Традиции & Авангард. Ежеквартальный журнал художественной литературы. № 2 (14) 2023 г

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Проза, Поэзия

Александр Юр. Хлебников

Родился в городе Тулун Иркутской области в 1958 году. Окончил Иркутский политехнический институт по специальности «Архитектура». С 1980 года и по настоящее время – практикующий архитектор, член Союза архитекторов России.

Первые студенческие рассказы были опубликованы на страницах институтского малотиражного издания «За кадры». Затем последовали публикации в литературных приложениях газет «Советская молодежь» и «Восточно-Сибирская правда», а также в иркутских альманахах «Первоцвет» и «Зеленая лампа». С рассказом «Вторник. Энцо Берти. 10:13» в 2005 году вошел в длинный список премии «Национальный бестселлер». Несколько рассказов было опубликовано в сетевом литературно-философском журнале «Топос», веб-журнале «Перемены», на международном портале «Текстура Клаб», а также в критико-литературном журнале «Дегуста. Ри».

Живет в Иркутске.

Поминки

Дождь разошелся и барабанной дробью назойливо ломился в покатую крышу японского микроавтобуса.

Нас – нескольких приятелей покойного – арендованная маршрутка медленно везла на кладбище. С зареванными стеклами, облепленная комьями гряз «тойота» зло рычала на непогоду и выплевывала из своих ржавых легких клубы черного дыма. На ухабах она не держалась колеи раскисшей грунтовки и, пробуксовывая, валилась с боку на бок, как дрессированный медведь, танцующий на задних лапах.

Пассажиры молчали.

Водитель полпути искал радиоволну с нейтральной музыкой и, не найдя подходящей, резко включил магнитолу. Салон тут же заполнил грустный шепот седого питерского бородача. Со своей узнаваемой манерой нагонять невыносимую тоску он невольно «зашел» под наше мрачное настроение…

В пандемию признанный музыкальный гуру не сник. Отсутствию гастрольной жизни он, как и все «звезды», был, конечно же, не рад, но в творческий застой не впал. Наоборот, воспрянул и, как в молодости, раздосадованный духовным обнищанием страны, стал активно плодоносить. Записал новый акустический альбом. Монотонный и совершенно безысходный. В нем под свои незатейливые гитарные рифы он распалил себя. Несколько раз пырнул ножом тревожную политическую действительность. Окропил ее желчными обличениями. И достиг умиротворяющей нирваны, чтобы нудно и многозначительно пробурчать об утраченных свободах и бренной человеческой сути нам прямо в уши.

Было тошно и мрачно, но стоило одолеть последний предкладбищенский взгорок, как дождь неожиданно прекратился и яркое солнце напомнило нам, что мы проживаем душный июль. Едва мы высыпали из микроавтобуса и пристроились к родственникам покойного, как нас тут же окружили комары. Полчища этих нещадных кровопийц закружили над растянувшейся процессией, досаждая прежде всего мрачным сотрудникам похоронной службы. Взмокшие молодые парни стоически переносили нападки голодной мошки – черная униформа из неплотной хлопчатобумажной ткани их не спасала, а руки были заняты.

Проходя между хаотично скученных оградок, они заметно занервничали и едва не уронили гроб. Но вовремя подоспел старший и помог охнувшему крепышу, который нечаянно запнулся и чуть не свалился в соседнюю свежевырытую могилу.

Мы молча тащились за группой «харонов» и отчаянно отбивались от злобных шаек насекомых. Они кружили над нами, вынуждая хлопать по себе свободными руками, словно вениками в парной.

С прощанием тянуть не стали. И устроитель, поглядывая на часы, казенным языком давал указания тяжело дышавшим парням, которые бесчувственно, но ловко на лентах опустили гроб, переждали всех, кто потянулся бросить в могилу горсть влажной земли, и принялись орудовать лопатами. В общем, погребение прошло тихо. Лишь близкая подруга усопшего, выпившая еще накануне, отголосила, но не долго… И нас, следуя языческим пережиткам, пригласили помянуть покойного.

Друг за другом, с печальными лицами мы потащились в указанном направлении. Омыли руки, подставляя ладони-черпаки под тоненькую струйку воды из пластиковой канистры, которой проворно управляла дальняя родственница нашего почившего приятеля. Затем сгрудились за одноногим, небогато сервированным поминальным столиком. Дружно, не чокаясь, выпили из пластиковых стаканчиков недорогой теплой водки, закусив мертвецки холодными блинами. Сделали короткий перекур, разогнав на время комаров пахучими клубами табачного дыма, и вновь выпивали, выпивали, выпивали… а на дорожку смягчили пересохшие горла густым клюквенным киселем.

Предпогребальное муторное напряжение, которое тяготило нас с самого утра, чуть спало. Остаточную скорбь от прощальных речей, от барабанной дроби комьев земли, гулко ухавших о крышку гроба, и последние причитания опухшей с утра подруги покойного мы основательно разбавили водкой…

На главной кладбищенской аллее, возле ожидавшего нас микроавтобуса, мы собирались как изможденные окруженцы, выбравшиеся из вражеского кольца. Лавируя между захоронений, вялыми языками цеплялись за своих и говорили уже громко, развязно, а не шепотом, как несколько минут назад возле могильной ямы. Вновь дружно перекурили, угостив сигареткой молчаливого водителя, и о покойнике – близком нам человеке – заговорили совершенно легко. Как на дне рождения. И стали вспоминать его, словно он вовсе не умер, а стоит-сидит рядом, абсолютно невозмутимый, и дымит новомодным вейпом, прихлебывает с манерно оттопыренным мизинцем свой любимый «Хэннесси» прямо из бутылки и даже посмеивается вместе с нами над забавными эпизодами своего жизненного пути.

И нам было что вспомнить.

Потому что покойник, говоря сухим языком, был убежденным низвергателем норм и пошлой банальщины не терпел. Оттого нелепые и невероятно смешные истории, наплывая одна на другую, полетели из разных уст.

Он всегда был везунчиком. Не одно десятилетие имел друга-покровителя, которого иронично называл благодетелем, и решал через него все свои насущные вопросы. При этом шапку никогда не ломал, не заискивал, как стажер перед шефом, и был озабочен прежде всего своей мечущейся душой и беспокойным умом. На злые языки внимания не обращал, а завистникам, которые в беседах теряли берега и пробовали по-хамски шутить, мог плюнуть в лицо или махнуть огромным кулаком. Ибо все годы, что мы знали его, он осознанно чудил, не давая нам шанса усомниться, что его жизнь скучна, – так много в ней было несуразного, но всегда крайне эпатажного. Балансирующего на грани помутнения рассудка. Поэтому никто не удивился, когда его нашли бездыханным на унитазе без трусов с прощальной запиской во рту.

Розовый стикер, зацепившийся за разжатые зубы, пропитался вспененной слюной и несколько раскис. Раскис и сам покойник, «поплывший» в туалете за двое суток безумного отходняка. Мятая пластиковая бутылка с убойной смесью лежала рядом с его опухшими ногами. Трети литра этого недопитого коктейля хватило бы на взвод малахольных самоубийц, и он не пожадничал – оставил на всех. Однако вещдок приобщили к делу. Не к публичному, но которое все же затянулось на целую неделю, породив у всех сомнения, что наш приятель не по доброй воле покинул этот мир. Однако оперативники быстро разобрались и, сверив внешние факторы с судебно-медицинской экспертизой, успокоили близких родственников, пребывавших в полном хаосе. От неведения они не могли определиться с датой предполагаемых похорон и все время перезванивали и перерассылали во все концы страны «уточнения» уже дальним родственникам покойного. Но все равно не угадали. И не все из них успели в морге прикоснуться к вскрытому и неряшливо зашитому телу, на ноге которого болталась бирка, удивительно похожая на розовый стикер с последним прижизненным пассажем покойного.

Жизнь прирастает дерьмом, дерьмом и выходит.

* * *

На обратном пути в «тойоте» царил гвалт, и голос распевшегося гуру, вылетавший из колонок, спрятанных под обшивкой салона, в нем безадресно тонул.

– Так, прошу минуточку внимания, уважаемые дамы и господа, сеньориты и сеньоры!.. То, что наш друг был человеком, скажем прямо, неоднозначным… напоминать вам, думаю, не стоит. И в это поминально-похоронное говно он ввязываться точно не хотел. И всегда говорил, что не желает гнить в земле. Всегда настаивал, чтобы после смерти его тело отдали на съедение бешеным собакам… ну, или, на худой конец, кремировали.

– Круто!

– А вы видели его лицо? Он как будто спал и усмехался! Словно говорил: «Вам, дуракам, элементарного доверить нельзя!»

– А мы что! Там родственников взвод!..

– Ладно, че уж теперь!

– Что значит «теперь»?.. А как же последняя воля покойного! Мне кажется, что мы упускаем подходящий случай!.. Ставлю на голосование! Кто за?!

– Да ну, что за бред собачий!

– А че, будет забавно или, по крайней мере, в его духе! Не какая-то пошлая клоунская интермедия, а высшая справедливость!.. И вообще, с собаками-это по-настоящему круто!

– Слушайте, вы че, рехнулись?!

– Нет! Лопаты в любом хозяйственном продаются…

– Ты предлагаешь эксгумировать?

– Нет, как лохи, слезами поминать!.. Ну?! Кто за?!

– А че, прикольненько может получиться!

– Ну и?..

– Ладно!.. Давай разворачивай!..

* * *

За сочлененными, как поездной состав, шаткими столами поминающих явно не хватало. Они исчезли на обратном пути вместе с обсохшим на ветру японским микроавтобусом, прямо с недовольным водителем и его магнитолой, из которой безадресно звучали омузыкаленные вздохи питерского старца…

Гнетущую атмосферу поминок в небольшом придорожном кафе никто не отменял. Заупокойная тишина, витавшая в узком зале с витражными окнами, зашторенными несвежим серым тюлем, всех тяготила. Горстка близких и дальних родственников Лёхи, поспешно преданного земле, сгрудилась в изголовье стола. Их лица были выразительно безвольны и пусты. Никто из них не желал брать на себя роль расторопного распорядителя, чтобы хоть как-то развеять повисшую в воздухе скорбь по усопшему. Не нашлось никого, кто смог бы впрыснуть в мрачную атмосферу немного душевной теплоты и растормошить невеселых людей. Наконец запустить по кругу пару-тройку пространных тем, обеляющих неоднозначную жизнь покойника, которого многие, как оказалось, при жизни плохо знали. Представитель от ритуального бюро, еще на кладбище обозначивший рамки своих профессиональных обязанностей, отказался войти в положение, сославшись на то, что его ждут в конторе и в его профессиональных услугах нуждаются прочие покойники не только в неоправданно дорогих, покрытых прочным корабельным лаком деревянных гробах, но и в обтянутых кумачом бюджетных «ящиках». После выпитой залпом рюмки водки он тактично, как угодивший в переплет интеллигент, ретировался, пожав безвольную руку подруге покойного, уже опохмелившейся сверх меры.

Свободные места за столом, сервированным на тридцать человек, явно смущали поминающих.

Они понятия не имели, как надлежит себя теперь вести. Как оценить разнесшееся шепотом известие. Как к тихому сакральному обряду приладить эту не лезшую ни в какие рамки дичь, которую собрались провернуть дружки покойного, вспоров своими лопатами свежий горб могилы. Убежденных моралистов в душном зале не оказалось. Скованные общей нерешительностью, хладнокровной змеей заползшей внутрь каждого, сидящие за столом растерянные люди постоянно переглядывались. Хранили молчание, и среди постных, угрюмых лиц так и не нашлось желающих жестко пресечь и наказать «недоумков», снарядив в поход безжалостный карательный отряд. Как плененное племя перепуганных туземцев, они безвольно подчинились какой-то неведомой бестелесной злобной силе, парализовавшей их слабую коллективную волю.

Лишь какой-то странный, неизвестно откуда взявшийся мужичок в распоротом на спине пиджаке и очках на замусоленной резинке вдруг резко встал, вздернув испачканную землей руку. Отер мертвецки-синие губы застиранной, некогда ярко-розовой салфеткой с выцветшим узором-надписью и голосом точь-в-точь как у покойного Лёхи возмущенно произнес:

– Они там что, с ума посходили?! Нехристи! Дерьмо! Вместо нормальных поминок какой-то бесовский шабаш затеяли!..

И тут же замер с застывшей на лице несколько надменной и одновременно скорбной гримасой, как у ожившего мертвеца, явившегося из еще не принявшего его тревожную душу потустороннего мира. Его полуоткрытые глаза, будто у неряшливо раскрашенной матрешки, застыли в толщах мутных линз, как замерзшие во льду две аквариумные рыбки.

Присутствующие лишь на миг оторвались от тарелок и равнодушно проглотили отчаянный выкрик мужичка.

Никто ничего не понял… или притворился.

Вокруг этой мрачной, сплоченной скорбью горстки родственников неряшливой тенью принялся крутиться странный мужичок. Обнажая неровные желтые зубы, он кривил бледно-фиолетовый рот и поочередно нашептывал в уши сестре, брату, племяннику покойного одни и те же запущенные по короткому кругу слова, которых они, казалось, не слышали. Однако это его не смущало, и в грубой Лёхиной манере, не моргая, он продолжал упорно их донимать. Кружил, как ворон над помойкой, и что-то несвязно говорил. Затем на мгновение замер и стал беспардонно тыкать грязным артритным пальцем в противоположный край стола, где особняком сидела прибившаяся еще на кладбище парочка основательно потрепанных девиц, к которым напрашивались вопросы. Но у родственников, знавших некоторые Лёхины чудачества, не было ни сил, ни желания интересоваться, кто они, чтобы, не дай бог, не всколыхнуть поток неконтролируемых воспоминаний о весьма неоднозначных причинно-следственных связях их умершего отца-брата-племянника. Посматривая на фото покойника, стоявшее в центре стола в черной пластиковой рамке без стекла, они все время тревожно переглядывались. Ряд свободных стульев и нетронутая еда смущали их намного больше, чем неприятные девицы и суетливый, чем-то похожий на Лёху мужичок, который стал медленно блекнуть у них на глазах, превращаясь в выгоравшую на солнце некогда изящную настенную акварель. С неотвратимой тревогой, прочно въевшейся в их растерянные лица, они ждали самых диких вестей. Время от времени испуганно косились на входную дверь и без поминальных речей, как в самый обычный обеденный перерыв, спешно ели и пили за Лёхину буйную… и неупокоенную душу, пока мужичок, превратившись в едва различимый, прозрачный силуэт, окончательно не исчез…

А усталые поварихи в высоких накрахмаленных колпаках все выносили и выносили из горячего цеха мясные блюда и втискивали их между полными салатницами и тарелками с нарезками и рыбными закусками, крупными ломтями ржаного хлеба в плетеных корзинках рядом с запотевшими бутылками непочатой сиротской водки.

У вечернего озера

Что она знает о нем?

У него трое детей – двое подростков, одна совсем ребенок. Не разведен, но ушел от жены и живет с молодой. На всех углах хвастается, что наконец-то счастлив, потому что нашел свою женщину. Молодится. Всегда был в тренде волатильной моды. Пристально за ней следит и одевается со вкусом. Для поддержки формы (пытается избавиться от небольшого живота) тягает дамские гантели и крутит педали на велотренажере по сорок минут два раза в неделю. Бывший военный. Вышел на пенсию майором, но гарнизонных привычек вставать в шесть утра не оставил. Неплохо, для любителя, готовит, обожает застолья, но не запойный. За месяц два-три раза может немного расслабиться с друзьями, даже перепить, но утром будет маяться. Тянуть заранее припасенное пиво, кривить виноватое лицо и выспрашивать, что да как было.

«… а как же!»

Полшестого утра.

Вот он. Спит рядом с ней. Лежит на спине на старой металлической кровати, которую сослали на дачу не меньше века назад. Раскинул крепкие руки и негромко похрапывает.

«… зачем ей все это?»

Но вчера он был невероятно настырен. Ее заболтал, затанцевал, затащил в кровать с чумным лицом, сорвал одежду и выдохся после первого раза.

«… и кто она после этого?»

Она столько лет ждала его. Столько лет мучилась, столько лет со стороны подсматривала за ним. За его жизнью без нее. И ничего у нее без него не ладилось. Все в «молоко», в пустоту. Никого рядом: ни его самого, ни детей от него. Ничего, о чем так много мечтала и желала долгие годы, так и не став той женщиной, о которой он на каждом углу радостно рассказывал бы всем, что совершенно счастлив с ней.

Шесть часов утра.

– О!.. Ты уже не спишь?!

– Да.

– Черт, опять вчера отключился. Концовочку совсем не помню… У меня всегда так бывает. С холода в тепло – и все… вырубаюсь! Провал памяти!.. Даже не знаю, ел ли я шашлык…

– Да. Поклевал немного.

– Ты сама-то как?

– Хочешь, чтобы я рассказала о себе?

– Ну, типа того…

Вчера в машине он так много говорил. Нес какую-то ерунду. Но ей почему-то нравилось, как он старается. И она улыбалась. Смотрела на его раскрасневшееся, возбужденное лицо, и ей было хорошо и совершенно безразлично, куда и зачем он везет ее на ночь глядя. С ним она ничего не боялась, лишь иногда прикрывала мокрые глаза и с трудом сдерживала себя, чтобы не показать, что расстроилась из-за того, что он так и не узнал ее.

– У вас такое удивительное лицо! Правда! Я бы такое никогда не забыл!.. И знаете, от вас исходит какое-то невероятное человеческое тепло!.. Ну, вы понимаете…

Дорога петляла.

Его джип потряхивало на ухабах, и он смешно чертыхался. Косился на нее. И не видел, как тряслись ее руки. Как полыхали ее щеки. Как блестели глаза у взволнованной, вжавшейся в кожаное кресло Клавки-дурнушки. Той самой, которая так же восторженно смотрела на него сейчас, как и тогда, почти двадцать лет назад. Как слушала сейчас те самые липкие слова, с которыми он и раньше вязался к женщинам и потрошил их простуженные, одинокие сердца, потому что знал, что ему сложно отказать.

– Там такие чудесные закаты! А виды вечернего озера-это вообще бомба! Особенно когда солнце садится!.. Будут шикарные шашлыки из парной телятины, сам мариновал! Ребята наверняка уже жарят! Да вы не бойтесь, вас там никто не тронет!.. Если не понравится, я сразу отвезу вас, куда скажете!.. Слово офицера!..

Шумный выпускной в военном училище. Юные золотопогонники в парадной форме. Счастливые родители. Девушки. Гулянье до утра…

Она не хотела идти. Но Томка уговорила:

– Дура, они такие молоденькие и смешные, выбирай – не хочу!.. Только одень свое красное платье! Ну то, что с глубоким вырезом!.. Да, и не забудь припудрить лицо!..

Такое удивительное лицо!..

Ненавистное лицо в крохотных розовых вулканчиках, с которыми она так отчаянно боролась каждое утро. Выдавливала и прижигала их ваткой, пропитанной в настойке календулы, чтобы не тыкали пальцем, чтобы не судачили по поводу скачущих гормонов, чтобы тогда он все-таки заметил ее. Подошел. Взял за руку. Закружил. Безостановочно нашептывал ей на ухо смешную чепуху. Уставшую вытянул на свежий воздух, прижал спиной к деревянной стене старого офицерского клуба и жадно целовал ее в губы, пахнувшие сладким шампанским. А за полночь поймал такси и увез на левую квартиру, с трудом справился с дверным замком, затащил ее в спальню, не включая свет, завалил на кровать и до рассвета не терял своего мужского вдохновения…

– И что бы ты хотел узнать?

– Замужем?

– Нет, если ты об этом.

– Не могу отделаться от ощущения, что мы знакомы.

– Какая разница?

Он свесился с кровати и пошарил под ней.

– Мне казалось, что я вчера заныкал банку пива. Ты не видела?..

– Нет.

Он повернулся к ней, обнял и поцеловал в плечо.

– Слушай, не в службу… Глянь, может, на кухне че осталось. Башку че-т ломит.

Она откинула половинку одеяла. Повернулась и, навалившись на него тяжелой грудью, стянула со стула его мятую рубашку. Села на краешек кровати и надела сорочку. Медленно встала. Взглянула на его кислое лицо. Улыбнулась. Не спеша застегнула несколько пуговичек. Поправила волосы. Встала и ушла.

– А мужики че, еще вечером смотались?

Она отрывисто выпалила «да» и скрылась за русской печью с давно не беленными боками в вертикальных ручейках из засохшей сажи, отделявшей комнату от крохотной кухни.

Ее от него.

– Понятно!.. Ну че, есть?

– Да.

– Шикардос!..

Получив офицерскую должность, утвержденную командованием Дальневосточного военного округа в гарнизоне под Артёмом, он жестко настоял на том, чтобы ее на вокзале не было. Но она ослушалась, вся в слезах все-таки пришла и из-за угла торгового павильона, сжимая крохотный букетик гвоздик, видела, как он прощально целовал мать, обнимал отца, как, смущаясь, стягивал с шеи цепкие руки его будущей жены…

– Черт, хорошо-то как!.. Будешь глоток?

– Нет.

Привлекательный мужчина до сорока пяти эгоистичен. Безрассудно полигамен и редко в полную силу ценит любящих его сейчас женщин. Он знает, что будут еще. Знает, что за спинами этих дурех, питая надежду, стоят еще несколько неприкаянных и нетерпеливо ожидающих своего уникального счастья, отчаянных, на все готовых соперниц. И, мотаясь по гарнизонам страны, он не раз бывал на грани развода. Но обошлось. Сказалась притупляющая чувства служебная рутина с бесконечными ночными дежурствами, муштрой и полевыми учениями. И, дотянув до дембеля, он все же вывез на большую землю чудом сохранившуюся семью…

Она видела их вместе только раз.

Несколько лет назад.

В большом супермаркете. Куда по субботам выбиралась за покупками.

Его узнала не сразу. Потому что прилично поправившийся, коротко остриженный, с хмурым лицом, он катил к кассе заваленную продуктами тележку и был мало похож на себя прежнего. Выглядел как измотанный поединком борец и в окружении шумных детей, рядом с женой, постоянно одергивающей его, он показался ей каким-то потерянным, эмоционально выгоревшим и страдающим от безрадостной жизни мужчиной. И она невольно вспыхнула. Потеряла самообладание и, изменив свой обычный, проторенный между огромных стеллажей маршрут, резко развернулась и нарочно прошла рядом с ними.

Потом она долго изводила себя. Мучилась одним и тем же вопросом: зачем так поступила? Но так и не смогла себе ответить. Потому что запуталась и, обманывая себя, подумала, будто именно сейчас вся ее жизнь решительно изменится и весь ее ненавистный, захламленный тоскою мир теперь рухнет. И в одночасье она наконец-то станет счастливой. С ним. Даст ему то, чего он лишил себя сам, бросив ее, зареванную, на перроне шумного вокзала. И она обнажит и обрушит на него все свои нерастраченные чувства. Всю себя без остатка. До последней капельки, потому что наступит их время и их жизнь…

Но осеклась.

С трудом совладала с собой, хотя уже была готова, широко раскинув руки, броситься к нему. Прижаться к его груди. Расплакаться и почувствовать себя безгранично счастливой от этой неожиданной встречи, потому что ей на миг показалось, будто он узнал ее и сейчас удивленно воскликнет и будет смущенно оправдываться, оправдываться, оправдываться…

Но его отвлекла жена. Что-то сухо ему сказала. Покраснев, он стал зло мотать головой и не увидел пролетевшего мимо него полыхавшего от волнения лица…

Выскочив из магазина, она отчаянно хватала ртом бесполезный, будто разреженный до предела воздух и долго не могла успокоиться. Ноги не держали ее, и, чтобы не упасть, она оперлась дрожащей рукой о холодную стену магазина. Сжалась, пытаясь заглушить крик, рвущийся из ее плотно сомкнутого рта, похожего на окровавленную полоску горизонта. Не сдерживая слез, несколько минут ревела. Размазала по опухшему лицу ванильную помаду и раз за разом безуспешно пробовала подкурить сигаретку, чиркая новой зажигалкой. И ее сердце, почти погасшее, отучившееся чувствовать и переживать, так яростно в ней колотилось, что, вконец растерявшись, она никак не могла его унять, чтобы в очередной раз сдаться и малодушно сбежать от себя.

Через месяц несостоявшаяся встреча в магазине показалась ей ничтожным, переполненным ложными эмоциями потрясением в ее непутевом спектакле жизни…

– Я, пожалуй, пойду. Тут недалеко… Как-нибудь сама доберусь…

Она смотрела на его мятое со сна лицо, и ее охватывала злая волна разочарования в нем, в ней самой, в этой глупой и обреченной на провал бессмысленной сцене. Она все время спрашивала себя: зачем она здесь? Зачем так мучается? Напрасно ждет от своего-чужого мужчины, что он вот-вот увидит-узнает ее, ту прежнюю, стеснительную и все еще влюбленную в него девчонку с нарывающими вулканчиками по всему лицу. Скажет ей, что был не прав, что виноват перед ней, что ужасно подло с ней поступил, бросив ее, ревущую, на перроне, за павильоном, торгующим холодными напитками. И сейчас же прижмет ее к себе и будет жадно целовать припухшие, дрожащие от счастья губы своей, той самой Клавки-дурнушки, словно ее рот полон тягучей фруктовой карамели. Закружит ее в танце, и она, счастливая, будет улыбаться, зная, что он рядом сейчас и следующее утро, и полдня солнечного воскресенья все еще будет ее.

Лишь ее.

– Ты куда?! Подожди! Через часок очухаюсь и отвезу тебя, куда захочешь!

Могла ли она по дороге сюда подумать, что все, чем долгие годы утешала себя и во что хотела верить, окажется такой пошлой и ранящей сердце игрой? Дурной во всех смыслах неправдой, придуманной глупой влюбленной женщиной, так скоро уставшей даже от этих случайных и разлетавшихся от нее страстей.

Она смотрела на него и с грустью ощущала, что их время и их жизнь, даже не начавшись, из многообещающего и невероятного совпадения непересекающихся горизонтов за ночь превратились в выгоревший изнутри дом…

Обнимая ее на берегу вечернего озера, в какой-то момент он неожиданно почувствовал, что между ними существует нечто большее. Будто есть еще что-то, о чем он не догадывается или забыл, и это чувство весь остаток дня подсознательно мучило его. Потому что с самого начала какая-то неведомая сила заставила его остановиться у обочины, и он, никогда не бравший попутчиков, сам не зная почему, подобрал эту опоздавшую на маршрутку женщину…

Она неспешно брела по направлению к соседнему садоводству и вначале даже испугалась, когда он плавно притормозил возле нее. Невольно повернулась и с опаской посмотрела в открытое боковое окно. Узнав его, она тут же вспыхнула. Без слов приняла предложение. Села рядом. Пристегнула ремень безопасности и слушала его болтовню всю дорогу. Теребила ручки небольшой хозяйственной сумки и перед последней развилкой дорог, взглянув ему в глаза, согласилась с его предложением составить компанию ему и его друзьям.

Он тут же самодовольно усмехнулся.

Выйдя из машины и сделав несколько шагов в сторону дымившего мангала, она на секунду замерла, увидев группу мужчин, суетившихся возле огня. Но он подошел к ней сзади. Приобнял. Что-то сказал ей на ухо, и она, кивнув головой, улыбнулась и повела себя так, будто давно всех знает и всегда была милой хохотушкой на их веселых посиделках. Бегло перезнакомившись, с кашей в голове из мужских имен, она села на освобожденное для нее место за грубым столом, сколоченным из досок. Взяла алюминиевую кружку, в которую он, не скупясь, плеснул красного портвейна. Пригубила. И, чуть размякнув, невольно увлеклась, рассматривая лица мужчин, принявшихся щедро осыпать ее комплиментами. Глядя на своих друзей, наперебой желавших ей понравиться, он почувствовал, как ревниво екнуло его сердце, в котором, будто в замочной скважине, кто-то с усилием провернул ключ от другого замка. Выпив залпом еще одну штрафную и справившись с приливом внутренней тревоги, он решительно, как на втором свидании, прижал ее к себе, и его влажные от водки губы смело уперлись в ее холодную, пахнувшую карамелью щеку.

К середине вечера он захмелел. Деревенеющим языком стал рассказывать анекдоты и, дурачась, кормил ее с руки жареной свининой. Лез игриво целоваться и слизывал вокруг ее губ жирные разводы, которые она, морщась, промакивала бумажными салфетками, кочующими по разоренному столу от резких порывов ветра. Он был уверен, что неотразим и своим брутальным обаянием превзошел конкурентов, весь вечер посягавших на ее исключительную благосклонность. Но когда чуть в стороне от них, у небольшого костра на берегу притихшего озера, прозвучали первые аккорды безбожно расстроенной гитары, он тут же напрягся и сплющил свои раскисшие губы. Попробовал зло пошутить, но она уже не слушала его. Убрала его руку со своего плеча. Резко встала и молча выбралась из-за стола. Медленно подошла к костру. Присела возле веселого бородача, который уверенно запел бардовские куплеты, и стала ему вторить, подхватывая звонкие припевы своим красивым мягким голосом.

Он невольно опешил.

Подзабытое чувство собственной исключительности вдруг напомнило ему о себе, и теперь он остро желал лишь одного: чтобы она была только с ним. Поднимала на него свои искрящиеся глаза, пила с ним разбавленную швепсом водку и восторгалась его бесконечными тостами, подперев рукой свое очаровательное лицо с едва заметными, давно потухшими, крошечными кратерами на щеках. Прижималась к нему возле жарко тлеющих углей, будто его новая и невероятно желанная женщина. Была счастлива с ним здесь и сейчас, зацелованная в шею, в щеки, в соленые от слез губы и чуть захмелевшая, дурачась, отбивалась от его настойчивых и развязных рук. Не сдерживала бы в себе раскатистые всплески веселья и сливалась с ним так крепко, чтобы он остро чувствовал дрожь ее чуть обмякшего тела. И, словно ополоумевший, не переставая, он все накручивал и накручивал фантазии, путавшиеся в его нетрезвой голове. Безостановочно болтая, боролся с заплетающимся языком, пока вдруг не осекся и не вспомнил, что когда-то встречался с девчонкой, которую звали так же, как и ее. И тут же без всякого сожаления несколько раз самодовольно выпалил, что у прыщавой и влюбленной в него без памяти Клавки-дурнушки шансов стать его женой не было.

Но утром он ничего этого не помнил…

Отдав ему банку теплого пива, она усмехнулась и вдруг явственно поняла, что их встреча запоздала, потому что ее счастье, должно быть, выглядело совсем иначе. Наверное, оно и было такое и походило на непрерывное падение в воронку искупления там, где «…вечно пьяный лоцман безостановочно отрубал и сбрасывал воды времени», бесследно исчезавшие в зыбком песке.

Она сняла с себя его рубашку, сгребла свои вещи, лежавшие горкой на полу, и, разложив их на краю кровати, стала медленно одеваться…

У двери она остановилась.

– Ладно. Пока!.. И возвращайся домой к жене, ну… или там к любовнице… и обязательно к ждущим тебя мальчикам и дочке!

– Не понял! Откуда ты это знаешь?!

– Я все о тебе знаю!..

Мирослава Бессонова

Родилась в 1995 году в Уфе. Окончила Восточную экономико-юридическую гуманитарную академию.

Публиковалась в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Пироскаф», Prosodia, «Интерпоэзия», «Кольцо “АД», «Московский BAZAR», «Прочтение», «Этажи»; в альманахах «45-я параллель», «Образ», «Балкон» и других изданиях.

Участник литературной мастерской Ассоциации союзов писателей и издателей в Москве (2022), Нижнем Новгороде (2022) и Казани (2023).

Глянь, облака посажены на клей…

«схватил меня и полетел…»

схватил меня и полетел
вперед по этажу
а сколько крал подобных тел
ума не приложу

с балкона вниз где сох матрас
и дворник сор сжигал
над низким городом где нас
не видел марк шагал

из куртки мелочь не просыпь
не будем на мели
глянь одуванчики как сыпь
покрыли часть земли

вон курят дети под мостом
одетые на ять
и спорят весело о том
не буду повторять

не выпускай меня в беде
раз бьешься об заклад
что люди ходят по воде
а не летают над

«подкараулил момент и сбежал…»

подкараулил момент и сбежал
утром в канун Рождества
были оставлены щит и кинжал
спилена ветка родства
не промелькнул в городских новостях
так и прослыл беглецом
взрослому мальчику годы спустя
фото приснится с отцом
от егерей их озлобленных псов
мучимых бешенством лис
он ли в краю догоревших лесов
на ветке кедровой повис?

«спасибо сбывшимся вещам…»

спасибо сбывшимся вещам
я их большой кумир
местам где манку поглощал
и лебедей кормил

срывал плакаты и флажки
расходовал гуашь
пока прилежные божки
внедряли шпионаж

к словам цеплялась как репей
недальняя родня —
казалось им иных кровей
некровожадный я

раз всем понятное пою
как баюшки-баю
пока на выселках страны
чудовища в строю

«позвонят и скажут: все пропало…»

позвонят и скажут: все пропало
брошу трубку выйду отдышаться
было время оказалось мало
и на рай не остается шанса

он должно быть выглядит неброско
но огнем охваченная муха
не прожжет глазок в небесных досках
заслонивших от пера и пуха

«сидишь на кухонной тахте…»

сидишь на кухонной тахте
и прошлое не ворошишь
стенает турка на плите
и тлеет на фольге гашиш

дырявит солнечный нарвал
обои а панельки вне
поют владимирский централ
в экстазе молятся войне

мне плохо с этими людьми
и страшно выходить во двор
где лето разлеглось в тени
ленивое как лабрадор

«ничейного тебя подхватят и поднимут…»

ничейного тебя подхватят и поднимут
качельки во дворе хребты гаражных крыш
рябины что вжились в неординарный климат
все то чему себя присвоить разрешишь

заброшки вдоль реки опоры ЛЭП трамваи
местам где будешь ты я снизу помашу
мозаике цветной советского ДК и
как только сдастся свет медвежьему ковшу

а может быть тому что не получишь даром
виденьям райских куб и безупречных мальт
забудь меня дышать уфимским перегаром
потом сходить с ума на плавленый асфальт

«твой сонный голос одурманит так…»

твой сонный голос одурманит так
что на мгновенье станет хорошо
пока под видом высшего из благ
не завершил планету афтершок

я жду его сливаясь как геккон
с животным страхом – маскировка дня
но скоро скоро выйду на балкон
смотреть перфоманс стекол и огня

«глянь облака посажены на клей…»

глянь облака посажены на клей
летучести утратившие свойство
и у весны как у любви твоей
диагноз биполярное расстройство
и мчитесь вы с успехом на убой
дорожные не видящие знаки
где лица пролетают вразнобой
как призраки из мира Миядзаки

«вышла вся прямая речь но…»

вышла вся прямая речь но
отыщи эквивалент
в леденящем бесконечном
переходе с да на нет
зная что на повороте
дымный порох пьяный чад
свяжут с тем кто будет против
никогда не разлучат

«мир на игле мир под иглой…»

мир на игле мир под иглой
и образ счастья ненавязчив
и где-то для меня одной
готов наряд и собран ящик

описан весь бесцельный хлам
казалось быть того не может —
там клуб похожий на Tamtam
ждет выход мой в цепях и коже

мы скоро свидимся ребят
привет с уфимского квартала
где я который год подряд
рисую знак гидроцефала

«уйди через бронзовый лес…»

уйди через бронзовый лес
(бог в помощь 2гис или зуммер)
от страсти с которой не слез
любви за которую умер
от тона что вечно сердит
у ждущих в тылу ширпотреба
туда где гортань холодит
внезапное мятное небо

«было туманно страшно…»

было туманно страшно
после светло красиво
слов не хватало так что
слов не произносила

после апофеоза
мраку как на картине
висли в гротескных позах
бабочки в паутине

таяло время горсти
этой большой недели
в окна стучались гости
по небу что одели

в белое одеяло
шли самолеты клином
к солнцу что исцеляло
как пузырек с морфином

«страшен дом многоэтажен…»

страшен дом многоэтажен
но другого не дано
я уже не помню даже
как спускаются с него
в мир где толпы поредели
и рассвет замедлив шаг
не разбудит в самом деле
двух лежащих в камышах

«вышел и встал под липки…»

вышел и встал под липки
переобулся в осень
в вечер тревожно-липкий
летние кеды сбросил

не были дни мгновенны
да истекли их сроки
самое время вены
лезвиями осоки

Сергей Миронов

Родился в 1970 году в Калининграде. В1993 году окончил факультет журналистики Санкт-Петербургского государственного университета. Работал в газете «Вечерний Петербург». Автор ряда интервью с художниками и коллекционерами ленинградского андеграунда.

Публиковался в журналах «Нижний Новгород», «Волга», «Дальний Восток», «Южная Звезда», «Белая скала», «Перископ», «Традиции & Авангард» и других изданиях. Лауреат Премии имени А. Куприна (2020).

Живет в Калининграде.

Клинический случай
рассказ

1

После развода Рита почувствовала себя полноценной женщиной. Она всегда жила как бы вне семьи: поодаль от мужа и сбоку от дочери. Дистанция эта явилась не следствием домашних конфликтов, а была заложена в самой Ритиной природе. Ее тяготил тот безрадостный факт, что она подпустила к себе молчаливого, скрытного человека, к пятидесяти годам заплывшего жиром и взрастившего колючий букет болезней: гипертония, язва, мигрень. Вита – капризный плод их загубленной молодости – откололась от мрачных родителей за год до развода: переехала жить к другу, снимавшему однокомнатную квартиру вблизи кулинарного техникума. Там будущие повара-кондитеры и познакомились.

Впрочем, если бы жил с Ритой не аморфный Анатолий, а более деятельный и стойкий к въедливым болячкам мужчина, вряд ли бы это поменяло ее отношение к взаимным обязанностям супругов. Не любила она ежедневной стряпни на кухне, влажных уборок, возни с гибнущими цветами. В будние дни Рита предпочитала прогуливаться в городском парке и ездить на море с Эмилией – давней подругой, возомнившей себя такой же сиротливой душой.

Несмотря на обилие врожденных и нажитых недостатков, Анатолий случайно нашел в больнице отзывчивую, милосердную женщину, которая обязанности медсестры распространила на него после очередной выписки, уже у себя дома. Расставание с супругом пошло Рите на пользу. Пару недель она пребывала в раздумьях, потом по совету Эмилии затеяла генеральную уборку, а через полгода после избавления от Анатолия занялась косметическим ремонтом в квартире, застеклила балкон, на кухне поменяла штору. Незначительные перемены в быту слегка ее растормошили: она обновила гардероб, стала регулярно посещать косметолога. Эмилия рекомендовала ей молодую маникюршу.

В продуктовом магазине, где Рита работала последние три года, ей наскучило все, кроме вкуса любимых сортов колбасы. Иногда Рите чудилось, что в мясном отделе существовал кусочек прежней семейной жизни с тем же тягостным однообразием, а хамство ворчливых покупателей было обычным, каждодневным явлением, как копошение больного супруга на кухне. За прилавком Рита вскипала регулярно. Она сама не понимала, откуда в ней бралось столько затаившейся злобы к настойчивым пенсионерам, нагловатым подросткам и дамам с глупыми игрушечными собачками на руках.

Круглолицая, в больших овальных очках, со вздернутым розовым носиком, некрасивыми тонкими губами, рыжеватой челкой, уложенной полукруглым каскадом над покатым лбом, Рита разговаривала с покупателями тихо, вкрадчиво, иногда – пренебрежительно, по необходимости по-змеиному шипела, но на крик старалась не срываться.

В середине девяностых она челночила. Моталась в Польшу на приграничные рынки за вещевым ширпотребом, потом продавала тряпье владельцам промтоварных палаток, часть шмоток сбывала сама – размещала объявления в рекламных еженедельниках. Эта схема работала безотказно. Постоянные клиенты обеспечивали Риту заказами на ближайшее будущее. В преддефолтные времена они жили с Анатолием сносно, без особой нужды. По сути, Рита содержала семью. Анатолий – сотрудник научно-исследовательского института – получал тогда зарплату консервами из балтийской кильки в томате и мороженой салакой.

Продать Рита могла практически все что угодно. Она умудрялась впаривать клиентам даже товар с заводским браком, который брала в Польше с существенной скидкой. Спрос обладает страшной поглощающей силой, если на прилавках нет предложения.

Залежавшуюся нераспроданную одежду знакомые челночницы отдавали Рите регулярно, они верили, что та сбагрит трикотаж ненасытным покупателям. Рита это делала виртуозно. Приплачивать таможенникам, поощрять польским пивом и зубровкой водителей рейсовых автобусов она тоже научилась. Освоила Рита и несколько расхожих рыночных фраз на польском языке. В общении с приграничными оптовиками Рита выглядела уверенной, по-базарному прижимистой, знала, как выбить у неуступчивых продавцов дополнительную скидку. Природа наделила ее задатками предприимчивой торговки, но выше примитивной схемы «купи-продай» Рита не поднялась. Ее деловые таланты ожидаемо стухли на городском рынке. Польский и турецкий ширпотреб вытеснила качественная одежда мировых производителей, и народ устремился в торговые центры, заваленные европейскими лейблами. Шопинг как образ жизни укоренялся в умах горожан, склонных к постоянному обновлению гардероба, в худшем случае – дефилированию вблизи витрин с неоновыми вывесками и разодетыми манекенами.

Рита устроилась на работу в продуктовый магазин. За годы, проведенные в супермаркете рядом с домом, она доросла до старшего продавца, пережила несколько опасных ревизий и неприятных бесед с сотрудниками Роспотребнадзора. Из магазина Рита несла сумки не только с акционным товаром, но и с продуктами, не оприходованными в торговой сети. Продавались они в обход товарных накладных. Такие махинации были рискованными, правда, и эта лазейка со временем прикрылась. Недобросовестным поставщикам пришлось легализовать бизнес. После того как продавщицу из молочного отдела судили за хищение дневной выручки из кассы, Рита решила завязать с опасным лихачеством. Она довольствовалась только зарплатой, правда, и Анатолия неожиданно повысили до старшего научного сотрудника. Так что бюджет их более-менее укрепился, а Вита умудрилась поступить в техникум на бюджетное отделение.

Но магазин Риту утомил. Бессмысленная трата времени, постоянные простуды, осточертевшие покупатели, а главное-безрадостная зарплата и никаких перспектив. Рита стала задумываться, куда бы податься на заработки. Но ничего интересного на горизонте не маячило. Со средним торговым образованием возрастной работник мог только прозябать в магазине. До самой пенсии. Так что она была на своем месте.

Однажды Рита особенно сильно почувствовала, что основательно приросла к тыльной стороне прилавка. Ее заточили в колбасном отделе среди варено-копченого изобилия зельцев и смальцев, сосисок, нарезки в вакуумной упаковке. Как будто ее саму закатали в тонкую непроницаемую оболочку и сделали большой пепельно-розовой колбасой с вкраплениями лоснящегося жира. Почти такой же студенистой массой заплыла ее талия, наполнился живот. Продукцию своего отдела Рита ненавидела. Она хорошо знала, из какой гадости сделаны некоторые виды колбас и сосисок, помеченных предупредительной наклейкой «К завтраку». Колбасу Рита продолжала есть по привычке, от «Можайских» сарделек не отказалась, хоть и повторяла, что с каждым годом вода, в которой она их варила, становилась пузыристее и жирнее. Любила Рита грудинку, уминала по утрам бутерброды с паштетом из гусиной печени, тащила домой острые сырокопченые чипсы, вяленые, скрученные в трубочку свиные уши. Обычно Рита варила первое на неделю, но, как правило, жидкие борщи и супы будоражили ее аппетит пару дней, после чего выливались в унитаз. О втором Рита не задумывалась. Когда подступал голод, она хватала из холодильника то, что попадало под руку.

Как-то встав на весы и узрев красную стрелку, преступно застывшую на отметке «91», Рита решила заняться собой. Из магазина нужно было немедленно уходить. Все эти болячки – прогрессирующая гипертония, бессонница, частые колиты – она приобрела на рабочем месте. Шестнадцать лет мясного рабства, нервных потрясений… Одежда, пропахшая тщедушным ароматом обработанных туш, костной ткани, а в доме – живучий гастрономический запах, пробуждающий аппетит даже на сытый желудок.

Ей следовало отвлечься от дум о еде. Она пыталась отогнать приступы жора воспоминаниями о жизни, проведенной с Анатолием. Однако экскурса в семейный фотоархив ей хватало на пару часов. Вечером Рита вновь размораживала охотничьи колбаски и жарила их, залив яичным желтком. Не помогали отвлечься от дум о еде прогулки по городу, посещения краеведческого музея, визиты к дочери в съемное неприветливое жилье. Эмилия попыталась затащить Риту в бассейн, в группу водной аэробики, состоявшую из пенсионеров с избыточным весом. Этот вариант, пожалуй, был оптимальным. Рита отнекивалась неделю, но все же согласилась. Она переборола страх, купила шапочку и купальник. Первое занятие в бассейне стало для нее последним. Рита всегда боялась воды. Она и дома мылась только под душем, в ванной никогда не лежала, быстро натиралась мочалкой, смывала пену горячей водой и вырывалась на волю с чувством глубокого облегчения. Не с тем невесомым, с каким обычно выходишь из бани на свежий воздух, а с дежурным успокоительным ощущением, что в субботу ты совершил необходимый водный моцион и можно на неделю отстать от себя и не особо реагировать на потные подмышки и ноги.

В бассейне Рита чуть не пошла ко дну. Пенопластовая подушка выскользнула из-под ее слабых, пухлых рук и запрыгала, уплывая, по легкой волне вдоль поплавков. Подоспевший тренер, не раздеваясь, прыгнул в воду, когда Рита начала захлебываться. Крик она подняла истошный, но краткий и отрывистый, как вой электрички перед железнодорожным переездом.

От шока Рита отошла на следующий день. Эмилия, соблазнившая подругу чудодействием водных процедур, ощущала косвенную вину за нелепое происшествие, случившееся с Ритой в бассейне, и предложила более безопасное, но не менее эффективное занятие: норвежскую ходьбу. Махать лыжными палками в дружном коллективе чопорных энтузиастов Рита наотрез отказалась. В исцеляющую методику скандинавских шарлатанов она не верила.

Может, впервые Рита поняла, что причины ее неутешительного положения кроются в ней самой. Перемен в жизни она боялась, а человека, способного перевернуть, сокрушить пресную реальность ради взаимного блага, рядом никогда не было.

После несостоявшегося приобщения к физическим упражнениям Рита каждый день критически поглядывала на свое расплывшееся, волнообразное отражение в зеркале и пролистывала в смартфоне объявления о приеме на работу, а заодно, отвлекаясь от кусачих мыслей о еде, поигрывала в легкомысленные игры, собирала пазлы, решала квесты. Со временем это занятие поглотило ее целиком. Вечерами Рита возилась с головоломками, зарывшись в подушках на кровати, и засыпала глубокой ночью. Утром она вновь заходила в социальные сети и просиживала в интернете до обеда. В друзья ни к кому не просилась, но сообщества разведенных домохозяек посещала.

Как-то Рита наткнулась на объявление некой Алёны: «Ищу сиделку для мужчины семидесяти четырех лет. Круглосуточное дежурство. Достойная зарплата. Подробности по телефону». Рита немного подумала, подавила приступ голода и набрала указанный номер.

Ей ответил бойкий хрипловатый голос. Дама, разместившая объявление в сети, возглавляла агентство по уходу за пожилыми людьми. Она оказалась той самой Алёной, искавшей сиделку для пенсионера.

– Дедушка после аварии. Бывший спортсмен, впоследствии – тренер, – говорила интригующе женщина. – Попал с сыном в автокатастрофу. Сын погиб, отец выжил. Многочисленные переломы, ушиб грудной клетки. Лежит с аппаратом Илизарова. – Алёна замолчала, пошуршала страницами записной книжки, продолжила: – Аппарат стоит на правой ноге. На левую руку наложен гипс. В питании неприхотлив, сон нестабилен, – читала она запинаясь свои заметки. – Иногда сам ходит в туалет, но чаще пользуется судном. Передвигается с помощью ходунков. По пятницам выпивает две рюмки коньяка. Племянник говорит – для тонуса.

– А других кандидатур у вас нет? – осторожно спросила Рита.

Алёна перелистнула страницу:

– Есть бабушка за восемьдесят с деменцией. Живет в однушке. Вот еще одна дама. Эта после операции на сердце. Обитает в четырехкомнатной квартире. Условия – жесткие. Уборка два раза в неделю, работать придется под камерами. Дочь из местной бизнес-элиты, безвылазно сидит в Ницце. Сменила трех сиделок за четыре месяца. С последней не расплатились.

Рита задумалась. Ни один вариант ее не устраивал.

Алёна словно почувствовала сомнения незнакомки:

– Поймите, в этой профессии идеальных вариантов не найти. Контингент – тяжелый, капризный. У всех свои причуды и болячки, странности. Нужно уметь сносить издевки, спокойно реагировать на претензии родственников. Вы-человек терпеливый?

– В общем, да, – ответила Рита, вспомнив, как с напускным безразличием сдерживала натиск недовольных покупателей. Угодить свежей колбасой придирчивым мясоедам было не так-то просто, даже продукцию столичных заводов они костерили нещадно.

– Берите мужчину, – неожиданно предложила Алёна. – Во-первых, две тысячи в сутки наличными, оплата еженедельно; во-вторых, будете готовить клиенту и бесплатно питаться. Только собирайте для отчетности кассовые чеки. Да, и Артур – это племянник – просил раз в месяц отправлять ему показания счетчиков. Я так поняла, он у дяди из близких один остался. Живет в области. Кстати, мой однокурсник.

– Хорошо, я подумаю, – неопределенно сказала Рита.

– Только думайте недолго, – предупредила Алёна. – Я на заявки реагирую быстро. С людьми работаем, хоть и на себя. Да и конкуренция в нашем деле зашкаливает.

2

Через день, в субботу, Рита поехала на Артиллерийскую. Она все же решила глянуть на Максима Андреевича и его племянника, а между делом – оценить условия проживания и раскусить благодетельницу Алёну. Недельные заработки, если верить ее обещаниям, складывались в умопомрачительную сумму, о которой Рита не мечтала со времен окончания челночных туров в Польшу. Ради такой зарплаты можно было смириться с некоторыми житейскими неудобствами, вынести капризы больного, в конце концов, опорожнять и мыть за ним судно. Гоняя в маршрутке разноцветные шарики по экрану смартфона, Рита настраивала себя на рабочий лад. Однако сразу условилась: никакие деньги не заставят ее ухаживать за дедулей, если тот окажется извращенцем. Кто их знает, на что способны великовозрастные мужчины? А этот еще и бывший спортсмен. Небось, не совсем загубленный тип. Выжил в серьезной автокатастрофе, регулярно балуется коньяком.

Алёна ждала Риту у подъезда. На директора агентства по уходу за пожилыми людьми незнакомка не тянула – молодая, лет тридцати пяти, с растрепанными, сожженными в кресле парикмахера волосами, в растянутом свитере грубой вязки, джинсах, протертых выше колен до абстрактных узоров, в расшнурованных со вздернутыми языками кроссовках. С виду взбалмошная девица без стиля и, скорее всего, разведенная. С такими директрисами нужно быть осторожной.

– Давайте сразу договоримся, – заговорщицки увлекла Риту в темный подъезд Алёна. – Мы с вами давно знакомы. Общаться с клиентами будем как старые друзья. Вы трудитесь в нашем агентстве не первый год, все услуги осуществляются по двусторонним договорам. Один – с клиентом, второй – с наемным работником, то есть с вами. Если спросят, наш офис находится на Каштановой, 6.

У двенадцатой квартиры Алёна остановилась. Рита тяжело дышала. Подъем на четвертый этаж дался ей с большим трудом.

– Мы на месте. И последний вопрос. Вы готовить умеете? Максим Андреевич любит сытно покушать. Предпочитает русскую кухню.

– Умею, – соврала Рита.

Дверь открыл симпатичный, одетый во флисовый спортивный костюм мужчина. Был он коротко, аккуратно подстрижен: русые волосы зачесаны назад, виски и затылок оголены. Куцая бородка на его гладком, свежем лице казалась излишеством, а добрая, широкая улыбка располагала к общению.

– Приятно познакомиться, – сказал Артур и пригласил женщин в зал.

Рита осмотрелась по сторонам: типичное жилье честных пенсионеров, наживших скромное добро в далеком советском прошлом. Полированный на скошенных ножках сервант, на стене бордовый узорчатый ковер, полинялые обои с тусклыми ромбовидными блестками, архаичная мебель. На подоконнике-два глиняных горшка герани и плющ, пустивший плеть вокруг высокой фарфоровой статуэтки.

– В вашем распоряжении эта обитель, – обратился Артур к Рите, будто та уже согласилась взвалить на себя обязанности сиделки и домработницы. – Раздельный санузел, уютная кухня, балкон. Деньги на питание, хозтовары и лекарства лежат в серванте. – Он открыл стеклянную дверцу и приподнял крышку заварного чайника. – Берите столько, чтобы хватило на двухнедельное проживание. Если выйдете из бюджета, дайте знать. На питании не экономьте. Дядя всеяден, но аппетит иногда теряет. После аварии замкнулся, ушел в себя. На глазах потерял сына, три года назад похоронил жену. – Артур указал гостьям на диван. – Тормошите его, пытайтесь втянуть в разговор, пусть даже он будет молчать, отворачиваться, капризничать. Завтрак у него с девяти до десяти, обед с двух до трех, ужин не позже семи. Послезавтра придет медсестра обрабатывать раны в местах проколов. Проблема там вылезла. Сначала говорили, ничего страшного – выделение сукровицы, обычное в таких случаях дело, а на днях пошел гной, пока умеренный. Но кто знает, что будет дальше? В общем, решайте до завтра, беретесь ли вы за нашего мужчину или мне продолжать дежурство. Я торчу тут третью неделю, – беспокойно заворочался в кресле Артур, – а человек я занятой, живу в области, у меня три продуктовых магазина, семья, дети.

– Может, представим Риту Максиму Андреевичу? – предложила Алёна.

Рита встала, почуяв, что от нее требуют определенности. Ситуация в доме явно дошла до критической точки. Артур заметно нервничал, в процессе разговора с дамами не раз глушил мелодичные звонки телефона. Алёна тоже куда-то спешила, хотя, как подозревала Рита, торопилась эта особа всегда, такие дерганые личности встречались ей регулярно. Обычно были они людьми поверхностными, но планы имели грандиозные и невыполнимые. В мозгу трезвомыслящей Риты почти не осталось места авантюрным поступкам, деловой жилки она лишилась, закончив предпринимательскую деятельность, но тут встрепенулась – неловко было отказывать людям, которые, по сути, снабдили ее работой, не заглянув в куцее профессиональное прошлое, да еще пообещали достойную зарплату.

Максим Андреевич лежал в маленькой темной комнате на двуспальной кровати. Был он мрачен и худ. Вид имел немощный, страдальческий и будто поглядывал на вошедших в комнату посетителей из-под тусклой восковой маски, наложенной небрежными слоями на малоподвижное лицо. Его впавшие, сильно ужатые к подбородку щеки пестрели россыпью колючей редкой щетины. Волос на его голове, лежавшей на двух основательно промятых подушках, почти не осталось, но жесткие брови все еще были густы и нависали над красноватыми веками проволочными полукружьями. Левая рука Максима Андреевича, загипсованная от плеча до запястья (казалось, длинные, прижатые друг к другу пальцы недавно прорвали гипс), покоилась на байковом одеяле, накрытом до груди; скрюченные пальцы правой ноги упирались в спинку кровати, от щиколотки до бедра вытянутую ногу окольцовывал аппарат Илизарова. В четырех местах из его нержавеющих ободов в ногу впивались тонкие распорные спицы и винты, притянутые гайками к каркасу. Зрелище было не из приятных. Но Рита не растерялась. По сравнению с копошением крыс под рампой на заднем дворе магазина измученный облик Максима Андреевича был не таким уж жутким и вызывал всего лишь жалость. Правда, и некоторая брезгливость при виде металлической конструкции, вонзившейся в изувеченную ногу старика, прочитывалась на Ритином дородном лице.

Артур заговорил первым:

– Вот такой адский каркас. С виду ужасный, а кости сращивает надежно.

– Если бы еще эта железяка не причиняла людям столько боли! – в сердцах бросила Алёна. – А сколько осложнений вызывают спицы! Не дай бог, начнется серьезное загноение, – она внимательно осмотрела ногу Максима Андреевича, выставленную из-под одеяла, – тогда болванку снимут и закручивать винты по новой будут рядом, в здоровые участки тела. Неспроста кольца пропер-форированы. Сколько страданий людям! Доспехи с иголками! Терпите и не вякайте!

– Я сам не в восторге от этой конструкции, – согласился Артур. – Если винты начинают двигаться внутри мягких тканей, он стонет. Вот – ходунки. – Артур придвинул к кровати хлипкое с виду устройство. – Дядя пользуется ими редко. Судно стоит под кроватью.

– Он у вас вообще спокойный? – спросила Алёна, заметив, что Рита с подобострастием рассматривает пластмассовый горшок.

– Вполне, – заверил однокурсницу Артур.

Но Риту это не убедило. Она вдруг представила, каким гигантским ощипанным деревом нависнет над ней Максим Андреевич, если встанет с кровати. А сколько звуков издаст его поврежденная фигура, когда сдвинется с места! «Франкенштейн», – чуть было не сорвалось с ее длинного языка. Указательным пальцем Рита поправила очки на влажной переносице и еще раз окинула сухого неподвижного пациента беспокойным взглядом.

Артур подошел к комоду и взял с наклонной пластмассовой подставки черно-белую фотографию, на которой волейболист застыл в высоком прыжке над сеткой, блокируя ладонями удар соперника.

– Дядя играл в волейбол. Выступал за область, тренировал детей, потом возглавлял городскую федерацию. Иногда он просматривает фотоальбом, случается, комментирует прошлые матчи, так что не пугайтесь, когда раздастся что-нибудь вроде «Мяч в первую зону!» или «Играй, Володя!».

Услышав знакомые слова, Максим Андреевич зашевелился. Не таким уж беспомощным он был на самом деле, смекнула Рита, видно, дедок почувствовал, что к нему скоро подселят постороннего, потому слегка обиделся на Артура, напустил на себя горестный вид, мумифицировался.

«Утомил, похоже, племянника. Ничего, опустим на пол блокирующего, – набралась смелости Рита. – Не таких еще приводили в чувство».

Она прожгла тело Максима Андреевича беглым, шарящим взглядом, потом уставилась в его потухшие глаза и сказала:

– Что ж, попробуем поработать.

– Ой как здорово! – просиял Артур. – Максим Андреевич, знакомься! Это – Рита. Будет за тобой ухаживать. Человек она порядочный, проверенный. Не с улицы, не волнуйся – из агентства, – понесло на радостях племянника. – Как ваша контора называется?

– «Надежда плюс», – сообщила Алёна, которая, как и Артур, не ожидала от замкнутой Риты получить столь быстрое согласие.

– Рита так Рита, – безразлично выцедил Максим Андреевич, неожиданно зевнул и, содрогнувшись, окропил одеяло струйками мелкой обильной слюны.

– Будем считать, знакомство состоялось, – удовлетворенно заметил Артур. – Жду в понедельник к девяти. Не забудьте вещи, мыльные принадлежности. Постель имеется. – Аккуратно взяв под локоть, он вывел Риту из спальни. – О всех мелочах переговорим детально.

В прихожей Алёна спросила:

– Дядя у вас всегда такой неразговорчивый? Посторонних, похоже, не очень жалует.

– Максим Андреевич и со мной не всегда общается, – пояснил Артур. – Он то плачет, то смеется, как пел Высоцкий. Психолог сказал, что такие душевные диссонансы продлятся еще минимум год. – Артур взял договор, который ему протянула Алёна, и положил на обувницу файлик с бумагами. – Всего-то три месяца прошло с момента аварии. Практически ничего… Пробовал давать антидепрессанты – не действуют. Выписал трамадол – еще хуже стало: забываться старик начал. Меня как-то не узнал, ночами бредил, жену и сына вспоминал. Кстати, перед сном он включает «Радио России», довольно громко, – предупредил Артур Риту. – Музыка его немного успокаивает. Вы уж с этим смиритесь. Заснет – зайдите в спальню, приглушите звук. Но соблюдайте конспирацию – сон у него поверхностный.

3

В трамвае, по дороге домой, Рита так и не поняла, кто потянул ее за язык и она вдруг выдала утвердительную фразу, дала согласие, раззадорившее усталого Артура. Вроде не собиралась она вот так сразу, не проработав в уме довольно неприятные детали работы сиделки, переезжать к больному подозрительному пенсионеру.

Рита удивилась такой решительности, но быстро одернула себя, ей нужно было срочно чем-то заняться, чем-то новым и прибыльным. Конечно, она могла бы и дальше безвылазно сидеть дома за отупляющими играми в телефоне, если бы не безденежье. Больше года Рита жила в параллельной реальности и выбиралась из социальных сетей только в особых случаях. В ванну и туалет она шла с телефоном, в редкие моменты кулинарных экспромтов, боясь забрызгать экран жиром или обдать кипятком, Рита щекой прижимала телефон к плечу и укрощала на плите бунтующие супы и картошку. Она бы и дальше жила дома в зашторенном, наспех состряпанном мире, будь рядом с ней покладистый мастеровитый сожитель. Она бы возложила на него обязанности по дому, как некогда отрядила Анатолия дежурить на кухню, а сама бы развлекалась на диване с телефоном. Варить гречневую кашу Рита так и не научилась, часто воевала с размазанным по сковородке желтком, когда жарила глазунью, а рыхлые фрикадельки, которые разваливались в кипящем бульоне, ваяла, болтая по телефону с Эмилией.

«Максим Андреевич любит поесть», – вспоминала Рита угрожающие слова Алёны, но все же успокаивала себя, надеясь, что гастрономические запросы старика окажутся предельно скромными, как у большинства людей, прикованных к постели.

«В конце концов, надо собрать деньги на приличный ноутбук», – размышляла Рита и прикидывала, что через три месяца посмотрит аниме Миядзаки в идеальном качестве.

В понедельник утром Рита увидела, как медсестра обрабатывает отекшую синеватую ногу Максима Андреевича.

– Проходите вокруг спиц водкой, стерильной салфеткой удаляете выделения. Потом распыляете на очищенные участки кожи мирамистин. После высыхания раствора посыпаете обработанную поверхность банеоцином.

– Запомнили? – деликатно поинтересовался Артур.

Рита кивнула.

– Далее берете заранее подготовленные лоскуты бинта, аккуратно обкручиваете вокруг спицы.

Под присмотром медработника Рита обвила стержень узкой сетчатой полоской.

– И края бинтика фиксируете лейкопластырем, но сильно накладку не прижимайте-кожа должна дышать.

Пока Рита входила в курс новых утренних обязанностей, Артур разговаривал по телефону. Простившись с медсестрой, он показал Рите кухню. На полках над обеденным столом стояли банки, в которых хранились крупы, приправы, вермишель. Рядом с индийским растворимым кофе зеленел китайский чай. Сахар хранился в полиэтиленовых пакетах. Артур был запасливым хозяином. Рита это поняла, когда увидела в холодильнике три пачки масла, четыре палки вареной и полукопченой колбасы. В морозилке сквозь легкий песчаный иней проглядывало филе судака в вакуумной упаковке, хранились два пакета пельменей и вареники с творогом. На две недели безбедного существования этого изобилия хватало, а при экономичном расходе продуктовых запасов (Рита, кстати, в очередной раз нацелилась сесть на диету) протянуть, не голодая, можно было и все три.

Уходя, Артур сбросил Рите свой номер, сказал, что заезжать и выплачивать зарплату будет по субботам. Покупать продукты он попросил два раза в неделю, а по средам предложил отлучаться из дома на пару часов – проверять, все ли в порядке в ее квартире. Деньги он положил в условленное место.

Артур оставил Рите убранное жилье. Судя по тщательно вымытым полам, вздыбленному ворсу чистых ковров, политым цветам, человеком он был работящим и ответственным.

«Редкий случай торгаша из районного городка, – подумала Рита и еще более удивилась заботливому отношению племянника к дяде, когда обнаружила в холодильнике полную кастрюлю густого борща. – А, ну да, – вспомнила она слова Артура, – первым на пару дней вы обеспечены, а второе придется готовить».

На удивление, Максим Андреевич оказался посредственным едоком. К такому выводу Рита пришла в первую неделю проживания в новой квартире.

«У стариков аппетит напрямую зависит от настроения и бодрости духа», – размышляла она, наливая в пятницу днем прокипяченный борщ в тарелку Максима Андреевича. Готовить она вознамерилась со следующей недели, после первой зарплаты.

– Завтра придет Артур, – сказала Рита жующему пациенту. – Если спросит, почему продолжаем кушать борщ, ответим, что нечего добру пропадать. Хорошего борща никогда много не бывает.

– Вкусный борщ, – почмокал жирными губами Максим Андреевич и указательным пальцем, торчащим цепким крючком из гипса, придвинул поднос к впалому животу. – Был бы мой лоботряс таким же внимательным, как Артур, варил бы сейчас я себе любимые щи и Егора бы угостил. – Максим Андреевич поднял худые плечи и, вздрогнув, опустился, осел в подушки, подложенные под локти и спину. – Недосмотрел. Недовоспитал. Спорту жизнь отдал и жене. – Он глянул на черно-белый портрет супруги. – Когда на тренерскую работу ушел, поздно было нотации читать. Деятельный вырос пацан, да бестолковый. Все жить спешил. Себя угробил и отца инвалидом сделал. У вас-то дети есть?

– Дочь, в кулинарном техникуме учится, – болтнула Рита лишнего, подумав, что пора заканчивать разговоры о еде.

– Выходит, по стопам матери пошла, – смекнул Максим Андреевич и здоровой рукой отодвинул тарелку с недоеденным борщом. – Хозяйкой вырастет. Женщина должна уметь готовить, вкусно готовить. Артур вон дома за жену пашет, из кухни носа не кажет да еще работает, по магазинам своим носится и детей двоих воспитывает. Вы не такая, надеюсь. Все умеете, все понимаете?

– Ну не все, конечно, – картинно улыбнулась Рита. – Совершенствуюсь по мере возможностей.

«Дедок в ясном рассудке, – с сожалением констатировала она на кухне. – Крови попьет основательно. Вот такие в больницах медсестер и изводят».

Впрочем, она все же не пожалела, что согласилась заняться неблагодарной работой. Завтра был день первой зарплаты, и это ее раззадорило. Вечером Рита поднесла Максиму Андреевичу пятничные сорок граммов «Арарата» и из початой бутылки плеснула себе вдвое больше.

Артур приехал после обеда. Первым делом он прошел в комнату дяди и осмотрел его ногу. Перевязки Рита делала каждый день. Гнойные выделения заметно уменьшились, Максим Андреевич почувствовал облегчение в районе голеностопа, потому – высокий и узкий, похожий на сдвинувшийся с места столб, – ходил с утра, гремя ходунками по стертому паркету, заглядывал в туалет и в ванную. Банного дня он ждал всю неделю.

Утром Рита затеяла куриный суп. Пожалуй, из первых блюд это было единственное, которое она умела готовить. Остатки борща она вылила в унитаз. Максим Андреевич, накануне взбодренный коньяком, ничего не сказал племяннику про опостылевшее первое, да и общение с Артуром задвинуло нудное присутствие Риты на задний план.

В этот раз Артур не стал давать Рите новых указаний. За неделю ее безмятежного существования подле Максима Андреевича в доме еще было чисто, почти так, как в тот день, когда Артур покинул квартиру. Потому он прежде всего поинтересовался здоровьем дяди, спросил Риту, как ей живется с пенсионером, и протянул деньги. Крошкам на кухонном столе, половнику, утопленному в кастрюле, что всегда его раздражало, Артур не придал значения. Не заглянул он и в холодильник, не открыл балконную дверь, не зашел в туалет. Он давно, с университетских лет, знал Алёну и верил, что дурного человека однокурсница ему не подсунет.

А между тем в первую свободную среду Рита прихватила из шкафчика над унитазом три рулона туалетной бумаги, положила в сумку пакет мороженой цветной капусты, банку белорусской тушенки, банку шпрот, отсыпала в лоток полкило сахара и все это благополучно вынесла из квартиры. Изобилие продуктов и разных полезных мелочей, бесцельно накопленных Артуром, требовало к себе иного отношения – практического. Так полагала Рита, раскладывая на продавленных полках в своей кладовке туалетную бумагу и жестяные банки. В конце концов, дед никогда не прикоснется к забытым шпротам, которым от роду три года. И на кой черт ему нужна цветная капуста? А ей она пригодится.

«Когда-нибудь обжарим в муке до аппетитной хрустящей корочки», – подумала Рита и бросила подтаявший пакет в морозилку.

4

Через неделю в гости к Рите наведалась Алёна. Она пришла за своими деньгами. По устному договору тридцать процентов от недельного заработка Рита обязалась отдавать хозяйке агентства. Но даже с вычетом этой немаленькой суммы зарплата казалась Рите вполне достойной. Мечта о ноутбуке приобретала вполне реальные очертания.

Алёна вскользь поздоровалась с Максимом Андреевичем, прошлась по квартире и сказала:

– Ну и бардак ты развела! – Она пересчитала деньги. – В унитазе дерьмо плавает, в коридоре – песок под ногами. А пыли сколько кругом! Смотри, Артур приедет, достанется в первую очередь мне. А потом я тебя рублем высеку.

Алёна заглянула в заметно оскудевший холодильник, открыла морозилку, где на видном месте лежали куриные четверти и синеватый, похожий на камень пакет домашнего фарша.

– Кормишь ты его сносно, – заключила она, смягчаясь и разглядывая в корзине грязное белье. – Стирать давно пора. И на уборку нажми. Артур спокоен, пока жена дома не дергает и поставщики не одолевают.

Алёна покурила на балконе, выпила растворимого кофе и, сухо простившись в дверях, оставила Риту в раздумьях одну на пыльной дорожке в унылом коридоре.

– Вот лахудра, ничем особо не занимается, только языком чешет, – недовольно шепнула Рита, – а деньги лопатой гребет. Сколько у нее таких калек на контроле! – Но неожиданно остепенилась: – Пронесло сегодня. Впрочем, не в первый раз.

Она собралась с силами, поелозила бывалым ершиком в унитазе, пропылесосила дорожку в коридоре и пошла в магазин за свеклой для борща.

5

В следующую субботу Артур не приехал. Он прислал сына, который выдал Рите зарплату сразу за две недели. Не спросив, остались ли в доме деньги на хознужды и продукты, Гриша протянул Рите еще один конверт.

– Вот, отец на пропитание дал, – сказал он безразлично. – Это вам на двоих.

Вечером Риту расперло от счастья. Она тяпнула коньяка, который преступно быстро заканчивался в пол-литровой бутылке. Деньги плыли к ней в руки. Дома она практически ничем не занималась. Нога Максима Андреевича особо не тревожила. Он стал чаще пользоваться ходунками, продолжал по ночам слушать «Радио России», был непривередлив к ее еде: куриным бульонам с яйцом и супам с мини-фрикадельками, отварной картошке с тушенкой, магазинным пельменям. Хотя, как показалось Рите, пациент ее заметно похудел. Он и в первый день их знакомства был похож на иссохшего кузнечика, а теперь выглядел каким-то замученным, надломленным сухостоем со скудной седоватой растительностью на землистой макушке.

«Хорошо, Артур его таким не видит, – подумала Рита, но тут же успокоилась: – Ладно, подкормим на этой неделе».

Она залезла в интернет и из множества вариантов выкопала самый распространенный рецепт приготовления борща. Ингредиенты Рита подготовила заранее. Говядину на косточке она покупать не стала. Решила сэкономить и сварить бульон на размороженных куриных остатках. Свеклу она держала на огне сорок минут, а зажарку – кольца лука и крупно натертую морковь – спалила в подсолнечном масле на капризной сковороде. Это Риту несильно расстроило. Ее смутил пересоленный жидковатый бульон. Она позвонила Эмилии и описала невеселую ситуацию. Та посоветовала отлить из кастрюли воды и добавить свежей. Как обычно, Рита говорила по телефону, зажав его между щекой и плечом. В левой руке она держала нож и тыкала острием в размякшую свеклу, правой – боролась с подгоревшей поджаркой, подбрасывала ее над сковородой деревянной лопаткой. И все бы успешно закончилось выполнением совета Эмилии, если бы телефон предательски не выскользнул из-под потной щеки Риты и не плюхнулся в пузырящийся бульон, еще не снятый с пыхтящей конфорки.

Рита вскрикнула, отскочила от плиты и смахнула с лица капли кипятка. На завтрашний обед она анонсировала Максиму Андреевичу борщ. Заработанные за две недели деньги утонули в бурлящем вареве. Рита выругалась, обозвала себя конченой дурой (редкий приступ самокритики) и, напрочь забыв о борще, выплеснула содержимое кастрюли в раковину. Впопыхах она сунула скользкий телефон под горячую воду (хотела смыть жир), но быстро сообразила, что сделала это зря.

Потом она суматошно терла смартфон вафельным полотенцем, сушила его на подоконнике под солнечными лучами, пыталась протереть разъемы ватными палочками, но угасший «Самсунг» не подавал признаков жизни.

– Сдох, – чуть не до слез опечалилась Рита. – Надо покупать новый.

Накопления на ноутбук улетучились.

Ночью Максим Андреевич громче обычного включил радио. По пятничному графику Рита плеснула ему коньяка, а остатки (граммов сто – сто двадцать) выпила чуть ли не залпом с обреченным остервенением и проглотила приторный шоколадный батончик. К следующей пятнице ей предстояло разориться еще и на бутылку «Арарата».

Более всего Рите не давал покоя загубленный смартфон. Борщ откатился на второй план, но тоже морочил ей нетрезвую голову, а неспящий Максим Андреевич начал раздражать.

– Стоять на блоке, – бухтел он и дергал скрипучие ходунки. – Играй, либеро! Очкуешь весь сезон!

Повести от двух стопок его не могло. Чувствовал он себя всю неделю неплохо, давление нормализовалось после того, как затянулись ранки вокруг спиц на голеностопе.

«Мстит за плохое питание, – предположила Рита. – Днем недовольства не проявляет». Завтра утром она попытается сварганить что-то вроде борща. Вареную куриную мякоть и свеклу Рита засунула в холодильник. Нужно будет позвонить Эмилии и пригласить в гости. Пусть сварит первое. Да и деньги на новый смартфон придется передать.

В шестом часу утра Риту разбудил неприятный запах. Максим Андреевич спал. Он сопел и неприятно стрекотал, будто вставил за щеки самодельную трещотку. По «Радио России» крутили музыку из «Лебединого озера».

В комнату через приоткрытое окно проникал знакомый аромат. Узбеки с третьего этажа возились на кухне с мясом, жарили лук вперемешку с терпкими приправами. По ночам они рубили на табуретке мясо, а выпечку (это Рита отследила) почти каждый день отвозили на продажу, раскидывали по палаткам самсу, чебуреки, лепешки. Детей в двухкомнатной квартире обитало не менее четырех. Постоянно в душном жилище дежурили две полные женщины неопределенного возраста, мужчины в доме долго не задерживались – и всех надо было кормить.

Сном Рита обладала крепким, Максим Андреевич и музыкальный репертуар «Радио России» ее не беспокоили. Риту подбешивало мышиное копошение на соседской кухне под нескончаемый аккомпанемент топора и тревожили противные запахи. Чутьем она обладала острым, развила обоняние, стоя за прилавком в отделе. Отрезав кусок развесного сыра, могла вынести неутешительный вердикт белорусскому «Маасдаму».

В восьмом часу утра, пока Максим Андреевич спал, издавая все те же артистичные трели, Рита с домашнего телефона позвонила Эмилии.

– Тут такие дела, – зашептала она, прячась за кухонной дверью. – Я утопила в борще смартфон. Можешь купить новый? Деньги я дам. Ну и борщ этот дебильный надо сварить сегодня к обеду. – Рита на мгновение замолкла, пытаясь уловить настроение подруги. – Я старику обещала.

– Могу завтра заехать, – с легким сожалением ответила Эмилия. – В десять с Аликом едем на море. – И деловито добавила: – Да сама свари его. У тебя вроде получалось раньше.

– Раньше я и в Польшу моталась, и в гданьских ресторанах обедала. И ликеры по выходным пила, – вспомнилось сгоряча Рите.

– Да справишься, – издалека отозвалась Эмилия.

На выдумки Рита была хитра. Коварные идеи тоже приходили ей в голову, иногда удачные. Она убедилась, что Максим Андреевич безмятежно спит, и в тапках пошла к соседям на третий этаж.

Открыла ей массивная женщина в длинном цветастом халате. В отличие от Риты лишний вес она не считала своим недостатком, во всяком случае, обтянутые хлопком пышные телеса ее не смущали. Особа эта регулярно демонстрировала их прохожим на бельевой площадке. Голова полной дамы была покрыта платком, приспущенным на лоб. Широкую неприветливую узбечку Рита пару раз встречала на лестничной клетке. С незнакомыми людьми Рита из принципа не здоровалась, а тут недавно шикнула на пеструю домохозяйку, когда та оттеснила ее мощным плечом от почтового ящика, проложив дорогу к двери подъезда.

Рита планировала начать общение по-хорошему. С порога ее обдало разящим букетом кухонных запахов и чем-то еще, несвежим и гнетущим. Сама же Зухра, как ее окрестила Рита, стояла в коридоре недоброй рельефной скалой и вафельным полотенцем вытирала мокрые руки.

– Ты из чего пищу готовишь? Из говна? – не сдержалась Рита.

– Самсу из мяса готовим, – спокойно ответила как бы Зухра. – Берем у фермеров. Брат привозит.

– А чем воняет? Спать невозможно!

До Риты дошло, что криком хозяйку не прошибешь.

– Бараний жир пахнет, зира пахнет, – слегка оживилась как бы Зухра. – Мясо барана аромат сильный дает.

– А борщ сможешь сварить? – обреченно перешла Рита к делу.

– Борщ не варим, – снова помрачнела хозяйка. – Шурпа – лучше. Сейчас варим. Томат там есть, перец красный, сало.

– Можешь мне отлить? Я заплачу, – пошла ва-банк Рита.

– Триста рублей будет стоить, – сухо сообщила как бы Зухра. – На продажу варим. Две порции даем. Меньше не даем.

– Мне одна нужна, – выпалила Рита, но быстро сообразила, что деда предстоит кормить еще завтра. – Ладно, давай две. Сейчас деньги принесу.

Она побежала на четвертый этаж, из мойки вытащила эмалированную кастрюлю, в которой на стенках мутно блестели капельки жира. Подумала: «Шурпа должна его устроить. Тот же борщ, только узбекский. На баранине, со специями, – успокаивала она себя. – Не худший вариант, разнообразие, в конце концов. Да и деваться ему некуда. Схавает то, что подам».

Рита глянула в комнату Максима Андреевича. Тот спал, но мог проснуться в любой момент. Здоровой рукой он поглаживал загипсованную и терся спиной о скомканную простынь. Так он делал всегда перед пробуждением.

Рита прикрыла дверь в спальню и выскочила из квартиры, прихватив из серванта три сотенные бумажки.

Шурпа была горячей. Пахла томатной пастой, смешанной с пряностями, и этот насыщенный запах не имел ничего общего с ночными проникновениями в ее сон тлетворного душка из кухни сомнительных поваров.

В полдень позвонила Эмилия.

– Ну что, приготовила? – спросила она, продолжая что-то обсуждать со своим приятелем.

– У узбеков шурпу купила, – созналась Рита в подмене сегодняшнего меню. – На два дня хватит.

– Зря ты это сделала, – обеспокоенно сказала Эмилия. – Старики не любят острое. Ты сама-то супчик пробовала?

– Нет, я такое не ем, – сказала Рита и запустила половник в густую студенистую массу. Потом продегустировала блюдо.

Предположение Эмилии подтвердилось. Шурпа оказалась островатой, но была вполне съедобной. Риту встревожило не количество специй в супе, а то, как она объяснит Максиму Андреевичу неожиданную перестановку в меню: варила борщ, а вышла шурпа. Но пациент ее – дедок спокойный, должен принять перченую реальность.

Эмилия, однако, была другого мнения.

– Давай закажу на дом борщ из приличного ресторана, – предложила она настойчиво. – Время еще есть. Оплатишь наличкой.

Но Рита отказалась от помощи подруги. Заработок почти весь сгинул в борще, а аванс за третью неделю праздных шатаний по квартире предстояло еще отработать.

В два часа Рита отнесла подогретую шурпу в комнату Максима Андреевича. Заранее придвинула к кровати журнальный столик, с клеенчатой салфетки смахнула хлебные крошки, тонкими ломтиками нарезала батон. Она вела себя уверенно, с нарочитой наглецой. Другую модель поведения при постороннем, ослабленном недугами человеке, хотя в сложившейся обстановке посторонней была как раз она, Рита освоить не могла, да и не хотела. В ней все еще жил неискорененный вызов ненавистным мучителям: работодателям, соседям, этому молчаливому дедушке, покалеченному лихачом сыном.

На второе Рита сварила картошку и сосиски. В банке нашла два маринованных огурца. Максим Андреевич включил радио. Днем музыку он слушал редко, в основном смотрел новостные каналы по телевизору, установленному на комоде рядом с фотографиями. Событиям в мире и стране он уделял не более получаса: берег зрение и нередко поругивал политиков за то, что к лучшему в жизни пенсионеров ничего не меняется, а значит, и нечего было подолгу слушать болтливых дикторов и корреспондентов.

Рита заглянула в комнату. Максим Андреевич помешивал ложкой шурпу. Судя по забрызганной салфетке, обедать он уже начал. Но возился с первым он без энтузиазма. Впрочем, ел ее подопечный всегда медленно.

Рита вернулась на кухню и еще раз позвонила Эмилии. Надо было как можно раньше вытащить подругу с побережья и отдать деньги на новый смартфон.

– Вечером заеду. Не представляешь, как сегодня хорошо на море! Легкий бриз, чистейшая вода, – восторгалась Эмилия благодатной обстановкой на пляже. – Ноги помочила – такая легкость по телу разошлась. – И, вспомнив о главном, спросила: – Ну как ему шурпа?

– Ничего, обедает. – Рита снова подсмотрела за Максимом Андреевичем. – Сейчас болтает по телефону. Полтарелки слопал.

Только Рита положила трубку, на домашний номер прошел вызов. Звонил Артур.

– Так что там с первым? – послышался в трубке раздраженный голос племянника. – Обещали борщ, а сварили хрен знает что! Неделю старика за нос водили! – Рита насторожилась. – Сколько раз зарекался обращаться к знакомым за помощью. Пришлют дармоедов, потом от них не избавишься, – не унимался Артур. – Я вам деньги вперед за неделю заплатил, на хознужды выделил, а вы старику в первое нахаркали. Максим Андреевич просил борща!

Артур разъярился не на шутку. Такого напора Рита от него не ожидала. В жизни она встречала нескольких неврастеников, усердно прятавших психические расстройства под приветливую маску доброжелателей. Таких самодеятельных актеров Рита быстро раскусывала. Но Артур показался ей скромным, застенчивым человеком.

«Этот напролом не попрет, – ошибочно заключила она после первой встречи с племянником Максима Андреевича, предвкушая вольготное сожительство с больным пенсионером. – Этот будет сорить деньгами, чтобы вырваться на свободу из чахлой хрущевки, будет дистанционно мониторить обстановку».

На деле же Артуру хватило одного звонка, чтобы размазать Риту по стенке, как жирную ленивую муху.

– Срочно решайте вопрос с обедом, – наседал он на испуганную сиделку, – а в понедельник поговорим по душам. Я приеду!

Рита засуетилась. Она снова позвонила Эмилии. Но та, видимо наслаждаясь теплой морской водичкой, оставила телефон на берегу и не отзывалась.

«Надо было заказывать борщ. Первое он бы уже сожрал! – родилось в Ритином суматошном разуме, а в очнувшейся совести шепотком прозвучало: – Нехорошо вышло – подвела Алёну и деда расстроила. Дурацкий случай, ничтожная проблема – и так вляпаться! О последствиях узнаем послезавтра. Глядишь, погонят с работы».

Вконец обалдевшая Рита метнулась к навесному шкафу. Она собралась все-таки разобраться с ненавистным борщом, изваять его из остатков вчерашней куриной роскоши, рыхлой свеклы и последнего картофеля, благо томатной пасты и растительного масла было в избытке. С решительностью опытного шеф-повара Рита ухватила пластмассовую рукоятку и вытащила сковороду из буфета. Другой рукой она потянулась к «Олейне», но пластиковая бутылка лишь покачнулась и осталась стоять на подоконнике среди терок и лотков со столовыми приборами. Внезапно из наклоненной сковородки на кафельный пол выплеснулись остатки потемневшего масла (в нем вчера клокотала поджарка), и Рита поехала по скользкой плитке к окну, описав замысловатую дугу, такую же бесполезную и извилистую, как и все дела, за которые она когда-либо бралась.

Рита ударилась головой о край подоконника и локтем врезалась в дверцу буфета. Грузным, увесистым мешком она осела на пол. Стена напротив-легкомысленные желтые тюльпаны на потускневших обоях – вдруг показалась ей дымчатой, местами темно-серой, а вместо цветов перед глазами прыгали искристые огоньки и жгли затылок, будто острием ножа кололи виски.

Потом из тягучей облачной завесы перед Ритой возник Максим Андреевич. Он стоял у холодильника, опираясь на смазанную стену, был похож на растрепанного судью в темном банном халате и угрожающе постукивал по полу ногой, обутой в аппарат Илизарова. Строго приговаривал:

– Душу твою я уже не спасу, да и не мое это дело, а вот в травмпункт бестолковое тело отправлю.

Эта фраза предназначалась Алёне. Рита разглядела ее охающую фигуру сквозь мозаичные, туманные стекла разбитых очков, которые здоровой рукой подобрала с пола и кое-как нацепила на нос.

– Забирай отсюда хабалку, – решительно скомандовал Максим Андреевич. – Всю неделю ночами шарил по холодильнику, пока эта дрыхла на диване. Отсыпаться сюда приехала. А сегодня курдючное месиво на обед подсунула. Увози ее!

Алёна с третьей попытки поставила на ноги Риту и, закинув на плечо ее тяжелую руку, поволокла к выходу.

– Деньги, – вспомнила Рита и застонала от тупой наступающей ломи в голеностопе.

Зарплату она хранила на книжной полке в глянцевом руководстве по уходу за домашними растениями. Но деньги сейчас ей были не нужны.

Дмитрий Филиппенко

Родился в 1983 году в Ленинске-Кузнецком Кемеровской области. Окончил Сибирский государственный индустриальный университет. Работает горным мастером на шахте.

Публиковался в журналах «Огни Кузбасса», «Наш современник», «Юность», «Дальний Восток», «Родная Ладога», «Берега», «Плавучий мост», «Нева», «Алтай», «Енисей», «Бельские просторы», «Сура», в «Литературной газете» и других изданиях.

Главный редактор литературных альманахов «Образ» и «Кольчугинская осень». Организатор Всероссийского литературного фестиваля имени Алексея Бельмасова. Автор пяти книг стихотворений. Лауреат Межрегиональной премии им. В. А. Макарова (Омск), ежегодной премии «Слово» (Москва).

Живет в Ленинске-Кузнецком.

На седьмом подземном этаже…

«Я вглядываюсь снова в темноту…»

Я вглядываюсь снова в темноту.
И солнцем не напьюсь… Судьба шахтера.
Когда-нибудь на пенсию уйду.
И станет шахта для меня Матерой.

Семнадцать лет бреду в своей тени
По штреку жизни и без остановок.
И на-гора меня выводит нить.
Глубокий сон. А утром все по новой.

Остановите шахту, я сойду.
И пересяду в мир с другою былью.
Но разрезаю светом темноту,
Размешивая штыб с инертной пылью.

«В Сибири дождик пахнет черемшой…»

В Сибири дождик пахнет черемшой,
Немного сеном, вредною крапивой.
И на душе свежо и хорошо.
Не запретишь в Кузбассе жить красиво.

Шахтерской лампы негасимый свет
Щекочет нежно пятки небосвода.
Хохочет дождь, его смешнее нет,
В Сибири дождь теплей и слаще меда.

Дождь спрятался, проснулась тишина.
И заиграли радужные рыбки.
На солнышке родная сторона,
И светятся шахтерские улыбки.

«Идет по шахте человек…»

Идет по шахте человек,
Как будто в ней живет.
И путь его длиною в штрек
Закончится вот-вот.

Свернет на путевой уклон
И выйдет на-гора.
Стране свой первый миллион
Он выдал в шесть утра.

Идет герой по ламповой —
Счастливый человек.
Он бригадир, он деловой,
Но жизнь длиною в штрек.

«А в шахте зреет виноград…»

А в шахте зреет виноград —
Он черный, крупный и блестящий.
Стремится к солнцу на-гора
Кормиться светом настоящим.

Легла инертная мука.
Зима на шахтном континенте,
Но виноградная река
Бежит по скороходной ленте.

Бежит во власти куража
И пахнет угольной ванилью.
И благодатный урожай
Плывет под виноградной пылью.

«Подземный космос тоже по плечу…»

Подземный космос тоже по плечу,
Светильники мерцают, словно звезды.
Начальник по фамилии Ткачук
Во всей вселенной сотрясает воздух.

Бурление космической реки,
Но не бывает здесь погоды хмурой.
Шахтеры – это значит мужики
Без пафоса, без шоу и гламура.
А дома жены держат кулачки,
Подземных космонавтов ждут с работы.
И в космосе летают светлячки,
Роскосмос им не запретит полеты.

«Сегодня в шахте выпал снег…»

Сегодня в шахте выпал снег
На штрековую мостовую.
И моторист обнял во сне
Конвейерную хвостовую.

Сопит стареющий насос,
Откашливая снег и воду.
Сердитый босс-молокосос
Кричит на всех и на погоду.

Стихи висят на венттрубе.
Их горный мастер вытирает.
Шахтер рифмует о судьбе.
Судьбу шахтер не выбирает.

«Гнется к воде загорелый рассвет…»

Гнется к воде загорелый рассвет,
Словно небесный теленок.
Тянется времени прожитый след
Из васильковых пеленок.

Тает в реке облепиховый свет,
Переливается с вишней,
Йети меж сосен ползет силуэт,
Ежики снежные вышли.

Ели уснули в зеленой нуге,
Пахнет травой земляничной.
Как же уютно в сибирской тайге,
Сказочно и гармонично.

«А в шахте звезды не шумят…»

А в шахте звезды не шумят
И не шумят березы тоже.
Зато есть подвиги ребят —
От подвигов мороз по коже.

А в шахте не растет трава,
Но пахнет осенью и мятой.
И после смены все «в дрова» —
Другого не дано ребятам.

В забой вгрызается комбайн,
И нет проблем и «геморроев».
Мужик работает оффлайн —
Онлайны все не для героев.

«В шахте время идет по-другому…»

В шахте время идет по-другому,
От звонка до звонка и опять.
Подземелье впадает в кому
В пересменок минут на пять.

Дальше время ползет по почве,
Превращаясь в подземный туман,
Оставляя на каждом почерк
В виде стажа и прожитых ран.

Время плотно впиталось в уголь,
Бригадира седые усы.
И не сходятся друг на друге
Биоритмы и биочасы.

«Место смерти изменить нельзя…»

Место смерти изменить нельзя,
Место жизни может поменяться.
По маршруту старого ферзя
Горняки идут и не боятся.

Не боятся адского труда
И дорог, что вьются под землею.
А в финале белая вода —
Снег по венам и похмелье злое.

У шахтеров в горнице темно.
Место встречи русских поколений.
И бывает грустно и смешно,
Только смерть не ставит на колени.

Летчик

На седьмом подземном этаже
Радуги переливались крылья.
На горизонтальном рубеже
Годы жизни лучшие зарыл я

В яме, или в шахте, – все равно.
Здесь у каждого похожий счетчик
Времени. И больно, и смешно,
Но шахтер и впрямь подземный летчик.

Купол неба перевернут, и
На плечах гнездятся парашюты,
И следит подземная ГАИ,
Чтоб в порядке были все маршруты.

«Как тяжело женой шахтера быть…»

Как тяжело женой шахтера быть.
Или не быть! Досель вопрос не ясен.
И на краю потусторонних басен
Стекают жизни в спящие гробы.

Жена шахтера верит в черный снег,
Но в черную судьбу она не верит.
Растут цветы в душе, и акварели
У женщины рифмуются во сне.

Жена хранит в своих ладонях свет,
Им тормозок с надеждой наполняя.
Она шахтеру и любовь, и няня,
И мужика счастливей в мире нет.

«А Новый год ползет по шахте…»

А Новый год ползет по шахте,
Ложится на кудрявый шнек.
И колбасой копченой пахнет,
И тает цитрусовый снег.

Фонарик долькою лимонной
Наполнил вкусом темноту.
Шахтерик бедный, полусонный,
Но с карамелькою во рту.

Идиллия с зеленым чаем
И новогодней тишиной.
Но по жене шахтер скучает.
Куда приятнее с женой!..

А Новый год шуршит по шахте,
И дремлет кучерявый шнек.
Грудинкою копченой пахнет,
И тает цитрусовый снег.

«На поверхности мороз…»

На поверхности мороз.
Ледовитый запах шахты.
По штрекам летают шаттлы,
Так похожи на стрекоз.

Кто-то точит тормозок.
В шахте тихо, нет метана.
Кетчуп есть, и есть сметана,
Мяса жареный кусок.

Пообедав, все в забой,
Обводненный, ледовитый.
Бригадир кричит сердитый.
В шахте весело зимой.

Шахтерское сердце

Шахтерское сердце проблем не боится,
Встречает невзгоды с кувалдой в руках,
Верстает упряжки, как будто страницы,
И в карты играет, но не в дураках.

Шахтерское слово покрепче закона,
Суровые перлы сильней кулаков.
Растут города и созвездья уклонов
Долины шахтеров, края мужиков.

Глядят горняки будто лавные звезды,
В грязи от макушек до бронзовых пят.
Уходят мужчины в подземные гнезда,
Шахтерские мамы ночами не спят.

Александр Самойленко

Родился в 1975 году в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург), где живет и работает поныне. По специальности системный администратор.

Писать рассказы и повести начал в двадцать два года. К своему творчеству относился не очень серьезно, поэтому писал «в стол». Некоторые рассказы выкладывал на портале «Проза. ру», но потом все оттуда удалил. Есть три законченные повести, пара десятков рассказов-это то, что писал ради своего удовольствия, нигде не публикуя, только для близких и друзей. Потом долгое время был творческий ступор. Сейчас ситуация изменилась – почти завершил большую повесть, состоящую, на первый взгляд, из разрозненных рассказов. Но эти рассказы сложным образом переплетаются друг с другом, в конце концов выявляя общий сюжет повести. Некоторые рассказы посылал на конкурсы. Два из них прошли отбор и напечатаны в сборнике новелл «Свободная энергия» издательства «Перископ-Волга» и в альманахе «Царицын» того же издательства.

Записки квантового человека
рассказ

Очень долго я не приступал к этим записям. Просто не знал, с чего начать. В голову лезло одно: «Жил да был…» Идиотизм, согласен. Разве захватывающая история должна начинаться с избитого клише? А рассказ обещает быть весьма интересным. Правда, и этот штамп слабо характеризует все, что случилось со мной… или с нами. Скажу так: это просто полный пи… ну, вы понимаете. В такую дичь вы однозначно не поверите. Ваш цепкий разум усомнится и спросит: «А где доказательства? Нету? Тогда сие невозможно, батенька!» Могу лишь слабо возразить: «Доказательство одно есть-я сам как результат эксперимента». Но это хиленький довод, потому что меня «как бы нет»-я не выставляю напоказ свое существование. А раз так, то какая разница, как начать эти писульки? Допустим, жил да был… ну, к примеру, сумасшедший ученый.

* * *

Все-таки вышло по сказочному сценарию: жил да был. Ну да ладно, не в этом суть. Разумеется, ученый был не по-настоящему «с ума сшедший», а так, любил иногда пофантазировать. Однажды он рассказал, как пришел к нашему эксперименту, как вообще додумался до такого. По его словам, первые цветочки начали распускаться еще в начале двухтысячных. Доктор случайно увидел отрывок из фильма о Ганнибале Лектере, ну, о том, которого играл Энтони Хопкинс. Причем сцена, вдохновившая ученого, была не из первой, классической части эпопеи, а из второй, где злодей оказывается на свободе и начинает потакать людоедским инстинктам. В общем, Лектер поймал полицейского, который сидел у него на хвосте, и вскрыл преследователю череп. Сделал так называемую трепанацию. При этом жертва благодаря действию наркотиков оставалась в сознании. Затем Лектер стал отрезать бедолаге части мозга, жарить их на сковородке и скармливать самому подопытному.

Круто! Но для нашего ученого, опытнейшего нейрохирурга, был интересен вовсе не процесс трепанации. Он таких операций понаделал множество за свою практику. Увлек доктора иной вопрос: что ощущал подопытный?

Вот что происходило: пациент под скальпелем грамотного хирурга терял определенные участки мозга последовательно и быстро. По сути, он сходил с ума подобно тем, кто страдает Альцгеймером. Но больные лишаются рассудка годами и наверняка не замечают изменений в своем сознании. А этот пленник Лектера – совсем другое дело! Что он чувствовал? Что понимал в эти предсмертные минуты? Где была та грань, когда он перестал быть человеком, существом мыслящим и помнящим? Как выглядела черта, за которой его уже нельзя было назвать созданием Божьим с душой? И какую область мозга уничтожил Лектер в тот момент, когда душа исчезла?

О, сколько вопросов породила та сцена в голове нашего ученого! Именно тогда он начал сходить с ума, по-своему, хоть и незаметно. И венцом этого сумасшествия стал наш эксперимент. А в результате возник я – квантовый человек. Попробую объяснить, что это такое.

* * *

Начнем со второго определения: человек. Многие считают, что это понятие целиком изучено и не стоит о нем рассуждать. И авторы тематических книг, и их читатели задумываются о том, что есть «я». Чем является человек? Кого можно наградить этим званием, а кого не стоит? «Ты не человек!» – частое обвинение, звучащее из уст… Кого? Другого человека? Я не хочу заострять внимание на этом моменте. Уверен, вы и так хорошо разбираетесь в данном вопросе. Просто я хотел подчеркнуть, что «человек» – не такое уж четкое, а скорее, размытое понятие. И это понятие-один из ингредиентов квантового человека.

Да, пусть будет так – ингредиент. А теперь добавим ингредиент номер два – квантовость – и получим самый настоящий рецепт. Я его вам распишу, мне не жалко. Но сперва о «квантовости». На этом понятии строится самая непонятная физическая теория. В ней есть два утверждения, которые очень схожи с компонентами моего рецепта. Одно утверждение – о неопределенности. Представьте, что вы наблюдаете за неким субъектом и не можете точно описать, как он выглядит. На примере человека: усердно вспоминая цвет его глаз, вы начисто забываете форму носа. Ну, или наоборот. А в результате вы не можете составить точный фоторобот. Те, кто занимался этим делом, помогая сыщикам найти преступника, меня поймут. Ну а второе утверждение гласит, что субъект может находиться одновременно в двух состояниях. И тут возникает знаменитый кот, запертый в ящике. Из-за того, что мы не знаем, жив кот или мертв, мы просто-напросто говорим: кот и жив, и мертв одновременно. А у людей зачастую бывает так: можно одновременно и любить, и ненавидеть. Знакомо, не так ли?

Хорошо, вот рецепт квантового человека. Ингредиенты: просто человек, тяга к чему-то большему, разочарование, депрессия, еще один человек.

* * *

Сложнее всего оказалось найти Второго. Первым стал я, и, как сказал док, никто другой им быть не мог. Я уже существовал, а вот Второго требовалось создать. Сотворить из газетных обрезков, фрагментов объявлений о вакансиях, кусков новостных лент и еще из чего-то, известного только нашему сумасшедшему ученому.

Это было невозможно – склеить ленту из кусков, собрать человека из разрозненных резюме, скрепить из обрезков газет полноценную статью. Но у дока получилось. И явился Второй.

Закатился в наш кабинет на инвалидной коляске. А что? Ему терять нечего. Он все равно поздоровается со Всевышним через год-другой. А послужить науке для великих целей – дело святое.

Ну круто. А он знает, что рисковать придется последним, что осталось не тронутым болезнью? Это чем? А это – головой! Тут он задумался на какое-то время, начал бормотать: мол, доктор сказал, что эксперимент требует неподвижности в лежачем положении по крайней мере полгода, и это вполне его устраивает. Так что он махнул рукой – ай, была не была – поехали! У дока в глазах сверкнули молнии, и Эксперимент начался.

* * *

Генетически мы оказались совершенно идентичны. Могли без риска обмениваться кровью, почками, сердцами и роговицами. Мы словно были однояйцевыми близнецами, просто не похожими друг на друга внешне. Как наш ученый подобрал такую совместимость? Он ушлый докторишка, во врачебной ловкости ему не откажешь. Несколько знакомств в разных отделениях больницы сыграли немаловажную роль. Информацию о потенциальных донорах ему сливали в трансплантологии. Девочка из отдела кадров была тайно влюблена в дока, и он этим ловко пользовался, чтобы получать разные данные о кандидатах. Ну и так далее, и тому подобное. За три года док отобрал четырех претендентов. А потом появился пятый, и его инвалидность мгновенно все решила. Через месяц он стал Вторым.

* * *

Что есть великий научный эксперимент? Во-первых, это безумие экспериментатора. Но это лишь кажущееся безумие, каким его видим мы, простые обыватели. А для ученого это хоть и сложнейший, но поддающийся научному анализу расчет.

Во-вторых, это риск. Каким бы точным ни был расчет, всегда может пойти что-то не так. Почитайте хотя бы о законах Мёрфи. А когда что-то идет не так в экспериментах над людьми, то уж будьте уверены – риск тут неимоверный.

Ну, и в-третьих, великий эксперимент – это мужество признать свою неправоту, если полученные результаты пойдут вразрез с ожиданиями. Мужество принять крах того, на что положена вся жизнь.

Все эти три аспекта так или иначе возникли в нашем Эксперименте. Был ли он поэтому великим, судите сами. Вот как Музевич (это фамилия нашего ученого) описывал преамбулу:

– На первый взгляд, все очень просто. Берем двух совместимых доноров. Делаем каждому трепанацию верхней части черепной коробки с открытием головного мозга, затем укладываем подопытных горизонтально, головами друг к дружке и осторожно стыкуем их головы. Аккуратненько! Смешиваем! Их! Мозги! Далее соединяем их черепные коробки, которые со временем срастаются в единую костную систему, и мы получаем один организм с удвоенным количеством всех, я подчеркиваю: ВСЕХ органов. Замечательно? Конечно! В случае выживания пациентов возникают очень интересные вопросы.

* * *

Сложно было найти Второго, зато первого искать не пришлось. Бывают такие периоды в жизни, когда согласен на что угодно. И не потому что в чем-то остро нуждаешься, нет. Просто тобой владеет безразличие ко всему на свете. Когда я познакомился с Музевичем, моя депрессия измерялась годами. Ей шел уже второй десяток. Я успешно презирал не только весь окружающий мир, но и себя самого, единственного и неповторимого. Хорошо хоть, не появилось желание покончить с собой, а то гнил бы давно в земле. Кто бы тогда строчил эти записки? А так вышла вполне пристойная история. Фантастическая история. Дикая.

Для меня она началась в далекой глубинке Кольского полуострова. Маленький городок, а точнее, поселок городского типа размером в несколько кварталов. Рудная шахта и перерабатывающий комбинат держали на плаву этот осколок могучей индустрии умершей страны. Но я родился и вырос там еще в те времена, когда на новеньких пятиэтажках развешивали красные плакаты с лозунгами, а на лицах поселян энтузиазм вырисовывал скуластые черты веры в светлое будущее. Это было хорошее и незамысловатое время. Возможно, культ труда кого-то и не устраивал, но я был мелким пацаненком и не считал нужным думать о великом завтра, меня оно совершенно не волновало. Однако, прожив в этом городке и вообще на белом свете какое-то время, я начал замечать не только белый цвет, но и серые стены бетонных домов, окрас которых с годами безвозвратно линял и обнажал безутешную тоску оттенка цинковой ржавчины.

Отец пил много и по расписанию. Он возвращался из шахты после блока смен, молча садился за стол в маленькой кухне-клетушке, протягивал руку и доставал из шкафчика бутылку самогона неопределенного происхождения. Залпом выпивал граненый стакан этой мутной жидкости, запивал пивом из трехлитровой банки, лакая жадными глотками прямо из емкости. Потом съедал тарелку борща, порцию картошки с котлетами и повторял ритуал с граненым стаканом, с тем только отличием, что вместо полировки пивом закуривалась папироса. Отец дотягивал ее до самого конца, бросал окурок в пепельницу, тушил бычок густой светло-коричневой слюной, сплевывая ее смачно и зачастую с кашлем. Потом сгребал в охапку мать и тащил ее в спальню. Та молча сопротивлялась, но лишь слегка, для вида. Из-за двери доносился скрип матраса, кряхтение отца, его нарастающие проклятия, глухие удары в стену и дикий рык пьяного мужика, раздраженного чем-то мне, ребенку, непонятным. Я очень боялся: а вдруг этот зверь сейчас выскочит, накинется и станет душить меня огромными ручищами, сверкая безумными глазами и свирепо крича что-то нечленораздельное? Но всю ярость упившегося подонка принимала на себя мама, слабая, худенькая женщина со впалыми от усталости и разочарования глазами. После того как этот гад наносил ей последний удар, он возвращался на кухню уже удовлетворенный и неопасный. Мама покидала спальню позже, когда, проплакавшись от обиды и унижения, она вновь становилась покладистой и тихой домохозяйкой.

Я ненавидел отца, но все-таки сильно расстроился, когда узнал, что его не стало. Тем летом он поехал к родне на Псковщину. Пил там неделю без остановки. В последний день этот кретин на спор прыгнул в наполненный зерном элеватор. На кону стоял ящик водки. Легкая добыча, подумал отец, и это была его прощальная мысль. Зерно, как зыбучий песок, приняло его в себя, приласкало и убаюкало, а потом перекрыло доступ кислорода. Фактически мой родитель утонул в хлебе.

Той же осенью у меня впервые случился так называемый сдвиг парадигмы. Это когда вдруг ни с того ни с сего мир со скрипом поворачивается вокруг оси и являет еще одну, ранее невидимую сторону. Не лучшую, не худшую, просто другую. А та, прежняя, становится ненужной, исчезает и стирается из памяти. Нас, третьеклашек, повезли на экскурсию в шахту. Она располагалась в нескольких километрах от поселка, на возвышенности, в то время как сам городок лежал в низине, рядом с большим озером. Поездка была интересной, но не это отложилось в памяти. Когда нас вывели из шахты, перед посадкой в автобус разрешили погулять на свежем воздухе. Я бродил по плато, пинал маленькие камушки и случайно вышел к небольшому склону, под которым тянулось шоссе. А под этим шоссе начинался еще более крутой и высокий обрыв, под которым лежал наш поселок. Дальше виднелись озеро и лес. Вид разворачивался очень живописный, и впервые меня ошарашила красота природы. А еще меня поразил тот факт, что это вдохновение настигло меня здесь, вблизи скучного и унылого поселения, где я провел такую серую жизнь. И вот же он – мой тоскливый городок, но с высоты он почему-то не кажется таким уж безотрадным. Скорее он напоминал кукольные декорации, обрамленные сказочным озером и таинственным лесом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.