончил[102].

И затем спросил:

– Гуань Чжун не был человечен?

Учитель ответил:

– Князь Столп благодаря усилиям Гуань Чжуна, а не с помощью оружия девять раз объединял правителей уделов. Сравниться ль с ним по человечности? Сравниться ль с ним по человечности?

17

Цзыгун спросил:

– Гуань Чжун не был человечен? Когда князь Столп убил своего брата Цзю, Гуань Чжун не только не смог умереть, но стал у него первым советником.

Учитель ответил:

– Когда Гуань Чжун стал первым советником у князя Столпа, он сделал его гегемоном у правителей уделов, объединил, исправил Поднебесную. Народ доныне пользуется его милостями. Не будь Гуан Чжуна, мы все ходили бы с распущенными волосами и запахивались налево. Разве он мог позволить себе быть таким же щепетильным, как те простые люди, которые кончают с собой в ямах и оврагах, оставаясь неизвестными?

18

Сановник Чжуань был управляющим у Гуншу Просвещенного и вместе с Просвещенным, по его рекомендации, возвысился при дворе князя. Учитель, услышав об этом, сказал:

– Заслуживает имя «Просвещенного».

19

Когда Учитель заговорил о беспутстве князя Чудотворного из Вэй[103], вельможа Благодетельный спросил:

– Если это так, то почему же он не погибает?

Конфуций ответил:

– У него Чжуншу Юй ведает приемом чужестранцев, жрец То организует жертвоприношения, а Вансунь Цзя руководит войсками. Как может он погибнуть при таких помощниках?

20

Учитель сказал:

– Трудно исполнить
Обещанное без стеснения.

21

Когда Чэнь Хэн убил князя Простого[104], Конфуций, омывшись, явился ко двору и сказал князю Скорбной Памяти:

– Чэнь Хэн убил своего государя, прошу его наказать.

– Скажи главам трех семейств, – ответил князь.

Конфуций, отойдя, сказал:

– Я занимаю место за сановниками, поэтому не смею промолчать. А государь велел: «Скажи главам трех семейств».

И он пошел к ним и сказал, но они ответили отказом.

– Я занимаю место за сановниками, поэтому не смел молчать, – сказал Учитель.

22

Цзылу спросил о том, как служить государю. Учитель ответил:

– Не лги и не давай ему покоя.

23

Учитель говорил:

– Благородный муж постигает высшее,
Малый человек постигает низшее.

24

Учитель сказал:

– В древности учились ради улучшения себя,
Ныне учатся, чтобы понравиться другим.

25

Цюй Боюй[105] послал одного человека к Конфуцию.

Сидя с ним, Конфуций его спросил:

– Чем занимается наш господин?

– Господин хотел бы, но еще не может, делать меньше промахов, – ответил он.

Когда посланец Цюй Боюя вышел, Учитель воскликнул:

– Каков посланец! Каков посланец!

26

Учитель говорил:

– В дела другого не вникай,
Когда не на его ты месте.

Учитель Цзэн пояснил:

– Благородный муж не думает о том, что не относится к нему по положению.

27

Учитель сказал:

– Благородный муж стыдится много говорить, когда же действует, то проявляет неумеренность.

28

Учитель сказал:

– Тройственна стезя, что отличает благородного мужа, но мне это не по силам:

Человечный не тревожится,
Знающий не сомневается,
Смелый не боится.

Цзыгун заметил:

– Учитель это о себе сказал.

29

Цзыгун любил давать оценку людям.

Учитель сказал:

– Как ты, должно быть, совершенен, Цы!
А у меня для этих дел нет времени.

30

Учитель сказал:

– Не печалься, что тебя никто не знает,
А печалься о своем несовершенстве.

31

Учитель сказал:

– Не будет ли достойным человеком тот, кто сможет без предубеждения и подозрительности заранее прозреть обман и недоверие?

32

Вэйшэн Му[106] сказал Конфуцию:

– Ради чего ты так хлопочешь, Цю?

Не иначе как хочешь показать свою красноречивость?

– Я не смею быть красноречивым, но мне не по душе упрямцы, – ответил Конфуций.

33

Учитель говорил:

– Коня зовут тысячеверстным, славя его нрав, а не физическую силу.

34

Кто-то спросил:

– Что, если за зло платить добром?

Учитель ответил:

– А чем же за добро платить?
Плати за зло по справедливости,
А за добро плати добром.

35

Учитель сказал:

– Увы! Никто меня не знает.

– Но почему же Вас никто не знает? – спросил Цзыгун.

Учитель ответил:

– Не ропщу на Небо, но не виню людей, занимаясь низшим, высшее постиг. Не Небесам ли и известен я?

36

Гунбо Ляо[107] оклеветал Цзылу перед Младшим Сунем. Цзыфу Великий сообщил об этом Учителю и добавил:

– Гунбо Ляо удалось на самом деле заронить сомнение в сердце господина. Но у меня еще достанет сил, чтобы предать его публичной казни.

Учитель сказал:

– Последуют ли пути или его отвергнут, на то есть повеление Неба. Как может Гунбо Ляо помешать Небесному велению?

37

Учитель сказал:

– Лучший удаляется от мира,
За ним следует бегущий из страны,
Следующий избегает взгляда,
За ним следует бегущий от речей.

38

Цзылу заночевал у Каменных ворот.

Утром привратник у него спросил:

– Ты от кого идешь?

– От Конфуция, – ответил Цзылу.

Привратник воскликнул:

– Не тот ли это, кто продолжает делать то, в чем, как он знает, ему не достичь успеха?

39

Когда Учитель, находясь в уделе Вэй, бил в каменный гонг, какой-то человек с плетушкой за плечами проходил мимо ворот дома Конфуция и сказал:

– Как тяжело на сердце у того, кто так бьет в гонг!

И затем продолжил:

– Как грубы эти звуки! Так мелки и назойливы! Никто тебя не ценит – ну и оставь, только и всего.

Глубоко – переправлюсь в платье,
А мелко – перейду, подняв полу.

Учитель ответил:

– Он так категоричен, что не могу и возразить!

40

Цзычжан спросил:

– В Книге сказано: «Предок Возвышенный[108], исполняя траур, жил в хижине и не говорил три года». Что это значит?

Учитель ответил:

– Не только он, все древние так поступали. После смерти государя должностные лица в течение трех лет руководствовались в своей деятельности только указаниями первого советника.

41

Учитель сказал:

– Когда правитель любит ритуал, ему легко повелевать народом.

42

Цзылу спросил о том, что значит быть благородным мужем.

Учитель ответил:

– Это значит совершенствовать себя с благоговением.

– И это все?

– Совершенствовать себя, чтобы тем самым обеспечить благоденствие других.

– И это все?

– Совершенствовать себя, чтобы тем самым обеспечить благоденствие народа. Не это ли так сильно волновало еще Яо с Шунем?

43

В ожидании Учителя Юань Жан[109] сидел, раскинув ноги.

Учитель сказал:

– Кто в детстве не был кроток и послушен старшим, достигнув зрелости, не сделал ничего, что можно передать потомкам, и в старости все продолжает жить, не умирает, – это разбойник.

И ударил его палкой по ноге.

44

Мальчик из селения Цюэ докладывал Учителю.

Кто-то спросил о нем:

– Он делает успехи?

Учитель ответил:

– Судя по тому, что он садится с нами, ходит наравне со старшими по возрасту, это тот, кто ищет скорых результатов, а не настоящего успеха.

Глава 15
Князь чудотворный из удела Вэй

1

Князь Чудотворный из удела Вэй спросил о способах боевого построения.

Конфуций ответил:

– Я знаю, как расставить жертвенные чаши и сосуды, но как построить войско – этому не обучился.

И на следующий день ушел из Вэй.

2

У Учителя, когда он находился в Чэнь, иссяк запас зерна; все, кто его сопровождал, расхворались, не могли подняться. Цзылу был недоволен, встретился с ним и спросил:

– И благородный муж живет в нужде?

Учитель ответил:

– Благородный муж в нужде не отступает; малый человек, терпя нужду, становится распущенным.

3

Учитель спросил:

– Цы, ты думаешь, что я из тех, кто изучает многое и все запоминает?

– Да, а разве нет?

– Нет! У меня все пронзено одним.

4

Учитель сказал:

– Ю, мало тех, кто понимает, что такое добродетель.

5

Учитель сказал:

– Это не Шунь ли был, кто правил в недеянии? Чем же он занимался? Обратив лицо прямо на юг, он почитал себя, и только!

6

Цзычжан спросил о том, что значит проявить себя.

Учитель ответил:

– Если твои речи честны и правдивы, а поступки благородны и исполнены почтительности, то проявишь себя даже в землях варваров. Но как сможешь проявить себя, пусть даже и в родных краях, если речи твои лживы и нечестны, а поступки лишены благородства и почтительности? Когда стоишь, то должен видеть это мысленно перед собой, а едешь в повозке – видеть это, словно оно прислонилось к перекладине. Тогда только и сможешь проявить себя.

Цзычжан записал это на своем поясе.

7

Учитель сказал:

– Как прям был хронист Юй![110] Он был словно стрела, когда страна шла по пути, и был словно стрела, когда страна с пути сходила.

Каким был благородным мужем Цюй Боюй! Он шел служить, когда в стране был путь, и мог скрывать свои способности, когда в ней не было пути.

8

Учитель сказал:

– Когда не говорите с тем, с кем можно говорить, то упускаете таланты; когда же говорите с тем, с кем говорить нельзя, то тратите слова напрасно. Но умный никого не упускает и не тратит слов напрасно.

9

Учитель говорил:

– Мужи высоких помыслов и те, кто полны человечности, не согласятся ради сохранения своей жизни нанести вред человечности, но могут лишь пожертвовать собой, чтобы до конца быть человечными.

10

Цзыгун спросил о том, как обрести человечность. Учитель ответил:

– Ремесленник сначала обязательно наточит инструмент, чтобы успешно выполнить свою работу.

Когда живешь в какой-либо стране, служи лишь наиболее достойным из ее сановников и веди дружбу с ее самыми человечными мужами.

11

Янь Юань спросил о том, как надо управлять страной. Учитель ответил:

– Следуй сезонам дома Ся,
Езди в повозке дома Инь,
Носи шапку дома Чжоу,

Используй в музыке танец «Весенний».
Отбрасывай напевы Чжэн[111] И не сближайся с теми, кто красноречив.
Напевы Чжэн распутны,
Те, кто красноречив, опасны.

12

Учитель говорил:

– Когда не ведают далеких дум,
То не избегнут близких огорчений.

13

– Все кончено! Я не встречал еще того, кто любил бы добродетель так же сильно, как чувственные наслаждения.

14

Учитель сказал:

– Это не Второй ли был из Цзанов Просвещенный, кто занимал свой пост по-воровски? Он знал о превосходных качествах Милостивого из Люся[112], но не стремился служить с ним вместе при дворе.

15

Учитель говорил:

– Когда строги к себе и снисходительны к другим, не вызывают злобы.

16

Учитель сказал:

– Я не знаю, как мне быть с тем, кто не спрашивает себя постоянно: «Как же быть? Как же быть?»

17

Учитель заметил:

– Как трудно быть вместе целый день и с увлечением умничать, не заводя речей о справедливости!

18

Учитель сказал:

– Благородный муж видит в справедливости неприкрашенную суть. Ритуалы используются, чтобы воплотить ее в поступках, смиренность – чтобы дать ей проявиться, а искренность – чтобы достичь в ней совершенства. Благородный муж именно такой!

19

Учитель говорил:

– Благородный муж печалится о своем несовершенстве, он не печалится о том, что неизвестен людям.

20

Учитель сказал:

– Благородный муж страшится, что умрет он и не будет его имя прославляться.

21

Учитель сказал:

– Благородный муж взыскателен к себе,
Малый человек взыскателен к другим.

22

Учитель говорил:

– Благородный муж, сознавая свое превосходство, никому его не показывает, он легко сходится с людьми, но остается беспристрастным.

23

Учитель сказал:

– Благородный муж не возвышает никого за речи, но не отвергает и речей из-за того, кто их говорит!

24

Цзыгун спросил:

– Найдется ли одно такое слово, которому можно было бы следовать всю жизнь?

Учитель ответил:

– Но таково ли сострадание?
Чего себе не пожелаешь,
Того не делай и другим.

25

Учитель сказал:

– Кого я при общении с людьми хвалил или ругал?

Если я хвалил, то лишь того, кто был испытан.

Благодаря этим простым людям три династии и шли прямым путем.

26

Учитель сказал:

– Владеющий конем дает его другим объездить. Я еще видел, как хронисты оставляли пропуски в сомнительных местах. Но в наше время этого, увы, уже не встретить[113].

27

Учитель говорил:

– Искусной речью затемняют добродетель, а небольшое нетерпение может помешать великим замыслам.

28

Учитель сказал:

– Когда кого-либо все ненавидят,
Это требует проверки;
Когда кого-либо все любят,
Это требует проверки.

29

Учитель сказал:

– Человек способен сделать путь великим,
Но великим человека делает не путь.

30

Учитель говорил:

– Лишь та – ошибка,
Что не исправляется.

31

Учитель признавался:

– Я днями целыми не ел и ночи напролет не спал – все думал, но напрасно, полезнее – учиться.

32

Учитель сказал:

– Благородный муж стремится лишь к пути, но не заботится о своем пропитании. Бывает, голодают, занимаясь хлебопашеством; бывает, получают жалованье, когда обращаются к учению. Благородный муж тревожится об обретении пути, он не тревожится о своей бедности.

33

Учитель сказал:

– Утратят непременно, даже если обретут, то, для чего ума хватает, но человечности, чтобы хранить, недостает. Может хватать для этого ума и человечности, но, если управлять без строгого приличия, народ не преисполнится почтительности. Когда хватает и ума, и человечности и правят, соблюдая строгое приличие, но не побуждают к действию при помощи обрядов, то совершенства еще нет.

34

Учитель пояснил:

– Благородный муж неценен в малом, но ему по силам все великое; малым людям не по силам все великое, но они ценны в малом.

35

Учитель сказал:

– Человечность для людей важнее, чем вода с огнем. Я видел погибавших от воды с огнем, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человечности.

36

Учитель призвал:

– Не уступай возможности быть человечным даже своему наставнику.

37

Учитель заметил:

– Благородный муж тверд в принципах, но не упрям.

38

Учитель сказал:

– Когда служат государю, относятся с благоговением к своим обязанностям и не придают значения тому, какое получают жалованье.

39

Учитель подчеркнул:

– Можно учить всех, не делая различий.

40

Учитель отметил:

– Когда пути неодинаковы, не составляют вместе планов.

41

Учитель сказал:

– От речи требуется только выразительность.

42

Когда музыкант Мянь, придя к Учителю, приблизился к ступеням, Учитель сказал:

– Это ступени!

Подойдя с ним к постланным для сидения циновкам, Учитель сказал:

– Это циновки.

После того как все уселись, Учитель ему сообщил:

– Здесь сидит такой-то, там – такой-то.

Когда музыкант Мянь ушел, Цзычжан спросил:

– Так надо общаться с музыкантами?

– Да, так именно и надо помогать слепому музыканту[114], – ответил Учитель.

Глава 16
Младший

1

Когда Младший решил выступить против владения Чжуаньюй, Жань Ю и Цзи Лу встретились с Конфуцием и сообщили:

– Младший решил начать боевые действия против Чжуаньюя.

Конфуций ответил:

– Но в этом не ты ли, Цю, и виноват? Царь-предок в прошлом сделал Чжуаньюя ответственным за жертвоприношения горе Дунмэн, к тому же данное владение находится на территории нашего княжества и защищает его алтари. Зачем же выступать против него?

Жань Ю ответил:

– Наш господин желает этого, а мы оба, его подданные, не хотим.

Конфуций ответил:

– Цю, у Чжоу Жэня[115] есть высказывание: «Когда ты можешь проявить свои способности, то оставайся на посту, а не способен – уходи». Зачем слепому поводырь, который не поддерживает его в опасном месте и не помогает встать, когда он падает? Ты говоришь неверно. Кто виноват, когда из клетки убегает тигр иль носорог, или ломаются в шкатулке панцирь черепахи и нефрит?

– Городские стены во владении Чжуаньюй крепки, и оно находится недалеко от Би, – сказал Жань Ю. – Если сейчас не захватить, то в будущем наверняка доставит беды сыновьям и внукам Младшего.

Конфуций возразил:

– Цю, благородный муж не любит, когда не высказывают прямо своих побуждений, лишь стараются найти им оправдание. Я слышал, что того, кто правит государством или возглавляет знатный род, тревожит не отсутствие богатства, а его несоразмерное распределение, тяготит не малочисленность народа, а отсутствие благополучия. При соразмерности нет бедности; когда царит гармония, нет недостатка в людях; где утверждается благополучие, там не бывает потрясений. Так-то вот. Поэтому, коль непокорны жители далеких местностей, их привлекают тем, что совершенствуют образование и нравственность; когда же привлекают, то делают их жизнь благополучной. И вот вы оба, Ю и Цю, хотя и ходите в помощниках у господина, но жители далеких местностей ему не покоряются, и он не может их привлечь; в стране раздоры и разброд, а он не может ее уберечь, да еще замышляет выступить с оружием внутри страны. Младшим Суням, боюсь, надо опасаться не владения Чжуаньюй, а самих себя.

2

Конфуций сказал:

– Когда под Небесами следуют пути, то ритуалы, музыка, карательные войны исходят лишь от Сына Неба; когда под Небесами нет пути, то ритуалы, музыка, карательные войны исходят от князей. Когда исходят от князей, то редкие из них не упускают власти через десять поколений; когда исходят от сановников, то редкие из них не упускают власти через пять колен. Когда судьба страны в руках побочных слуг, то редкие из них не упускают власти через три колена.

Когда под Небесами следуют пути, сановники не обладают высшей властью.

Когда под Небесами следуют пути, народ не рассуждает.

3

Конфуций отметил:

– Уже пять поколений у княжеского рода нет реальной власти, и четыре поколения она находится в руках сановников. Поэтому и стали так мелки потомки трех семейств князя Столпа.

4

Конфуций сказал:

– Бывают три полезных друга и три друга, приносящих вред. Полезны справедливый друг, чистосердечный друг и друг, который много знает. А вредны льстивый друг, двуличный друг и друг красноречивый.

5

Конфуций сказал:

– Есть три полезных и три вредных радости. Полезно радоваться правильно исполненному ритуалу с музыкой, речам о чем-нибудь хорошем в людях и тому, что дружите со многими достойными людьми. Но вредно предаваться радостям тщеславия, безделья и застолья.

6

Конфуций предостерегал:

– Рядом с благородным мужем допускают три ошибки: говорить, когда не время говорить, – это опрометчивость; не говорить, когда настало время говорить, – это скрытность; и говорить, не замечая его мимики, – это слепота.

7

Конфуций сказал:

– Благородный муж выполняет три запрета: в молодости, когда горячи дыхание и кровь, он избегает наслаждений; в зрелости, когда сильны дыхание и кровь, он избегает ссор; в старости, когда слабы дыхание и кровь, он избегает жадности.

8

Конфуций сказал:

– Благородный муж трижды испытывает трепет: он трепещет перед Повелением Неба, с трепетом относится к великим людям и трепещет перед словом людей высшей мудрости. Малый человек, не зная Повелений Неба, перед ними не трепещет, непочтительно ведет себя с великими людьми и пренебрегает словом людей высшей мудрости.

9

Конфуций сказал:

– Высший – тот, кто знает от рождения, следующий – тот, кто познает в учении; следующий далее – учится, когда испытывает крайность; те же, кто и в крайности не учатся, – люди низшие.

10

Конфуций сказал:

– Благородный муж вынашивает девять дум. Когда глядит, то думает, ясно ли увидел; а слышит – думает, верно ли услышал; он думает, ласково ли выражение его лица, почтительны ль его манеры, искренна ли речь, благоговейно ль отношение к делу; при сомнении думает о том, чтоб посоветоваться; когда же гневается, думает об отрицательных последствиях; и перед тем как что-то обрести, думает о справедливости.

11

Конфуций сказал:

– «Стремлюсь к хорошему, словно опасаюсь его упустить, от плохого же отскакиваю как ошпаренный». Я встречал таких людей и такие речи слышал. «Живу уединенно в поиске того, к чему стремится сердце; делаю то, что справедливо, и тем самым достигаю своего пути». Я такие речи слышал, но не встречал таких людей.

12

Князь Ци Великий[116] владел тысячью четверок лошадей, но в час его кончины народ не мог сказать о нем ничего хорошего. Старший Ровный с Младшим Равным умерли от голода в предгорье Шоуяна, но народ доныне поминает их добром. То-то и оно!

13

Чэнь Кан[117] спросил Боюя:

– Ваш отец говорил Вам что-нибудь особенное?

– Нет! – ответил Боюй. – Но однажды, когда отец стоял один, а я проходил поспешно по двору, он спросил: «Ты учишь Песни?» Я ответил: «Нет!» Он сказал: «Кто не учит Песен, не может ничего сказать». И я пошел учить Песни. На другой день, когда отец стоял один, а я проходил поспешно по двору, он спросил: «Ты изучаешь ритуалы?» Я ответил: «Нет!» Он сказал: «Кто не изучает ритуалы, тому не обрести своего места». И я пошел изучать ритуалы. Он говорил мне только это.

Чэнь Кан, удалившись, радостно сказал:

– Спрашивая об одном, я узнал многое другое: о Песнях, ритуалах и о том, что благородный муж не ощущает близости к родному сыну.

14

Государь удельного владения зовет свою жену «супругой»; его супруга называет себя «деткой»; люди их удела зовут ее «супругой государя», а при общении с людьми других уделов называют «малым государем»; люди же других уделов зовут ее «супругой государя».

Глава 17
Ян Хо

1

Ян Хо[118] хотел, чтобы к нему явился Конфуций, но Конфуций не приходил. Тогда он послал Конфуцию в подарок поросенка. Выбрав время, когда Ян Хо не было дома, Конфуций отправился к нему с визитом, но неожиданно встретил его по дороге.

– Подойди ко мне, – обратился к нему Ян Хо, – я хочу с тобой поговорить.

Затем он сказал Конфуцию:

– Может быть назван человечным тот, кто, затаив за пазухой драгоценность, спокойно наблюдает, как его страна сбивается с пути? Не может. А может быть назван умным тот, кто стремится поступить на службу, но уже много раз упускал эту возможность? Не может. Дни и месяцы уйдут, с ними годы нас покинут.

– Согласен, я пойду служить, – ответил Конфуций.

2

Учитель сказал:

– Природа каждого с другим сближает,
Привычка друг от друга отдаляет.

3

Учитель заметил:

– Никогда не изменяются только высшая мудрость и самая большая глупость.

4

Когда Учитель пришел в Учэн и услышал там звуки струн и песен, он радостно улыбнулся и сказал:

– Зачем же резать курицу таким большим ножом?

Цзыю ответил:

– Я прежде от Вас слышал, что, если благородный муж учится пути, он проникается любовью к людям, а если малый человек учится пути, им становится легко повелевать.

– Дети! Он верно говорит. Я перед этим говорил шутя, – сказал Учитель.

5

Гуншань Строптивый[119] восстал, укрепившись в Би, и пригласил к себе Конфуция.

Учитель хотел пойти, но Цзылу высказал недовольство:

– Некуда идти, и не надо. Зачем уж так необходимо идти к Гуншаню?

Учитель ответил:

– Разве напрасно пригласит меня? Если меня кто-нибудь возьмет на службу, то не смогу ли я создать Чжоу на Востоке?

6

Цзычжан спросил Учителя о том, что такое человечность.

Конфуций ответил:

– Тот будет человечен, кто сможет воплотить повсюду в Поднебесной пять достоинств.

– Можно спросить, каковы они?

– Почтительность, великодушие, правдивость, сметливость, доброта. Почтительность не навлекает унижений, великодушие покоряет всех, правдивость вызывает у людей доверие, сметливость позволяет достигать успеха, а доброта дает возможность повелевать людьми.

7

Би Си[120] пригласил к себе Учителя, и он хотел пойти.

Цзылу сказал:

– Я прежде от Вас, Учитель, слышал: «Кто лично совершает плохие дела, к тому благородные мужи не приходят». Би Си восстал, укрепившись в Чжунмоу. Как же это можно, чтобы вы к нему пошли?

Учитель ответил:

– Верно, я это говорил.
Но не говорилось ли:
Так тверд, что точишь – и не поддается.
Не говорилось ли:
Так чист, что пачкаешь – и не грязнится.
Разве я похож на тыкву?
Как можно не испробовать меня, держа
на привязи?

8

Учитель спросил:

– Ю! Ты слышал о шести достоинствах, переходящих в шесть заблуждений?

– Нет! – ответил Цзылу.

– Сядь! Я скажу тебе.

Когда стремятся к человечности,
но не хотят учиться,

То это заблуждение приводит к глупости;
Когда стремятся проявить свой ум,
но не хотят учиться,
То это заблуждение ведет к дерзости;
Когда стремятся быть правдивыми,
но не хотят учиться,
То это заблуждение приносит вред;
Когда стремятся к прямоте, но не хотят
учиться,
То это заблуждение приводит к грубости;
Когда стремятся быть отважными,
но не хотят учиться,
То это заблуждение приводит к смуте;
Когда стремятся к непреклонности,
но не хотят учиться, То это заблуждение приводит к безрассудству.

9

Учитель сказал:

– Детки! Почему никто из вас не учит Песни? Песни могут воздействовать внушением. В них можно отыскать наглядные примеры, они учат общительности, помогают выразить негодование; способствуют вблизи служению родителям, а в отдалении – государю. Из них узнаете много названий птиц, зверей, деревьев, трав.

10

Учитель спросил Боюя:

– Ты усвоил песни «Чжоунань» и «Шаонань»?[121] Не подобен ли тот, кто не усвоил этих песен, человеку, который встал лицом к стене и ничего не видит?

11

Учитель воскликнул:

– Говорят, мол, ритуалы, ритуалы, Но разве здесь идет речь только о нефрите и шелках? Говорят, мол, музыка, музыка,
Но разве здесь идет речь только о колоколах
и барабанах?

12

Учитель вопросил:

– Если того, кто суров лишь внешне, но на самом деле робок, сравнить с каким-нибудь ничтожным человеком, не окажется ли, что он подобен вору, который прорывает лаз или перелезает через стену?

13

Учитель сказал:

– Добродетель губят местные смиренники.

14

Учитель сказал:

– Кто распространяет слухи, тот отбросил добродетель.

15

Учитель сказал:

– Как можно вместе с низким человеком служить государю? Когда он еще не достиг своей цели, то тревожится лишь о том, чтобы достигнуть. Когда уже достиг, то тревожится лишь о том, чтобы не утратить. Когда тревожится о том, чтобы не утратить, может пойти на все.

16

Учитель заметил:

– В древности у людей было три недостатка, которых в наше время уже, наверно, не найти! Необузданность у древних проявлялась в своенравности, ныне она проявляется в распущенности; горделивость древних проявлялась в сдержанности, ныне она проявляется в озлобленности; глупость древних проявлялась в прямоте, ныне она означает только лживость.

17

Учитель говорил:

– Человечность редко сочетается с искусными речами и умильным выражением лица.

18

Учитель отметил:

– Плохо, когда фиолетовый цвет затмевает ярко-красный[122]; плохо, когда мелодии удела Чжэн портят возвышенную музыку; плохо, когда краснобаи губят государство.

19

Учитель сказал:

– Я хотел бы не говорить.

– Что же тогда мы сможем передать, если Вы не будете говорить? – спросил Цзыгун.

Учитель ответил:

– А говорит ли Небо что-нибудь?
Но чередуются в году сезоны,
Рождается все сущее.
А говорит ли Небо что-нибудь?

20

Жу Бэй[123] хотел, чтобы его принял Конфуций. Конфуций, сославшись на свою болезнь, ему отказал. Но едва лишь тот, кто передал просьбу Жу Бэя, вышел за дверь, Конфуций взял гусли и запел, чтобы Жу Бэй его услышал.

21

Цзай Во, спрашивая о трехлетнем трауре по родителям, сказал, что срок его слишком долог:

– Если благородный муж в течение трех лет не будет заниматься ритуалами, то ритуалы неминуемо придут в упадок; если он в течение трех лет не будет заниматься музыкой, то музыка потерпит неизбежный крах. Но траур можно завершить за год, когда заканчиваются запасы прошлогоднего зерна, снимают новый урожай и полностью меняется огонь, зажигаемый от трения по дереву[124].

– Ты будешь спокоен, если после года траура начнешь питаться рисом и носить парчовую одежду? – спросил Учитель.

Цзай Во ответил:

– Да, буду.

– Если ты будешь спокоен, – сказал Учитель, – то так и поступай. А благородный муж, когда он в трауре, не может наслаждаться вкусной пищей, не радуется музыке и не чувствует себя уютно дома. Но если ты будешь спокоен, то так и поступай.

Когда Цзай Во вышел, Учитель заметил:

– Юй бесчеловечен! Сын не покидает рук отца и матери три года после своего рождения. И трехлетний траур по родителям – повсеместный обычай в Поднебесной. Разве отец и мать Юя не носили его на руках три года?

22

Учитель сказал:

– Трудно, когда не находят применения своему сердцу, проводя все дни в чревоугодии! Разве нет такой игры, как шашки? Уж лучше играть в них, чем ничего не делать!

23

Цзылу спросил:

– Благородный муж ценит смелость?

Учитель ответил:

– Благородный муж больше всего ценит справедливость. Когда благородный муж смел, но несправедлив, он вызывает смуту; когда малый человек смел, но несправедлив, он становится разбойником.

24

Цзыгун спросил:

– Благородный муж кого-нибудь ненавидит?

Учитель ответил:

– Ненавидит. Ему ненавистны те, кто сплетничает о других, ненавистны низшие, которые поносят высших, ненавистны те, кто, отличаясь смелостью, не соблюдают ритуала, ненавистны люди, полные решительности, но упрямые.

Затем Учитель спросил:

– А ты, Цы, тоже ненавидишь кого-нибудь?

– Я ненавижу тех, кто живет чужим умом, считает непокорность смелостью, а доносительство – проявлением прямоты.

25

Учитель заметил:

– Трудней всего общаться с женщиной и малым человеком. Приблизишь их к себе – и станут дерзкими, а удалишь – озлобятся.

26

Учитель сказал:

– Нет будущего у того, кто вызывает неприязнь к себе в сорокалетнем возрасте.

Глава 18
Владетель Вэй

1

Владетель Вэй от него ушел, владетель Цзи стал его рабом, Бигань погиб за увещания[125].

Конфуций сказал:

– Среди иньцев трое обладали человечностью.

2

Когда Милостивый из Люся был судьей, его трижды увольняли.

Кто-то спросил его:

– Вам уходить еще не время?

– Если служить людям в соответствии с прямым путем, то где же могут не уволить? Если служить людям в соответствии с кривым путем, то надо ль будет покидать родную землю? – был ответ.

3

Князь Великий из удела Ци, принимая Конфуция, сказал:

– Я не могу его принять как главу семейства Младших. Приму его по положению между Младшими и Старшими.

Затем князь добавил:

– Я уже стар и не смогу использовать его на службе.

Конфуций ушел из Ци.

4

Цисцы прислали в подарок танцовщиц. Столп из семейства Младших принял их. Три дня при дворе не заслушивали дела. И Конфуций удалился.

5

Безумец из Чу «Встречающий повозки», напевая, проходил мимо Конфуция и сказал:

– О феникс, феникс!
Как твоя добродетель оскудела!
Нельзя корить за то, что было,
Но то, что будет, еще достижимо.
Избавься же! Избавься же!
Рискует ныне тот, кто занимается правлением!

Конфуций, желая с ним поговорить, слез с повозки, но тот быстро ушел, и Конфуцию поговорить с ним не удалось.

6

Чан Цзюй и Цзе Ни пахали вдвоем. Конфуций, проезжая, послал Цзылу спросить у них, где находится переправа.

Чан Цзюй спросил:

– А кто это в повозке с вожжами в руках?

– Это Кун Цю, – ответил Цзылу.

– Не луский ли Кун Цю?

– Да, он.

– Этот сам знает, где переправа.

Цзылу обратился к Цзе Ни.

Цзе Ни спросил:

– А ты кто?

– Я Чжун Ю.

– Ученик луского Кун Цю?

– Да.

– Вся Поднебесная, словно бушующий потоп; с кем сможете добиться перемены? Чем следовать за тем, кто избегает того или иного человека, не лучше ли последовать за теми, кто бежит от мира?

Сказав это, он продолжал без остановки рыхлить землю. Цзылу вернулся и рассказал все Конфуцию. Учитель с огорчением сказал:

– С кем же мне общаться, как не с этой человеческой толпой? Человек не может жить с животными и птицами. Имейся в Поднебесной путь, я не добивался бы с вами перемен.

7

Цзылу, сопровождая Учителя, от него отстал и повстречал старца, несшего через плечо на палке корзину. Цзылу его спросил:

– Вы видели Учителя?

Старик ответил:

– He утруждаешь рук и ног,
Не различаешь хлебных злаков,
Какой же у тебя учитель?

И, воткнув в землю палку, принялся полоть. Цзылу встал перед ним в поклоне со сложенными на груди руками. Старик оставил Цзылу переночевать, зарезал курицу, приготовил просо, накормил его и представил ему двух своих сыновей.

На следующий день Цзылу ушел и рассказал об этом Учителю.

– Это отшельник, – сказал Учитель и послал Цзылу снова с ним встретиться.

Придя к нему и не застав его дома, Цзылу сказал:

– Несправедлив тот, кто не служит. Если нельзя отвергнуть порядок разделения на старшего и младшего, как можно допустить, чтобы были отвергнуты обязанности государя и слуги? Стремясь достигнуть личной чистоты, наносят вред этой великой связи. Для благородного мужа служба – это выполнение своего долга, даже когда уже известно, что путь не может быть осуществлен.

8

Людьми, которыми пренебрегали, были Старший Ровный, Младший Равный, Юйчжун, Ии, Чжу Чжан, Милостивый из Люся и Шао Лянь[126].

Учитель сказал:

– Старший Ровный с Младшим Равным были людьми, которые не отказались от своих стремлений и не опозорили себя.

Он сказал о Милостивом из Люся и Шао Ляне:

– Они отказались от своих стремлений и опозорили себя. Их отличали только вразумительность речей и обдуманность поступков, но не более.

Он отозвался также о Юйчжуне и Ии:

– Они в своем уединении вольно высказывались, сохранили себя в чистоте и проявили гибкость, удалясь от мира.

Но что касается меня, то, в отличие от них, я не предрешаю, как мне можно поступать и как нельзя.

9

Старший музыкант Чжи удалился в Ци, музыкант Вторая трапеза[127] Гань удалился в Чу, музыкант Третья трапеза Ляо отправился в Цай, музыкант Четвертая трапеза Цюэ ушел в Цинь, барабанщик Фан Шу переселился на другой берег реки, музыкант У, играющий на ручном барабане, переправился через реку Хань, помощник старшего музыканта Ян и Сян, играющий на каменном гонге, отправились за море.

10

Князь Чжоу сказал князю удела Лу:

– Благородный муж не относится пренебрежительно к своим родным, не вынуждает сановников роптать на то, что их не слушают; не отвергает старых друзей, если на это нет серьезных оснований; не ищет в ком-либо одном всех достоинств[128].

11

Было восемь чжоуских ученых: Старший Да и Старший Ко, Второй Ту и Второй Ху, Третий Е и Третий Ся, Младший Суй и Младший Гуа[129].

Глава 19
Цзычжан

1

Цзычжан сказал:

– Достаточно уже того, если ученый муж жертвует собой в момент опасности, думает о справедливости, когда приобретает, стремится быть почтительным при жертвоприношении и проникается печалью, пребывая в трауре.

2

Цзычжан сказал:

– Когда не стойки в добродетели,
Не преданы пути всем сердцем,
Какая разница, – живут они,
Или их нет на свете?

3

Ученики Цзыся спросили у Цзычжана о том, как надо находить друзей.

Цзычжан спросил:

– А что говорит об этом Цзыся?

– Он говорит: «Водите дружбу с теми, кто для нее подходит, неподходящих отвергайте», – ответили они.

Цзычжан сказал:

– А мне известно другое: благородный муж чтит достойных людей и терпимо относится ко всем другим, хвалит хороших людей и жалеет неумелых. Обладай я великими достоинствами, к кому я был бы нетерпим? А будь я недостойным человеком, меня отвергли бы другие, и как тогда я мог бы их отвергнуть?

4

Цзыся сказал:

– Непременными достоинствами обладает даже малый путь, но на нем, боюсь, застрянешь, устремясь к далекой цели, поэтому благородный муж не тратит на него своих усилий.

5

Цзыся ответил:

– Любящим учиться может быть назван человек, который ежедневно сознает свои несовершенства и каждый месяц восстанавливает в памяти все то, чему научен.

6

Цзыся сказал:

– Ученость, твердость устремлений,
Пытливость, озабоченность всем близким –
В этом состоит человечность.

7

Цзыся сказал:

– Ремесленники, чтобы выполнить свою работу, трудятся в мастерских, а благородный муж для достижения своей стези учится.

8

Цзыся заметил:

– Ошибаясь, малый человек всегда находит оправдание.

9

Цзыся сказал:

– Благородный муж по-разному воспринимается в трех случаях: издалека он выглядит внушительным, вблизи предстает ласковым, а его речи отличает строгость.

10

Цзыся учил:

– Благородный муж, не обретя доверия простых людей, не заставляет их трудиться, иначе они примут его за насильника; не обретя доверия, он не выступает с увещанием, иначе его примут за клеветника.

11

Цзыся сказал:

– Если не выходить за рамки высшей добродетели, то можно не быть строгим в соблюдении второстепенных правил поведения.

12

Цзыю заметил:

– Ученики Цзыся вполне пригодны для того, чтобы сделать уборку, ответить на вопросы, подойти и отойти. Но все это второстепенно, а главного они не знают. Как же так можно?

Цзыся, услышав это, сказал:

– Как ни прискорбно, но Янь Ю[130] не прав. Что благородный муж, согласно своему пути, преподает сначала? Что оставляет в утомлении на потом? Он это различает так же, как виды разных трав, деревьев. Как может его путь вести к обману? Только люди высшей мудрости, наверное, могут сразу овладеть началом и концом.

13

Цзыся сказал:

– Учись в свободное от службы время,
Служи, когда свободен от учебы.

14

Цзыю отметил:

– Исчерпывает траур крайняя печаль.

15

– Незаурядными способностями обладает мой друг Чжан[131], но человечности ему недостает.

16

Учитель Цзэн воскликнул:

– Какая в Чжане величавость! Но с ним рядом трудно добиваться человечности.

17

Учитель Цзэн сказал:

– Я слышал от Учителя, что люди до поры до времени не могут выразить себя, но это непременно происходит с ними, когда умирают их родители.

18

Учитель Цзэн сказал:

– Я слышал от Учителя, что все другое, чем отличался в почитании своих родителей Строгий из Старших[132], легко исполнить, за исключением того поступка, в котором трудно с ним сравниться, когда он отказался сменить слуг своего умершего отца и оставил в неизменности его правление.

19

Когда глава семейства Старших сделал Ян Фу[133] судьей, Ян Фу обратился за советом к учителю Цзэну, и учитель Цзэн сказал:

– Высшие утратили свой путь, и народ давно уже находится в смятении. Раскрывая преступления простых людей, сочувствуй и скорби, а не впадай в самодовольство.

20

Цзыгун заметил:

– Чжоу не был уж таким плохим. Поэтому и избегает благородный муж низовий, где к нему липнет все дурное в Поднебесной.

21

Цзыгун сказал:

– Когда ошибается благородный муж, то это как затмение солнца и луны. Он делает ошибку – и все это замечают; он исправляет ее – и все устремляют к нему взоры.

22

Гунсунь Чао из Вэй спросил Цзыгуна:

– У кого учился Чжунни?[134]

Цзыгун ответил:

– Путь, завещанный царями Просвещенным и Воинственным, не затерялся на земле и находится среди людей. Достойные из них помнят в нем великое, а недостойные – малое. У каждого есть путь Просвещенного и Воинственного. Где не мог бы научиться ему наш Учитель? И зачем для этого иметь определенного наставника?

23

Третий Воинственный из Средних Суней[135], беседуя во дворце с сановниками, сказал:

– Цзыгун превосходит Чжунни.

Цзыфу Великий передал эти слова Цзыгуну.

Цзыгун сказал:

– Приведу сравнение со стеною вокруг дома. Моя стена не выше плеч, и каждый может подсмотреть, что есть в доме ценного. Стена Конфуция простерлась в высоту на несколько саженей, и если не найти в ней входа и не проникнуть внутрь, то не увидеть, как великолепен там храм предков и роскошны все палаты. Но, видимо, немногие могут отыскать в ней вход. Поэтому неудивительно, что он так высказался.

24

Третий Воинственный из Средних Суней порочил Чжунни.

Цзыгун сказал:

– Он напрасно старается. Чжунни нельзя опорочить. Достоинства других людей – это курганы и холмы, на них взобраться можно, Чжунни же – это солнце и луна, а их нельзя достигнуть. Пусть даже кто-то пожелает от них отказаться, какой вред это может нанести солнцу и луне? Он лишь покажет, что не знает своих сил.

25

Чэнь Цзыцинь сказал Цзыгуну:

– Вы слишком скромны. Разве Чжунни вас превосходит?

Цзыгун ответил:

– Следует быть осторожным в том, что говоришь. Благородный муж показывает свою мудрость или глупость, стоит ему только обронить какое-нибудь слово.

С Учителем нельзя сравниться, как не подняться по ступеням лестницы на Небо. Если бы Учитель был главой удела или родовитого семейства, то, как говорится, начни он ставить – и стояли бы, начни вести – и шли бы, начни благотворить – и собирались бы, начни побуждать – и находились бы в гармонии. Его при жизни прославляли бы, а после смерти стали бы оплакивать. Как можно с ним сравниться?

Глава 20
Яо сказал

1

Яо сказал:

– О! Ты, Шунь! По преемству, установленному Небом, выбор пал на тебя. Держись твердо незыблемой середины. Если народ в пределах четырех морей будет терпеть лишения, то благословение Неба навсегда тебя покинет.

Шунь дал такое же указание Юю.

Тан сказал:

– Я, ничтожный Люй, осмеливаюсь принести в жертву черного быка и с трепетом докладываю Великому Владыке, что не смею миловать свершивших преступления и прикрывать Твоих, Владыка, слуг; пусть Твое сердце само сделает выбор. Если я виновен, не карай всех остальных; если виновны остальные, то за них меня подвергни каре.

Чжоуский дом одаривал щедро, и стали богаты хорошие люди.

«Хотя есть близкая родня, ей не сравниться с людьми, обладающими человечностью. Если виноват народ, его вина на мне одном».

Он произвел проверку мер длины, объема, веса, восстановил отброшенные должности, и правительственные распоряжения стали всюду выполняться. Он возродил погибшие уделы, угаснувшие поколения, возвысил тех, кого несправедливо отвергали, и все простые люди Поднебесной выразили ему с радостью свою покорность.

Чему он уделял особое внимание, так это простым людям, обеспеченности продовольствием, обряду траура и жертвоприношениям.

Великодушие покоряет всех, правдивость вызывает у людей доверие, сметливость позволяет достигать успеха, а беспристрастность радует[136].

2

Цзычжан спросил Конфуция:

– Каковы условия участия в правлении страной?

Учитель ответил:

– Если относиться с почитанием к пяти достоинствам и устранять четыре недостатка, то можно принимать участие в правлении.

– Что значит пять достоинств? – спросил Цзычжан.

Учитель ответил:

– Благородный муж, оказывая милость, не несет расходов; не вызывает злобы у людей, когда заставляет их трудиться; его желания несовместимы с жадностью; он полон величавости, но чужд высокомерия; он грозен, но в нем нет свирепости.

– Что значит: «оказывая милость, не нести расходов»? – спросил Цзычжан.

Учитель ответил:

– Благотворить народу, используя все то, что приносит ему выгоду, – это ли не милость, не требующая расходов? Если для людей, которых заставили трудиться, выбирать посильный труд, то у кого из них возникает злоба? Когда стремятся к человечности и добиваются ее, откуда может взяться жадность? Благородный муж не смеет проявить пренебрежение, имеет ли он дело с многочисленным или немногим, великим или малым, – это ли не величавость без высокомерия? Благородный муж носит надлежащим образом шапку и платье, его взор полон достоинства, он так внушителен, что люди, глядя на него, испытывают трепет, – он ли не грозен без свирепости?

– Что значит четыре недостатка? – спросил Цзычжан.

Учитель ответил:

– Казнить тех, кого не наставляли, значит быть жестоким; требовать исполнения, не предупредив заранее, значит проявлять насилие; медлить с приказом и при этом добиваться срочности, значит наносить ущерб; и в любом случае скупиться, оделяя чем-либо людей, значит поступать казенно.

3

Конфуций сказал:

– Не зная повеления Неба, не сможешь
быть благородным мужем.
Не зная ритуала, не сможешь утвердиться.
Не понимая сказанного, не сможешь
разобраться в человеке.

Загадка Конфуция

Загадка Конфуция

Учитель говорил:
– Сынки, вы, верно, думаете,
что я скрытен.
А у меня нет от вас тайн.
Что я ни делаю,
все разделяю с вами.
Я именно таков, сынки (7.24).

Здесь Учителем назван человек, известный в Западном полушарии под именем Конфуция, или Кун-цзы. (По-китайски его звали Кун Цю, где Кун – фамилия, а Цю – имя. Привычное нашему слуху имя Конфуций происходит от латинской транскрипции китайского словосочетания Кун фуцзы, в дословном переводе означающего «учитель Кун». Это латинизированное имя органически вошло в западную культуру, и заменять его на оригинальное уже не имеет смысла.) Он родился в 551 году до н. э. в Древнем Китае, пытался служить правителям, встречал непонимание, подвергался гонениям, прославился своей мудростью, имел много последователей и умер в 479 году до н. э., создав учение, которое на более чем две тысячи лет стало идеологической основой китайской империи.

Если попытаться еще до подробного ознакомления с жизнью и взглядами Конфуция получить о нем хотя бы беглое, но достаточно характерное впечатление, то этому может помочь приведенный вначале фрагмент. Конфуций называет здесь сынками своих близких учеников, т. е. тех, кому лучше, чем многим другим, полагалось его знать. Но даже перед ними он, видимо, представал довольно непонятным и загадочным, иначе ему не понадобилось бы убеждать их в обратном. И все же как был прав он, так не ошибались и они. Жизнь и учение Конфуция парадоксальны. В них заключается многое такое, что на первый взгляд кажется простым, даже тривиальным, и в то же время вызывает ощущение таинственности и глубины.

Жизнь первоучителя разделяется на четыре основных периода. Первый период: с рождения до пятидесятилетнего возраста; второй – с 50 до 56 лет; третий – с 56 до 70 лет; четвертый – с 70 лет до смерти на семьдесят третьем году жизни. Нельзя, конечно, не принимать во внимание некоторую условность дошедших до нас сведений о Конфуции. По ним трудно составить представление о нем как о конкретной индивидуальности в живом развитии. Но дело не только в особенностях древней историографии и субъективности оценок биографов. Похоже, что сам Конфуций сознательно привносил в свою жизнь условность, придавая ей некую особую окрашенность. Его образ во многом условен, но в то же время противоречив и оригинален.

Противоречивы и обстоятельства рождения Конфуция. По древней традиции его отец, а значит, и он сам принадлежали к потомкам царского рода. Но вот что пишет о его происхождении древнекитайский историк Сыма Цянь: «Конфуций был рожден в селении Цзоу волости Чанпин княжества Лу. Его предка, уроженца Сун, звали Кун Фаншу. От Фаншу был рожден Бося, от Бося – Шулян Хэ. У Хэ от девушки из рода Янь, с которой он сошелся в поле, Конфуций и родился». И далее: «Когда родился он, его отец скончался и погребен был на горе Фаншань… Конфуций сомневался в местонахождении могилы своего отца, ибо его мать об этом умолчала…» Судя по всему, рождение Конфуция было незаконным (выражение «сойтись в поле» переводят еще как «дикая связь»). Этот факт косвенно подтверждается красноречивым свидетельством Сыма Цяня, из которого следует, что Конфуций при жизни матери даже не знал, где похоронен отец. Правда, справедливости ради надо отметить, что среди исследователей и комментаторов не существует согласия в этом вопросе. Большинство склонно интерпретировать выражение «сошелся в поле» метафорически: как женитьбу с нарушением обрядовых норм, но в чем это нарушение выражается конкретно – неясно. Иногда его трактуют лишь в плане большой разницы в возрасте между престарелым отцом и юной матерью Конфуция, а то и вообще отрицают это сообщение как недостоверное. Но смягчать или тем более игнорировать его нелицеприятный смысл вряд ли разумно, поскольку Конфуций к тому времени, когда жил историограф, являлся уже очень авторитетной фигурой, и его почитатели, а к ним, несомненно, относится и Сыма Цянь, должны были бы скорее умолчать о таких обстоятельствах, чем предавать их огласке, будь у них хотя бы малое основание сомневаться в их реальности. (Стыдясь незаконной связи, мать Конфуция, которая жила, видимо, вдали от родичей мужа, не говорила сыну, кто его отец и где его могила. Можно также, вслед за китайским ученым Цай Шансы, предположить, что она была женщиной из простонародья или даже рабыней.)

Нетрудно представить себе, какой социальный статус отводился обычаем Конфуцию. Для этого достаточно ознакомиться с традиционной структурой архаичного китайского общества. Вершину социальной пирамиды венчал чжоуский царь, чьи далекие предки, известные по своим посмертным титулам, – цари Просвещенный и Воинственный[137] еще в XI в. до н. э. установили правление над всей Поднебесной, создав династию Чжоу (XI – III вв. до н. э.). Царю непосредственно подчинялись князья различных степеней, управлявшие своими наследственными наделами-княжествами. Их статус был тоже очень высок: они, как и царь, величались «государями». В каждом княжестве правящую группу составляла возглавляемая князем родовая аристократия. В нее входило несколько вельмож – главных администраторов княжества и немалое количество помогавших им сановников различных рангов. У вельмож и сановников тоже были свои владения – «дома». Своеобразное положение занимали так называемые мужи. Их относили обычно к низшему слою знати. Они считались владельцами «полей», жившими за счет труда земледельцев, и пользовались такими привилегиями аристократии, как участие в религиозных церемониях и знание древних преданий, поэзии, музыки и прочих искусств, составлявших образовательный минимум того времени. Часть из них занимала различные должности на службе у вельмож и сановников. Но множество мужей обладало и более низким социальным статусом. Они сами трудились на земле и были земледельцами или носильщиками дров. По сути, мужи занимали промежуточное положение между знатью и простолюдинами, поэтому их включали также в понятие народа, к которому наряду с ними относились земледельцы – основная производительная сила, торговцы и ремесленники. Подножие общественной пирамиды составляли рабы и слуги. Решающее значение в этой структуре имел генеалогический принцип: старший сын автоматически получал наследственный пост отца, а младшие сыновья – более низкие должности и положение. Кровнородственные отношения казались всепроникающими, и государство представлялось в виде большой семьи, где простолюдины рассматривались как младшие родственники знати.

В связи с этим, хотя отец Конфуция и мог считаться представителем аристократии, самому Конфуцию, по обстоятельствам его рождения, традиция не оставляла ничего большего, чем принадлежность к категории мужей. То, что он принадлежал именно к этой категории, явствует из его изречений. Социальный статус Конфуция в молодости характеризует Сыма Цянь: «Конфуций был незнатен, беден». В связи с этим он по необходимости с юных лет занимал чисто хозяйственные должности, не имевшие отношения к политической государственной деятельности. Самому Конфуцию это было совсем не по нраву, о чем явственно свидетельствуют красноречивые фрагменты «Изречений»:

Кравчий спросил Цзыгуна:

–Как много у Учителя способностей, талантов! Он обладает высшей мудростью?

Цзыгун ответил:

–Воистину Небо позволило ему приобщиться к высшей мудрости. Еще он наделен многими талантами.

Учитель, услышав об этом, сказал:

–Знает ли меня кравчий? Я был незнатен в молодости, поэтому знал много простых профессий. А много ли умеет благородный муж? Совсем немного.

Лао сказал:

–Учитель говорил: «Я умел много, так как не был испытан на службе» (9.6; 9.7).

Подлинная служба, которой посвящает себя человек высшего достоинства, «благородный муж», связана с «одним», единым, не сводимым ко «многому». Это и понятно, так как речь здесь идет о правлении и правителе, объединяющем своей деятельностью подчиненных. К такой службе и стремился почти всю свою жизнь Конфуций. Но до 50 лет это стремление ему не удавалось осуществить.

То, что подобное стремление владело человеком невысокого социального статуса, весьма симптоматично. Ко времени жизни Конфуция в традиционном китайском обществе намечалось все больше новых явлений. Их громогласным предвестием стала утрата чжоускими царями своей реальной власти над Поднебесной. И хотя номинально они продолжали считаться ее верховными правителями, с VIII в. до н. э. князья перестали им подчиняться и повели с ними и друг с другом ожесточенную борьбу за политическое господство. Княжество Лу, где родился и жил Конфуций, было одним из слабых. Сыма Цянь несколькими красочными штрихами набрасывает эту историческую ситуацию: «В те времена распутничал князь Мирный из удела Цзинь и властью овладели шестеро вельмож, вели войну с князьями на востоке; у чуского царя Чудотворного были мощные войска, он попирал срединные уделы. Ци было велико и близко к Лу, Лу было небольшим и слабым; коль Лу сближалось с Чу, то в Цзинь сердились; когда же примыкало к Цзинь, то подвергалось нападению из Чу; а не остерегалось Ци, и циские войска вторгались в Лу».

Но и внутри княжеств политическая обстановка была отнюдь не идиллической: их постоянно раздирала внутренняя смута, доходившая до открытых вооруженных конфликтов. На власть князей претендовали вельможи и сановники, которых в свою очередь теснили представители незнатных родов. Характерная ситуация складывалась в княжестве Лу. Здесь главную роль играл вельможа из аристократического рода Младших[138], занимавший по наследству пост первого советника. В результате его происков лускому князю однажды пришлось даже бежать в соседнее княжество Ци. Сначала за ним туда же последовал и Конфуций, которому тогда было 35 лет, но вскоре он вернулся, а князь по-прежнему оставался в Ци. И хотя через семь лет на престол в Лу вступил наследник бежавшего монарха, политическая напряженность не спадала. Она еще больше усилилась, когда Конфуцию исполнилось 47 лет. К этому времени всеми делами в княжестве ведал уже не вельможа из рода Младших, а его подданный, т. е. даже не непосредственный подданный князя, а подданный подданного князя, или, по терминологии древних китайцев, «побочный подданный», чье происхождение не отличалось знатностью. «Побочный подданный» присвоил в государстве власть, и все в Лу, от сановников и ниже, утратив меру, сбились с правильной стези», – неодобрительно замечает по данному поводу Сыма Цянь.

Критицизм историографа понятен. Иначе и трудно относиться к политическим интригам и склокам. Но эти неприглядные события служили лишь внешним проявлением происходивших тогда глубоких общественных изменений. При жизни Конфуция, особенно ближе к ее концу, с развитием сельского хозяйства, торговли и ремесленного производства наметился рост имущественного расслоения, который вел к ослаблению кровнородственных связей и к деградации наследственной аристократии. Роль народа в целом усиливалась, и на авансцену стали выходить новые, более низкие по социальному положению слои общества. Это относилось в первую очередь к категории мужей, но не только к ней, тем более что многие из мужей в результате обнищания, по существу, слились в то время с простонародьем. И Конфуций, несмотря на свое худородство, в полном соответствии с духом новой эпохи, выступая одним из ее наиболее ярких провозвестников, жаждал максимально проявить себя на политическом поприще. Но современное ему общество он считал «беспутным», т. е. лишенным «пути», стези правды, добра и красоты, поэтому может показаться, что он так долго не участвовал в государственной деятельности из чувства протеста против безнравственности верхов. Собственно, к такому выводу постепенно и подводит Сыма Цянь; его же подтверждают и некоторые прямые высказывания самого Конфуция:

Страна в опасности – ее не посещай, в стране мятеж – там не живи. Когда под Небесами следуют пути, будь на виду, а нет пути – скрывайся. Стыдись быть бедным и незнатным, когда в стране есть путь; стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет пути (8.13).

Но другие его высказывания, как и весь собранный Сыма Цянем материал, в котором ощущается всестороннее и глубокое знакомство с темой, рисуют неоднозначный и даже противоречивый образ Конфуция в его притязаниях на государственное управление. И вот здесь мы подходим к эпизодам его жизни, может быть, наиболее невыгодным для политической репутации первоучителя китайской нации: он неоднократно выражал согласие пойти на службу к мятежникам. Один из таких эпизодов, когда «Гуншань Строптивый восстал… укрепившись в Би, и прислал людей позвать Конфуция», подробно описывает Сыма Цянь, впрочем, завершая его выразительным резюме: «Но так и не пошел».

Гуншань Строптивый служил управляющим владения первого советника в Лу. Против него, своего господина, и поднял он мятеж, претендуя с несколькими другими «побочными подданными» на политическое господство в этом княжестве. Конфуций же усмотрел в его приглашении возможность воссоздать династию Чжоу в ее изначальном состоянии, т. е. то, что он считал идеалом правления, в местности, где укрепился Гуншань, расположенной восточнее родового владения чжоуских царей. Вот уж поистине: цель оправдывает средства, как думают некоторые исследователи, упрекая по этому поводу первоучителя в цинизме и беспринципности. Но чего тут нет, так именно цинизма. Обратимся к фрагменту «Изречений», посвященному описываемым событиям (17.5): здесь Конфуций высказывает готовность принять предложение мятежников в ответ на возражения Цзылу – одного из ближайших учеников, которого отличали большой жизненный опыт и здравый смысл, т. е. как раз то, что первоучитель не очень высоко ценил и наличие чего в себе отрицал. Важно понять, что именно опытность и здравомыслие противостояли здесь настроению Конфуция, которому тогда были свойственны скорее иррациональность и импульсивность. Причина в том, что духовность Конфуция определяла одна доминанта: стремление к установлению порядка и спокойствия в мире людей. Это стремление приобретало рациональную форму, когда он проявлял хитроумие и предусмотрительность, но могло оборачиваться, как в приведенном выше примере, и своей иррациональной стороной. Главным для него было возвращение человечества на путь истинный. (Понятие «пути» Конфуций отождествляет с истиной, которая, таким образом, являет собой не только цель, но и все то, что ведет к ней, и заключается в уместности и порядке, завещанных древними правителями-мудрецами.) Как он сказал однажды своим ученикам:

Имейся в Поднебесной путь, я не добивался бы с вами перемен (18.6).

Что же касается государственной службы, то она представлялась ему прямым средством достижения этой цели, ибо он был уверен:

Когда какой-нибудь правитель пригласит меня на службу, то у него уже в течение года станет лучше, а через три он обретет успех (13.10).

Поэтому Конфуций, пусть даже и весьма критически относившийся к властям, не мог не желать поступления на государственную службу. Но правящая элита в целом не была настроена его использовать. Иногда взглядам первоучителя начинал симпатизировать тот или иной монарх, но придворные, как правило, препятствовали его выдвижению. То, что он советовал, чаще всего считали бесполезным или даже вредным. В нем видели и опасного политического соперника. Такое отношение стало проявляться довольно рано, например когда Конфуций встречался с князем Великим, главой княжества Ци, куда он на некоторое время уходил вслед за бежавшим туда луским князем. Здесь его главным оппонентом выступил первый министр Янь Ин, нашлись и сановники, замыслившие вообще с ним расправиться. Именно это, по свидетельству Сыма Цяня, побудило тогда Конфуция оставить своего правителя и вернуться в Лу.

Так Конфуций почти всегда, за исключением нескольких лет своей жизни, оказывался за рамками государственной службы. Правда, время от времени он становился управителем владений различных сановников, но это не имело прямого отношения к «государству» (го), которое начиналось с владений князей, а сферой царя была уже вся Поднебесная.

Отлученный от государственных дел, Конфуций не пребывал в бездеятельности. Напротив, он был очень активен. Используя современную терминологию, можно сказать, что он активно занимался не чем иным, как общественной деятельностью. Конфуций первым в Китае обратился к ней вполне сознательно, выступив, по сути, ее родоначальником. Главными составляющими этой деятельности были просветительство и обучение. Конфуций любил давать советы и разъяснения, за которыми к нему обращались представители различных социальных групп, в том числе князья и цари. Так естественно сложилось то, что впоследствии стало называться школой Конфуция. По справедливому мнению исследователей, она явилась первой в Китае частной школой, ибо до нее школьное обучение находилось всецело в руках государства. Но это сугубо частное дело оборачивалось глубинным воплощением государственности – феномен, который вряд ли можно объяснить только тем, что Конфуций готовил из учеников правителей. Конфуциева школа восприняла необычность и оригинальность своего создателя.

Первые ученики стали появляться у Конфуция уже с семнадцати лет. Усиление смуты только способствовало увеличению их числа. Такова, например, ситуация, когда Конфуцию было уже под пятьдесят, а он продолжал оставаться не у дел, пренебрегаемый временщиками, но в то же время «все больше становилось у него учеников, к нему шли издалека, и всех он принимал».

Школа Конфуция действительно была весьма доступной. Чтобы поступить к нему, по его же словам, достаточно было прийти с традиционным знаком приветствия:

Я всем даю советы, начиная с тех, кто мне приносит связку вяленого мяса[139](7.7).

Отсюда понятен и социальный состав его учеников. Среди них встречались, конечно, и представители знати, но подавляющее большинство имело невысокий социальный статус, в основном «мужи». О многих учениках известно только, из какого княжества они родом, в описаниях и комментариях лишь коротко сообщается: «лусец», «цисец» и т. д.; в некоторых случаях даже такие скудные сведения противоречивы. Так или иначе, многие из них были, в общем, одного социального положения с Конфуцием. И вот он учил их добиваться того же, к чему как бы исподволь стремился и сам. Но представление о школе Конфуция, воплощавшей глубинную суть его устремлений и собственно учения, окажется неполным, если не попытаться, хотя бы вкратце, уяснить его отношение к отшельникам, чье бытие являлось в то время антиподом государственной и общественной деятельности.

Наиболее известна встреча Конфуция с двумя отшельниками, добывавшими пропитание на берегу реки от рук своих – хлебопашеством. Конфуций послал ученика спросить у них, где переправа, но они отказались ответить, осудив первоучителя за то, что он «бежит» не от мира, а лишь от отдельных лиц. Конфуций был этим очень огорчен и возразил:

С кем же мне общаться, как не с этой человеческой толпой? Человек не может жить с животными и птицами (18.6).

Не менее колоритен и другой эпизод:

Безумец из Чу «Встречающий повозки», напевая, проходил мимо Конфуция и сказал:

– О, феникс, феникс!
Как твоя добродетель оскудела!
Нельзя корить за то, что было,
Но то, что будет, еще достижимо.

Избавься же! Избавься же!
Рискует ныне тот, кто занимается правлением!

Конфуций, желая с ним поговорить, слез с повозки, но тот быстро ушел, и Конфуцию поговорить с ним не удалось (18.5).

В этих и подобных им эпизодах проявился прежде всего искренний интерес Конфуция к отшельникам. В первом из приведенных примеров его вопрос «где переправа?» сугубо символичен: он просил «бежавших от мира» людей поведать ему об истине, полагая, что она им известна. Тот же смысл, по сути, в его безуспешной попытке поговорить с «безумцем из Чу». Он не стал бы опускаться до этого, если бы не расслышал в словах «безумного» чусца отзвук истины. Но одновременно Конфуций вполне отчетливо сознает, что он не может полностью принять их выбор и вести отшельнический образ жизни. Эта двойственность объясняется тем, что в нем соединяются в какой-то мере противоположные черты: близость к правде отшельников и стремление осуществить ее среди людей, не покидая человеческого мира. Он обращен к людям, их заботам и чаяниям, устремлен к спасению общества и в то же время необычайно далек от этого, как далека от суетной повседневности вечная истина.

Отшельник в гуще толпы – вот кем был на самом деле Конфуций. И его желание поступить на государственную службу столь же амбивалентно. Не случайно, называя своего самого любимого ученика Янь Цзыюаня «достойным», он относил к той же категории не кого-нибудь, а именно «мужей, бегущих от мира».

Эта позиция Конфуция выражена в «Изречениях» весьма наглядно. Вот как первоучитель подводит итог своему жизненному пути:

В пятнадцать лет я ощутил стремление учиться; в тридцатилетнем возрасте я утвердился; достигнув сорока, освободился от сомнений; в пятьдесят познал веление Неба; в шестьдесят мой слух обрел проникновенность; с семидесяти лет я следую желаниям сердца, не нарушая меры (2.4).

В отличие от конфуцианцев последующего времени, рассматривающих жизнь человека сквозь призму его служебной карьеры, в приведенном высказывании эта сфера деятельности ни разу не упоминается, несмотря на то что приобщенность Конфуция в определенный период его жизни к государственной службе несомненна. Карьеру вытесняет здесь самосовершенствование. Конфуций сознательно подчеркивает это. Он исходит из давней традиции и, в частности, из выраженного в древнекитайском поэтическом своде «Книга песен» представления о небесном избрании в цари за достойное поведение. Самосовершенствование, противостоящее восхождению по служебной лестнице, соединяется с высшей властью идеального царя, который в качестве слуги Неба возвышается над всей земной иерархией и не подчиняется никому на земле. Этот мотив неумолчно звучит в «Изречениях».

Так, в них не приводится никаких конкретных сведений о служебной карьере Конфуция. Его должность не указана даже в главе 10, где он изображен как официальное лицо. Невнимательность в данном вопросе тем более удивительна, что она сочетается с чрезвычайно детализированным описанием внешней стороны жизни первоучителя. Сам он говорит о своем положении крайне неясно. Это можно объяснить, конечно, и тем, что Конфуция «не используют», т. е. не привлекают к государственной службе. Даже если считать данную ситуацию определяющей, то она тем не менее не мешает ему противопоставлять свое положение в зрелые годы «худородству», в каком он находился в молодости. Определить его статус затрудняются и властители того времени. Правитель княжества Ци, например, долго колеблется, не зная, как принять пришедшего к нему Конфуция. Поставить гостя на один уровень с высшим аристократическим кланом княжества Лу кажется ему невозможным, поэтому он решает встретить его по рангу среднего из трех знатнейших луских родов. Это сомнение князя весьма красноречиво.

Итак, хотя Конфуций изображается важным должностным лицом, но его пост точно не указывается. Когда же он находится не у дел, занимаемое им положение представляется достаточно высоким. И в том и в другом случае восприятие Конфуция как важной, даже в какой-то мере исключительной персоны сочетается с неопределенностью его фактического места в государстве. Словно идеальный царь прошлого, он оказывается вне земной иерархии. Такова цель, которой исподволь добивается первоучитель. Путем к ее осуществлению и становится созданная им школа.

Она предстает своеобразным государством в государстве. В ней наставник и правитель, ученик и слуга оказываются совершенно слитными, тождественными понятиями. В главе 10 «Изречений», где Конфуций – придворный, его ученикам нет места именно потому, что как правитель он без школы является учителем нижестоящих. В другом случае, когда основатель конфуцианства, по всей видимости, изображается правителем, появляются и ученики, но здесь они уже как бы и не ученики, а должностные лица. При этом он остается их учителем, ибо действует не угрозами и приказами, а советом и наставлением (6.3; 6.4). Оставаясь же не у дел, Конфуций использует своих учеников как слуг. Один из них выступает, например, за кучера. Не занимая никакого официального поста, Конфуций сурово отчитывает своих учеников-правителей, служащих у высшей знати, за потакание агрессивным замыслам. Одному из находящихся у власти учеников первоучитель делает строгое замечание за опоздание; происходит явное смешение школьных дел с государственным управлением.

Как и в государстве, в школе Конфуция собрались люди самых разных способностей и интересов. В ней есть и беззаветные моралисты, достойные высшей власти, и узкие политики-практики, и военные организаторы, и эрудиты и т. д. Каждому ученику отводится здесь определенное место. Сам же их учитель претендует на роль равного Небесам бездеятельного правителя[140]. Об этом еще будет речь, здесь же лишь отметим, что он выражал поразительное в устах учителя желание стать бессловесным, по образу Неба, предпочитая словам личный пример.

Учитель сказал:

– Я хотел бы не говорить.

– Что же тогда мы сможем передать, если Вы не будете говорить? – спросил Цзыгун.

Учитель ответил:

– А говорит ли Небо что-нибудь?
Но чередуются в году сезоны,
Рождается все сущее.
А говорит ли Небо что-нибудь? (17.19)

Это намек на идеал наставника и правителя в одном лице.

Положение Конфуциевой школы в политической жизни того времени соответствует авторитету ее основателя. Она не относится к государственным учреждениям, но, как и в Конфуции, в ней порой усматривают серьезную политическую силу. К его школе начинают с опаской относиться в различных правительственных кругах, считая ее грозным соперником в борьбе за власть. Противники Конфуция не сомневаются в том, что, став правителем, помощниками он назначит своих учеников. (Один из ярких эпизодов, описанных Сыма Цянем, характеризует эту изначальную особенность школы Конфуция.)

Подобные опасения имели под собой реальную основу. Конфуций рассматривал современную ему правящую элиту как видимость власти. Однажды у него спросили мнение о тех, кто «в наши дни занят правлением», т. е., по сути, о правящей верхушке, и услышали убийственный для нее ответ:

А… мелкие людишки! Они не могут идти в счет! (13.20)

Три главных аристократических рода княжества Лу он пренебрежительно называл «измельчавшими» (16.3). Но цель первоучителя – не отрицание существующей иерархии и создание новой. Он не посягал в принципе на власть аристократии – известно, например, его неприятие направленных против нее попыток ввести закон вместо обычного права. Но Конфуций не мог безоговорочно согласиться и с таким положением, когда место человека в политической структуре полностью определялось его родословной. К этому подталкивали первоучителя собственное происхождение и весь обретенный им опыт. Не случайно он, когда наконец-то был привлечен к государственной службе, по свидетельству Сыма Цяня, говорил о себе:

Радуюсь, что низшие в почете.

Не отрицая вообще политическую значимость родословной, Конфуций ставил ее в зависимость от нравственного уровня и способностей человека. Именно это еще подразумевается в его наставлении о том, что государь должен быть государем, отец – отцом, сын – сыном, слуга – слугой и т. д. Он считал своего сына бесталанным и потому «не ощущал к нему близости» (16.13), а вот за успехи в учении был склонен устанавливать родственные связи с учениками. Да и организация частной школы, куда он принимал практически любого, нацеленная на подготовку правящей элиты, подтверждает широту его взгляда в этом вопросе.

Конфуций добивался совмещения нового со старым, обновления, которое открыло бы возможность поставить школу на место государства. Так видимость могла обрести реальное содержание. Именно это объясняет неоднократные попытки Конфуция занять руководящую должность и его благосклонное отношение к поступлению на государственную службу учеников. Но когда он находился не у дел, пестуемая им школа становилась особенно важна, ибо являла собой живой пример лучшего правления. Первый период его жизни и прошел, по существу, под знаком двух парадоксально сочетавшихся альтернатив: тщетной устремленности к обретению государственной власти и той же устремленности, но уже в сублимированной форме частного преподавания.

Второй период в биографии Конфуция занимает особое место, так как именно тогда он впервые оказался приобщен к непосредственному управлению государством и начал быстро продвигаться по служебной лестнице: «На восьмом году правления князя Твердого… Конфуцию было пятьдесят… Князь Твердый сделал Конфуция управляющим Чжунду, и через год ему уже подражали все в округе. Из управляющих он был назначен управителем общественных работ, затем – судебным управителем». Далее Конфуций занимает, правда лишь в порядке замещения и временно, высший государственный пост: «Правлению князя Твердого шел четырнадцатый год, Конфуцию же исполнилось пятьдесят шесть лет. Как судебный управитель, он временно стал замещать первого советника». Сыма Цянь дает также и рельефное описание достигнутых им результатов на этом посту, представляя их как кульминацию его государственной деятельности: «Затем казнил луского сановника Шаочжэна Mao, ввергавшего правление в смуту. Три месяца вместе с другими вершил дела правления, и продавцы барашков, поросят не набивали цен; мужчины не ходили с женщинами по одной стороне улицы; не брали ничего, что обронили другие на дороге, гостей, пришедших отовсюду в стольный град, без всякого их обращения к распорядителю одаривали как вернувшихся домой». Таким образом, по Сыма Цяню, политику Конфуция отличали безжалостное отношение к смутьянам, борьба со спекуляцией и воровством, установление строжайших нравственных норм и щедрое гостеприимство.

Отдельные штрихи этой картины, особенно проявление жестокости, могут показаться противоречащими некоторым высказываниям первоучителя, но если рассматривать его учение в целом, то резкое принципиальное расхождение с ним здесь найти не так-то просто.

Известно, например, что Конфуций, призывавший «любить людей», категорически высказывался против «казни беспутных».

Благодетельный из Младших, беседуя с Конфуцием об управлении государством, спросил:

–Что, если казнить беспутных ради сближения с теми, у кого есть путь?

Конфуций ответил:

–В Ваших руках бразды правления, зачем же Вам казнить? Вам стоит лишь увлечься самому хорошими делами, и весь народ тотчас же устремится ко всему хорошему. У благородного мужа добродетель – ветер, у малых же людей она – трава, склоняется трава вслед ветру (12.19).

Однако из контекста данного фрагмента следует, что под «беспутными» в нем подразумевается только народ. Конфуций не отказывается от казни вообще, но выступает против убийства простых людей, пусть и «беспутных», утративших «долг», но, с его точки зрения, невменяемых. Когда же благородный муж утрачивает справедливость и становится смутьяном, то он предстает уже как бывший благородный муж, ибо подобных ему представителей власти Конфуций отказывается отнести даже к категории «малых людей», т. е. считает их потерявшими человеческую природу вообще[141]. Самое важное в ней, по мнению Конфуция, – связанный с сердцем духовный аспект, означающий наличие небесного космического начала как источника нравственной силы человека. Это уже делает для него вполне возможной казнь сановника Шаочжэна Mao.

И все же считать повествование Сыма Цяня полностью достоверным было бы неправильно. Особенно большое недоверие у некоторых исследователей вызывает сообщение историка о высоких должностях Конфуция. Их сомнения небезосновательны. В эпоху, когда жил первоучитель, такие должности обычно занимала родовая аристократия, к которой он не относился. По мнению этих исследователей, самое большее, чем Конфуций тогда мог стать, так только одним из низших сановников. Но многие другие ученые продолжают верить в данном случае Сыма Цяню. Оставляя вопрос открытым, можно тем не менее допустить, что Конфуций занимал высокие должности, только ни им, ни его окружением это не воспринималось в обычном буквальном смысле. Примечательно, как в главе 10 «Изречений» изображается поведение первоучителя при княжеском дворе:

Когда князь приказывал ему принять гостей, он как бы и в лице менялся, и ноги у него будто подгибались. Он кланялся по сторонам стоящим вместе с ним сановникам, поднимая к груди сложенные руки, при этом его одежда не собиралась в складки, и спешил вперед, растопырив руки, словно крылья.

Когда же гости уходили, обязательно докладывал:

–Гости уже больше не оглядываются.

Когда входил в дворцовые ворота, казалось, изгибался весь, словно в них не помещался. При остановке не вставал посередине и проходил, не наступая на порог.

Подходя к престолу, он как бы и в лице менялся, и ноги у него будто подгибались, и слов ему, похоже, не хватало.

Вот, подобрав полу, он поднимался в зал, казалось, весь изогнутый, и, затаив дыхание, словно не дышал. Когда же выходил из зала и спускался на одну ступень, его лицо выражало облегчение и он казался удовлетворенным. Спустившись с лестницы, спешил вперед, растопырив руки, словно крылья, и с благоговейным видом возвращался на свое место.

Когда он держал скипетр князя, то, казалось, изгибался весь, словно удержать не мог. Он поднимал его, словно в поклоне, и опускал, как будто собираясь что-то переждать, с трепещущим видом и словно изменившимся лицом он осторожно, как по перекладине, шел мелкими шажками (10.3; 10.4; 10.5).

В этом описании наряду с обилием сравнений, придающих изображаемому достаточно условный характер, часто упоминаются слова «вид», «лицо» и др., подчеркивающие чисто внешние проявления в человеке. Такое сочетание не случайно: оно рождает ощущение чего-то нарочито внешнего, показного и глубоко условного, какой-то игры, представления, исполняемого с одной определенной целью. Все эти ужимки и гримасы Конфуция, та почти маниакальная почтительность, которая в них выражается, не могут не создать впечатления, что перед нами некая пародия, буффонада, передающая в гиперболизированном, доведенном до абсурда виде образ верноподданного. Комический эффект усиливается от благоговейной серьезности учителя, разыгрывающего эти сцены.

«Изречения» не сообщают о реакции окружающих на такое его поведение. Но о ней можно косвенно судить по другим фрагментам. От придворных манер Конфуция, по сути, ничем не отличается его привычка «спрашивать обо всем, что происходит» в Великом храме, вызывающая недоумение и насмешки людей (3.15). Поступки такого рода ставят в тупик и учеников. В «Изречениях» рассказывается о приеме Конфуцием наставника Мяня. Выражая ему особую почтительность, первоучитель всякий раз, при его приближении к той или иной вещи, называет ее вслух и сообщает, кто где сидит. Судя по вопросу ученика, такое общение с «наставником» (он был, видимо, слепым) не было тогда обычным, основатель же конфуцианства на нем решительно настаивает (15.42).

Поведение Конфуция при дворе, внешне нелепое и смешное, было проникнуто весьма глубоким смыслом. Вступление в высокую должность, которая, по обычаям того времени, с учетом его социального статуса ему не полагалась, оборачивалось тем, что он не просто выполнял соответствующие должностные обязанности, а играл новую для себя роль, подчеркивая важность, наряду с княжеским престолом, своего служебного места. В карикатурности манер Конфуция проявлялась необычность обретенного им положения и его упование на будущее. Конфуций утрировал обычное, так как чувствовал свое высшее предназначение.

Таким образом, деятельности Конфуция на высоких должностях свойственна не только определенная практическая политика, но и некоторая условность. Это и не могло быть иначе при политической слабости князя, который его возвышал (ничтожной марионетки в руках временщиков), и критическом отношении к нему знати. Фигура первоучителя производила двойственное впечатление, за странностями поведения проглядывали серьезные политические намерения.

И в конце концов, столкнувшись, с одной стороны, с пренебрежением правителей к своей деятельности, да и к государственным делам вообще, а с другой стороны – с интригами знатных сановников из его окружения, Конфуций, – который так долго и безуспешно стремился поступить на государственную службу и едва лишь наконец-то достиг почти вершины власти в своем княжестве, наведя там за достаточно короткое время поразительный общественный порядок, – разом махнул рукой на все, чего добился, и не только оставил должность, княжеский двор, но вообще ушел из Лу.

Для этого он должен был иметь очень вескую причину, на которую и указывает Сыма Цянь. Она заключается в том, что князь и вельможа, т. е. те, кому первоучитель непосредственно подчинялся, оказались в плену наслаждений и праздности, затмивших в них интересы общества и государства. Такую безнравственность правителей Конфуций, по мнению Сыма Цяня, уже вытерпеть не мог. Но он отнюдь не был категоричен. По свидетельству того же Сыма Цяня, стоило бы только правителям совершить важный жертвенный обряд, который знаменовал бы их возвращение к государственным делам, как Конфуций, вопреки проискам сановников, остался бы на своем посту.

Такова одна из особенностей учения Конфуция. Он ориентировался на происходящее «однажды», т. е. на случай, случайность. Возвращение Поднебесной на путь истинный рассматривалось им как результат «однажды» приложенного человеком усилия (12.1), причем из сопоставления этого тезиса с другими положениями, например с тем, в соответствии с которым одного лишь наличия желания вполне достаточно для достижения идеала (7.30), следует, что установление порядка в мире зависит от прихоти правителя, поскольку именно он объявляется виновником смуты (19.19). В связи с тем, что правитель является «держателем государственной судьбы» (16.2), его воля оказывается тождественной судьбе государства. Более того, если от нее зависит установление порядка, то она связана также с небесной судьбой, которая определяет «прохождение пути» во вселенной. Так, испытанное «однажды», т. е. случайно, желание оборачивается всемирной закономерностью. И поскольку обрести это желание, как и утратить, чрезвычайно легко, каждое мгновение жизни начинает восприниматься как критический момент в установлении мира и спокойствия на земле.

Конфуций считал, что именно по счастливой случайности современные ему правители могут навести надлежащий порядок. В поиске такого рода «случаев» он и находился большую часть своей жизни. Это значит, что его поступление на службу или отказ от нее, посещение того или иного княжества или уход оттуда были случайны, т. е. вызывались случайным наличием или отсутствием у правителей устремленности к идеалу. Появись она снова у князя и вельможи луского княжества, он к ним вполне мог бы вернуться. Это не авантюрность, а результат определенного понимания внешней общественной среды. Что касается самого Конфуция, то испытанные им «однажды» высокие помыслы стали постоянной внутренней доминантой всей его жизни. Состояние кризиса, т. е. тот критический момент, когда человек открывает в себе высокие помыслы, никогда не покидало учителя. В их реализации он видел свое жизненное предназначение, в котором обнаруживался, как выяснится позже, и мистический смысл. Вот что послужило главной побудительной причиной его ухода из Лу.

Так начался третий, самый беспокойный, период в жизни Конфуция. Он продолжался почти четырнадцать лет и знаменовался хождением первоучителя в сообществе с учениками по различным княжествам Древнего Китая. Первоучитель иногда оставался на несколько лет в том или ином княжестве и управлял домами сановников, но затем снова вместе с учениками отправлялся в путь. Он встречался и беседовал с самыми разными людьми, – от юродивого и отшельников до царя. И, как прежде, сталкивался с непониманием и пренебрежением правителей в своем стремлении вновь поступить на государственную службу. Главная особенность этого периода состояла в добровольном принятии Конфуцием лишений, невзгод и даже смертельной опасности, поджидавших его и учеников в то смутное время. Это отмечает Сыма Цянь, резюмируя четырнадцатилетнее хождение первоучителя одной фразой: «Отвергнутый, ушел из Лу; его прогнали из Ци; преследовали в Сун и Вэй; дошел до крайности меж Чэнь и Цай и после возвратился в Лу».

Но, как говорится, чем ночь темней, тем звезды ярче. Испытания, которые переживал тогда Конфуций, лишь способствовали демонстрации его учения и жизненных принципов.

В самых драматичных эпизодах, даже сталкиваясь с реальной угрозой жизни, учитель проявлял стойкость и невозмутимость, считая эти качества непременным атрибутом своего идеала – благородного мужа:

Благородный муж в нужде не отступает; малый человек, терпя нужду, становится распущенным (15.2).

Однажды он так отреагировал на грозившую ему смертельную опасность (в описании Сыма Цяня):

Конфуций, выехав из Цао, прибыл в Сун и там с учениками под огромным деревом совершенствовался в ритуалах. Военачальник Хуань Туй из Сун, желая погубить Конфуция, это дерево обрушил. Конфуций отошел, и ученики сказали:

–Можно было бы идти и побыстрей.

Конфуций им ответил:

–У меня от Неба добродетель. А Хуань Туй? Что может он мне сделать?

Таким образом, Конфуций заявляет, что фактически неуязвим, как бы независим от внешнего мира, так как находится в нравственном родстве с Небом. Здесь нравственная связь приобретает мистический характер. Иначе говоря, перед нами человек, который чувствует себя кандидатом на пост сакрального правителя – Сына Неба.

Источник этого представления вполне понятен. Именно чжоуский царь, имевший титул «Сын Неба», находился в особых мистических отношениях с Небесным Владыкой, причем, будучи рожденным от земных родителей, он не мог, естественно, рассматриваться как его сын в буквальном, физическом смысле. С Небом его связывала наибольшая доза того, что переводится словом «добродетель». («Добродетелью» первоначально считали божественную и нравственную силу, которая обеспечивала процветание и жизненное благополучие. Все люди наделялись ею в зависимости от степени родства с Сыном Неба. Иногда этот термин переводят словом «благодать». Конфуций, придавая добродетели мистическое значение, выдвигает на первый план ее нравственный аспект.)

О том же, по сути, но уже с другой точки зрения Конфуций говорит, подвергнувшись нападению жителей местности Куан, которые ошибочно приняли его за своего давнего обидчика:

Разве после смерти государя Просвещенного тут, во мне, не уцелела просвещенность? Если бы Небо пожелало эту просвещенность погубить, то я не смог бы приобщиться к ней. Но Небеса ее не погубили. А куанцы… Как им со мною справиться? (9.5.)

Легендарный царь Просвещенный жил за много веков до Конфуция, но он как бы не замечает бездны поколений и говорит о нем как о своем ближайшем предшественнике, связь с которым опосредует только Небо.

Конфуций живет образами древних государей, наблюдая за танцевальными пантомимами, изображающими их жизнь; они посещают его во сне, в ночных видениях, а если не снятся, то он усматривает в этом признак своей нравственной деградации:

Как опустился я! Уже давно не снится мне князь Чжоу (7.5).

Эта экзальтация сигнализирует о мистическом чувстве близости древним правителям. Они для Конфуция люди самые близкие, умершие совсем недавно, т. е. как бы занимают место его отца. Это тем более объяснимо, если вспомнить, что он был, видимо, незаконнорожденным и долгое время даже не знал имени своего родителя.

Так возникала своеобразная психологическая ситуация, ставшая в Китае одним из важнейших исторических стереотипов при замене на императорском престоле одного рода на другой. Претендент на звание Сына Неба, пускай бы и достаточно скромного происхождения, должен был притязать не только на теснейшую близость к своему небесному «отцу», получая от него тайные духовные импульсы, но и быть в особых отношениях с другими Сыновьями Неба, которыми в первую очередь являлись идеальные цари древности. Этот образ сакрального конфуцианского правителя явно проглядывает в самом основателе конфуцианства. Однако политическая ситуация складывалась для Конфуция по-прежнему неблагоприятно: государственной власти он так и не обрел. В этих условиях открыто провозглашать себя Сыном Неба и потомком древних царей было бы наглым самозванством. Ведь «Небесный избранник» мог подтвердить свою миссию главным образом путем ее признания со стороны народа и правителя, обязанного добровольно уступить власть.

Таким итогом завершилось многотрудное хождение Конфуция по Древнему Китаю, и начался четвертый, последний период в его жизни, когда он, уже семидесятилетний старик, вернулся наконец в княжество Лу. Как отмечает, и вполне резонно, Сыма Цянь, первоучителя на родине снова оставили без внимания и не привлекали к государственным делам, сам же он тоже перестал к этому стремиться. Последние годы своей жизни Конфуций всецело посвятил упорядочению древнекитайского культурного наследия и его «передаче» ученикам. У Сыма Цяня он предстает также создателем знаменитой летописи княжества Лу «Весна и осень». В современной науке этот факт, как и сообщение историографа о том, что Конфуций сократил каноническое число древнекитайских песен с 3 тыс.[142] до 305, вызывает большое сомнение. Но важно другое: для первоучителя главным тогда стала школа, а школьное обучение формально заключалось в «передаче» древнего духовного наследия; сама же «передача» предполагала определенную интерпретацию передаваемого и неизбежно оборачивалась именно учением Конфуция, т. е. тем новым, что органически вырастало из глубины старого и забытого. Но неудовлетворенность и озабоченность результатами своих трудов не покидали первоучителя и накануне смерти:

Под Небесами нет пути уже давно, никто не в силах следовать за мной.

Подводя столь трагичный для себя итог, Конфуций (умевший сохранять невозмутимость и бесстрастность в самых тяжелых жизненных испытаниях и лишениях) не может сдержать слез. Этот выразительный штрих как бы завершает предсмертный образ учителя, написанный Сыма Цянем с большой теплотой и человечностью.

И через семь дней он скончался.

Конфуцию было семьдесят три года, он умер на шестнадцатом году правления князя Скорбной Памяти в Лу, в шестой луне, в день Цзичоу.

Конфуций перед смертью предстает человеком глубоко скорбящим и разочарованным. То, к чему он чувствовал себя призванным, ему так и не удалось осуществить. Но примечательно, что и на протяжении всей жизни он уже не раз испытывал острое отчаяние. Например, однажды он горестно воскликнул:

Все кончено! Я не встречал того, кто может осудить себя в душе, когда видит, что ошибся (5.27).

Всеобщую бессовестность первоучитель воспринимал как признак полного краха того дела, которому служил. В другой раз он даже ощутил себя погибающим из-за отсутствия чудесных знамений, сигнализировавших, по древнему китайскому поверью, о появлении идеального правителя – мудреца:

Не прилетает благовещий феникс,
Не шлет река предначертаний,
Свершается мой час последний (9.9).

Конфуций не освобождает себя и свой идеал – благородного мужа – от личной ответственности за смуту в обществе. Человек не может считаться совершенным, если остается несовершенным общество, в котором он живет. В этом состоит его изначальная потаенная вина, и она имеет глобальный характер, так как обязывает быть в ответе за все происходящее в мире людей. Чистосердечный приверженец идеала мог рассматривать происходящие с другими людьми беды как смертное наказание, ниспосланное на него самим Небом. Так, после смерти своего любимого ученика Конфуций испытал подлинное отчаяние:

О! Гибну я от Неба! Гибну я от Неба! (11.9)

Таков был один из лейтмотивов жизни первоучителя, явственно прозвучавший непосредственно перед его смертью.

Но значительно чаще он все же находился в другом состоянии духа. Конфуций осознавал себя носителем данной ему Небом добродетели – стремления творить добро и все хорошее людям. Эта добродетельность была для него волей Неба или Небесным повелением, которое совпадало также с предназначением мира. Но тогда в собственных глазах он выступал как судьба космоса и Поднебесной, ставшая его личной судьбой. В этой ипостаси ему как минимум обеспечивались пост правителя и успех в деятельности, основанной на идеальных принципах. В максимальной степени он мог даже рассчитывать на то, что станет государем Поднебесной, – надежда, которая исподволь им руководила и составляла одну из скрытых духовных основ его школы. Но абсолютизм в данном вопросе ему был совершенно чужд. Если в предшествующую эпоху на прямой контакт с Небом имел право только государь – Сын Неба, то Конфуций, по сути, расширял небесную семью, вводя в нее тех, кто мог считаться благородным мужем исключительно по своим достоинствам. Тут все зависело не только от данного Небом, но и от самого человека. По взглядам первоучителя, люди находились во власти Небесной судьбы и не могли ее изменить, но это не делало их рабами судьбы, ибо судьба, необходимость парадоксально совпадала в учении Конфуция со свободой человека.

Вопрос о человеческой свободе прямо ставится в его сравнениях, взятых из области земляных работ:

К примеру, если, насыпая холм, я останавливаюсь, хотя мне надо еще высыпать последнюю плетушку, чтобы завершить работу, то эта остановка зависит от меня. Или, к примеру, если, ровняя землю, я высыпаю сначала лишь одну плетушку, то это будет продвижение вперед, которое зависит от меня (9.19).

При сопоставлении этих слов с его высказыванием о любимом ученике, никогда не занимавшемся земляными работами:

Я видел, как вперед он продвигался, но никогда не видел, чтобы останавливался (9.21) –

станет очевидным глубоко иносказательный характер приведенных им примеров, символизирующих жизненный путь, судьбу человека. Первоучитель не утверждает здесь, что от людей зависит выполнение какого-то дела целиком, ибо оно может быть выше их сил. Но от человека зависит сам процесс его осуществления. Судьба как «путь» (тождественный истине) есть движение, и если достижение определенного конечного пункта может быть кое-кому не под силу, то продвижение по пути доступно каждому. Выполнение человеком своей природной предназначенности находится в рамках его субъективных возможностей и желаний. Первоучитель не утверждает, конечно, абсолютной свободы выбора, т. е. не наделяет людей способностью переменить свою судьбу, избрать другую. Однако и не лишает их совсем свободы выбора, только выбор этот предстает достаточно своеобразным. Он заключается не в перемене судьбы, неизбежной для каждого человека, а в принятии решения по поводу участия в осуществлении собственной судьбы. Перед человеком стоит выбор: либо «продвинуться вперед» – сознательно пойти навстречу судьбе, либо «остановиться», т. е. отказаться от личного участия в ее осуществлении. Эта свобода выбора дается не каждому, ибо для того, чтобы сознательно включиться в осуществление предначертанного, требуется «знание небесной судьбы», которым Конфуций наделяет лишь благородного мужа, а все остальные таким знанием не обладают. Сам первоучитель познал ее лишь в пятидесятилетием возрасте. Благородный муж сознательно идет навстречу своей судьбе и становится ее подлинным хозяином, так как в силах человека вообще быть хозяином собственной судьбы:

Можно с полководцем разлучить солдат.
Но нельзя стремлений у простых людей отнять

(9.26).

В этом контексте и воспринимается несколько загадочный афоризм Конфуция:

Благородный муж не инструмент (2.12),

т. е. не им управляют, не его делают «инструментом», а он сам распоряжается всем, в том числе самым главным – своей жизнью, судьбой. Прочие люди – лишь слепые орудия судьбы. Благородный муж – «великий человек», возвышающийся до уровня судьбы, и его судьба – это «путь», который становится «великим» благодаря активности самого человека:

Человек способен сделать путь великим,
Но великим человека делает не путь (15.29).

Эти слова Конфуция можно считать девизом открытой им эпохи.

Понятие «великого пути» – судьбы «великого человека» органически соединяется у первоучителя с представлением о смутном времени, которое выявляет отличие благородного мужа от остальных людей:

Становится известно, как стойки сосна и кипарис,
Лишь с наступлением холодного сезона (9.28).

Конфуций отмечает, что пути «под Небесами нет уже давно», и он ставит своей целью добиться «перемены», усматривая в ней главное содержание того безвременья, в котором ему приходится жить. «Перемена» видится ему в переходе от смуты к порядку, в результате чего неизбежен конфликт между тенденцией к беспорядку – признаком внешнего мира, и тенденцией к порядку, предстающей как субъективно ощущаемая в качестве свободной воля человека и его судьба.

Внутренняя свобода, которая в то же время есть необходимость, толкает благородного мужа на действие независимо от того, какой будет результат, и даже вопреки явным признакам обреченности задуманного дела. Красноречива характеристика, данная Конфуцию человеком, названным в «Изречениях» привратником:

Не тот ли это, кто продолжает делать то, в чем, как он знает, ему не достичь успеха? (14.38)

В одном из тяжелейших испытаний, описанных Сыма Цянем, когда ученики начали роптать, не вынеся постоянных угроз врагов и голода, Конфуций, сохранявший полную невозмутимость, предложил им своего рода «экзамен» на преданность идеалу, задавая каждому один и тот же вопрос:

Почему мы здесь? Мы выбрали неверный путь?

И только его лучший ученик, отвечавший последним, сказал то, что пришлось учителю по душе:

Ваш путь весьма велик, поэтому никто под Небесами его принять не в силах. Пусть так, но Вы его проводите, распространяете. Какая ж в том беда, что его не принимают?! Ведь лишь когда не принимают, и появляется благородный муж!

Этой концепции героизма Конфуций следовал сам, стараясь на личном примере убедить в ее судьбоносном значении своих учеников и последователей.

Таким образом, Конфуций утверждает свободу воли, активность жизненной позиции человека, сознающего обреченность того дела, за которое он борется. Добровольная устремленность навстречу своему суровому финалу придает личности первоучителя трагический характер. «Великий путь» благородного мужа оказывается не чем иным, как обреченностью в свободе.

Этим объясняются духовные метания Конфуция между крайностями уверенности и отчаяния. Невозмутимость и скорбь составляют две стороны одной медали, имя которой – трагический героизм. Чувство горечи не умаляет в Конфуции мужества и геройства, а, напротив, даже усиливает их. Это чувство, вызванное такими причинами, как смерть любимого ученика, отсутствие совести у современников и т. п., относится к внутренней нравственной сфере и служит своеобразным катарсисом, очищением перед очередным подвигом. Человек обнаруживает, что по-прежнему несовершенен, и, предаваясь учению, действует с новой силой. Конфуций не случайно с такой страстностью всю жизнь «любил учиться», находя в этом свое главное отличие от остальных людей. Но его предсмертная скорбь кажется безысходной: ни к каким новым героическим попыткам она уже не могла привести «зачахшего мудреца».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Каждая глава «Изречений» называется по ее первым словам, в данном случае в оригинале это слово «Учиться…».

Вернуться

2

Стереотипной формулой«Учитель сказал (говорил)» открываются в «Изречениях» слова Конфуция.

Вернуться

3

Учитель Ю – ученик Конфуция Ю Жо. В «Изречениях» только ему и еще одному ученику Конфуция Цзэн Шэню (см. 1.4) присвоено почетное прозвание «Учитель», все остальные ученики обычно называются по своему второму имени, которое давалось в Древнем Китае в знак уважения при достижении совершеннолетия – 20 лет.

Вернуться

4

Цзыся – второе имя ученика Конфуция Бу Шана.

Вернуться

5

Цзыцинь – современник Конфуция Чэнь Кан, который, по мнению некоторых комментаторов, был его учеником. Цзыгун – второе имя ученика Конфуция Дуаньму Цы.

Вернуться

6

Песни – так называется в «Изречениях» свод древнекитайской поэзии Ши цзин («Книга песен»).

Вернуться

7

Благостный из Старших (Мэн Ицзы) – сановник, принадлежавший к одному из трех наиболее влиятельных семейств знати княжества Лу; ему был посмертно присвоен титул «Благостного». Ниже: Фань Чи – ученик Конфуция Фань Сюй.

Вернуться

8

Воинственный из Старших (Мэн Убо) – сын сановника Благостного из Старших; «Воинственный» – его посмертный титул.

Вернуться

9

Цзыю – второе имя ученика Конфуция Янь Яня.

Вернуться

10

Хуэй – имя любимого ученика Конфуция Янь Хуэя (Янь Цзыюаня, Янь Юаня).

Вернуться

11

Другой вариант перевода: Браться за дело не с того конца – Значит наносить лишь вред.

Вернуться

12

Ю – имя ученика Конфуция Чжун Ю, который в «Изречениях» часто называется по своему второму имени – Цзылу (или Цзи Лу).

Вернуться

13

Цзычжан – второе имя ученика Конфуция Чжуаньсунь Ши.

Вернуться

14

Князь Скорбной Памяти (Айгун) правил в княжестве Лу в 494–466 гг. до н. э.; «Скорбная Память» – его посмертный титул.

Вернуться

15

Благодетельный из Младших (Цзи Канцзы) – глава семейства Младших, одного из трех могущественных родов княжества Лу; в период правления князя Скорбной Памяти Благодетельный был фактическим правителем княжества; титул «Благодетельного» получил посмертно.

Вернуться

16

Книга (другой перевод «Предания») – свод записей речей, клятв и приказов древних царей и их советников, известный позднее под названием конфуцианского канона Шу цзин.

Вернуться

17

Имеются в виду легендарные китайские династииСя, Инь и наследовавшая им Чжоу, в период правления которой жил Конфуций.

Вернуться

18

По древнему ритуалу, только при дворе Сына Неба мог исполняться танец, в котором актеры выступали бы восемью рядами. Семейство Младших имело право лишь на четыре ряда танцоров.

Вернуться

19

Три семейства – Старшие, Средние и Младшие, делившие между собой власть в княжестве Лу; уборка жертвенной утвари под звуки гимна «Лад» была прерогативой Сына Неба. В этом фрагменте Конфуций приводит две строки из «Книги песен».

Вернуться

20

Линь Фан (Цю) – один из собеседников Конфуция, уроженец княжества Лу.

Вернуться

21

В Древнем Китае был широко распространен культ гор; Сын Неба и князья могли приносить жертвы «знаменитым горам», к которым относилась и гора Великая (Тайшань); семейство Младших такой привилегией не обладало.Жань Ю – ученик Конфуция Жань Цю, по второму имени – Цзыю; был в это время слугой дома Младших.

Вернуться

22

Цзыся приводит в данном случае цитату из «Книги песен», хотя последней строки в современном тексте этого песенного свода нет.

Вернуться

23

В уделах Ци и Сун правили потомки соответственно династий Ся и Инь.

Вернуться

24

Вансунь Цзя был советником князя Чудотворного из удела Вэй. Приводимое им высказывание, по всей вероятности, служило в то время пословицей. Юго-западный угол в доме и связанный с ним дух были наиболее почитаемыми; под очагом подразумевается дух очага.

Вернуться

25

Великий храм был посвящен князю Чжоу, первому правителю удела Лу, предку луских князей; цзоусцем здесь назван отец Конфуция, служивший в селении Цзоу, где, по преданию, и родился Конфуций.

Вернуться

26

Согласно древнему обычаю, князья получали от Сына Неба календарь на следующий год с указанием первых чисел месяцев. Они хранили этот календарь в своих храмах предков и отмечали наступление первого числа каждого месяца принесением в жертву барана. В эпоху Конфуция данный обряд выполнялся не полностью и формально, поэтому Цзыгун и предложил отменить жертвоприношение.

Вернуться

27

Князь Твердый (Дингун) правил в Лу в 509–495 гг. до н. э.

Вернуться

28

«Крики чаек» – название песни, открывающей «Книгу песен».

Вернуться

29

Цзай Во – ученик Конфуция Цзай Юй; здесь в соответствии с одной из комментаторских традиций речь идет об алтаре, где приносились жертвы духу земли, который изображался в виде дощечки, сделанной из различных пород дерева. По другой версии, в данном случае имеются в виду деревья, составлявшие культовую рощу вблизи Алтаря Земли.

Вернуться

30

Гуань Чжун – известный реформатор Древнего Китая, живший в VII в. до н. э. Слова «Три возврата» получают в комментаторской традиции самое разное истолкование. По одной из версий, они означают право брать в жены женщин из трех родов, которым обладали только государи; по мнению других исследователей «Изречений», и среди них известного конфуцианского философа Чжу Си (XII в.), так называлась башня с тремя входами; согласно еще одной версии, эти слова относятся к налогу на продаваемый товар. Данный перевод опирается на вторую версию.

Вернуться

31

Музыка «Весенняя» (Шао), по преданию, создана во времена мифического государя Шуня, когда цари добровольно уступали власть своим достойным преемникам из других родов; музыка «Воинственная» относилась к эпохе легендарного царя Воинственного (Увана), который насильно отнял престол у недостойного правителя династии Инь (XI в. до н. э.).

Вернуться

32

Гунье Чан – ученик Конфуция.

Вернуться

33

Нань Жун – ученик Конфуция Наньгун Ко.

Вернуться

34

Цзыцзянь – второе имя ученика Конфуция Ми Буци.

Вернуться

35

Юн – имя ученика Конфуция Жань Юна (Жань Чжунгуна).

Вернуться

36

Цидяо Кай – ученик Конфуция.

Вернуться

37

Чи – имя ученика Конфуция Гунси Хуа.

Вернуться

38

Шэнь Чэн – ученик Конфуция, живший в Лу.

Вернуться

39

Кун Просвещенный (Кун Вэньцзы) – сановник княжества Вэй.

Вернуться

40

Цзычань – второе имя вельможи княжества Чжэн Гун Суньцяо, старшего современника Конфуция.

Вернуться

41

Янь Пинчжун – сановник княжества Ци.

Вернуться

42

Цзан Просвещенный – сановник княжества Лу. По одной из старинных комментаторских версий, Конфуций отказывается отнести Цзана к людям знающим и просвещенным за нарушение им ритуала, в соответствии с которым его положение не позволяло ему держать такую большую черепаху (а черепахи в Древнем Китае были животными почитаемыми и использовались для гадания) в столь роскошной обстановке.

Вернуться

43

Цзывэнь занимал пост министра в царстве Чу. Ниже: Чэнь Просвещенный (Чэнь Вэньцзы) – сановник княжества Ци по имени Сюйу.

Вернуться

44

Цзи Просвещенный – сановник княжества Лу, умерший незадолго до рождения Конфуция.

Вернуться

45

Нин Воинственный – сановник княжества Вэй, которого высоко ценил Конфуций.

Вернуться

46

Старший Ровный (Бо И) и Младший Равный (Шу Ци) – два брата-царевича, которые, после смерти своего отца, уступая друг другу, отказались от престола; впоследствии они уморили себя голодом из протеста против насильственного свержения последнего государя династии Инь царем Воинственным (XI в. до н. э.).

Вернуться

47

Вэйшэн Гао – уроженец княжества Лу.

Вернуться

48

Цзо Цюмин – лусец, главный летописец княжества Лу; по преданию, им был составлен знаменитый комментарий к первой древнекитайской летописи «Весна и осень» (Чуньцу).

Вернуться

49

В Древнем Китае обращенность лицом к югу символизировала положение правителя.Учитель Тутовник Старший (Цзы Сан Боцзы) – лицо легендарное, о котором имеются скудные и не совсем достоверные сведения; в комментариях он характеризуется как отшельник, живший под стать зверям «без одежды и шапки».

Вернуться

50

Цзыхуа – второе имя ученика Конфуция Гунси Чи. Учитель Жань – ученик Конфуция Жань Цю.

Вернуться

51

Юань Сы – ученик Конфуция Юань Сянь.

Вернуться

52

Боню – второе имя ученика Конфуция Жань Гэна.

Вернуться

53

Мэн Чжифань – сановник княжества Лу.

Вернуться

54

Чжао – принц княжества Сун; жрец Чжу То – сановник княжества Вэй.

Вернуться

55

Ко времени Конфуция традиционная четырехгранная форма винных кубков была заменена круглой.

Вернуться

56

Наньцзы – жена князя Чудотворного (Лингуна) из княжества Вэй, имевшая репутацию развратной женщины.

Вернуться

57

По преданию, внук Конфуция Цзысы написал книгу, назвав ее по имени этой добродетели «Незыблемая середина»; еще в древности она составила одну из глав конфуцианского канона «Записи о ритуале», а в XII в. была включена в каноническое «Четверокнижие» наряду с «Изречениями», «Мэнцзы» (записью учения крупнейшего последователя Конфуция философа IV – III вв. до н. э. Мэнцзы) и другой главой «Записей о ритуале» – «Великое учение».

Вернуться

58

Яо и Шунь – мифические государи, образцы для подражания у конфуцианцев.

Вернуться

59

ОЛаопыне приводятся противоречивые сведения и ничего не известно достоверно.

Вернуться

60

Князь Чжоу (Чжоугун) – сын царя Просвещенного и брат царя Воинственного, легендарный советник и правитель, один из самых почитаемых Конфуцием мудрецов древности.

Вернуться

61

Вэйский правитель – князь Выдающийся (Чугун) из удела Вэй, внук князя Чудотворного и сын его старшего сына, наследника престола Куай Куя, который был изгнан из удела Вэй еще при жизни князя Чудотворного – отца. После смерти Чудотворного правителем удела стал Выдающийся, оказавший впоследствии вооруженное сопротивление своему отцу Куай Кую, когда того попыталось вернуть в Вэй княжество Цзинь.

Вернуться

62

«Перемены» – древнейшая часть гадательной «Книги Перемен» (И-цзин), впоследствии ставшей одним из конфуцианских канонов.

Вернуться

63

Князь Шэ – правитель местности Шэ в южном царстве Чу.

Вернуться

64

Хуань Туй, военачальник княжества Сун, пытался убить Конфуция (подробно этот эпизод описан Сыма Цянем в «Старинном роде Конфуция», см. раздел «Диалог сквозь века»).

Вернуться

65

Хусян – название местности в Древнем Китае.

Вернуться

66

ОСыбае из Чэнь ничего достоверного не известно. Ниже: Князь Блестящий (Чжаогун) – правил в уделе Лу в 541–509 гг. до н. э. Ума Ци – ученик Конфуция Ума Ши. В данном случае князь Блестящий не только нарушил ритуальное правило, запрещавшее брать в жены девушек одной с будущим мужем фамилии, но и попытался скрыть это обстоятельство, заменив в имени жены фамильный знак на слово «Первая».

Вернуться

67

Общий смысл легенды оВеликом Первенце (Тай Бо) сводится к тому, что он, следуя воле своего родителя, уступил право наследования власти, принадлежавшее ему как старшему сыну в семье, своему младшему брату, отцу будущего основателя династии Чжоу царя Воинственного.

Вернуться

68

Почтительный из Старших (Мэн Цзинцзы) – сановник княжества Лу из семейства Старших.

Вернуться

69

Ли – китайская мера длины, равная в древности примерно 0,516 км.

Вернуться

70

Мастер Чжи – старший музыкант княжества Лу.

Вернуться

71

В древних мифах и легендах Юй предстает основателем династии Ся, обуздавшим воды потопа.

Вернуться

72

Здесь упоминается эпизод из биографии Конфуция, когда его хотели уничтожить жители местности Куан, спутавшие его с одним из своих давних притеснителей.

Вернуться

73

Об этом кравчем ничего не известно.

Вернуться

74

По версии одного из комментариев,Лао был учеником Конфуция.

Вернуться

75

По древнекитайским преданиям, только во время правления идеальных государей могут прилетать благовещие птицы и на поверхности рек появляться различные символические знаки и письмена.

Вернуться

76

Здесь цитируются две строки из «Книги песен».

Вернуться

77

В этом фрагменте цитируются строки из неизвестной древней песни, которой нет в современном тексте «Книги песен».

Вернуться

78

Другой вариант перевода этого высказывания: –Кто прежде, чем идти служить, изучает ритуал и музыку, относится к простому неотесанному люду; а те, кто изучают ритуал и музыку лишь после поступления на службу, – это дети знати, благородные мужи. Если придется выбирать, я предпочту того, кто прежде учится.

Вернуться

79

Между княжествами Чэнь и Цай Конфуцию с учениками пришлось выдержать блокаду и испытать лишения.

Вернуться

80

Стихи о «скипетре из белой яшмы» указывают на песню-поучение правителю из «Книги песен», где есть такие строки:

Пятно на белом нефрите
Еще можно затереть.
Пятно же в слове
Невозможно вытравить.

Вернуться

81

Ли – имя сына Конфуция Боюя.

Вернуться

82

Минь Цзы – ученик Конфуция Минь Цзыцзянь.

Вернуться

83

Будучи неизменным «спутником» бесед Конфуция с учениками, сопровождая исполнение песен и гимнов, гусли рассматривались как атрибут ученичества и указывали на определенный тип отношений «Учитель – ученик».

Вернуться

84

Чай – ученик Конфуция Гао Чай.

Вернуться

85

Цзылу служил в то время дому Младших.

Вернуться

86

Цзэн Си – отец ученика Конфуция Цзэн Шэня; сам тоже был его учеником. Ниже: алтарь Дождя представлял собой холм с жертвенником и рощей, где совершались во время засухи моления о дожде.

Вернуться

87

Сыма Ню – ученик Конфуция Сыма Гэн.

Вернуться

88

Цзи Совершенный (Цзи Цзычэн) – сановник княжества Вэй.

Вернуться

89

Фрагмент завершается цитатой из «Книги песен».

Вернуться

90

Князь Великий (Цзингун) правил в уделе Ци в 547–490 гг. до н. э.

Вернуться

91

Тан – легендарный основатель династии Шан-Инь (XVI в. до н. э.). Гао Яо – известен как помощник Шуня, а И Инь – Тана.

Вернуться

92

Первыми правителями этих княжеств были родные братья.

Вернуться

93

В этом фрагменте цитируются две строки из «Книги Перемен».

Вернуться

94

Сянь – ученик Конфуция Юань Сянь.

Вернуться

95

Наньгун Ко – ученик Конфуция Нань Жун. Ниже: И – герой древнекитайских мифов, искусный стрелок из лука, Ао – мифический персонаж, Цзи – один из мифических предков-государей.

Вернуться

96

Би Чэнь – сановник княжества Чжэн; другие указанные здесь лица тоже служили в этом княжестве под руководством мудрого советника Цзычаня.

Вернуться

97

Цзыси был родственником Цзычаня и его предшественником в управлении княжеством Чжэн. Ниже: Бо являлся сановником княжества Ци, где служил Гуань Чжун.

Вернуться

98

Мэн Гунчо – сановник княжества Лу.

Вернуться

99

Цзан Воинственный Второй (Цзан Учжун) – сановник княжества Лу, отличавшийся особым умом и прозорливостью. Ниже: Чжуанцзы из Бяня – уроженец Лу, известный своими смелыми поступками.

Вернуться

100

Гуншу Просвещенный (Гуншу Вэньцзы) – сановник княжества Вэй; Гунмин Цзя – житель этого же княжества.

Вернуться

101

Князь Просвещенный (Вэньгун) правил в уделе Цзинь в 636–628 гг. до н. э. Ниже: князь Столп (Хуаньгун) был правителем удела Ци в 685–642 гг. до н. э.

Вернуться

102

Гуань Чжун, служивший принцу Цзю, после его гибели должен был в соответствии с древним обычаем тоже покончить с собой.

Вернуться

103

Князь Чудотворный (Лингун) правил в Вэй в 534–492 гг. до н. э.

Вернуться

104

Князь Простой (Цзяньгун) правил в княжестве Ци в 484–481 гг. до н. э.

Вернуться

105

Цюй Боюй – сановник княжества Вэй, у которого во время своего пребывания в этом княжестве жил Конфуций.

Вернуться

106

Вэйшэн Му – отшельник из княжества Лу.

Вернуться

107

Сыма Цянь относилГунбо Ляо к числу учеников Конфуция. Ниже: Младший Сунь – глава семейства Младших, фактический правитель княжества Лу в то время. Цзыфу Великий (Цзыфу Цзинбо) – сановник княжества Лу.

Вернуться

108

Предок Возвышенный – царь Удин (XIII в. до н. э.) династии Шан-Инь.

Вернуться

109

Юань Жан – знакомый и, видимо, оппонент Конфуция.

Вернуться

110

Хронист Юй – сановник княжества Вэй.

Вернуться

111

Мелодии княжества Чжэн считались в древности слишком страстными.

Вернуться

112

Цзан Просвещенный Второй (Цзан Вэньчжун) – сановник княжества Лу. Ниже: Милостивый из Люся – лусец, имевший репутацию мудрого и добродетельного человека; «Милостивый» – его посмертное прозвище.

Вернуться

113

Другой вариант перевода: –Владеющий конем дает его другим поездить. Я еще могу вспомнить то, что пропущено хронистами и не дошло, увы, до наших дней.

Вернуться

114

В древних китайских княжествах музыкантами были, как правило, слепцы.

Вернуться

115

Чжоу Жэнь – древний хронист. Ниже: Би – родовое владение семейства Младших.

Вернуться

116

Князь Великий (Цзингун) правил в Ци в 547–489 гг. до н. э.

Вернуться

117

Чэнь Кан – Чень Цзыцинь.

Вернуться

118

Ян Хо был подданным семейства Младших и на какое-то время фактически узурпировал власть в княжестве Лу, но впоследствии потерпел поражение и бежал.

Вернуться

119

Гуншань Строптивый служил управляющим дома Младших.

Вернуться

120

Би Си служил одному из сановников в княжестве Цзинь и управлял там местностью Чжунмоу.

Вернуться

121

«Чжоунань» и «Шаонань» – названия разделов в «Книге песен».

Вернуться

122

Фиолетовый цвет, излюбленный правителями того времени, Конфуций считал сложным, смешанным, нечистым и противопоставлял ему красный как основной и чистый, который в своей изначальной простоте представал образцово-древним. Древние китайцы связывали красный цвет с Югом, а в фиолетовом видели смесь красного с черным – цветом Севера.

Вернуться

123

Жу Бэй – житель княжества Лу.

Вернуться

124

Здесь под сменой огня имеется в виду полный годовой цикл смены пород деревьев, которые использовались для зажигания огня путем трения и выбирались в строгом соответствии с сезоном.

Вернуться

125

В этом фрагменте речь идет о близких родственниках последнего государя династии Инь, царя Чжоу, протестовавших против его деспотического правления;владетель Вэй был единоутробным братом Чжоу, а владетели Цзи и Бигань – его дядьями.

Вернуться

126

О Юйчжуне, Ии, Чжу Чжане и Шао Ляне сведения скудны и недостаточно достоверны.

Вернуться

127

Вторая трапеза и т. д. – в Древнем Китае при каждом приеме пищи Сыном Неба и князьями исполнялась определенная музыка и ее исполнители именовались соответственно каждой трапезе.

Вернуться

128

В этом фрагменте приводится наставление князя Чжоу (Чжо-угуна) своему сыну.

Вернуться

129

Об этих лицах нет достоверных сведений.

Вернуться

130

Янь Ю – так назван здесь Цзыю.

Вернуться

131

Здесь и в следующем фрагментеЧжаном назван ученик Конфуция Цзычжан.

Вернуться

132

Строгий из Старших (Мэн Чжуанцзы) – сановник княжества Лу.

Вернуться

133

В комментариях отмечается, чтоЯн Фу был учеником Конфуция.

Вернуться

134

ОГунсунь Чао в источниках приводятся противоречивые сведения, Чжунни – второе имя Конфуция.

Вернуться

135

Третий Воинственный из Средних Суней (Шусунь Ушу) – сановник княжества Лу.

Вернуться

136

По древним источникам, речь Тана, основателя династии Шан-Инь, была произнесена им после его победы над Цзе, последним правителем династии Ся, во время страшной засухи и представляет собой моление о дожде. Ниже: прямая речь, заключенная в кавычки, принадлежит, по некоторым комментариям, царю Воинственному, а высказывания, следующие далее до конца фрагмента, многие комментаторы приписывают Конфуцию.

Вернуться

137

ИменаПросвещенный, Воинственный, а также упоминаемые ниже Мирный, Чудотворный, Великий, Блестящий, Твердый, Столп, Благодетельный, Скорбная Память и др. – это официальные посмертные титулы царей и знати, носившие в большинстве случаев сугубо условный характер.

Вернуться

138

Младшие (Цзи), вопреки названию, были в то время главным после княжеского аристократическим родом княжества Лу.

Вернуться

139

Связка вяленого мяса считалась в Китае одним из самых скромных подарков, преподносившихся при нанесении первого визита.

Вернуться

140

По Конфуцию, бездеятельность правителя – результат установленного им естественного порядка. Все идет как надо само собой, поэтому правителю ничего не остается делать. Именно за это прежде всего хвалит первоучитель мифических царей Шуня и Юя (см. 8.18; 15.5).

Вернуться

141

Человеческая природа – это то, что обще всем людям:Природа каждого с другим сближает… (17.2)

Вернуться

142

3 тыс. песен – условное собирательное число, указывающее на значительную роль в китайской архаике народной поэзии, которая, однако, за редким исключением сохранилась до сих пор только в составе «Книги песен».

Вернуться