Гений романтизма: 220 лет Александру Дюма
Составитель Андрей Ложкин

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Уважаемые читатели!

С радостью представляем вам сборник современных произведений, посвященный 220-летию знаменитого французского писателя Александра Дюма. Мы не могли обойти вниманием такую важную литературную дату хотя бы потому, что автор более 500 томов уникальных произведений самых разнообразных жанров на протяжении долгих лет грезил о России и 15 июня 1858 года выехал-таки на поезде из Парижа, чтобы через несколько дней на корабле прибыть в Кронштадт и Петербург. Девять месяцев длилось путешествие Александра Дюма по «загадочной Московии». Он проехал всю центральную Россию от Санкт-Петербурга, Москвы и Нижнего Новгорода до Дербента, Баку и Тифлиса. Особенно сильное впечатление произвел на писателя Петербург. Потрясенный белыми ночами, он написал: «Я не видел ничего подобного ночам Петербурга. Да, стихи Пушкина прекрасны, но все же это – поэзия человека, а петербургские ночи – это поэзия Божества». Этот спецвыпуск альманаха – наша дань великому французу, чьи произведения в восьмидесятых годах прошлого столетия печатались в России примерно по 4 миллиона экземпляров в месяц.

Для многих поколений Дюма был олицетворением литературного гения, известного безграничным воображением и невероятной способностью создавать незабываемых персонажей и захватывающие сюжеты. Блестяще умея обрисовать целостную картину времени, о котором пишет, Дюма погружает нас в эпоху рыцарства и турниров, прекрасных дам и смелых мужчин, эпоху, в которую честь ценится прежде всего.

В этом сборнике вы найдете истории, которые не только продолжают традиции Дюма, но и демонстрируют, как его наследие продолжает жить и вдохновлять современных авторов.

Приглашаем вас отправиться в увлекательное путешествие через время и пространство с этими захватывающими историями, которые подарят незабываемые моменты приключений, романтики и драмы.

Арина Камбарова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Борис Алексеев

Москвич. Член Союза писателей России (Московская городская организация).

Лауреат Литературной премии им. Гиляровского и серебряный лауреат Международной литературной премии «Золотое перо Руси – 2016».

Дипломант литературной премии Союза писателей России «Серебряный крест» за 2018 г.

Дипломант литературного конкурса Союза писателей России «Лучшая книга года» за 2016–2018 гг.

Дипломант Национальной литературной премии им. В. Распутина за 2019 г. (шорт-лист).

В 2020 г. присвоено почетное звание «Заслуженный писатель МГО Союза писателей России», также награжден медалью МГО СПР «За мастерство и подвижничество во благо русской литературы».

Награжден двумя орденами Русской Православной Церкви.

Классное собрание

То, что произошло позавчера днем в школе дураков, не рассказать нельзя. Зря улыбаетесь. По-вашему, где дураки – там дурь и запредельная хохма? Вовсе нет. Дурак такой же человек, как тот, кто дураком себя не считает. Единственная, пожалуй, разница между ними в том, что у дурака нет задних мыслей. Вот и всё.

Как литератор, общающийся с миром в категории нон-фикшн, поясню: все, что будет сказано далее, – чистая правда. Та самая правда, о которой еще Бродский сладко пропел без музыки:

Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.

Поэтому не станем ерничать над предложенной темой – школа дураков, экая невидаль! – но задумаемся, так ли она никакосова и нерентабельна с точки зрения высших человеческих ценностей.

* * *

Классное собрание в восьмом «Б» было, что называется, в разгаре. Второй час дети обсуждали предложенный советом учителей новый порядок занятий. Скажу по секрету, завуч Екатерина Олеговна сверстала школьное расписание еще неделю назад, но директор школы Петр Алексеевич постановил: обсуждать учебное новшество непременно на классных собраниях. «Задача школы, – говорил он на летучках и оперативках, – вовлекать наших особистов (так он называл детей с особой психикой) в реальную диалектику жизни. И если предложенная детям демократия – не более чем театральная постановка, что же тут плохого? Во-первых, детишки у нас дефективные и потому доверчивые ко всякому слову, а во-вторых, мы ходим в театр не за тем, чтобы примерить на себя чужую жизнь. Вот еще! Развлечься, провести время с пользой – всё. И будьте любезны!»

Собрание подходило к концу. Мария Абрамовна, классная руководительница восьмого «Б», словчила на пять с плюсом, перенаправив поток детских предложений в нужное, утвержденное Петром Алексеевичем русло. Вдруг распахнулась входная дверь, и в класс вбежали четыре человека в камуфляжной форме и с черными повязками на лицах. В руках они держали короткоствольные автоматы Калашникова.

– Школа захвачена. Всем оставаться на местах, руки за головы! – рыкнул один из ворвавшихся в класс разбойников.

Рыкнувший был до того мал и плюгав, что у детей скользнули по лицам ехидные усмешки. Ведь многие из них к пятнадцати годам были гораздо выше ростом, чем этот сморчок с автоматом. И пусть читателя не удивляют детские усмешки. Дети не испугались разбойников! Поврежденная психика оказалась свободна от страха. Чтобы бояться, надо уметь отличать добро от зла, но дети, которых собрала под крыло эта особенная школа, смотрели на мир как на источник радости и счастья. Их «дурацкие» мозги не были запрограммированы на потерю или возможную боль. Поэтому, когда разбойники потребовали от них повиновения, дети решили, что им предложена новая, неизвестная прежде игра, а направленные на них автоматы приняли за атрибут увлекательного действа. Ребята позабыли про расписание и стали наперебой проявлять себя, стараясь заслужить внимание и любовь забавных руководителей игры.

За третьей партой в левом крайнем ряду сидела Танечка Голикова. Каждый день после уроков Таня отправлялась с мамой в музыкальное училище. Скрипку она брала с собой в школу вместе с портфелем и во время занятий прятала под партой. Танечка поднялась, раскрыла футляр, поднастроила пару струн и, счастливо улыбаясь, заиграла этюд Шопена.

Главарь бандитов, да-да, тот самый коротышка-мерзавец, подскочил к девочке, вырвал из рук инструмент и разбил его об угол парты.

– Получила, гадина?! – заорал он в тряпку. – Будешь тут мусолиться!

Бандиты одобрительно хохотнули. Танечка подняла с пола разбитую скрипичную деку и… продолжая улыбаться, сказала:

– Это теперь ваше! Берите. – Она протянула мертвый инструмент главарю. – Я попрошу, и мама купит мне новую.

– Глохни, дура! – вспенился главарь.

Послышалось…

В свежих ранах крупинки соли.
Ночью снятся колосья ржи.
Никогда не боялась боли —
Только лжи…

Верочка Голикова, самая высокая девочка в классе (она сидела в среднем ряду, за последней партой), поднялась и, перехватив улыбку Тани, стала читать свое любимое стихотворение Веры Полозковой. Она читала, смотрела бандитам в глаза и как бы говорила самой себе: «Солдатикам трудно, они герои!» Думала и одновременно читала…

– Харе!

Главарь понесся к дальним партам. Подскочив к Верочке, он снова заорал:

– Харе!

Дети с поврежденной психикой мало общаются со своими сверстниками во дворах, поэтому мат, ставший в последние годы российским всевозрастным обиходом, им чужд и малопонятен. Слова главаря не произвели на девочку тягостного действия. Напротив, она подумала еще твёрже: «Как же этому солдатику плохо, на нем лица нет!»

На другом конце среднего ряда поднялся Виталик, хрупкий воспитанный мальчик, и предложил бандитам, стоявшим у классной доски, бутерброды:

– Пожалуйста!..

Каждый день бабушка Арина, собирая любимого внучка в школу, запихивала в ранец огромное количество бутербродов.

– Ба-а, з-зачем с-столько? – бубнил Виталик. – Я-аже поп-пачкаюсь!

– А я в пакетик положила, – щебетала бабушка Арина, – не съешь – раздай, другие съедят, спасибо скажут.

Разбойники переглянулись, зыркнули на главаря и приняли у Виталика бутерброды.

– Вы че, пацаны?! – заорал главарь.

Оттолкнув Верочку, он помчался к доске, на бегу протянул руку и хотел вырвать бутерброд у ближайшего подельника, но тот сблокировал его плюгавую ручонку и в свою очередь рявкнул:

– Да пошел ты! Жрать хочу!

Класс впал в недоумение. Однако уже на второй секунде слово «жрать» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Дети принялись извлекать из ранцев бутерброды, яблоки, термосы с компотом, пирожки и, повскакав с мест, наперебой угощать бандитов. При этом они смеялись и торжествовали, когда те, ухмыляясь, принимали дары и отправляли по назначению.

Вдруг главарь передернул затвор и произвел короткую очередь вверх.

– Ух ты! – воскликнули восьмиклассники, зажимая уши.

Кто-то даже крикнул: «Новый год!» А Верочка, она ведь была выше всех – будущая баскетболистка! – вдруг как-то странно осела и молча повалилась на пол.

– Вера! Верочка! – расталкивая детей и бандитов, бросилась к неподвижной девочке Мария Абрамовна.

Чувствительная женщина потеряла сознание сразу, как только бандиты ворвались в класс, но автоматная очередь внезапным образом вернула ей сознание.

– В-верочка!.. – выла Мария Абрамовна, зажимая ладонью рану на шее Веры.

Кровь сочилась между пальцев, и остановить ее не было никаких сил.

– Бинт! Бинт, сволочи! – прохрипела учительница, прижимая к себе голову Веры.

– Херня! Я те че…

Главарь не договорил. Один из бандитов обрушил на голову коротышки кулак с зажатой свинчаткой.

– Бинт! Бинт… – теряя силы, простонала Мария Абрамовна…

P. S.

На звук выстрелов прибежала охрана (как бандиты проникли в школу и почему выбрали именно восьмой «Б», так и осталось загадкой). По счастью, в медкабинете оказался дежурный врач, и Верочку спасли. Но главное: что-то еще произошло помимо случившегося, и это «что-то» неведомым образом изменило все вокруг. Бандиты добровольно сдались органам правопорядка. Мария Абрамовна долго не могла прийти в себя. На другой день она написала заявление об уходе, мотивируя свое решение словами: «Мне стыдно. Я обманула детей, не уберегла их, потому что не уберегла в себе правду». А дети… Что ж, дети не поняли, скорее почувствовали: в их детское счастье закралась потеря, и так, как раньше, уже не будет никогда. Они плакали и жалели неведомую потерю, будто самую счастливую часть прежнего счастья. Плакали и одновременно взрослели…

Гаджммурад Гасанов

Родился 1 июня 1956 г. в селении Караг Табасаранского района Республики Дагестан. Проживает в Махачкале, Республика Дагестан. Окончил филологический факультет Дагестанского государственного университета. Работал редактором, главным редактором республиканских газет.

Является автором трех сборников рассказов и повестей на табасаранском языке: «Зайнаб», «След рыси», «Петля судьбы». В 2016 г. в издательстве «Написано пером» на русском языке издал сборник рассказов и повестей «Зайнаб». В 2017 г. в издательстве «Современники и классики» вышел двухтомник «Млечный путь Зайнаб. Зарра». В том же году в «СуперИздательстве» в двух томах вышел сборник рассказов и повестей «Млечный путь Зайнаб. Шах-Зада». В 2020 г. в Интернациональном Союзе писателей опубликованы романы «Тайна Дюрка» и «Жажда Дюрка».

В Ялте на конкурсе «Ялос-2017» за книгу «Зайнаб» присуждено 3-е место в номинации «Прозаическое» с присвоением звания «Лучший писатель года». В 2020 г. стал финалистом Московской литературной премии. Романы «Тайна Дюрка» и «Жажда Дюрка» стали финалистами Международной Лондонской литературной премии (2020). В 2021 г. награжден орденом Святой Анны. В 2022 г. награжден орденом А. Невского. В 2022 г. Международной Академией наук и искусств награжден дипломом и золотой медалью А. Нобеля. Награжден почетными грамотами правительства, министерства печати и культуры Республики Дагестан, Союза журналистов России.

Является заслуженным работником культуры Республики Дагестан, членом Интернационального Союза писателей, Союза журналистов России, членом-корреспондентом Международной Академии наук и искусств.

Циклоп
Повесть

На седловине горного плато с небольшой поляной, высящегося за мечетью, тысячелетний дуб доживает свой век. Он, как страж, стоит на отшибе, поодаль от небольшого горного аула. Горное плато обрывается над узким ущельем, по которому голубой змейкой протекает река, берущая начало в верховьях Джуфдага. Ствол дуба так огромен, что, если семь взрослых мужчин обхватят его цепью, руки не сомкнутся. Огромный коренастый дуб, как дракон, покрыт многовековой чешуйчатой корой, рубцами, выступающими узлами, жилами, откуда сочится алая кровь. Эти увечья он получил за долгую, многовековую жизнь от природных стихий, рук людей. На стволе дуба, кряжистых ветках, чешуйчатых корнях, огромными удавами выступающих из земли, образовались чашеобразные выпуклости, темные ноздреватые углубления. Они делают его похожим на уродливого, но величественного великана.

Великан держится на могучих извилистых корнях-лапищах не как обычное дерево. Его искривленные, перекрученные подагрой стариковские корни, покрытые наростами, металлической чешуёй, выступают из земли на два человеческих роста и куполом соединяются. От этого купола берет начало гигантский ствол, дающий жизненные силы огромному дряхлеющему телу великана. Могучие чашеобразные корни, сплетенные между собой сложными узлами, как удавы жертву, в своих петлях держат каменную глыбу огромной величины. А из расщелины глыбы сочится родник с чистой холодной водой.

Дуб за свое многовековое существование стал свидетелем множества падений, поражений, незабываемых героических свершений здешнего племени. Нашествия иноземных полчищ, межродовые кровавые столкновения, природные катаклизмы, измены, предательства – чего только за свой век не видел дуб! На его испещренном морщинами лике кривые сабли гуннов, хазар, персов, турок, арабов, множества северных степных племен, двужильный меч Хромого Тимура, пика Батыя, пушки, пищали Надир-шаха оставляли немало кровавых отметин. Дуб за свою жизнь увидел немало кровопролитных войн, смертельные лики черной чумы, оспы, убивающих целые аулы, нескончаемые межродовые столкновения. Дуб становился свидетелем убийства отца единственным сыном, позора брата, убившего брата и разделившего с его вдовой супружеское ложе… Многое повидал старый могучий дуб, немало увечий и отметин осталось на его изрубленном, испещренном ранами теле.

На старого великана с верховий гор, низин степей не раз обрушивались грозы, метели; с прикаспийских пустынь – смерчи, шквальные ветры, которые истязали его, откалывали, срывали с него могучие ветки, сбрасывая в бездонные ущелья.

Накануне могучий дуб вновь стал свидетелем небывалого природного катаклизма в горах – с громом, молниями и градом. В ту грозу дуб был совсем измучен. Его могучее тело, казалось, как магнит к себе притягивало все молнии, обрушивающиеся с небес. Ударами молний от дуба были отсечены все сохранившиеся после предыдущих побоищ ветки. Напоследок молнии не пощадили и стержневые разветвления дуба, раскололи их, раскромсали, превратили в торчащие кровоточащие рогатины. Теперь дуб смотрелся огромным четырехпалым великаном-калекой.

Ураганный ветер, в конце осени – начале весны, как правило, бушующий на вершинах Джуфдага, методически налетал на горное плато с дубом, добивая его, срывая оставшиеся ветки, оставляя на дряхлеющем теле гноящиеся язвы.

Лютые январские морозы, летний палящий зной выжигали то, что от него осталось. Но могучие останки дуба, кровоточащие рогатины, обрубки культей, корни почему-то, наполовину отмерев, всё еще держатся, всё еще цепляются за жизнь. Старый великан наперекор судьбе все еще стоит на страже своего аула.

Со дня рождения дуба до его возмужания, физического становления, старости прошли тысячи лет. За это время в ауле сменилось не одно поколение людей, менялись времена, нравы, религии. А старый дуб, покрытый рубцами, язвами, отражая натиски огня и грома с небес, с плато грозя врагу своими огромными культями, в дряхлеющем теле все еще бережет старческий дух. Он все еще могуч и величественно стоит на макушке горы. Стоит, как страж, как Божье напоминание враждебным силам, которые на жителей аула наслали невиданные доселе беды и испытания. Величественный дуб стоит как олицетворение мужества, стойкости, как напоминание с Небес грядущим поколениям, что любое людское преступление, свершенное на этой земле, записывается Небесами и не остается без возмездия.

Старый, больной дуб – немой судья страшного преступления, свершенного в ауле странником приютившим его жителям, выкормившим, вырвавшим его из когтей смерти. Дуб остался жив как напоминание об ужасном преступлении, свершенном человеком, спасенным аулом. Дуб подобен судье судного дня.

* * *

Никто в ауле не ведает, сколько лет исполнилось старому дубу. Там его почитают праотцом, ангелом-хранителем, стражем, охраняющим их покой от напастей небес, злых козней земных и потусторонних сил, коварства людей. Дуб стоит на пороге аула, на самом видном месте, привлекая к себе взоры небесных и земных сил, жителей соседних аулов, взоры друзей, недругов. Тайну, сколько лет дуб-великан сторожит, живет, сколько времени поит жителей аула своей живой водой, струящейся из огромного брюха, откроет лишь он сам.

И сегодня жителей аула, как их древних пращуров, волновали одни заботы: о сохранности племени, пропитании, здоровье. Земледельцы в суровых условиях гор сеют и выращивают хлеб. Животноводы разводят домашний скот, доят коров, молоко перерабатывают в масло, творог, простоквашу, айран. Женщины прядут пряжу, ткут ковры, сумахи, паласы. Из года в год рождаются, взрослеют дети. Седобородые аксакалы, досказав внукам сказку о прошлом, настоящем своего племени, уходят в мир праотцов. На их место приходят сыновья, внуки, правнуки. Они взрослеют, влюбляются, женятся, выходят замуж, разводятся. Словом, жизнь в ауле течет своим чередом. Дуб, как вечный страж, стоит на своем месте. А бесконечная круговерть Вселенной, как заведено со дня сотворения мира, делает виражи в текущей, вновь рождающейся жизни.

В ауле, как было заведено веками, завещано предками, все бы шло своим чередом, не меняясь, если бы неожиданно в его привычную круговерть не вмешались инородные, колдовские силы. Они нарушили ритм жизни аула, его круговерть. И колесо времени повернулось вспять.

Аул сполз со своей вековой оси, жизнь жителей пошла под откос.

* * *

Странник третьи сутки скитался по горам. Уходил от возмездия преследующих врагов. Ночевал где попало: в пещерах, звериных норах, в подземных гротах, дуплах деревьев. Наконец ночью, озябший, обессилевший, голодный, истекающий кровью, дополз до седловины горы, над которой высится могучий дуб.

Он полз туда на журчание воды. У него было звериное чутье. Его ухо, воспаленный мозг улавливали малейшее движение вокруг: дуновенье ветра, плеск воды. Его привлекло журчание родника, доносящееся из-под корней могучего дуба. Мучила жажда. Странник приподнялся на руках, прилагая огромные усилия, из последних сил подполз к роднику.

Родник спрятан в паутине гигантских корней, которые на весу держат огромную каменную глыбу. Из ее расщелины струится вода. Еще немного усилий – и странник окажется у горнила живительной влаги. Но он ослаб, еле дышал. Кровоточащие руки подкашивались, из рук и ног уходили остатки сил. Голова, не удерживаясь, ныряла в снег. В глазах двоилось, сознание мутнело.

Воспаленные глаза странника различали слабый свет керосиновых ламп, отражающийся в стеклах окон саклей, в ледяных узорах. Усилием воли приподнял голову из снежной шубы, обращая взор туда, где теплилась жизнь. Кровоточащей щекой прижался к мерзлой земле, зовя людей. Показалось, что его крик, полный жажды жизни, отражаясь в скалах, разбудил весь аул. Но из его воспаленного горла вырвался всего лишь писк существа, из которого уходит жизнь. Уронил голову в снег. В глазах помутилось, сознание провалилось в темноту…

* * *

Мать-волчица, находясь еще далеко от родного логова, ощутила угрозу, нависшую над ее детенышами. Казалось, что ее уши улавливают в логове, на подстилке из листьев, шорохи стоп врага волчьего племени. Нос обоняет его кислые запахи. Глаза видят его еле различимый силуэт, отчего сердце в груди тревожно забилось. Заскулила, ускорила бег. И тихая лунная ночь, и лес в инее, и искрящиеся заснеженные холмы, и скалы, круто обрывающиеся в долину реки Рубас, предупреждали о беде, нависшей над ее логовом. Сердце матери трепетало, лапы подкашивались от напряжения. Ощущала холод, идущий со стороны логова с ее волчатами, вместе с запахами детенышей чуяла еле уловимый кислый запах угасающей там чужой жизни.

Волчицу затрясло. Она до предела ускорила бег. По мере приближения к логову сердце выскакивало из груди, она задыхалась. Теперь не то что сердцем, но и щетиной на загривке стала ощущать опасность, нависшую над ее сосунками. От страха за их жизнь она, задыхаясь, теряла силы, падала на подкашивающихся лапах, кувыркаясь, вставала, вновь рвалась вперед. Скользила на животе со склона, перекатывалась с боку на бок. Вставала, вновь падала, ползла на животе.

Волчица начала понимать, что так она до волчат, над которыми нависла угроза, скоро не дотянет. Тогда она отважилась на отчаянный шаг: прокатилась по узкой ложбине, проложенной с хребта к реке осенне-весенними паводками. А от подножия склона недолго добираться до логова. Она, скользя, кубарем катилась по ложбине; головой, боками больно ударялась об острые выступы. Докатилась до реки, скованной льдом. Там тоже больно ударилась головой об острый выступ камня – в голове пошли круги, в глазах потемнело. Под конец скатилась в полынью запруды. Очнулась наполовину лежащей в полынье, примерзающей шерстью ко льду. Вскочила, что есть мочи пустилась к логову.

* * *

Еще издалека ее чуткий нос уловил противные запахи незваного пришельца. Уши улавливали чужие шорохи, несущиеся со стороны логова.

Странник брел по руслу реки к подножию карниза, нависшего над логовом волчицы, куда зимой всегда падали лучи восходящего и заходящего солнца. Со стороны гор по долине реки пронесся легкий ветерок. Он донес до чуткого носа мчащейся матери запахи двуного зверя, перемешанные с запахами гноящихся ран, крови.

Волчица негодовала: «Как двуногий зверь осмелился переступить границы моих владений? Каким образом он, еле живой, дополз до этой глухомани? – Она злобно зарычала. – Что, он, кровожадный, пришел сожрать моих детенышей?!»

Тревожно приостановилась, чуткими ноздрями уткнулась в кровавые следы, оставляемые двуногим зверем на снегу. По запаху крови определила, что он ранен, еле живой. И раны гниют. Ее чувствительный нос также улавливал противный кислый запах гниющей одежды. Она чихнула, раздраженная запахами гниющей плоти.

Шерсть на загривке ощетинилась, волчица утробно зарычала. Чем ближе становилось логово, тем сильнее в ее сердце поднималась тревога за сосунков. Это придавало ей силы. Не замечая острых камней, сучков, торчащих из мерзлой земли, она понеслась к логову.

* * *

Логово располагалось в пещере под огромным карнизом, нависающим над небольшим выступом. Волчьей семье он служил и смотровой площадкой, и местом игр волчат, и местом принятия в короткие зимние дни солнечных ванн. Узкий лаз в логово находился за площадкой.

Волчица замерла, не дойдя до логова. Чуя врага, притаилась за огромным валуном, громоздившимся на берегу реки. На другом берегу, на ледяном панцире, распластался человек в кровоточащих ранах, ссадинах. Волчица присела, готовясь к молниеносной атаке. Распласталась на земле, хрустя панцирем льда, тугими связками ног и спинными позвонками. Приподнялась на передних лапах, распрямляя позвоночник. Утробно зарычала, предвещая прыжок. Двуногий зверь, лежащий на снегу, не среагировал на предостерегающий рык, не зашевелился.

Волчица озадаченно застыла. Слышала, как он прерывисто дышит воспаленными легкими, постанывает. Из его ран на лед сочилась кровь с гноем. Из него медленно уходила жизнь. Озабоченная судьбой волчат, мать, потеряв интерес к умирающему двуногому зверю, заторопилась в логово.

Пересекла речку, скованную льдом, бросилась к детенышам. Не останавливаясь на входной площадке, влетела в логово.

Ее детеныши, чувствуя вражеский дух, забились в угол. Но, почуяв мать, сосунки один за другим с визгом бросились ей навстречу. Каждый из них норовил первым лизнуть ее, тыкая мордочкой в грудь, требуя молока. Мать, довольно урча, тянулась к каждому волчонку, облизывая мордочку и под хвостом. Волчата со всех сторон обступали маму. Между ними, чтобы первым лизнуть ее, первым пихнуться в набухшие от молока сосцы, пошла схватка. Наиболее назойливых драчунов передними лапами отпихивала от себя. Волчата, не обращая внимания на шлепки матери, дерясь за каждый сосок, поднимая щенячий визг, лезли под нее.

Волчица прилегла набок, приподняв заднюю лапу. Наконец каждому из волчат достался определенный сосок с вожделенным вкусным молоком, брызжущим им в пасти. Детеныши, жмурясь, жадно припали к соскам. Мать, обнимая передними лапами, вылизывала каждого волчонка. До такой степени расслабилась, что на время позабыла об умирающем человеке.

Со стороны реки до ее ушей донеслись стоны. Чувствовалась предсмертная агония, охватившая двуногого зверя. На мгновение представила себе окровавленного с головы до ног двуногого зверя, из которого уходит жизнь.

Перед ее глазами встал взрослый, годовалый волчонок, которого зимой потеряла на охоте. В долгих поисках она нашла его далеко от своего логова, но еле живого, с перебитым хребтом. А рядом с ним на снегу отпечатались мерзкие следы от сапог двуногого зверя. Она с дрожью вспоминала, как тогда завывала над телом умирающего детеныша. Жалобно скуля, легла рядом с волчонком, облизывая его, подталкивая к соскам. Умирающего волчонка в зубах принесла в свое логово. Не отходила, охраняя его покой. Отлучалась только для того, чтобы поохотиться и запастись для него парным мясом. Волчонок к еде не притрагивался. Ударом кованого сапога у него была сломана и челюсть. Так умер ее старший детеныш: в муках, на глазах страдающей матери. Неутешная волчица долго оплакивала его.

После того случая она на всю жизнь возненавидела двуногого зверя.

Но сегодня столкнулась совсем с другим двуногим зверем. На берегу лежит не человек с ружьем, а немощный, умирающий от ран, нанесенных другим двуногим зверем. Такой он жалкий, беззащитный, лежит, угасая, на снегу, как ее старший детеныш лежал с перебитым позвоночником. Мать на секунду зажмурила глаза, представляя, как старший волчонок вместе с месячными сосунками присасывается к ее груди. Почувствовала касание его холодного рта к своей груди, легкое покалывание в одном из сосков. Призывно завыла.

Со стороны речки двуногий зверь ответно заскулил так, что волчица не выдержала сердечного напряжения. Вскочила, зарычала на волчат, чтобы они за ней не последовали. Выбежала на смотровую площадку. Оттуда стала наблюдать за человеком, все еще лежащим у речки в луже гниющей мерзлой крови. Спустилась поближе к двуногому зверю, в котором все еще тлела жизнь. Подошла сзади. Человек не отреагировал на ее появление.

Осторожно, делая круги, приближалась к нему. Остановилась в шаге. Потянулась мордой, шершавым языком лизнула щеку. Двуногий зверь подал признаки жизни. Он был большой, беззащитный. Озадаченно замерла. Если затащить к себе в логово, не навредит ли он детенышам? Здесь вскоре умрет. Материнская забота взяла верх над тревогой. Зубами вцепилась в рукав бешмета и, делая неимоверные усилия, потащила. Ей пришлось приложить невероятные усилия, потратить уйму времени, чтобы затащить несчастного двуного зверя в логово.

Волчата, испугавшись двуногого зверя, забились в угол, скуля, удивленно изучая его немигающими глазами. Они никогда не видели такого существа. Но природный инстинкт подсказывал, что он – их извечный враг и его надо остерегаться. Но, видя, как к двуногому зверю относится мать, наиболее смелые волчата поползли к нему. Встали, прижимаясь к матери. Не знали, то ли огрызаться на него, то ли держаться за ней. Поощряемые матерью, они подползали к нему.

* * *

Странный зверь стал членом семьи волчицы. Спустя пару суток волчата ложились рядом с ним, как мать, вылизывали его раны.

Двуногий зверь в волчьем логове все еще не приходил в себя. Страшные кровоточащие раны еще не затянулись. К тому же он сильно простудился – слышался хрип в легких. Временами стонал, вздрагивал, съеживался, отбиваясь руками от чьих-то ударов. Волчица понимала: чтобы выжить, приемышу нужно жирное парное мясо. Не переставая вылизывала его раны. Когда у двуного зверя начинался озноб, всем телом прижималась к нему.

Через пару дней глубокие раны двуногого зверя перестали кровоточить. Гнойники покрылись корками, ссадины местами порозовели. Волчица чуяла: ее приемыш возвращается к жизни. Он, временами вздрагивая, вскакивал с места, ничего не понимая, дико озирался по сторонам, руками, ногами отталкивал льнущих к нему волчат. Когда прояснялось сознание, видел, что находится в пещере, в окружении волчат и их матери. Не понимал, как он здесь оказался. Почему волчица, вместо того чтобы растерзать, вылизывает его раны, греет своим телом? Еще сложнее было понять, как она поит его своей грудью вместе с волчатами.

Волчица, когда приемыш приходил в себя, прежде чем накормить своих волчат, ложилась перед его лицом, грудью прижималась к его губам. Он, сопя носом, прикладывался то к одному соску, то к другому. Она ощущала, как его ищущие горячие губы жадно присасываются к ее соскам, как он с упоением сосет один сосок за другим.

Двуногий зверь изо дня в день крепчал, набирался сил. Волчица, успокоившись, ненадолго отправлялась на охоту. Прибегала она вскоре, отягощенная волчьей недоверчивостью.

Странник приходил в себя. Освоился в волчьем логове. Вставал на четвереньки, иногда включался в игру с волчатами. Жил вместе с волчатами, с ними ложился, с ними вставал. Теперь, питаясь молоком, еще кормился и мясом, отрыгнутым перед ним волчицей. Засыпал, как волчата, прижавшись к волчице, чмокая губами, вздрагивая во сне, чесал бока задними ногами, скуля и визжа.

* * *

Так проходили дни и ночи. Волчица оставляла логово только для того, чтобы отправиться на охоту. Задавив дичь, наедалась досыта. Прибегала в логово, перед детенышами и двуногим приемышем отрыгивала полупереваренное мясо.

Двуногий приемыш научился первым встречать мать. Визжа, огрызаясь на волчат, отталкивая их локтями, ногами, первым кидался на куски мяса, пахнущие паром. Набивал желудок до отвала. Убегал в одну из расщелин в логове, встав спиной, отрыгивал лишнее. Свой запас сверху накрывал плоским камнем. Когда все волчата, обступив мать, предавались отдыху, тенью прятался, доедал.

Воспаленная голова волчьего приемыша все еще давала сбои. До конца не воспринимал, где находится, не помнил, что с ними случилось. Не помнил, как попал в волчью семью, кем является, почему волчица его кормит своей грудью, отрыгивая, вместе со своими сосунками подкармливает переваренным в желудке мясом. Терял ориентиры во времени, в пространстве.

Время шло, двуногий приемыш набирался сил. Он, привыкая к повадкам кормящей матери, научился подлизываться к ней; в своем развитии во многом обходил волчат. Блаженно жмурил глаза, когда волчица вылизывала его раны. Видел, как они рубцуются, как затягиваются ссадины. Чувствовал, как волчий язык и волчья слюна вытягивают из его тела боль.

Когда двуногого приемыша в непогоду знобило, волчица, прижимаясь всем телом, согревала его. Передними лапами обнимая, облизывала его лицо, больные, гноящиеся раны.

Со временем двуногий зверь окреп настолько, что, когда волчица покидала логово, на четвереньках передвигался по нему, гонялся за волчатами, хватая их за хвосты. Часто на четвереньках выходил на площадку перед логовом, долго тренировался. Иногда волчица, приходя с охоты, ощущала: человеческий приемыш настолько окреп, что можно перестать бояться за его жизнь.

Кормящая мать-волчица по природе своей – очень осторожное, подозрительное животное. Она порой не доверяет своих детенышей даже их отцу. Но за короткое время человеческий приемыш так вошел в доверие матери, что, отправляясь на охоту, оставляла своих волчат сутками на его попечение. Новый член семьи глубоко вошел в сердце матери. Так сильно привязалась к нему, что удивлялась, где до сих пор он пропадал. Она чуяла: человеческий приемыш по духу, воспитанию становится волком, членом ее семьи.

* * *

Неглубокие раны на теле человеческого приемыша заживали. Местами затягивались розовой кожей, местами коркой. Но незаживающими осталось несколько глубоких ран. Из них сочилась кровь с гноем. Они невыносимо чесались. Волчица вылизывала их, обильно смазывая слюной. От волчьей слюны зуд временно прекращался.

В семье волчицы человеческий приемыш стал чувствовать себя своим. Он так привык к заботе волчицы, кормлению грудью вместе с волчатами, к принятию отрыгиваемого из желудка полупереваренного мяса, что временами ее заботу воспринимал как заботу родной матери, как само собой разумеющееся отношение.

Разум окреп. С восстановлением разума к нему приходило понимание, что в волчьей семье он временно. Скоро наступит день, когда придется логово покинуть. Временами, особенно в полнолуние, разум его начинал возмущаться, мутиться. В таких ситуациях он видел себя волком, рожденным волчицей. В его расстроенном сознании происходило столкновение интересов: инстинкта самосохранения разумного человека и кровожадного волка. Начинал путать, кем родился: волком или человеком. Если человеком, тогда почему он живет в волчьей семье? Если родился волком, почему он отличается от волчат? Временами тосковал по людям, жилищу, горящему очагу, горячей еде, приготовленной руками людей.

Порой в его сознании оживали картины из далекой прошлой жизни, связанные с волчьим племенем. Ему казалось, что он выходец из племени волков-оборотней. Случайно затерялся в сообществе двуногих зверей. Но мать-волчица нашла, вернула его в свое лоно, к родовым корням. Смутно осознавал, что до его рождения, даже до рождения его отца, деда, прадеда судьба его племени, его судьба были переплетены с судьбой племени волков. Ему кто-то сверху методично внушал, что его судьба давно была предопределена.

Первые дни, находясь в волчьем логове, ужасался, что с охоты вернется хозяин, нападет на него, разорвет на куски. С площадки в логово занес заостренные камни. Разложил их так, чтобы в случае опасности находились под рукой. По ночам старался не уснуть, чтобы хозяин стаи не застиг его врасплох. Если у входа в логово шелохнется куст, зашуршит трава, замирал, сжимая в руке подручное оружие.

Но хозяин волчьей стаи почему-то в логово не возвращался. Наблюдая за поведением волчицы, ее реакцией на внешние шорохи, за внутрисемейными отношениями, человеческий приемыш приходил к заключению, что волчица с детенышами живет одна, без главаря стаи. Тогда успокоенно решил, что вожак или покинул свою семью, или погиб на охоте, в столкновении с другой волчьей стаей. Иначе не может быть, чтобы хозяин неделями не возвращался в семью.

Он так сильно сроднился с семьей волчицы, что считал себя старшим волчонком, рожденным этой заботливой волчицей. Хотя сердце смутно подсказывало, что вскоре ему волчье логово придется оставить.

Приемыш по вечерам больше всего любил участвовать в семейных песнях-хороводах. Семья становилась перед логовом полукругом. Посредине, приподняв морду, сидела мать, по бокам – сосунки, замыкали края волк-приемыш и самый крупный волчонок из выводка. Мать, когда всходила луна, зачинала заунывную, душераздирающую песню. К ее вою присоединялся сначала один волчонок, потом второй, третий… Двуногий зверь тоже присоединялся к семейному хору. Становился на четвереньки, задирал голову, губы вытягивал трубочкой, завороженно глядя на луну, через нос со свистом втягивая воздух, громогласно подвывал. Сначала выл из глубины души, самозабвенно. Затем переходил на низкие, мужские, хриплые тона. И до такой степени вживался в роль волка, что забывал о своем человеческом происхождении. В минуты перевоплощения, ощущая себя полноценным волком, желал стать защитником хозяйки, стаи. Эти мгновения в его волчьей жизни были самыми трогательными. Выли волки до тех пор, пока за облаками, за вершиной горы не скроется луна. Затем волчица, оставив волчат, уходила на охоту.

* * *

Волчата росли не по дням, а по часам. С взрослением все больше требовали парного мяса. С некоторых пор мать каждый вечер отправлялась на охоту. Страшим по логову, нянькой за детенышами оставляла человеческого приемыша. К нему возвращались силы, хотя на теле оставались еще глубокие, сочащиеся гноем раны. Вместе со здоровьем приходил и волчий аппетит, возвращалась былая уверенность в своих силах. В логове с волчатами часто затевал прятки, придумывал разные игры. Самый сильный, ловкий и на двух ногах, он легко побеждал всех. Днем игры с волчатами переносил на площадку. Там бегали наперегонки, дрались, визжали, кусались.

А когда мать возвращалась с добычей, человеческий приемыш первым выскакивал встречать на площадку. По-щенячьи визжа, облизывая морду, требовал свою долю. Проглотив мясо, отпихивая волчат, с ними требовал еще и еще. Тех волчат, которые огрызались на него, показывая клыки, орудуя руками и ногами, раскидывал.

Человеческий приемыш осознал свое преимущество в логове перед волчатами. Одной рукой у матери из пасти выхватывал кусок, прятал за спину, другую ладонь подставлял под ее пасть. Выхватив дымящийся полупереваренный кусок мяса, впихивал себе в пасть, успевая подхватывать третий. С этим куском выбегал из толчеи волчат. Удалялся от привязавшихся к нему волчат, рыча, кусаясь, отталкивая их кулаками, ногами. Если волчата делались очень назойливыми, человеческий приемыш становился на задние лапы. Выбегал на площадку, забивался в уголок, отгораживаясь руками, отпугивая их рыком. Те, плаксиво скуля, отступали, а он жадно вгрызался зубами в дурманящее мясо.

Вскоре подросшие волчата перестали сосать материнскую грудь – полностью перешли на мясо. Теперь мать с охоты тушу задавленного зверя целиком приносила в логово. Этого возвращения волчицы человеческий приемыш дожидался нетерпеливее всех.

Волчицу он встречал далеко от логова. Скуля, ластясь к ней, сопровождал до площадки. Как только мать подбрасывала тушу животного к ногам детенышей, приемыш первым набрасывался на нее. Хватал тушу, приподнимал до уровня рта и вгрызался в самые нежные части тела, что не могли себе позволить остальные члены семьи. Видя свое преимущество, он рвал мясо руками, зубами, обмазывая лицо, руки, грудь кровью. Волчат, огрызаясь, руками, ногами отпихивал от себя, вырывая из пастей самые лакомые куски. Глотая нежные куски парного мяса, смоченные густой кровью, довольно урчал.

Каждый раз, когда волчица возвращалась с охоты с добычей, он так много ел мяса, что его набитый живот, как бурдюк, свисал до пола. В условиях выживания человеческий приемыш оказался умнее, хитрее волчат. Со временем он научился наиболее увесистые куски прятать в разных местах, делать заначки за пределами логова. А в следующий вечер, когда волчица уходила на очередную охоту, а волчата засыпали, приемыш выходил из логова и доедал припрятанное мясо.

Так жила волчья семья: в поисках пропитания, на грани риска, выживая в бесконечных опасностях.

Случались ссоры, драки в семье, в которых из братьев и сестер всегда победителем выходил человеческий приемыш. В сварах от человеческого приемыша, порой пользующегося преимуществом четырех конечностей, преимуществом силы, волчатам больно доставалось. Тогда ему попадало и от матери. Перед матерью он обиженно закатывал истеричные сцены: плакал, визжал, кулаком бил себя в грудь, прятался в темных углах логова, за его пределами. Когда мать отходила от гнева, человеческий приемыш на четвереньках подобострастно подползал к ней, языком облизывая лапы, живот. Если волчица не отталкивала, тогда начинал смелеть. Жмуря глаза, утробно урча, начинал облизывать ей морду. Это означало, что мать его простила. Затем весь день проводил с братьями и сестрами, лежа под боком матери.

На человеческом приемыше изо дня в день затягивались раны. Он крепнул. А когда волчица отправлялась на охоту, часто уходил за пределы логова, изучая местность, высматривая вероятные места для отступления, выискивая тропы, по которым сбежит к жилищам людей.

Чем дольше жил с волками человеческий приемыш, тем больше понимал, что здесь надолго оставаться нельзя. Не оттого, что он одичавший человек, а оттого, что с волками ему долго жить небезопасно. У него должна быть своя человеческая семья, свое логово, своя добыча с охоты. Ими он будет делиться со своей будущей спутницей жизни и детенышами, которых она ему родит.

* * *

Волчий ум не запрограммирован природой на предательство в семье. Мать в своей любви от родных детенышей не отделяла человеческого приемыша, которого выходила, выкормила, возвратила к жизни. Она каждый вечер отправлялась на охоту, уверенная в том, что волчат оставляет с надежным защитником. Волчица – единственная добытчица в семье. Без охоты они будут голодать.

Волчица жила, живет по законам волчьего племени, усвоенным тысячелетиями. Она по опыту жизни знает одно: охота главы семьи – это главная забота о семье. Удачная охота – это парное мясо, много жирного молока в ее вымени. Наконец, это достаток, уверенность в жизни для ее детенышей. Чем больше вырастали ее волчата, тем больше требовали мяса.

С некоторых пор человеческий приемыш, как только волчица отправлялась на охоту, стал уходить в лес. Изучал всю окрестность, тропы, дороги, ведущие к населенным пунктам людей. Подготавливал безопасный маршрут побега. По этому маршруту в дуплах деревьев, в пещерах, в подземных гротах накапливал запасы пищи, прятал рогатины, дубины.

На случай если во время его побега волчица вдруг решит преследовать, запоминал безопасные места, где устроит засаду, даже убьет ее.

Этот странник в уме составлял график: когда волчица отправляется на охоту, когда возвращается. Изучал ее охотничьи тропы, вероятные места засады. Обследовал, где люди устраивают летние стоянки с домашним скотом, где находятся зимние кочевые станы.

Накануне побега человеческого приемыша волчица долго собиралась на охоту. Будто чувствуя разлуку с ним, весь вечер вылизывала оставшиеся глубокие раны на его теле. Приемыш, пряча глаза от волчицы, ложился, подставляя матери раненые бока, живот, спину. Переворачиваясь перед ней, жмурил глаза, блаженно скулил, губами тянулся к морде, облизывая.

Волчица, уходя, на мгновение остановилась на площадке под козырьком. Человеческий приемыш с волчатами, скуля, погнались за ней, прощально облизывая ей бока, живот, ноги, морду. Человеческий приемыш знал: сегодня волчица отправляется на охоту далеко в горы, к подножиям Джуфдага, и раньше вечера следующего дня с охоты не возвратится. Пока она отсутствует, он покинет логово. Еще раз такой шанс сбежать вряд ли подвернется.

Перед побегом учел все имеющиеся возможности, даже предстоящую погоду. На ночь намечался снег. Снег заметет за ним все следы.

Достал из тайника запасы мяса, грязный, окровавленный армяк, шаровары, овечью папаху, чарыки. Оделся, обулся…

* * *

Волчата, чувствуя нервозное поведение человеческого приемыша, тоже забеспокоились: завизжали, заскулили перед ним. Человеческий детеныш, проведший с волчатами много времени, ставший им родным, покидая их, не ожидал, что будет так тяжело. Встал на четвереньки, по очереди облизывая волчат. Те в порыве нежности лезли ему на спину, скуля, влажными мордочками облизывая его лицо, руки. Он гладил их, роняя слезы. Но пора уходить.

Поднялся с пастушьей сумкой за плечом, где находились самые необходимые в походной жизни вещи. В волнении трясясь всем телом, не оглядываясь назад, на четвереньках выскользнул на площадку. Там встал в полный рост, с хрустом растягивая затекший позвоночник. Размял мышцы ног, рук. Смачно высморкался. Через емкие ноздри несколько раз с шумом вдохнул и выдохнул. За долгое пребывание на четвереньках в логове мышцы спины, ног, рук сильно ослабли. От предвкушения предстоящей свободы слегка кружилась голова, учащенно билось сердце. Приподнял голову. Полная луна блекло светилась за вуалью снежных облаков, которые расходились по всему небосклону. Три раза подряд смачно чихнул, затем разразился нервным смехом и не мог остановиться.

Волчата, последовавшие было за ним, поджав хвосты, отбежали, озадаченно встали. Он сделал шаг, другой. Затем уверенно взял курс по руслу речки. От напряжения слегка гудела голова, в ушах звенело. Некоторое время шел не оглядываясь, не чувствуя ног. Неожиданно услышал за собой шорох мягких лап по снегу. Оглянулся, замер. За ним на некотором расстоянии, переваливаясь с боку на бок, следовали все пять волчат. Он не учел такую вероятность. Засуетился, не зная, как отогнать их. Покричал, размахивая руками, чтобы отстали. Волчата в недоумении остановились, не понимая поведение человеческого детеныша. Неуверенно присели. Плаксиво заскулили.

Беглец решил, что волчата за ним больше не последуют. Отвернулся и зашагал. Как только двинулся с места, волчата, поскуливая, побежали за ним. Стал нервничать, кидаться в них камнями. Волчата не отставали. Вся кровь отхлынула от сердца. Злость, зарождающаяся на самом дне живота, спазмами поперла в горло. Вновь угрожающе замахал руками на волчат, кричал, кидался камнями. Волчата бестолково останавливались. Как только он трогался с места, следовали за ним.

Беглец терял самообладание. Зарычал на волчат, заскрипел зубами, бросился навстречу, пиная их, отбрасывая от себя. Волчата заскулили, пугливо прижались друг к другу. Двинулся дальше. За ним последовал самый смелый, чуть отставая – и другие. Внезапно обернулся. Волчонку, попавшемуся под руку, крученым движением свернул шею. Отбросил от себя. В порыве гнева так поступил и с остальными волчатами. Злорадно хохоча, направился спешным шагом по тропе, ведущей из долины реки на гребень.

* * *

Волчица сидела в засаде, подстерегая кабаниху, которая вчера успела от нее спастись в подземном гроте. Волчица лежала недалеко от грота, за гнилым пнем, терпеливо ожидая ее выхода. По опыту знала: кабаниха проголодается, не удержится, покинет свое убежище. Дожидалась час, два, три… целый день. Кабаниха была старой, опытной, не раз повстречавшейся с волками. В своем убежище чутко прислушивалась к внешним шорохам. К утру ей показалось, что опасность миновала. Чуть высунула рыло, принюхалась. Снаружи спокойно. Неожиданно камнем вылетела из грота. Не успела сделать несколько шагов, как на нее налетела волчица, вцепилась клыками в переднюю ногу и резко потянула на себя. Нога сломалась в зубах волчицы. Кабаниха от страха и боли страшно завизжала. Забрыкалась под навалившейся на нее волчицей, крутясь, размахивая клыками, пытаясь задеть волчицу за жизненно важные органы. Но это ей не удавалось. Волчица увертывалась, успела вцепиться, перекусить кабанихе сухожилия на здоровой задней ноге. Так же поступила с другой ногой. Кабаниха была обречена. Присела на зад, защищаясь от волчицы клыками, тупым рылом.

Волчица вонзала клыки в брюхо, под лопатку. Кабаниха сопротивлялась изо всех сил. Из ран струями била кровь. Она ослабевала, но до последнего боролась за жизнь. Волчица ловким приемом подмяла под себя кабаниху, вцепилась в брюхо, терзая клыками. Кабаний визг огласил весь лес. Кабаниха слабела, завалилась набок, не переставая визжать. Глаза стекленели…

Из плоти еще живой кабанихи волчица вырывала огромными кусками дымящееся мясо и жадно поедала. Когда большие куски застревали в горле, спускалась к ручейку, лакала воду, возвращалась, вновь принимаясь за трапезу. Так продолжалось до тех пор, пока она не съела все внутренние органы, не отъела ляжку. А остальную часть туши в том же подземном гроте, где хоронилась кабаниха, спрятала про запас.

Заботливая мать, не мешкая, заторопилась в свое логово. Ей хотелось как можно скорее добраться и накормить детенышей. Она представляла, как на террасе под козырьком ее встречает весь выводок, возглавляемый человеческим приемышем. Она шагнет на площадку, встанет перед волчатами, отрыгивая наполовину переваренные куски мяса. Когда все наедятся, умиротворенно ляжет с ними до следующего вечера. А вечером она с человеческим приемышем отправится за остальной частью тушки кабанихи.

* * *

Волчица еще издалека почуяла опасность, нависшую над ее детенышами. Сердце замерло. Ноги стали ватными. Ее словно подкосило, упала на брюхо, прислушалась. Материнское сердце не обманывало – в логове произошло что-то невероятное. Присела на зад, нервная дрожь пронеслась по загривку. Заскулила, вскочила, понеслась по хребту над рекой, перескакивая рвы, овраги. Но с набитым до отвала животом, сколько ни старалась, не могла ускорить шаг. Выбивалась из последних сил. Добежала до косогора над рекой, откуда было видно логово. Если пуститься по узкой тропе, скользящей по хребту, до речки добираться очень долго. А если съехать по крутой паводковой ложбине, за несколько минут окажется у реки. Но в этой крутой ложбине она могла покалечиться на выступах, разбиться. Перед смертельной угрозой, нависшей над семьей, этот спуск оставался единственной надеждой как можно быстрей домчаться до логова.

Рискнула. Но так отяжелела от съеденного мяса, что живот волочился по земле. Ничего не оставалось делать. Съехала на животе с косогора в желоб. Не удержалась, кубарем покатилась вниз, к речке. Особо тяжких повреждений не получила, хотя ушибла ноги, бока, голову.

Надо успеть в логово. Из пасти свисал длинный язык. С него под лапы стекали струйки слюны, валил пар, который застывал на лету. С хрипом дыша, сделала несколько судорожных глотков из реки шершавым языком, застыла, прислушиваясь. Ветер дул со стороны логова. Он доносил до нее запахи ее волчат.

Сорвалась с места, во всю прыть понеслась к ним. Преодолела последний подъем. С высоты недалеко от логова заметила на снегу своих волчат, которые на некотором расстоянии друг от друга лежали в неестественных позах. Вкладывая в ноги все силы, понеслась к ним.

То, что увидела мать, повергло ее в шок. Волчата лежали в русле реки бездыханными и со свернутыми шеями. Скуля, нюхая, обежала всех. Поддевая мордой, приподнимала то одного, то другого. Никаких признаков жизни. Жалобно заскулила. Легла перед одним из волчат, давая грудь. Волчонок не реагировал.

Мать вскочила, помчалась в логово. Там оказалось пусто – человеческого приемыша нигде не было. Волчица, жалобно скуля, обежала всю внутренность логова, террасу, окрестности. Остался только запах от него. Вновь помчалась к детенышам, бездыханно лежащим на берегу реки. Приподняв заднюю лапу, утробно подзывая, ложилась перед одним, другим, третьим волчонком… Мордой подталкивала их к набухающим от молока соскам. Никакой реакции. Заметалась вокруг них, не зная, кого кормить, кого спасать, кому жаловаться.

Вскочила, несколько сот метров бежала по тому направлению, куда спешным шагом отправился человеческий приемыш. До ее сознания дошло, кого она у себя приютила. Задрала морду, завыла так отчаянно, что от страха все живое на несколько десятков километров попряталось в норах…

А человеческий приемыш тем временем все дальше уходил от логова. Пересек границу соседнего района. К утру следующего дня дополз до неизвестного аула. Дополз до дуба, под ним лег, теряя сознание…

* * *

Группа женщин после утренней молитвы отправилась на родник за водой. Там под дубом наткнулись на бездыханно лежащее тело незнакомого мужчины.

Женщины в страхе закричали. На крики прибежал Муслим, сын дяди Курбана. Он подгонял волов, запряженных в сани, отправляясь в лес за дровами. Муслим оглядел странного мужчину. Голое его тело прикрывал лишь старый разорванный армяк. Живот, руки, босые ноги до колен и выше колен были покрыты гноящимися рубцами, язвами. От него страшно пахло псиной. Лицо, спутавшаяся борода, ноги, руки – все тело, давно не видевшее воды, были грязны. Ногти, растущие на руках, ногах, заострились, как когти хищного зверя.

Муслим приложил ухо к груди странника. Прислушался: сердце билось ровно и гулко, словно молот, ритмично опускающийся на наковальню. С помощью пожилых женщин приподнял его, уложил на сани, отвез в саклю отца.

В сакле странника отмыли, переодели, отогрели. К обеду из соседнего аула привели знахаря. Тот какой-то пахучей мазью смазал все раны, гнойники, перевязал. Курбан с сыном уложили странника на овчинный тулуп возле очага, где круглыми сутками не затухал огонь. Сверху тоже накрыли тулупом.

Больной третьи сутки спал, не приходя в себя. Хозяин все это время не покидал больного, который во сне бредил. Он часто вздрагивал, вскакивал с постели. Вел себя довольно странно. То выл по-волчьи, то тявкал, как щенок, то на непонятном языке что-то бормотал. Несколько раз пытался выскочить из дома, выпрыгнуть из окна.

На четвертые сутки незнакомец очнулся. Ему дали куриного бульона. А глаза его жадно рыскали по холстяной скатерти, на которой в глиняной миске дымилась тушка курицы. Не удержался, вскочил. Рыча зверем, обеими руками вцепился в тушку. С ней, по щенячьи скуля, пошел кругами по комнате. В углу стояло веретено. Залез между стеной и веретеном. По-волчьи огрызаясь, делая угрожающие выпады на членов семьи, жадно вгрызся в тушку. За минуту управился, с хрустом кромсая кости, заглатывая все.

Из угла его глаза жадно уставились на каравай хлеба. Дядя Курбан ему передал. Рыча, клешнями вцепился в каравай, зубами вгрызаясь в него. Не прожевывая, глотал хлеб большими кусками. Быстро управился и с ним. Его глаза жадно уставились на казан с бульоном, стоящий возле очага.

Дядя Курбан перелил бульон с вареным тестом в другой казан, чтобы остыл, и передал страннику. Делая невероятные глотки, стал пожирать бульон с тестом, огрызаясь на членов семьи. Бульон стекал по его бороде, груди. Изо рта на пол ронял квадратики теста.

Покончив с этим, звериным взглядом уперся в дядю Курбана, еще что-то выпрашивая. Его не понимали, и тогда он рукой показал на кувшин. Передали кувшин с водой. Воду, делая огромные глотки, выпил до капли. Встал на четвереньки, побежал, залез под тулуп.

Члены семьи со страху еле дышали. Странник вел себя не как человек, а как дикий зверь.

К обеду пришел знахарь, перевязал раны страннику, который что-то бормотал на своем языке. Знахарь не понимал его.

* * *

Сельские аксакалы пригласили Муслима в мечеть. С ним долго говорили о страннике. Так ничего обнадеживающего от них и не услышали. Оттуда Муслим отправился на охоту. Свою жену с детьми отправил в дом отца.

Наступил вечер. За ним ночь. Дядя Курбан с хозяйкой коротали ночь в соседней комнате. В другой комнате находилась невестка с детьми. Странник как-то притих. Старик со старухой, невестка с детьми со страху не могли сомкнуть глаза. Какой там сон, когда под боком затаился то ли зверь, то ли человек!

Муслим вернулся после полуночи. Решил до утра сторожить странника, чтобы члены семьи могли отдохнуть. Утром отправился в соседний аул. Может, там о странном госте что-нибудь узнает.

Как только сын покинул саклю, хозяин с хозяйкой проснулись от воя волка, который слышался со стороны дуба. Им показалось, к этому вою то ли со двора, то ли из их сакли присоединился еще один волчий вой. Хозяин с хозяйкой с разинутыми ртами застыли в постели. Волчий вой, раздающийся с околицы аула и, вероятно, с их двора, ошеломил их. Невестка с детьми, от страха еле живые, прибежали к ним в комнату. Закрылись. Волки выли не переставая. Слышался плач детей из некоторых соседних саклей. А со стороны мечети раздались голоса встревоженных сельчан. Дядя Курбан понимал: к этому вою, которого внутри аула никогда не слышали, имеет какое-то отношение странник.

Через поверенного Муслим передал отцу, что с охотниками из соседнего аула отправляется на охоту на волчицу-оборотня, объявившуюся в их краях.

Дядю Курбана осенило: «Не этого ли странника ищет волчица-оборотень? Если вчера к вою, раздавшемуся за околицей аула, присоединился то ли дикарь, то ли зверь, находящийся у нас в сакле, значит, он с той волчицей как-то связан? Тогда охотники отправились на ее поимку?»

Хозяин с тяжелым сердцем сидел возле очага в окружении семьи. Он был вооружен кинжалом и шашкой. Свекровь с невесткой успокаивали смертельно напуганных детей, гладя по головам, целуя. Хозяин долго глядел в горящий очаг, что-то обдумывая. Встал. Обратился к хозяйке:

– Закройтесь изнутри.

Хозяйка трясущейся рукой подкрутила фитиль керосиновой лампы, вопросительно глядя ему в глаза.

– Хозяин, что ты надумал? – Встала перед ним, преграждая выход. – Ради детей, внуков прошу тебя, одумайся. Не видишь, мы находимся в смертельной опасности? Это не волк во дворе, а дикарь выл в соседней комнате! Потерпи до утра – мужчин аула позовем на помощь. Тебе, хозяин, этот вой ничего не напоминает? Умоляю, не рискуй жизнью.

– Хозяйка, в том, что говоришь, я должен убедиться. Пойду проверю, как он там… А вдруг мы ворота оставили открытыми и во двор проникла та тварь, что выла под дубом. Закройтесь изнутри. Я ненадолго.

По выражению лица хозяина женщины определили: пока для себя что-нибудь не выяснит, не отступится от задуманного. Снял с дверей запоры. Обнажив кинжал, с керосиновой лампой выскользнул в коридор.

Женщины закрылись. К дверям изнутри приставили еще какие-то тяжелые предметы.

Хозяин долго возился в коридоре, не возвращаясь к семье. Внуки, невестка, боясь плакать, в смертельном страхе обступили бабушку.

Хозяин застыл у дверей комнаты, где находился странник. Там могильная тишина. Хозяин приоткрыл дверь, заглянул в щелочку. Дикарь сидел на постели в позе волка, собирающегося выть. Но когда заскрипела дверь, юркнул под тулуп.

Хозяин пораженно прошептал:

– Что за чертовщина…

Тот не ответил. Хозяин что-то задумал. Вышел во двор. Из стопки строительного материала выбрал жердь нужной длины. Поднялся на второй этаж и из коридора подпер створку двери. Вновь вышел на улицу. Обошел двор, коровник, овчарню, хозяйственные строения. Вся живность жива-здорова, никаких взломов, следов пребывания посторонних лиц, волка! Он ничего не понимал. Не может же быть такое, чтобы всем членам семьи одновременно померещился вой волка, доносящийся с их двора!

Вернулся в саклю. Постучался. Хозяйка открыла двери. Присел у очага рядом с внучками, успокаивая их.

Хозяин интуитивно ощущал: опасность исходит от странника, покрытого колотыми ранами, язвами, гнойниками. Глядя в очаг, словно заговаривая пламя, спрашивал себя: «Кто этот пришелец? Где получил такие увечья? Кто его преследует? От кого он прячется? Почему до его появления под дубом не выл волк? Насколько он опасен для семьи? Как, если от него будет исходить угроза жизни, обезопасить семью?» – эти и другие вопросы не давали ему покоя.

* * *

С рассветом хозяин вновь вышел в коридор. Прислушался. В комнате странника тихо. Приоткрыл дверь, встал у порога. В это время с минарета раздался азан на утреннюю молитву. Хозяин заметил: странник, пугливо озираясь на него, затрясся в страхе. Его глаза забегали, он искал место, куда бы спрятаться.

Хозяин спросил:

– Странник, ты не собираешься молиться?

Странник тупо уставился на него. Кажется, не понял. Хозяин повторил вопрос. Никакой реакции.

– Ты же дикарь. Для тебя какой может быть утренний намаз? Ты хоть человеческую речь понимаешь?

Дикарь непонятно замычал, скользя под тулуп с головой.

– С тобой все понятно… Откуда ты взялся на нашу голову?

Сам тоже на намаз не пойдет в мечеть. Как его оставлять наедине с женщинами, детьми?

Но сначала решил зажечь огонь в очаге странника. Встав к нему лицом, опустился на колени, деревянным совком сгреб золу в сторону, подкинул стружек бересты, подул на мерцающие угли. Огонь полыхнул. Понимал: странник – его кунак. А кунак – это посланник Аллаха.

Неожиданно с северной окраины леса, который начинался за аулом, до ушей хозяина донесся волчий вой. Странник вздрогнул, пугливо свернулся под тулупом калачиком. Забыв про хозяина, юркнул головой под тулуп и жалобно по-волчьи заскулил. У хозяина от этого скулежа мороз пошел по спине. К волчьему вою, доносящемуся из леса, из-под тулупа присоединился странник.

– Что за Божье наказание! – Оголяя кинжал, отбежал к двери. – Какого же зверя я у себя приютил?!

Выбежал в коридор. Дверь снаружи подпер шестом. Забежал к членам семьи, где дочка, внучки со страху заревели. В ужасе затряслась жена. Хозяин безуспешно пытался их успокаивать. Его поразил не столько волчий вой, доносящийся из леса, сколько ответный вой, раздающийся из его сакли. Перед глазами встал взгляд странника, наполненный ужасом, вытаращенный в окно. Блики горящего огня очага, утренней зари в зрачках его мутных глаз отражались кровавыми слезами. Хозяин видел, как странник страшится волчьего воя.

Мысли хозяина работали хаотично. Он осознавал: семье лучше сидеть взаперти. А ему встать на страже той комнаты, чтобы странник не выскочил и не совершил что-то ужасное.

Обратился к хозяйке:

– Вы сидите взаперти. А я его в коридоре посторожу. Если себя поведет опасно, этим кинжалом заколю. Предупреждаю: что бы со мной ни случилось, не открывайте двери!

Он вышел, с оголенным кинжалом встал на пороге. Странник не замечал хозяина с обнаженным оружием в руке. Он, выпучив от ужаса глаза, вскочил с постели, скуля, визжа, на четвереньках носился по комнате. Наконец скрылся за чухой хозяина, висящей на деревянном гвозде. Заскулил, как провинившийся перед матерью волчонок, высунул голову, вновь на четвереньках обежал всю комнату, выискивая место, где бы спрятаться. Мимо хозяина на четвереньках выбежал в коридор. За ним последовал хозяин. Странник заскочил в одну из комнат, где стоял ткацкий станок. Панически несясь по комнате, заполз за ткацкий станок. Жалобно заскулил. Волчица не переставала выть. От этого воя странника бросало в паническую дрожь. Жалобно скулил, визжал, когтями скреб пол, словно хотел в него зарыться.

Наконец нервы странника совсем расшатались. Встав на четвереньки за станком, задрав голову, ответно завыл. В соседней комнате заплакали дети, невестка.

Неожиданно его вой сорвался на скулеж. Через паузу затявкал щенком, в конце горько заплакал человеческим голосом. Плакал, останавливался, выставив правое ухо вперед, прислушивался к вою, доносившемуся из леса. Затем вновь завыл по-волчьи, вгоняя в ужас домочадцев, соседей, жителей аула. Странник успокоился только тогда, когда волчица на окраине села перестала выть.

* * *

Семья Курбана оказалась в явной опасности. Он теперь стал понимать, кого на их испытание послал Бог. Хозяйка с невесткой, распахнув окна комнаты, плача, обратились к жителям аула:

– Умоляем, пока зверь, засевший в нашей сакле, не растерзал нас, спешите на помощь! Умоляем!

Жители аула, вооруженные кремневыми ружьями, кинжалами, топорами, заторопились во двор Курбана.

На окраине аула завыла волчица. Во дворе Курбана мужчины, женщины, прибежавшие на помощь, застыли. С верхнего этажа сакли к вою волчицы присоединился другой вой. Одни мужчины, обнажив кинжалы, потянулись в саклю, другие побежали к дубу.

При появлении группы людей волчица скрылась в лесу. Под дубом остались следы ее лап огромных размеров. Волчица загодя завыла из леса. Ее вой переносился с одного места на другое. Волчий вой с ветром скитался по переулкам аула, залетал во дворы, сараи, коровники. Страшно мычали коровы, блеяли овцы. Дворовые собаки, сбившиеся в стаю, с лаем носились с одного конца аула на другой, принося с собой сумятицу и ужас.

Собравшиеся во дворе, на верхнем этаже сакли Курбана не знали, как поступить со странником. Он выл, не выходя из укрытия.

Пошли споры. Женщины и молодежь аула были категоричны. Они предлагали привязать дикаря к шесту на годекане, затем лишить жизни. Старшие мужчины предлагали связать его, вывезти в лес, бросить.

Последнее слово должны были высказать аксакалы аула и хозяин сакли. Аксакалы чесали затылки, не зная, как разумнее поступить с этим полудиким человеком, как от него избавиться.

Они неуверенно роптали:

– Не будем брать грех на душу. Давайте послушаем, что скажет Курбан.

А Курбан, заглядывая аксакалам в глаза, заговорил:

– Куда выгонишь больного, немощного человека! Хоть дикий он, но человек. Тем более он нашелся не где-нибудь, а под священным дубом, который охраняет покой нашего аула! И волчица там не зря завыла… Это какой-то сигнал, посылаемый нам с небес! Пришелец похож на странника, дервиша. А все нищие, обездоленные, странники, дервиши находятся под защитой Аллаха. Если странника обидим, кто уверен, что Аллах нас не накажет? Ко всему он ранен. Раны гноятся, из-за чего поднимается температура. Он теряет сознание, разум. Он плохо говорит. Мычит. Возможно, немой. А немой человек беззащитен, как Божий агнец.

Совет старейшин после долгих обсуждений, споров пришел к такому выводу:

– Странника не трогать! Вылечим его, поставим на ноги. С выселением из аула не торопиться. Выжидать до тех пор, пока он не заговорит. Так как странник является посланником Аллаха, его выдворением из аула навлечем на себя Его гнев. А чтобы обезопасить семью Курбана, каждую ночь в его сакле поочередно будут дежурить вооруженные джигиты аула. Пока странник находится в сакле Курбана, всем обществом будем его обеспечивать продуктами питания, одеждой. Как быть дальше, Аллах подскажет.

Прочли дуа[1]. На том разошлись.

На некоторое время страсти в семье Курбана и в ауле улеглись. И волчица перестала выть под дубом. Притих и странник. В комнате его с утра до вечера не затухал очаг. Дядя Курбан с женой хорошо ухаживали за ним. А знахарь каждый день приходил, перевязывал раны. Жители аула, убедившись, в каком затруднительном положении оказалась семья Курбана, помогали чем могли. Кто приносил муку, кто вяленое мясо, кто масло, яйца, картошку, кто одежду, обувь… Кто на санях привозил дрова.

* * *

Шла вторая неделя пребывания странника в семье Курбана. Он пока молчит. Никто не знает, кто он, откуда. Какого он роду-племени? Где он получил такие несовместимые с жизнью увечья? Куда он направлялся? Как оказался в их ауле? По какой причине молчит? Владеет ли он вообще языком?

Чем больше странник молчал, тем больше у жителей аула возникало вопросов.

Члены семьи Курбана, жители аула к страннику, как было решено на совете старейшин, относились как к гостю, посланнику Аллаха. Для горца по законам гор гость священен. Уважению к гостю, его приему в горах учат с рождения.

Курбан страннику у себя в сакле создавал надлежащие условия. Если волчица, объявившаяся за околицей, будет угрожать его жизни, хозяин защитит его, даже пожертвовав собой.

По обычаям гор хозяин ждет, пока гость сам о себе все расскажет. А гость молчит. Покидать саклю хозяина тоже не собирается. Как-то раз объяснил хозяйке сакли, которая его кормила, за ним ухаживала, что его зовут Али.

Когда странник не заговорил и на третью неделю, женщины и дети в семье запаниковали. По аулу шли разные слухи о страннике, одни мрачнее других. Некоторые жители утверждали, что он убийца из соседнего района, сбежавший от кровной мести. Другие утверждали, что видели, как он превращается в волка. Третьи рассказывали, как странник по ночам, сидя во дворе сакли дедушки Курбана, волком воет на луну. Четвертые предлагали выдворить его из аула, пока не натворил бед. Пятые божились, что видели, как на поляне он обернулся волком, напал на овцу, загрыз ее.

Все это время опытные охотники вели в ауле спешные приготовления, чтобы убить волчицу, которая вновь зачастила к священному дубу. Воет до утра, наводя ужас на жителей аула. Женщины, напуганные волчицей, к роднику под дубом за водой стали ходить лишь в сопровождении мужчин.

По рассказам очевидцев, волчица, появляющаяся у дуба, огромных размеров. У нее в середине лба фосфоресцирующим пламенем горит один огромный глаз. Наиболее мнительные женщины стали предполагать, что к священному дубу волчица приходит не случайно. Там по ночам не раз видели и странника. Они уверяли, что между дубом, странником и волчицей есть какая-то связь. Все были в ожидании.

К тому времени, когда волчица приходила к дубу и начинала выть, жители уходили с переулков, закрывались в саклях. На запоры запирали коровники, овчарни. Даже собаки к тому времени научились прятаться в безопасных местах.

* * *

Когда за околицей аула принималась выть волчица, странник приходил в нервный шок. В страхе носился на четвереньках из комнаты в комнату, подыскивая место, чтобы затаиться. Почему он так сильно боится воя волчицы? Что их связывает? Чем он провинился перед волчицей, чтобы так бояться? Как волчица нашла странника у них в ауле? Какая тайна связывает их? Жители аула желали все это знать.

Всех стало тревожить душевное состояние странника. Судя по тому, как он себя вел, вероятно, почти не жил среди людей. Тогда где родился, вырос? В каком мире жил, откуда пришел? Кто его так изувечил, кто кроме волчицы его ищет, кто желает ему гибели?

В семье Курбана были поражены крепостью его организма. С таким душевным состоянием, увечьями на теле в условиях холода и голода из обычных людей мало кто бы выжил. А он изо дня в день крепчнет. Никто не знает: полураздетый, босой, без головного убора, откуда, сколько дней добирался он в их аул? Как долго пролежал под дубом на морозе, истекая кровью?

На страннике за короткое время пребывания в сакле Курбана смертельные раны, увечья заживали как на собаке. В таком состоянии по вечерам босиком умудрялся отправляться еще в лес на охоту без какого-либо оружия. К изумлению жителей, возвращался то с куропатками, то с зайцем-русаком, то с косулей.

* * *

Глубокая ночь. В сакле Курбана спала вся семья. Бодрствовали только часовые в коридоре, во дворе. Странник за дверьми комнаты тоже спал или притворялся спящим. Когда стражники, согретые тулупами, незаметно для себя заснули, странник – научился в последнее время – бесшумно снял запоры с дверей, вышел наружу и исчез в темноте.

Вернулся в саклю только через сутки. Глаза его странно блестели, был грязен, исцарапан. Никого не замечая, набросился на еду, поставленную перед ним хозяйкой. Недоверчиво огрызаясь на окружающих, ел, тревожась, будто у него отберут.

Съел три чурека из тандыра, опустошил казан мясного супа. Глаза еще голодно рыскали по полкам хозяйственной комнаты. В шкафу увидел редьку. Откусывая, съел ее целиком. Сверху добавил полказана вареной картошки. Голодные глаза просительно остановились на лице хозяйки. Та поставила перед ним еще один каравай хлеба, круг сыра. Он их тут же проглотил. Все это сверху залил трехлитровым горшком холодного айрана. После всего этого просительно смотрел в глаза хозяйке: не угостит ли еще чем-нибудь?

С этого дня он к вечерним сумеркам систематически стал исчезать из сакли. Ускользал от самой бдительной стражи. Если через двери не получалось, каким-то образом уходил через окно. Исчезал как серая тень. Возвращался как тень, иногда через двое, трое… пять суток.

Куда он уходил, кого искал, с кем встречался? Никто не ведал. Пытались за ним следить, но у него было звериное чутье. Чувствуя, что за ним установили слежку, следы путал так, что его теряли даже самые опытные охотники. Вечером бесследно исчезал, а рано утром его находили в постели.

* * *

Зима была в разгаре. А странник на себя, кроме холстяной одежды, которую дал хозяин, ничего не надевал. И всегда оставался босым. Новую, чистую чуху, которую дали, пренебрежительно отбросил в сторону. Создавалось впечатление, что его узловатому, скрюченному, как у волка, туловищу, лапам сложно было выносить неудобство одежды, обуви. От любой обуви отказывался.

Между тем опытные охотники не переставали преследовать волчицу, которая теперь каждый вечер приходила к дубу и выла. У волчицы было феноменальное чутье. Как только за околицей аула появлялись всадники, пешие люди с оружием, тенью скрывалась в лесу. Охотники знали: в лесу есть много подземных гротов. Вероятно, скрывалась там. Сколько ни пытались, не нашли.

Жители аула были поражены образом жизни, нечеловеческим поведением странника. Перед ним в страхе дрожали собаки. Люди, животные не только его смертельно боялись, но и с ужасом в глазах покидали то место, где он появлялся.

Стражники, приставленные к страннику, стали замечать, что с некоторых пор он не так пугается ночного появления волчицы. Он не только перестал бояться, но начали его замечать в обществе волчицы. А когда под дубом к вою волчицы присоединился еще вой странника, в том, что они действуют заодно, уже никто не сомневался.

Очевидцы утверждали, что странник каким-то образом чувствовал появление одноглазой волчицы под дубом. К этому времени он тенью ускользал из сакли. Под дубом становился на четвереньки, всем телом начинал странно дергаться. Было заметно, как у него на загривке начинала расти шерсть, такой же шерстью покрывались ноги, руки. Кисти, ступни выворачивались, растягивались, становились узловатыми, когтистыми. Так он оборачивался в волка. Оборотень, заискивающе скуля, с зажатым между задних ног хвостом, бочком приближался к волчице. Ложился у ее ног с поднятыми лапами, доверительно подставляя ей уязвимые части тела. Если волчица его принимала без злобы, тогда поднимался на лапы, начинал вокруг нее раболепно делать пробежки. Приподняв лапы, поджав хвост, льстиво скулил. Как только волчица на него обращала внимание, становился на четвереньки. Не приближаясь, не отдаляясь, пригнув голову, покорно надолго замирал.

Когда волчица начинала выть, задрав морду кверху, присоединялся к ней. Иногда их вой не умолкал до рассвета.

А с некоторых пор странник стал отправляться с волчицей на охоту. С охоты возвращался то с тушей горного козла, то косули, то с огромными кусками медвежатины.

Но неожиданно случилось то, чего больше всего остерегался Курбан, боялись жители. С некоторых пор со дворов, из овчарен, курятников стали исчезать собаки, овцы, куры…

* * *

Жители аула в облике странника, во всем строении его тела, в кривых, вывернутых ногах, в длинных, с крючковатыми пальцами, руках, в поведении стали замечать черты, нехарактерные для обычного человека. Его удлиненное, с впалыми щеками, лицо, начиная с впадин глаз, было покрыто густой рыжей растительностью. Из-под рыжих густых бровей к вискам, прыщеватым щекам тянулись зигзагообразные бороздки, оставленные на его физиономии какой-то страшной когтистой лапой. Такие же бороздки тянулись от углов рта к длинным ушам, покрытым рыжеватой растительностью. На грубом лице с тонким продольным разрезом от уха до уха красовался выпяченный огромный рот с тонкими губами, откуда наружу выступали коричневые клыки. Самые глубокие морщины, начинающиеся на узком лбу, образовав бороздки над бровями, зигзагами уходили к уродливым щекам. Морщины по щекам узлами устремлялись в густую растительность, прикрывающую верхнюю и нижнюю губы, оттягивая, выпячивая их, делая похожими на пасть волка. А кончик длинного, с какими-то наростами, крючковатого сизого носа, берущего начало от основания низкого покатого лба, свисал сверху вниз, чуть ли не влезая в выступающую пасть. Серая верхняя волчья губа то и дело западала в беззубый рот, откуда обильно выделялась слюна, которая длинными нитями свисала на торчащий вперед, покрытый рыжей шерсткой подбородок. Из-под рыжих бровей, метелками растущих на покатом лбу, за гноящимися веками без следов элементарной растительности смотрели круглые мутные глаза. Они светились каким-то холодным магнетизмом. Из его глаз исходила неуемная, нечеловеческая сила, будоражащая сердца людей.

Бывалые охотники, понимающие язык зверей и птиц, когда странник начинал что-то бормотать, терялись в догадках, что же он хочет им передать. С его свисающего из пасти языка слетали звуки, непохожие ни на мяуканье дикой кошки, ни на скулеж волка.

Странник если и общался, то только жестами с хозяйкой дома, которая его кормила. К ней привязался, как волчонок к матери. Только ее слушался, только ей подчинялся, только ее боялся. Когда странник начинал что-то объяснять хозяйке в присутствии женской части семьи, своей нечленораздельной речью он всех пугал. И дочка, и невестка, и внуки с внучками пугливо прятались от него. Странные были те звуки, до того странные, что малые дети со страха теряли дар речи. Собаки, услышавшие его странное нечленораздельное мычание, начинали с перепугу мочиться под себя. А у домашних животных от страха подкашивались ноги.

* * *

У Курбана с некоторых пор из курятника стали пропадать куры, из кладовой – вяленое мясо, мука, крупа. Мужики аула на годекане, женщины на роднике тоже стали жаловаться, что по ночам у них крадут кур. Стали пропадать овцы, козы… Жители аула недоумевали: если с их помощью Курбан кормит странника лучше любого члена семьи, тогда зачем тот обкрадывает его и остальных в ауле? Волки и то на своей территории не занимаются мародерством, другим волкам не дают разбойничать. Если странник занялся кражей кур, овец на своей территории, что его к этому подталкивает? Если вор не он, то кто? Неужели одноглазая волчица?! Но она на месте кражи должна была оставлять отпечатки лап.

Теперь странник стал уходить из аула часто и надолго. Куда, босоногий, уходит в зимнюю стужу, с кем встречается, это было тайной для всех. Жил как оборотень, исчезал как оборотень, появлялся как оборотень…

Тем временем отношения между странником и членами семьи Курбана портились день ото дня. Они доходили до кипения.

Семья в панике. Мука, другие продукты питания, заготовленные всей семье на зиму, заканчивались. Запасы вяленого мяса, картошки давно иссякли. А муки в ларе оставалось на неделю. На это жаловались и другие хозяйки. Курбан переживал, не ведая, чем до нового урожая будет кормить семью.

Накануне с юго-запада подул теплый ветер. Морозы резко утихли, пришла оттепель. За несколько дней со всех склонов сошел снег. В одну из ночей пошел дождь, перешедший в ливень. К утру поднялась река, на ней растаял лед. Курбана осенило: можно поднять мельницу, размолоть остатки зерна. В санях, запряженных волами, отвез на мельницу четыре мешка зерна.

А на другой день, рано утром, из сакли Курбана раздались странные причитания. Плакала вся семья. Каково же было удивление жителей аула, когда прибежали в саклю Курбана. В середине комнаты под саваном лежало растерзанное зверем бездыханное тело хозяина.

Хозяин должен был вернуться с мельницы к вечеру того дня. Но и ночью не воротился. Странное дело, волы, запряженные в пустые сани, с зарей вернулись во двор без сопровождения хозяина.

Муслим почуял беду. Верхом на коне поскакал на мельницу. Отца нашел у погасшего очага, с вырванным горлом. Вся мельница, как после пурги, была занесена снегом. Внутри мельницы, на небольшой площадке перед ней остались многочисленные волчьи следы, тянущиеся с другой стороны реки. Это жуткое убийство, вероятно, совершила одноглазая волчица или странник-оборотень.

Члены семьи, жители аула были озадачены тем, что странник последние трое суток из сакли не выходил. Больной, в жару, он лежал в постели. Ослаб так, что без посторонней помощи с постели не вставал. Кроме того, все это время находился под бдительным присмотром стражников. Стражники на Коране готовы были поклясться, что все это время они ни на минуту не покидали коридор и двор, не смыкали глаз. Тогда кто мог совершить страшное преступление?

Когда до сознания странника дошло, что в убийстве хозяина обвиняют его, заплакал. Встал с постели, хватаясь за голову, мыча, отрицая свою причастность к убийству. Лег, прячась под тулупом, поскуливая. Вскочил, присел. Его глаза горели желто-зеленым пламенем. Жалобно глядя на хозяйку, странно заговорил на непонятном языке. На четвереньках подполз к ней, замотал головой, замычал, отрицая свою причастность к убийству хозяина. Навзрыд заплакал, глядя хозяйке в глаза. Когда хозяйка злобно отвернулась, он понял: судьба его решена. На четвереньках забегал по комнате, где родные и близкие оплакивали покойника. Подполз к телу убитого хозяина, плача, лег у его ног. Заглядывал окружающим в глаза, пытался убеждать, что знает, кто растерзал хозяина. Только никто не желал слушать его. Все от него пугливо отворачивались, некоторые, проклиная, ногами отталкивали от себя. А наиболее буйные молодые головы призывали вывести его за пределы аула и расстрелять. Странник визжал, скулил, выл, доказывая, что не он убийца.

В день похорон Курбана странник исчез из аула…

* * *

Говорят, в тот день, когда родился Али, недалеко от того места, где его рожала мать, волки завели хоровод. Затем волки вокруг роженицы пустились в такой пляс, что из-под их лап высекались искры.

Один мудрец говорил: при появлении человека на свет Аллах вкладывает в его руки весы, на одной чаше которых находится правда, на другой – кривда. На этот раз сатана опередил Аллаха, снабдив новорожденного не весами с правдой и кривдой, а силой черного духа – колдовством, способностью преображаться. Потом судьба ему спутниками послала ненависть, проклятие, тьму.

С тех пор речка, пробегающая по ущелью, разделяющая территории двух районов, унесла в Каспийское море немало воды. Священный дуб в соседнем районе не раз бывал побит градом, убийственными ураганами, огнедышащими небесными стрелами. Рука человека за это время успела нанести на тело дуба немало увечий и ран.

Род колдунов исколесил весь Кавказ, Среднюю, Малую Азию. Куда бы, в какие бы края они ни отправлялись, приносили с собой людям лишь беды, горе и смерть. От их проклятий были порушены судьбы многих людей. Их колдовской силой с лица земли стерты целые роды, аулы. Их чарами с пьедесталов были сброшены, лишены власти, ореола династии царей, султанов, уничтожены сильные мира сего. От порчи, которую они наводили, умирали, лишались разума красивые, сильные юноши, прекрасные девушки. От их проклятий у человека отнимались руки, ноги, терялся дар речи. От их сглаза высыхал глаз. Поэтому этих странников везде встречали огнем и мечом. Люди перед ними расстилали скатерть, сотканную из пуль, им стелили постель с бельем, сотканным для савана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В исламе – личная молитва на родном языке.

Вернуться