«Хочу домой, в Царство Небесное!»

© Сидорова С. В., текст, 2023

© Сибирская Благозвонница, макет, оформление, 2023

Парадоксы жизни и смерти

Это книга парадоксов. Начиная с заглавия сборника («Хочу домой, в Царство Небесное!»), названий некоторых рассказов («Печаль ваша в радость будет», «Человек обязан быть счастливым», «Покажите, где меня похоронили»), парадоксальные утверждения нам будут встречаться постоянно и в тексте самого повествования. Например, такие: «Но где любовь, там и смерть», «Когда начинаешь вспоминать счастливые моменты из прошлого, испытываешь бесконечную боль. Но ведь это и хорошо», «И на поминках было то же самое: “Вы не обращайте внимания на мои слезы: у меня на сердце такая радость!”», «До Голгофы остались считаные минуты и… вся человеческая жизнь», «И тут, как иногда бывает, очередное “открытие”: радость – это дар скорби!», «Разве могла я подумать, что неосуществимое желание многих – вернуться снова в детство – не призрачная мечта, а реальность?». И еще много других парадоксальных сентенций, фраз, оброненных героями, ситуаций (заочное отпевание живого мужа: «А, надоел он мне; говорят, если отпоешь, то умрет скоро»; похороны «со всеми почестями» неизвестного человека под чужим именем и усердная монастырская молитва за него), деталей, авторских пояснений, жизненных путей (бывшая заведующая детским садом отказалась от пенсии и стала нищей Христа ради; после смерти единственного сына сквернослов, работник свинарника, стал священником; преуспевающие некогда столичная журналистка и директор кинотеатра смогли исполнять обет нестяжания, живя в миру и работая только Господу). И все эти парадоксы словно рисуют на ткани повествования затейливые многоцветные узоры, из которых складываются жизни человеческие, истории государств и судьбы мира.

По законам логики, парадокс (мнение, суждение, резко расходящееся с обычным, общепринятым) стремится быть разрешенным. И разрешиться парадоксы, предлагаемые автором, смогут лишь тогда, когда читатель войдет в Церковь и поймет, что Бог – наш Отец, а мы – Его чада. Ведь парадоксальны эти утверждения только для тех, кто еще не мыслит категориями православного церковного мировосприятия: Для иудеев соблазн, а для еллинов безумие (1 Кор. 1:23), кто не понимает, что в центре всего бытия находится Христос, что мы спасены Его Крестными страданиями и Воскресением.

Написала «книгу парадоксов» Светлана Викторовна Сидорова, любимый многими поколениями православных студентов преподаватель нравственного богословия, руководитель Высших Знаменских богословских курсов при московском Заиконоспасском монастыре и Богословских епархиальных курсов при Свято-Екатерининском женском монастыре города Твери, частый гость портала «Православие. Ru», супруга недавно почившего известного патролога и богослова, переводчика святоотеческих творений, профессора Московской и Сретенской духовных академий Алексея Ивановича Сидорова (1944–2020).

«Хочу домой, в Царство Небесное!» (как и предыдущая книга автора «Мы живем ради вас») – сборник поучительных рассказов, в котором, однако, нет назиданий «в лоб», это собрание конкретных примеров из жизни конкретных людей (порой даже без изменения имен и фамилий), отчасти продолжение, своеобразное приложение к «Очеркам православной нравственности», вышедшим у Светланы Викторовны в 2015 году. В настоящий сборник вошли как знакомые читателю по прошлым публикациям рассказы, так и совсем новые. Их общая тема – размышления о жизни и смерти в свете православной антропологии.

Первая часть включает в себя воспоминания о человеке, рядом с которым были прожиты десятилетия: о супруге, друге, единомышленнике, сотаиннике, брате во Христе – монахе Кирилле (Алексее Ивановиче Сидорове). С удивительным тактом и благоговением Светлана Викторовна делится с нами, как созидалась и укреплялась их малая Церковь, как будущий профессор, доктор церковной истории совсем юным отроком познал плоды молитвенного обращения к Богу, как всегда мог пожертвовать и своим личным временем, и даже жизнью ради ближнего, а ближним для него был каждый. И здесь мы тоже встречаемся с парадоксом: свободно владея несколькими древними и современными языками, за всю свою жизнь Алексей Иванович не смог выучить ни одного светского стихотворения (даже учителя не могли в такое поверить!) и при этом с ходу делал блестящий анализ любого классического поэтического текста.

В части «Неканонизированные – не значит не святые» перед нами предстают величественные образы людей Церкви. С одними автор работала в Издательском отделе Московской патриархии (митрополит Питирим (Нечаев) и архимандрит Иннокентий (Просвирнин)), с другими встречалась на заре своей церковной жизни в Печорах и в Тверской (тогда еще Калининской) области, «в короткое благодатное время, время ежедневных, ежеминутных чудес, время детского видения мира, без сарказма и сомнений, без выматывающих попыток найти смысл жизни». Конечно же, в книгу включены воспоминания о дорогом духовнике Светланы Викторовны, архимандрите Науме (Байбородине), и свидетельства о его благодатной помощи. О Батюшке можно с благодарностью говорить очень долго, но все вмещается в одну емкую фразу: «Молитвами его живем». В самом же начале вспоминаются наши Первоиерархи – Святейшие Патриархи Пимен и Алексий II. «Ушедших ко Господу последних патриархов мне хочется вспомнить не потому, что они были моими близкими знакомыми, а потому, что они были нашими патриархами и мы любили их», – пишет автор.

Истории из части «Промысл Божий в нашей жизни» можно назвать иллюстрациями к одному из разделов учебника «Догматическое богословие» – «Бог как Промыслитель мира». Здесь тоже говорится о переходе в жизнь вечную: «Господь иногда заставляет очнуться от смертного сна, в котором мы пребываем, и задуматься над тем, зачем нам все-таки дана единственная и неповторимая жизнь. Действие Промысла Божия таинственно и сокровенно, и понять причину того или иного события не всегда удается. Но православные люди твердо верят, что это действие направлено на благо нам, для нашего спасения и духовной пользы». В подтверждение этих слов автор приводит разные случаи. Особо примечателен один из них: кончина «человека советской эпохи с ее твердыми понятиями о порядочности, чести, достоинстве», далекого от веры, но успевшего буквально за минуту до смерти исповедаться, собороваться и причаститься (за добрые дела помиловал его Господь!). И, впечатленные его праведной кончиной и дивными беспечальными похоронами, приняли Святое Крещение «трое сорокалетних состоявшихся мужчин: практикующий врач-хирург, полковник, получивший вскоре звание генерала, и профессор, завкафедрой ведущего вуза Москвы. У каждого из них были свои причины поверить в Бога».

Описываются в книге (часть «Хочу домой, в Царство Небесное!») и скорбные случаи, не принимаемые человеческой логикой вне понятия о Промысле Божием: «“Нет, это неестественно, когда мать хоронит своего ребенка, так не должно быть!” – безутешно твердила женщина у гроба своего сына». Вспоминая свой детский страх перед тайной смерти, автор дает ответ: «Господь дал, Господь и взял, на все воля Божия. И если мы сможем в день скорби найти опору в этих словах, значит, мы не напрасно проживаем свою жизнь… Теперь и наши внуки живут неподалеку от кладбища. И кладбище, как и храм, в котором служит их папа, отец Николай, также часть их жизни. Только отношение к смерти у них другое. Они уже знают, что действительно есть такая Любовь, которая может воскресить человека и подарить ему вечность».

И с этим знанием уже можно жить. С надеждой и даже радостью. Несмотря на потери и утраты. И еще открываются тайны: «У детей особая связь с духовным миром». И в эти тайны посвящается читатель.

Каким же контрастом такому восприятию жизни и смерти выглядит печальное замечание из рассказа «Если окажетесь в пустыне, молитесь Антонию Великому». В благополучной Швейцарии, пишет автор, на Рождество и на Пасху на одном из мостов в Берне дежурят волонтеры, чтобы успеть остановить страдающих от одиночества и не дать им свести счеты с жизнью. Как же они не понимают, что любовь никогда не перестает (1 Кор. 13:8), ею держится мир, соединяя нас воедино с Богом!

Без нее человек только медь звенящая, по образному выражению апостола Павла. Что может быть выше и необходимее любви? Ведь именно любовь даст нам возможность встретиться в вечности с теми, кто был дорог нам во время нашего земного странствования, чтобы уже никогда не расставаться! Надо только суметь понять, что смысл любви не в эгоистичном требовании любви к себе, любимому, а в жертвенной любви к ближнему, смысл которой был раскрыт Господом на Кресте.

Вот такие истории. О жизни. О смерти. О любви. О любви человеческой и Любви Божественной.

И пусть читатель будет совсем новоначальным христианином или даже далеким от веры человеком, парадокс как художественный прием, умело используемый автором, увлечет ищущую душу. И душа эта – дай Бог! – откроет для себя то инобытие, где другая система ценностей – Божественная, где иные законы – Божии, где смерть не трагедия, а возвращение домой, в Царство Небесное.

Редакция

Человек обязан быть счастливым
Воспоминания о моем муже Алексее Ивановиче Сидорове

«Печаль ваша в радость будет»[1]

Наша машина мчится сквозь осеннюю роскошь, пронизанную солнцем. «Радость моя, мой единственный друг…» Эта песня часто сопровождала нас в ту незабываемую осень, и сердце таяло от беспричинной радости.

Мы и дождь очень любили, когда он стекал струйками по стеклу, отпугиваемый «дворниками». Радость уходящего лета и осенние слезы. Наши с мужем любимые темы бесед во время вечерних прогулок: о памяти смертной и о скорби, которая всегда в конце концов рождает радость.

«Вот бы вместе умереть, в один день!» – говорит муж, а я пугаюсь: только не авария! И передо мной проносятся те страшные секунды, когда мы чудом избежали столкновения со встречной машиной. Мы тогда только что вернулись со Святой земли, побывав на Пасху у Гроба Господня, и спешили в свою тверскую деревню, где живет наша дочь Феодора с мужем-священником и детьми, поделиться впечатлениями о поездке. Муж ехал по правилам, которые не запрещали обгон. Но одно дело – правила, а другое – реальность: из-за горки вдруг прямо перед нами вынырнула машина. До столкновения оставались две-три секунды. И тут время будто остановилось, как в стоп-кадре. За эти секунды я успела оценить наше положение. Так, если муж сейчас свернет налево, встречная машина врежется прямо в меня. Направо и вовсе невозможно уйти: правую сторону занимал длинный желтый рефрижератор, который, казалось, стоял на месте. Сердце сжалось: это конец! А дальше все произошло как в замедленной съемке. Будто кто-то переставил рефрижератор на несколько метров вперед, муж спокойно повернул руль, и мы оказались за рефрижератором. Мы потом долго еще стояли на обочине и приходили в себя…

– Ну почему обязательно авария? – на ходу придумывает муж. – Примем постриг в один день, вот и умрем вместе для мира.

Да, любовь к Богу – высшее, на что способна любовь. Но где любовь, там и смерть.

Почему все романы заканчиваются свадьбой? Сразу вспоминаются симоновские строчки: «Потому что не знают, что делать с героем потом». Со свадьбой период страстей, называемый по недоразумению любовью, заканчивается, а дальше идет рутина будней. Страсти перегорели, осталась одна привычка. Какая может быть любовь через двадцать лет?

И мало кто понимает, что после свадьбы человек только поступает в школу любви. Счастлив тот, кто проучится в этой школе хотя бы лет пятьдесят. Тогда есть надежда, что он поймет: любовь не демонстрируют – любовь хранят, она растет аленьким цветочком в потаенном месте. Что только после многих лет тяжелой работы, когда, скорее всего, будут не только дни, наполненные нежностью и счастьем взаимопонимания, но и времена выяснения отношений со слезами и упреками, со страхом потерять любимого и радостным обретением его, можно считать себя более-менее разбирающимся в таинственной области любви. И то лишь теоретически, практика, к сожалению, бывает доступна немногим…

С каким же трудом нам приходилось добывать истину! «Ничего, ничего мне не надо: ни богатства, ни славы, ни успехов – только Знание!» – в отчаянии мысленно повторяла я.

Именно так – Знание с большой буквы, которое вместило бы в себя все знания, существующие в мире. Вот что необходимо было мне, четырнадцатилетней, вот что мучило и не давало покоя, хотя я не смогла бы объяснить, что мне, собственно, нужно. С этими переживаниями я прожила до девятнадцати лет, а в девятнадцать появилась новая тема: мне непременно нужно было узнать, что такое любовь. «Наверное, я пойму это, когда полюблю», – утешала я себя. Полюбила. Но тайна любви так и не раскрылась передо мною и продолжала беспокоить неразгаданной загадкой до тех пор, пока я не услышала от героя фильма Тарковского «Солярис»: «Человек погибает без вселенской Любви!» – и всем сердцем не отозвалась на них. Вот именно, именно погибает! Так вот что, оказывается, нужно было мне, вот какая Любовь нужна: вселенская, вмещающая любого живущего на Земле и вмещаемая в каждого. А без этого невозможно считать себя счастливым, более того, без нее человек просто гибнет! Значит, она есть, есть эта Любовь, она реальна, а не выдумана мной! И одно это открытие уже окрыляло и давало возможность жить.

Для этого мы и встретились, чтобы разгадать тайны, преподносимые нам удивительной Вселенной, Которую мы еще не умели назвать Богом.

Но не все было так просто в начале нашей жизни вдвоем: муж занимался гностицизмом. Нет, не просто занимался, а полностью погружался в него, погружался в свою работу, которая сначала планировалась как дипломная, но постепенно начала разрастаться до докторской. Он так и называл папку с материалами для будущей диссертации, которая уже вскоре представляла собой солидные разработки, – «Труд жизни». «Гностицизм – это раннее христианство», – объяснил он в первую встречу со мной. Христианство?! Но ведь именно это мне и нужно! И именно это «нужно» и легло в основу моей любви к нему, хотя о христианстве я имела очень смутные представления. Вот я и стремилась понять и принять и Плотина, и гностиков, старательно вычитывая работы мужа и исправляя ошибки. Но мне нужен был животворящий источник, а что, что мог дать мне Плотин? И что такое гностицизм, в конце концов? Муж объяснял, я пыталась понять, но принять, как бы мне этого ни хотелось, не могла, испытывая болезненное отторжение прочитанного, смутно догадываясь, что это не то христианство, которое было так необходимо мне.

А тут еще выяснилось, что муж, оказывается, знает, что есть истина и что истина – одна. Об этом он сообщил мне однажды во время наших вечерних прогулок. Но вот этого принять я уж никак не могла. У меня все закипело внутри, мысли вихрем пронеслись в голове: «Как это – одна? Это что же, меня, выходит, лишают моей истины, моей неповторимости и индивидуальности и тем самым лишают свободы? Нет, я с ним жить не буду!» – твердо решила я.

Но что удивительно, вся эта «буря» не выплеснулась наружу, и на следующий день я даже не вспомнила о нашем разговоре и никогда больше не вспоминала. Неприятие непонятной истины не остановило поиск ее, внутренняя работа не затихала ни на минуту, но об этом мы никогда не говорили с мужем, каждый вынашивал свое созревание истины втайне друг от друга. Главное, мы были вместе, и это давало нам силы.

Мы старались выкроить время не только на чтение современных книг и журналов (книги, скорее, даже не книги, а ксерокопии, передавались из рук в руки, и их необходимо было прочитать за две-три ночи, чтобы вернуть вовремя), но и на просмотр фильмов, которые нас интересовали (они шли обычно на окраине города), надеясь найти ответы на вопросы, мучившие нас. Так было и в тот раз, который запомнился на всю жизнь. В одном из кинотеатров показывали новый фильм Тарковского «Зеркало», и упустить такое событие было невозможно. Понятно, что мы смотрели фильм с интересом, радуясь и режиссерским находкам, и игре актеров. Но не о впечатлении от фильма я хочу сейчас рассказать, а о том, что в это время произошло. Я вдруг увидела (именно увидела!), что наши души, моя и мужа, находятся на высоте трех метров, обнявшись друг с другом. Мало того, я знала, что муж тоже это видит и знает, что я это вижу. Фильм закончился, мы молча вышли из кинотеатра и пошли в сторону метро, не проронив ни слова. Первым прервал молчание муж:

– Что это сейчас было? Брак на небесах?

– Наверное, – только и сказала я.

И больше мы об этом не говорили.

А потом был сентябрь. Я ехала в трамвае по служебным делам, читая воспоминания Татьяны Львовны Толстой об отце, и возмущалась отношением к нему его дочери. Вот и моя остановка. Но стоило мне только выйти из трамвая, как я почувствовала толчок в сердце и вспышку света: «БОГ ЕСТЬ!» И тут же следом мысль: «А что теперь с этим делать?» Но мне с «этим» ничего не надо было делать, надо было просто ждать, пока сама призывающая благодать Божия передаст меня лаврским старцам – отцу Венедикту (Пенькову) и отцу Науму (Байбородину). Это ожидание длилось девять месяцев. То есть ровно столько, сколько, наверное, было необходимо, чтобы родился новый человек, способный жить новой жизнью во Христе.

И в это время со мной происходило нечто удивительное. Мне каждую ночь снились необыкновенные сны, во время которых будто кто-то учил меня азам Православия: как молиться, как вести себя в храме, как правильно перекреститься. И никаких снов больше не было, кроме этих, «обучающих». А если ничего не снилось, то было такое ощущение, что в моей голове все перестраивается, будто все встает на свои места, что мой мозг – это механизм, который настраивают на правильное восприятие мира. И при этом шла колоссальная работа ума, я никогда в своей жизни не работала так интенсивно, как в то время. Даже мужу говорила перед сном: «Я иду работать!» А однажды ночью я вдруг поняла, что мне надо делать. Даже во сне хотела записать, чтобы не забыть! Но, когда проснулась, об этом уже не помнила. На следующую ночь снова то же «открытие». Но теперь-то я точно знала, что делать! Однако, когда проснулась, вновь ничего не помнила. На третью ночь повторилось то же самое. Только теперь я услышала в душе голос: «Ты же знаешь, что тебе нужно делать?» – «Да, знаю», – твердо ответила я. «А почему не делаешь?» И хотя, проснувшись, я не могла бы сказать, что мне нужно делать, я вскоре оказалась в Троице-Сергиевой лавре. Там я и попала к игумену Венедикту. После первой исповеди стало понятно: надо срочно венчаться, но муж, который принял мое желание стать верующей, ходить в церковь не собирался (ну не до такой же степени! Это чтобы на колени вставать, поститься, молиться – ни за что!). Но все эти неприятные разговоры закончились после того, как муж согласился поехать со мной к отцу Венедикту. С мужем отец Венедикт проговорил около двух часов и за это время сумел объяснить ему, что не стоит тратить время на гностицизм, а раз он знает древнегреческий, то лучше бы ему переводить труды преподобного Максима Исповедника. А для начала надо обвенчаться с женой.

Муж вернулся из лавры, вошел в кабинет и убрал свой «Труд жизни» в стол, а это была уже почти готовая докторская: кандидатскую по гностицизму он к тому времени защитил, и книга по манихейству у него была почти готова. Потом положил перед собой чистый лист и написал: «Преподобный Максим Исповедник».

Отца Венедикта вскоре назначили наместником Оптиной пустыни, и мы изредка ездили к нему в гости, а около нашего Батюшки, лаврского старца архимандрита Наума, которого нам с мужем посчастливилось назвать своим духовным отцом, мы провели почти сорок лет.

Венчаться мы поехали в Псково-Печерский монастырь, потому что, когда я была в Печорах в первый раз (в ту поездку муж с радостью отправил меня одну), я получила благословение на венчание от отца Адриана (Кирсавина). Там и произошла еще одна судьбоносная встреча, на этот раз с отцом Иоанном (Крестьянкиным), который в одно мгновение исцелил нас, произнеся слова, изменившие всю нашу жизнь: «Забудьте все, что было!» А потом осенил нас большим крестом, стирая им все, что было в нашей прошлой жизни, жизни без Господа, все преступное и неразумное, греховное и мучительное, все то, что ноющей болью отдавалось в сердце. «Хорошо сказать “забудьте”! Да разве можно это забыть?!» – подумала я. (Но какая же радость ожидала меня в Москве, когда через неделю я вдруг поняла, что мои страдания позади! И это был чудесный свадебный подарок от Господа по молитвам отца Иоанна, избавивший меня от той уже привычной боли, не дающей возможности радоваться наступающему дню!)

Был еще и бесценный совет святителя Феофана, который я вскоре нашла в одной из его книг: «Каждый день начинать так, как если бы он был первым после свадьбы, надеясь на помощь Божию». Каждый день как первый! А это означало, что и цветы были, правда не каждый день. Да и букеты, которые муж приносил мне, не всегда были похожи на букеты: какие-то венички с надломленными кое-где стебельками. Я уже знала, откуда они: «Бабулечка у метро замерзала, надо было выручать!» Нет, они тоже очень даже радовали, особенно если среди них попадались флоксы; надо было их только перебрать и поставить в красивую вазочку. Но когда выдавался какой-нибудь особый день или цветы дарились как утешение, это были непременно белые хризантемы. Я, конечно, радовалась им, но иногда пыталась намекнуть, что для разнообразия могли бы быть и другие (вот в горшочках розочки еще продают, их можно потом высадить на участке), – но что мои намеки по сравнению со счастливой улыбкой мужа: «Радость моя!»

Полвека вместе… Когда начинаешь вспоминать счастливые моменты из прошлого, испытываешь бесконечную боль. Но ведь это и хорошо. «Скорбеть можно и нужно, скорби рождают терпение, а терпение – смирение, без него нельзя войти в Царство Небесное. А унывать нельзя, уныние лишает человека жизненных сил» – дар памяти, сохранившей слова мужа, сказанные им во время наших прогулок. «Нам нельзя унывать» – через несколько лет именно эти слова и будут его последними словами…

Всю нашу совместную жизнь муж не переставал удивлять меня. Особенно своей работоспособностью, она у него была уникальной. Если он не работал вечерами в Ленинской библиотеке, то сидел за письменным столом дома, и, когда моя мама (мы тогда еще жили с ней в разных районах Москвы) спрашивала по телефону, чем он занимается, ответ был известен заранее.

Классика была перечитана еще в ранней юности, книгами его снабжал отец: он работал бухгалтером в книжном магазине; потом было увлечение философией и историей. Книги уже добывались, где только можно, в основном в букинистических магазинах на деньги, сэкономленные от обедов. Муж жаловался на память, удивляясь, как я и мои подруги помнили множество стихов наизусть: «Для меня выучить стихотворение было пыткой: учителям не удавалось этого добиться». Но как же тогда он учил иностранные языки, на которых читал свободно? Немецкий язык, как и французский, он освоил самостоятельно. Особенно трудно давался немецкий, он бился над ним довольно долго. Но однажды муж (он тогда ездил на рефрижераторных поездах [2]) купил во Владивостоке собрание сочинений Гейне в подлиннике и, забравшись на верхнюю полку, попробовал читать. Пробежал глазами одну страницу, две, три… И вдруг текст, который только что казался ему совершенно недоступным, стал ясным и простым. «Я понимаю! Понимаю!» – закричал он.

А я не могла понять, как мой муж, человек, казалось бы не увлекающийся поэзией, мог, услышав прочитанное кем-то стихотворение, с ходу проанализировать его?

Наши вечерние прогулки доставляли мне немало переживаний. Муж никогда не рассчитывал свои силы, просто бросался на первый зов о помощи (наверное, потому, что служил в армии в спецназе). И какая разница, сколько парней окружило в арке девушку и что у них было в руках?! (А их тогда было не меньше восьми. Хорошо еще, что ударили его по голове, на которой была шапка, пустой бутылкой, да и парни оказались трусоваты, сразу разбежались.) «А если бы ты кричала?» – говорил он, пресекая все мои попытки удержать его.

Как-то мы ехали к дочке в пионерский лагерь и вышли на подмосковной станции. То, что произошло на перроне, случилось в считаные секунды. Я услышала только женский крик и практически тут же увидела перед собой покачивающегося мужчину. Оказывается, нетрезвый человек упал на буфер поезда, который уже тронулся с места. Муж молниеносно обернулся и выхватил мужчину, оказавшегося между вагонами. Я еще ничего не успела понять, а он уже успел спасти человека, который тоже вряд ли понял, что с ним произошло.

А как сложилась судьба женщины, которая тонула в реке? К счастью, неподалеку оказался восемнадцатилетний мой будущий муж. «Мне пришлось даже ударить ее кулаком, потому что она, обезумев от страха, обхватила мою шею руками и начала топить меня, а весила эта женщина, прямо скажем, немало. Когда ее руки ослабли, мне удалось вытащить ее за волосы на берег. К женщине тут же подбежали какие-то люди и откачали ее».

Так бойцом и перешел в вечность, сражаясь на этот раз с болезнью. Постоянно причащаясь Святых Христовых Таин, он терпеливо исполнял все назначения врачей и ни на день не оставлял своего поприща: прочитал перед смертью очередную лекцию и дописал последнюю книгу. На мой вопрос, который я задала мужу за день до его кончины: «Ты молишься?» – он, потерявший уже способность говорить, кивнул в ответ. Закончил свой земной путь раб Божий Алексей в воскресный день 23 февраля в 9 часов утра, когда в сельском храме Василия Великого, в котором служит наш зять отец Николай и в котором мы молимся уже тридцать лет, прозвучал торжественный возглас: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков…» Третий день приходился на день памяти святителя Алексия Московского, а сороковой – на мои именины.

Теперь уже никогда не войдет в храм мой улыбающийся муж, не кивнет каждому прихожанину, не обнимет детей, а после службы не будет больше развозить своих подружек, девяностолетних Танечек и Валечек, по домам, чтобы они не ждали рейсового автобуса и не мокли под дождем. А еще он очень любил, когда наши внуки уже подросли, брать во время службы малышей на руки, чтобы они не бегали по храму и не мешали молиться. Особенно много любви доставалось маленькому Лёньчику. И когда однажды кто-то из ребят сказал во всеуслышание: «Лёнькин дедушка Алеша повез бабушек на Мох», – наш внук Филипп не выдержал и закричал: «Это не Лёнькин дедушка, это мой, мой дедушка!» Но до того, как развезти бабушек, он вел в сельский магазин ребятишек (их было человек шесть), где им предлагались на выбор игрушки: они продаются в нашем сельпо – простые, незатейливые, но каждый находил что-нибудь по своему вкусу, без подарков никто не оставался.

Его постоянно тянуло к детям, общение с ними доставляло ему неподдельную радость. Сначала это были внуки, потом правнуки, и всегда из комнаты, где он играл с детьми, доносился его счастливый смех. Часто он придумывал для внучек сказки с продолжением про веселых Петьку и Степку. Очень смешные получались истории, я и сама с удовольствием слушала их!

А еще я любила его рассказы о детстве, хотя и знала их все наизусть. Родился он недоношенным: маму, Елизавету Агафоновну, послали разгружать уголь. И бабушка Евдокия, та, которая вымаливала его отца, теперь выхаживала своего внука на печке, обложив его теплыми стружками. А когда его, едва ползающего, увидел дед Агафон, приехавший из деревни, то спросил: «А этот зеленый кузнечик откуда? Отдайте-ка его мне, он у меня на молоке быстро на ножки встанет!» Так и вышло. Когда мама приехала проведать сына, она его не узнала. С тех пор он часто приезжал к деду в деревню, водил коня на водопой, собирал ягоды и грибы, плавал наперегонки с местными ребятишками. Ехали они от станции на телеге. Маленький Алеша лежал на сене, а перед его глазами простиралось высокое небо с плывущими облаками. С тех пор он навсегда полюбил родной край, и, куда бы он ни уезжал, его всегда тянуло на Родину.

Особенно мой муж любил вспоминать один случай, я слышала его много раз. Когда ему было лет семь, его крестный дядя Коля, который вернулся с фронта без ноги, подарил ему пистолетик. Да такого пистолетика не было ни у одного мальчишки из их двора! Но не долго пришлось ему радоваться подарку: уже к концу следующего дня чудесный пистолетик был потерян. Но где, где он мог его потерять? Он пронесся несколько раз по тропинке, по которой ходил на речку, заглянул за сарай, под каждое дерево, под каждый кустик… Все, его не было и никогда больше не будет, никогда! В отчаянии он бросился в сарай, упал на сено и стал горячо молиться: «Боженька, прошу Тебя, если Ты есть, верни мне пистолетик!» А потом он побрел домой… И вдруг на тропинке, по которой он пробегал в поисках пистолетика несколько раз, на той тропинке, по которой прошел уже не один человек, он увидел свой пистолетик! Он лежал на самом видном месте. Его нельзя было не заметить, нельзя было пройти мимо него. Нет, он, конечно, не побежал тут же в церковь благодарить Бога, но помнил этот случай всю жизнь, и кто знает, может, он-то и лег в основу его веры.

«Когда я был маленьким, – рассказывал муж, – я любил спать с отцом на сеновале. Папа был очень теплым, и я, забравшись к нему под бочок, все просил рассказывать о войне».

А отцу было о чем рассказать. Начнем хотя бы с того, что его убили подо Ржевом: немцы их батарею минометами накрыли – и Ивана Алексеевича положили в братскую могилу. Но положили последним, и, когда собрались зарывать, один из тех, кто хоронил убитых, заметил пар на его подшлемнике и обратился к своему товарищу:

– Глянь-ка, этот вроде бы жив или умер только что: тело-то еще мягкое.

А тут рядом проезжает обоз с ранеными.

– Давайте бросим его туда: вдруг выживет?

Так Иван Алексеевич оказался в медсанбате, где пролежал без сознания несколько суток. За это время из него вынули шестнадцать осколков и удалили выбитую почку, случайно повредив здоровую, но два осколка около сердца побоялись трогать, чтобы сердце не задеть. А потом он открыл глаза.

Если бы его опустили в могилу первым, если бы было лето, а не зима, если бы не проезжающий мимо санитарный обоз, он бы действительно был убит подо Ржевом. Вот сколько всего должно было случиться, чтобы человек остался жив, хотя и с осколками у сердца.

И так с самого начала войны: с того дня, как ушел на фронт добровольцем, он ежедневно ходил под прицелом смерти. А почему добровольцем? Да потому, что у Ивана Алексеевича была бронь: он работал бригадиром-наладчиком в московском метро. И вся его бригада попросилась на фронт вместе с ним, а пришел живым с фронта только он один.

Когда Иван Алексеевич попал в лыжный батальон, их собирались отправить на север, но вместо этого пришел приказ перебросить батальон на защиту Москвы. Чтобы держать оборону, цепочка из пятисот человек растянулась на несколько километров. Каждый вырыл себе окопчик, и они залегли на расстоянии нескольких метров друг от друга. Только и слышно было:

– Вань, ты как там?

– А ты, Петро?

– Полный порядок!

– У меня тоже. Покурить не найдется?

Солдаты слышали, как впереди за немецкими окопами урчали танки, но почему-то в наступление они не шли. Это тягостное ожидание продолжалось три дня, то есть ровно столько, сколько нужно было, чтобы подошло подкрепление, которое и отразило наступление врага.

Потом он был командиром разведвзвода. После легкого ранения, которое, однако, чуть не стоило ему ноги (загноилась рана, и ему грозила ампутация), снова отправился на фронт.

Узнав, что Иван Алексеевич был в прошлом артиллеристом (а артиллеристом он был еще во время Финской войны), его направили в противотанковый дивизион, который вел бои на открытой позиции. Здесь стреляли из 45-милли-метрового орудия, но это орудие лобовую броню немецкого танка не пробивало, удачным выстрел был только в одном случае: если удавалось попасть по гусеницам или в борт. В таких условиях редко кому из бойцов удавалось выжить, потому их и называли «Прощай, Родина!»…

После того, как «юнкерсы» подчистую разнесли их дивизион, оставшихся бойцов отвели с места боя. Иван Алексеевич попал в тяжелую артиллерию командиром орудия, где стреляли уже из 155-миллиметровых пушек километров на 10–16. И это давало шанс остаться в живых. На позиции их орудия тащили трактора. И вот с трактором Ивана Алексеевича что-то случилось, и, пока его ремонтировали, остальные ушли вперед: потом, мол, догоните! Когда он со своими ребятами добрался до товарищей, те уже освоились, вырыли прочный блиндаж в три наката: яму обложили бревнами, сверху тоже бревна, которые засыпали землей. И еще два таких же слоя положили. Теперь им, казалось, никакая бомбежка была не страшна. А Иван Алексеевич только стал со своими ребятами орудие окапывать, смотрит: летят «лаптежники» – так называли пикирующих бомбардировщиков, потому что у них не убирались шасси, которые висели как ноги, однако стреляли эти «лаптежники» очень метко, их все боялись.

– Иван, иди к нам! – зовет Ивана Алексеевича его земляк, тоже командир орудия.

Он шагнул было в их сторону: всё-таки надежное укрытие, а его ребята даже не успели окопчик как следует вырыть, – потом подумал: нехорошо своих бросать, – остановился и махнул рукой:

– Да ладно, я с ребятами останусь.

Залезли они в окопчик (пришлось им, чтобы всем поместиться, чуть ли не друг на друга лечь), закрылись руками и ждут смерти. Когда стихло всё, вылезли из своего окопчика, в ушах свист, и от запаха тола мутит. Еле на ногах стояли, но зато все живы, а от блиндажа соседей ничего не осталось: 250-килограммовая бомба попала прямо в него. Иван Алексеевич только обрывок ремня своего земляка нашел.

А потом он сутками сидел по пояс в болотах, пил воду из луж, полз под градом пуль. Он должен был погибнуть, если не подо Ржевом, так под Москвой, если не под Москвой, так под Калугой. Но вопреки всем этим «должен» он выжил и родил четверых детей, в том числе и моего мужа. А женой его стала Елизавета, которая выхаживала его в госпитале после тяжелого ранения.

– Меня мать вымолила! – часто повторял он.

Да, вымолила, в тылу в это время тоже шла война: невидимая брань за спасение своих детей.

Матери молились, и их молитвы меняли траектории полета пуль и заживляли смертельные раны. А мать Ивана Алексеевича, Евдокия, была еще в ответе и за свою внучку: ей привезли на лето пятилетнюю Алку, чтобы ребенок свежим воздухом подышал да молочка попил. Но началась война, и родители оказались неизвестно где. И тут внезапный налет, Евдокия укрылась в овраге вместе с ребенком, а когда опасность миновала, их дома уже не было. Но как-то надо было жить! И Евдокия вырыла землянку, обложила ее досками и соорудила печурку. И в этой землянке прожила она с внучкой до конца войны. Остатки их жилища еще можно было увидеть через десять лет. Моего мужа отец возил на это место, и муж недоумевал: как же можно было выдержать в таких условиях три года? Вся Россия тогда только на молитвах и держалась…

Надежда на благополучный переход Ивана Алексеевича в вечность появилась у нас после двух снов, увиденных нами. Уж больно сны необычные были, на них невозможно не обратить внимания: яркие, с запоминающимися подробностями, которые до сих пор хранятся в памяти, хотя с тех пор прошло уже тридцать лет.

Первый сон я увидела на седьмой день кончины Ивана Алексеевича, в праздник Благовещения Матери Божией. В пустой комнате передо мной стоял свекор, он не улыбался, но лицо его было довольным. А у меня все напряглось внутри, потому что я понимала, что времени у меня на беседу с ним совсем мало.

– Иван Алексеевич, вы прошли мытарства? – спрашиваю я.

– Не только, более того: сначала новый язык и понимание, потом смысл и свет, даже не так: свет и смысл. Но ты это поймешь.

А потом он лег на лавку под иконы и сложил крестообразно руки на груди. А я начала судорожно искать бумагу и ручку, чтобы записать то, что он мне сказал. Нашла карандаш, хочу написать, а карандаш ломается. «Глупость какая! – думаю. – Зачем я трачу время? Ведь это же сон, надо постараться проснуться, пока ничего не забыла!» Я прикладываю усилие и… просыпаюсь.

А второй сон увидел вскоре мой муж. Будто отец выходит из стеллажей с книгами. И муж спрашивает его:

– Папа, как ты?

– Знаешь сынок, тут ведь все доктора, только я кандидат.

– Ну да, ты же в больнице, потому и доктора.

Сон закончился, и, только проснувшись, муж понял, о каких докторах и кандидатах могла идти речь. Возможно, речь шла о святых насельниках Царства Небесного, разных по чину и званиям, с разными духовными дарованиями. Ведь не только великих святых ждет блаженная радость на небесах, но и те, кто вселится в малые обители, смогут постепенно совершенствоваться и возрастать духовно.

И еще хотелось бы добавить интересную, на мой взгляд, деталь. Когда Иван Алексеевич слег в постель, за ним стала ухаживать его дочь Нина. И вот за несколько дней до кончины отец вдруг сказал дочери:

– Нина, я поглумел.

Дочь расстроилась:

– Папа, зачем ты так говоришь, ты же не глупый!

– Да нет же, Нина, я поглумел, – с досадой отмахнулся отец.

«Поглумел». Откуда это слово? Ведь Иван Алексеевич не знал церковнославянского языка, не знал, что слово поглумитися в переводе на русский означает размышлять, рассуждать. «В заповедях Твоих поглумлюся» – читаем мы в 118-м псалме.

Иван Алексеевич не ходил в церковь, но разве не о таких, как он, сказал Господь: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»[3]? Он ведь мог, имея бронь, спокойно отсидеться в тылу, о чем мечтали многие, а не рваться в бой, защищая Родину.

Может быть, за эту любовь Господь и дал воину Ивану возможность войти в Царство Небесное…

Однажды нам задали вопрос: не хотели бы мы изменить свою жизнь, если бы это было возможно? Ответ нашелся не сразу. Действительно, кому захочется повторить те грехи, в которых потом придется каяться всю жизнь? Сколько же было совершено преступных ошибок! И это неудивительно: что можно ожидать добродетельного от человека, не знающего Бога? Но! Разве можем мы с уверенностью сказать, что сумели бы предложенную нам новую жизнь не исковеркать вновь грехами и ошибками? И как быть с красотой Промысла Божия, который так очевидно руководил всей нашей жизнью и который ни на мгновение не оставлял нас своей заботой? Как же можно не дорожить всем тем, что у нас есть, не благодарить Бога за прожитую жизнь со всеми ее пороками и ошибками, не восхищаться умением Господа создавать шедевры из обломков, обрывков и осколков, всего того, что оставалось после нас, пока мы строили свою жизнь по своей воле.

И какое счастье, что не надо нам теперь бесплодно сокрушаться о прожитых днях, потому что мы имеем дар покаяния, который убелит нашу прошлую жизнь, по слову Божию, как снег, и даст возможность начинать каждый день с чистого листа.

А еще у нас была любимая сказка, случайно прочитанная в каком-то журнале, где героями были краски (к сожалению, автора я не запомнила). Король был белой краской, а королева – синей. Понятно, что белая краска пользовалась большим спросом. И белый тюбик с каждым днем становился все более похожим на выжатый лимон, и это наводило короля на грустные мысли. «Вот умру я, и что? – думал король. – И никто не скажет королеве, будто она красивая…»

Вот такая история любви.

Оставить все и последовать за Христом

Вот и миновал год со дня нашего расставания. И снова февраль.

Февраль. Достать чернил и плакать,
Писать о феврале навзрыд…

Любимые стихи юности… Думала ли я в то далекое время, когда прочла их впервые, что февраль станет и моим месяцем скорби, что поэт в этих стихах уже выплакал горечь моего молчаливого февраля и за меня сумел

Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Вот так описана поэтом скорбь, через которую надо достойно пройти, если хочешь соприкоснуться с той радостью, которую возвещал Господь перед Своими страшными испытаниями, перед не ведомым никому Его чувством богооставленности, чувством, ни с чем не сравнимым по глубине страдания. «В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир», и скорбь «ваша в радость будет» [4]. И если бы не победа Господа над миром, полонившим человека адскими мучениями, если бы не осознанное и свободное желание идти за Христом, участвуя в Его победе над миром страстей, человеку ни за что бы не удалось испытать такое страдание, которое в конце концов сможет вспыхнуть радостью Царства Небесного.

Сегодня, вспоминая оставшиеся позади годы, можно с благодарностью сказать, что Господь дал нам возможность пережить счастливое время, приобщиться к радости первых христиан, которые оставили все и последовали за Христом. И вот что интересно: с теми, кто отважился тогда на это, стали происходить поразительные вещи, в которые трудно было поверить. Враг не собирался так просто отпускать свою добычу. Стоило только кому-то задумать уйти с работы, как к нему тут же начинало проявлять пристальное внимание начальство: его хвалили, обещали повышение по должности, значительное увеличение оклада. Нашей Ларисе (она писала пьесы, но о том, чтобы их куда-нибудь пристроить, естественно, не было и речи), как только она решила начать новую жизнь с Богом, тут же позвонили. И откуда? Из Театра на Таганке! Из театра Юрия Любимого, где в то время играл сам Высоцкий и который мы, можно сказать, боготворили, – и сказали, что им принесли две ее пьесы, которые всем понравились, они бы их с удовольствием поставили, и вообще: «Несите все, что у вас есть». Вот кого мне было жалко, так это Ларису! Пожалуй, ее подвиг трудно было превзойти:

– Спасибо, но меня это уже не интересует!

И все наши друзья были настроены так же решительно. Володя, который сочинял песни (понятно, что на них никто не обращал внимания), даже выбросил гитару из окна, когда ему позвонил какой-то знаменитый композитор и сказал, что заинтересовался его песнями (он где-то услышал их!) и поможет записать диск.

У нас с мужем тоже была своя история. Как только муж начал все в буквальном смысле с чистого листа, убрав подальше свою почти готовую докторскую по гностицизму, на следующий же день раздался звонок из Питера:

– Здравствуйте, я подруга Ирины. Ира просила передать вам, что она завтра приедет в Москву. Приютите ее, пожалуйста!

Мы с мужем переглянулись. Ирина приезжает! Вот уж с кем бы не хотелось нам встречаться сейчас, так это с ней. А ведь как бы раньше мы обрадовались ее приезду, особенно мой муж. Ирина защищалась на кафедре философии, и муж любил с ней «пофилософствовать» («С Ириной говорить, как в пинг-понг играть!» – восхищался он). Но только не сейчас. Моей подруге-отличнице Кате, которая, по словам Ирины, «ударилась в религию», из-за чего оставила престижную должность и ушла из НИИ работать сторожем, Ирина уже успела высказать свое мнение:

– Зря ты это. Ты что, не понимаешь, что ты будешь социально бесперспективной?!

Поэтому мы нисколько не сомневались, что и нас ждет неприятный разговор. Но Ирина не стала нам ничего такого говорить, догадываясь, что после встречи с Катей у нее ничего не получится и лобовая атака тут не пройдет. Но она знала, на что может отреагировать мой муж:

– Как твоя книга по манихейству? Ты подготовил ее к печати?

– Нет, не подготовил. Я с Мани, как и с гностиками, покончил окончательно.

– Да-а-а-а, – протянула Ирина, – жаль-жаль! Ты же один этой темой в Советском Союзе занимался! Смотри, моя подруга Татьяна уже взялась за нее. Она девочка хваткая, если во что вцепится – не оторвать!

На следующий день Ирина вернулась в Питер. А вечером я заглянула в кабинет мужа. Перед ним лежала рукопись книги.

– А это ты зачем достал? – поинтересовалась я.

– Знаешь, я подумал, что Татьяна ведь все равно будет переводить, а у меня уже готовый перевод. Я опубликую книгу, а в предисловии объясню, какой она может причинить вред.

– А ты думаешь, кто-то будет твое предисловие читать?

Муж помолчал, а потом согласился со мной:

– Наверное, ты права. Татьяна может тоже стать верующей и не будет заниматься манихейством. Но даже если и будет, по крайней мере, без меня. Ведь Господь сказал, что соблазны все равно придут, но горе тому, через кого они приходят [5].

С манихейством мы разобрались навсегда, а с Ириной – нет. Здесь все было гораздо сложнее. О том, что у Ирины есть экстрасенсорные способности, мы впервые услышали от нее, когда она снова приехала к нам через месяц (причем о приезде опять сообщила не она, а ее подруга).

Вот тут-то Ирина и поделилась с нами, что умеет лечить головную боль.

– Смотрю я как-то на одного знакомого парня и спрашиваю: «Головными болями мучаешься?» – «Откуда ты узнала?!» – удивился он. «Да я даже знаю, что ты лечишься коньяком!» – «Правда! Меня прозвали из-за этого Коньячный Джо!» (В наше время был такой популярный чешский фильм, который назывался «Лимонадный Джо».) – «Ладно, я тебе помогу, больше не будешь страдать!» И действительно, больше того парня головные боли не донимали.

Слушая Ирину, я вдруг вспомнила, что когда-то она рассказывала нам, как ездила на Тибет, чтобы встретиться с монахами. И там с ней произошло удивительное событие. Монаху, с которым она познакомилась, надо было срочно отлучиться. Уезжая, он предупредил Ирину, чтобы она, находясь в его комнате, не переступала черту, которую он провел рукой, сказав при этом:

– Тут можно, а туда не ходи.

Но она выждала некоторое время, пока монах, по ее расчетам, будет уже далеко, и устремилась на запрещенную территорию, туда, где стояли шкафы с книгами. И тут же в комнате появился монах, который снова провел рукой и повторил:

– Тут можно, а туда не ходи.

И… исчез! Будто растворился в воздухе.

Мы выслушали тогда рассказ Ирины с интересом, но не придали ему особого значения, потому что это было за пределами нашего понимания, теперь же все приобретало иной смысл.

И вот Ирина снова с нами за столом.

– Алеша, пойдем покурим! – позвала она моего, тогда еще курящего, мужа.

Мне бы очень хотелось присутствовать при их разговоре, но было бы странно, если бы я пошла с ними на лестничную площадку. Я ведь не курила!

И опять все повторилось, как и в прошлый раз. Ирина, переночевав у нас, на следующий день уехала в свой Ленинград. А муж передал мне их разговор, во время которого Ирина, между прочим, спросила у него: «Что у вас со Светланой? У вас все хорошо?» И мой муж с воодушевлением кивнул в ответ: «Да, у нас все прекрасно!»

После этих слов мне стало почему-то не по себе, меня одолело какое-то неприятное предчувствие:

– Зачем ты ей это сказал?

– А что тут такого? Я сказал правду! Разве это не так, радость моя?

Так-то оно, конечно, так, только на следующий день между нами произошла такая ссора, какой раньше в нашей семейной жизни не случалось. Дошло до того, что муж сказал, что жить он со мной больше не собирается и что нам надо срочно разводиться. Я попробовала объяснить, что наша ссора, скорее всего, связана с его беседой с Ириной. Но это только еще больше рассердило мужа.

– Какая глупость! При чем здесь Ирина?! – вспылил он.

Так и разошлись мы по своим комнатам не примирившись.

А утром муж радостно сообщил мне:

– Я все понял, прости меня! Представляешь, вижу сегодня сон, будто мы снова курим с Ириной на лестничной площадке и она спрашивает меня с ухмылкой: «Так, значит, у вас со Светланой все хорошо?» Вот уж действительно это было какое-то наваждение, даже не понимаю, что со мной случилось!

И теперь можно представить, как я «обрадовалась», когда через месяц снова позвонила подруга Ирины, предупредив о ее приезде. Ну уж тут я догадалась, что нужно делать, и помчалась в лавру к отцу Венедикту за молитвенной помощью.

– Батюшка, приезжает наша подруга, встречи с которой мы всегда ждали с нетерпением, а теперь я ее боюсь! Что делать?

– Да ничего, – ответил отец Венедикт, – она попьет чаю и уедет.

Так и получилось. Но на этот раз мы уже договорились с мужем: во время нашего «чаепития» читать вдвоем про себя Иисусову молитву. Надо сказать, что «чаепитие» это было ужасным. Бедная Ирина затравленно смотрела на меня, и чашка, которую она держала, дрожала в ее руке.

– У меня разболелась голова, – неожиданно сказала она.

– Из-за меня?

– Нет, конечно, не из-за тебя! Я сегодня не останусь ночевать у вас, мне надо срочно вернуться в Питер.

Так мы и расстались с Ириной, и, похоже, навсегда. По крайней мере, за все эти сорок лет она больше никогда не приезжала и не звонила, и я ничего не знаю о ней.

На этом можно было бы поставить точку, если бы муж не вспомнил, что во время того памятного разговора на лестничной площадке Ирина рассказала про свою родную бабушку, которой было больше ста лет. Она, по словам Ирины, колдуньей была. «Вот говорят, что колдуньи тяжело умирают, а моя умерла очень легко. Родителей не было дома, только мы с братом. Бабушка сварила суп, позвала нас к столу и, пока кормила, все приговаривала: “Какой хороший обед получился!” А потом сказала: “Ирочка, помоги мне постелить постель, сейчас я пойду умирать”. И правда, умерла, как уснула».

– А почему ты мне сразу не рассказал? Я слышала, что колдуньям надо обязательно передать свой дар кому-нибудь, можно и через предмет, но лучше всего через еду, а то они будут долго мучиться перед смертью. Вот бабушка, наверное, и передала нашей Ирине свои способности, когда кормила ее супом. Надо было бы ей сказать, вдруг она не знает об этом?

– Думаешь, не знает? Это маловероятно.

Так мы и не поняли, зачем Ирина рассказала о бабушке. Может, хотела произвести на нас впечатление? Не знаю, одно только могу сказать: впечатление на нас Ирина действительно произвела.

И вот что еще хотелось бы добавить. Хотя мы и отказались ради Господа от того, что раньше было для нас ценным и значительным, мы вовсе не зарыли свои таланты в землю. Но только теперь каждый из нас стал использовать этот талант, который он получил от Бога, во славу Божию, по воле Божией, на пользу себе и ближним.

Незадолго до кончины мужа мы вспомнили один забавный эпизод из нашей жизни. Однажды муж поздним вечером возвращался из библиотеки домой. И почти у самого дома перед ним неожиданно затормозила милицейская машина, и два человека буквально втолкнули его в салон, ничего не объяснив. Привезли в участок и при этом вели себя грубо, не отвечая ни на какие вопросы.

– Разрешите хоть жене позвонить, она волнуется.

– Еще чего!

Звонить, значит, нельзя. А что можно? Уже час сидит. Достал из портфеля книги. Кто-то заглядывает через плечо:

– Это что?

– Греческий.

– А это?

– Латынь. Да вы хоть объясните, почему меня держат здесь?

– Никто тебе ничего объяснять не будет. Понял? А ну убери! Тебе что здесь, изба-читальня?

Просидел еще часа два, пока не пришла женщина, которую ждали.

– Этот? – спросили у нее.

– Не, не этот. У того шапка другая была.

Шапка другая! А если бы «та» была?!! Но ему сказали «свободен», и муж вернулся домой.

Правда, свобода тогда была относительной. Однажды в нашу квартиру позвонили (муж к тому времени только что окончил университет и собирался работать в Институте истории Академии наук). Молодой человек, которому я открыла дверь, представился Николаем Петровичем и спросил, дома ли Алексей Иванович. Мужа дома не оказалось. Тогда Николай Петрович сказал:

– Если Алексей Иванович захочет, пусть придет завтра на Лубянку.

Муж, конечно, «захотел», и на следующий день он уже сидел напротив важного товарища, который, нажав на кнопку звонка, попросил вошедшего в кабинет принести дело № … «Дело» принесли, и на стол легла довольно увесистая папка, из которой был извлечен тоненький тетрадный листок. Как оказалось, это было письмо десятилетней давности, написанное некой Лидии из Новосибирска. Муж протянул руку:

– Разрешите посмотреть!

– Нет-нет, я вам его сейчас сам прочту: «Как мне надоело смотреть на людей, читающих по утрам газеты в метро!» Это вы писали?

– Я не помню, возможно, и я.

– Да вы не волнуйтесь, никто вам об этом не напомнит. Вы же зачислены в штат Академии наук? Вот и работайте спокойно.

Через несколько дней в кабинете мужа раздался звонок:

– Алексей Иванович, добрый день! Это Николай Петрович. Хотел поинтересоваться, как ваши дела, вы уже приступили к работе? Я вот что хотел вам сказать: вы ведь будете встречаться с разными людьми, разговаривать с ними. Может, что-то услышите, что могло бы нас заинтересовать. Звоните, пожалуйста, в любое время. Вы меня понимаете?

– Николай Петрович, простите, но я не понял вас. Что я должен услышать и с кем разговаривать? Я вообще-то не люблю ни с кем разговаривать.

Больше подобных звонков, слава Богу, не было, но без «опеки» нас не оставляли. Последний раз это была семейная пара: Григорий и Ангелина. Они приходили на все наши праздники и активно проявляли свою любовь к нам. Не хотелось бы никого подозревать, но уж очень их любовь была нарочитой. К тому же настораживало пристрастное внимание Григория к нашим книжным полкам: он так внимательно изучал их, будто надеялся обнаружить среди книг запрещенную литературу. Но, кроме перепечатанных на машинке стихов Ахматовой, Гумилева, Пастернака и Цветаевой, которые нам удавалось найти в советских журналах и которые никогда не ускользали от пристального взгляда Григория, у нас не было ничего крамольного. Все это не могло не вызывать подозрения, тем более что Григорий не был явным любителем стихов. Но нам это подозрение было неприятно, и мы всячески старались оправдать его друг перед другом.

Но, как известно, все тайное становится явным. Первое доказательство того, что наши опасения ненапрасны, появилось у нас, когда Григорий в очередной раз пришел к нам в гости. Когда мне понадобилось выйти зачем-то в коридор, я неожиданно столкнулась там с Григорием: он опустил руку в висевшую на дверной ручке сумку моей подруги Кати.

– Ты что делаешь? – опешила я.

– Там книжка, – промямлил Григорий.

– Но это Катина сумка!

Григорию нечего было сказать в свое оправдание, ему оставалось только вернуться в комнату к гостям. Дело близилось к развязке, и в следующий день рождения мы вновь сидели за столом, за которым были и наши «друзья». Незаметно все переместились на кухню, а Григорий задержался, и, когда он вошел, мы, до этого оживленно разговаривавшие, неожиданно для себя почему-то замолчали. Вот тут-то он наконец и выдал себя:

– Вы почему замолчали? Вы думаете, я стукач?

Это был последний визит наших «друзей». Больше мы не встречались и не созванивались. А лет через пять, когда мне надо было договориться о встрече с Окуджавой, я, зная, что наш телефон прослушивается, позвонила ему из будки, назвав себя по имени. Через полчаса в нашей квартире раздался звонок. Муж поднял трубку и с удивлением услышал Ангелинин голос (понятно, что если наши разговоры прослушивали, то разговоры Булата Шалвовича тем более):

– Здравствуй, Алеша. Светлана дома?

– Нет, она ушла.

– А куда?

– Понятия не имею.

– А когда она придет?

– Не знаю.

– Как? Ты не знаешь, где твоя жена и когда она придет?

– Да, Ангелина, я не знаю ни где моя жена, ни когда она придет.

– Как это ты не знаешь?

– Ангелина, что ты пытаешь меня? Сказал, не знаю, значит, не знаю!

Так и не удалось узнать Ангелине, какая Светлана звонила Булату Окуджаве.

Да, в интересное время призвал нас Господь. Тогда многие талантливые люди писали в стол, работая сторожами и дворниками. Редко кому удавалось пробиться через заслон партийной цензуры. Но мой муж смог бы стать известным ученым, используя свой талант. Его работы по гностицизму и манихейству вполне устраивали советскую власть. Правда, одного ему все-таки не хватало: для успешного продвижения по службе желательно было вступить в партию. Поэтому муж долго находился на должности младшего научного сотрудника. И это несмотря на то, что он дружил с директором института Анатолием Петровичем Новосельцевым, уникальным человеком, знающим более двадцати языков. Однажды, когда Анатолий Петрович был у нас в гостях, муж то ли в шутку, то ли всерьез спросил у него:

– Анатолий, а может, мне вступить в партию?

Анатолий Петрович (а он был секретарем парткома института) внимательно посмотрел на моего мужа:

– Нет, Алеша, ты не сможешь.

Вот так мой муж и жил: трудился, не стремясь делать карьеру и не рассчитывая на то, что труд его будет когда-нибудь оценен. И невозможно было поверить, что наступит тот день, о котором молились наши старцы, когда издатель и главный редактор издательства «Мартис» Виктор Петрович Лега принесет моему мужу два новеньких тома трудов преподобного Максима Исповедника.

Как же по-детски радовался мой муж, когда взял их в руки! А вот на то, что Виктор Петрович придет с «вознаграждением», он никак не рассчитывал и не подготовился к нему! Поэтому он долго отмахивался от неожиданных денег, чуть ли не бегая вокруг стола от редактора, и повторял:

– Нет-нет, мне этого не надо, оставьте своим детям!

Но Виктор Петрович был неумолим, и ему все-таки удалось вручить мужу причитающийся гонорар. Какая же это была сумма? Явно незначительная, потому что я не помню, чтобы она как-то повлияла на наш бюджет. Но это был переворот в сознании. Оказывается, любимым делом можно еще и зарабатывать. Мы же привыкли к тому, что все, что доставляло нам радость, не только не приносило дохода, но и требовало значительных вложений. Те статьи, которые писал мой муж, не только не оплачивались, за них, пока мы не приобрели пишущую машинку, приходилось платить машинистке, а потом еще и править готовые работы: из-за сложности текста в них было немало ошибок. Мне запомнился напечатанный диплом мужа, на титульном листе которого вместо названия «Плотин и гностики» красовалось нечто другое: «Плотник и гвоздики».

Как-то к нам пришел в гости иностранец, которому было интересно узнать, как моему мужу удалось так быстро сделать перевод и издать несколько книг.

– Почему «быстро»? На это ушло несколько лет.

Гость недоуменно пожал плечами:

– Как это «несколько лет»? Но ведь возможность печатать духовную литературу появилась в вашей стране совсем недавно! Вы что, хотите сказать, что делали перевод бесплатно? Но ведь ваш труд мог бы быть напрасным и его никто бы не увидел?!

– Ну да, я даже был уверен, что так и будет, то есть я хочу сказать, что я не надеялся, что при жизни увижу свои труды напечатанными, я отдавал себе отчет, что, вполне возможно, мои переводы вообще никто и никогда не сможет увидеть. Однако я не считал свой труд напрасным.

Но разве подобное объяснение могло удовлетворить гостя? Трудиться без вознаграждения? А в чем тогда смысл такого труда? Это иностранцу понять было непросто. Да и не только иностранцу.

Когда муж защищал магистерскую диссертацию в Православном Свято-Тихоновском богословском институте [6], ректор института отец Владимир Воробьев, увидев на столе стопку книг, которую выложил мой муж, предложил присвоить Алексею Ивановичу Сидорову ученую степень доктора богословия по совокупности работ. Никто не усомнился в справедливости такого предложения, кроме одного преподавателя, который сказал тогда, что не надо торопиться, потому что Алексей Иванович в хорошей форме, он еще сможет написать столько же книг, а то и больше, вот тогда пусть и защищает докторскую. И тут встал уважаемый всеми протопресвитер Виталий Боровой, старейший профессор-богослов, и все замолчали, понимая, что его слово будет решающим:

– Вот смотрю я на стол со стопкой книг и удивляюсь: объясните мне, пожалуйста, как могли эти бухи[7]появиться здесь? Как и когда? В наше время их мог выложить только человек, беззаветно преданный своему делу. Да уже за одно это он заслуживает быть доктором наук!

Друзья, коллеги мужа и его ученики отмечают, что он обладал глубоким духовным опытом, «светлостью духа, жизнерадостностью и вместе с тем глубиной». И это действительно так. Сколько раз я была свидетелем того, как ему открывался духовный мир, после чего он долго ходил сосредоточенным и углубленным в себя. Муж очень переживал кончину нашего духовника архимандрита Наума. Во время отпевания Батюшки муж находился рядом со мной, и вдруг выражение его лица стало необычным. «Что с тобой?» – забеспокоилась я. «Я только что видел Батюшку, он стоял вот тут, в монашеском облачении. У меня слезы подступали к горлу, еще немного, и я бы зарыдал, но Батюшка строго сказал мне: “Не смей рыдать! Я всегда с тобой”».

Вспоминая своего мужа, я не могу упустить его увлечения Оригеном, ученость которого приводила Алексея Ивановича в восторг. Однажды он заговорил с протопресвитером Иоанном Мейендорфом, который бывал у нас в гостях, о том, насколько талантлив был этот богослов.

– Но, Алексей Иванович, не будем забывать, что Ориген был отлучен от Церкви, – мягко возразил отец Иоанн.

А мой муж с горячностью бросился оправдывать Оригена, который казался ему невинно осужденным («Поспешили, не поняли, одним словом, я должен сам разобраться!»).

– Ну что ж, – чуть заметно улыбнулся отец Иоанн, – разбирайтесь.

На эту «реабилитацию» Оригена у мужа ушло пятнадцать лет. И все это время наш духовник не старался переубедить его, он только молился, хотя увлечение Оригеном таило в себе большую опасность. Ведь Церковь не только осудила Оригена и его сочинения, но и отлучает от Церкви тех, кто не признает учение Ори-гена противоречащим Православному учению, поскольку его еретическая теория апокатастасиса[8]абсолютно и принципиально несовместима с Православием. Разве что изредка Батюшка давал понять, что не разделяет убеждений своего духовного чада, терпеливо ожидая, когда он сам сделает правильные выводы. И они были, слава Богу, сделаны.

Алексей Иванович как-то сказал в одном из интервью: «Ориген был талантливейшим человеком своего времени, а итог его трудов – печальный, поскольку он высокомудрствовал.

К сожалению, ему не удалось стяжать главную добродетель, ту, которая у святых отцов называется смиренномудрием и без которой все наши труды превращаются в прах».

Когда мы были на конференции в Сербии, Алексей Иванович выступил с докладом перед профессорами университета (философами и филологами), в котором высказал свое отношение к творчеству Оригена. Когда мы вышли из аудитории, к мужу подошел молодой диакон и со слезами сказал: «Как же я вам благодарен, я ведь среди преподавателей только один разделяю ваше мнение».

– Задача каждого человека – найти смысл жизни. Без смысла человек не может жить, – сказал однажды мой муж одному из своих студентов за чашкой чая. – А в чем этот смысл? Сейчас нередко можно слышать, что смысл жизни в том, чтобы найти работу, которая приносила бы доход. Но разве в этом смысл? Деньги – это, как известно, всего лишь средство существования. Смысл в том, чтобы научиться общаться с Богом, соединяться с Ним через молитву. Мы в этой жизни готовимся к вечности, и как страшно, если мы потеряем отпущенное нам для этого время и перейдем в вечность неподготовленными. Вот что должно беспокоить нас, а не бесплодные рассуждения о конечности загробных мук.

Муж отошел ко Господу в воскресный день 23 февраля, который в 2020 году символично совпал с Неделей о Страшном Суде, где Господь ясно возвещает о конечных судьбах праведников и грешников, тем самым разрешая недоумения о загробных мучениях, якобы противоречащих Божественной любви, о которой мы имеем ограниченное представление. «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» [9]. В жизнь вечную идут милостивые, живущие по закону Божию, по закону Божественной любви. А «не познавшие Бога и не покоряющиеся благовествованию Господа нашего Иисуса Христа подвергнутся наказанию вечной погибели» [10].

Вот безапелляционный Евангельский ответ тем, кто пытается возродить ересь Оригена об апокатастасисе, которой противостоял Алексей Иванович, задавая вопрос: «Захотят ли “не покоряющиеся благовествованию”, отвергающие благую весть о любви, те, чьи сердца были чужды милосердию и состраданию, были исполнены ненависти и злобы, пребывать в Царстве Любви? Каждый, обладая свободной волей, выбирает свою судьбу сам».

До последних дней богослов и патролог Алексей Иванович Сидоров стоял на страже чистоты Православия, защищал Отечество, которое хранит Православную веру, чем оно и ненавистно врагу рода человеческого, оберегал учение святых отцов от еретических течений, со всех сторон стремящихся подточить его. Поэтому можно сказать, что день 23 февраля, день Защитника Отечества, тоже неслучаен в судьбе моего мужа.

Однажды меня попросили вспомнить какой-нибудь эпизод из жизни Алексея Ивановича, в котором проявилась бы его жертвенность. Я растерялась, не зная, что и сказать. И тут мне на помощь пришла моя подруга игумения Евпраксия: «Да вся его жизнь была жертвенной!»

И правда, вся жизнь… Когда болели наши внуки (а болели они всегда очень серьезно), он каждый раз вставал на колени перед иконами и, обливаясь слезами, просил: «Господи, забери мою жизнь, только исцели их!» А когда заболел наш младший внук (врачи давали ему два-три года жизни), он взял на себя монашеские обеты, и болезнь отступила. Неудивительно, что, имея монашеское устроение, он за десять дней до кончины принял постриг с именем Кирилл в честь преподобного Кирилла Радонежского.

Чтобы увидеться с детьми и внуками, мы каждую неделю совершали путешествие из Москвы в Тверь с заездом в Сергиев Посад, где муж читал по четвергам лекции в духовной академии. Чтобы успеть на первую пару, приходилось выезжать из дома в шесть утра. А в два часа уже ехали в тверскую деревню. Еще надо было завести меня в субботу в тверской монастырь, где я читала лекции на богословских курсах. В Москву возвращались сразу же после воскресной службы. На переводы и чтение лекций в Сретенской семинарии[11]оставалось три дня. И так каждую неделю в течение многих лет. Сначала это была электричка и автобус, а когда нам подарили машину, стали уже ездить на ней. Я изредка просила мужа:

– Давай сегодня не поедем в Тверь, тебе надо отдохнуть.

И всегда слышала в ответ:

– А детки как же?

Любовь – это жертвенность, милосердие, сострадание. Все это было у моего мужа в избытке.

И этим он щедро делился не только при жизни, но и продолжает делиться после смерти, ведь «любовь никогда не перестает» [12]! Из тех многочисленных снов, о которых сообщали мне в течение этого года разные люди, даже те, кто не был знаком с ним, можно составить уже целый сборник. Сияющий и радостный – таким видит моего мужа во сне практически каждый.

Особенно много утешений получили и получают от любимого дедушки его внучки. Расскажу о трех самых ярких из них. Первый раз дедушка явился младшей внучке Марии во время своего отпевания. Он стоял сияющий и радостный рядом с владыкой Амвросием, который читал обращение Святейшего Патриарха Кирилла ко всем собравшимся в храме. Дедушка смотрел на внучку и улыбался, и она улыбалась ему в ответ, пока не спохватилась: дедушка умер, а я улыбаюсь, что подумают те, кто пришел на похороны? «Но как я могла не улыбаться? Я никогда не испытывала такой радости, счастья и любви, как тогда, на отпевании», – говорила мне внучка.

Последний раз та же младшая внучка видела дедушку в день святителя Николая Чудотворца.

Она тогда пошла в храм на Литургию, хотя ее муж просил вместо службы приехать в больницу, где он лежал две недели с тяжело болеющим маленьким сыном. Утром ребенка должны были отпустить домой на два дня, и ему не хотелось ждать жену до вечера. Но, несмотря на просьбу мужа, которого можно было понять, Мария все-таки пошла в храм: «Было такое ощущение, что мне обязательно надо быть там». И во время службы она неожиданно для себя обратилась к дедушке: «Дедушка, я снова хочу испытать радость, счастье и любовь, как тогда, на твоем отпевании!» И тут же почувствовала, что он где-то рядом, совсем близко. Она стала оглядываться вокруг, а потом подняла голову и увидела над алтарем улыбающегося и сияющего, как всегда, дедушку. Он был виден по пояс, очень большой, с распахнутыми для объятий руками. «Дедушка смотрел на тебя?» – «Нет, он улыбался и смотрел на всех присутствующих в храме. Будто все были под его крылом. Я даже не знаю, как объяснить… И такая любовь охватила меня, что мне хотелось обнять каждого!»

Старшей внучке Асе тоже достаются утешения от дедушки. В тот же день, на святителя Николая, она ехала к родителям в деревню. В голове роились неприятные мысли, в основном прокручивался разговор с подругой, которую она обидела, хотя и не чувствовала себя виноватой. И вдруг на небе будто створки раздвинулись, и полился свет. А потом она услышала дедушкин голос, нежный и в то же время громкий. Он слышался с неба и раздавался вокруг нее: «Асечка, все будет хорошо! Надо только верить, надеяться и любить». И створки задвинулись.

А я вспомнила слова святителя Иоанна Златоуста: «Любовь спасла вселенную, она соединила землю с Небом, она сделала людей ангелами».

Человек обязан быть счастливым

– А вы не хотите съездить в Карелию? Там, в деревне, живет писатель, – и отец Наум называет известное имя. – Он приезжал недавно сюда, приглашал в гости. Да вам там понравится, отдохнете. У него дом большой, коровки, молочка попьете. А ты можешь два литра выпить? – улыбаясь, спрашивает Батюшка мужа. – Я, когда солдатиком был, по два литра выпивал. Ну вот и хорошо, поезжайте, доедете до Петрозаводска, а там близко. Адрес у меня есть. Деньги-то на дорогу найдете?

А еще Батюшка сказал:

– Вы Матери Божией молитесь, если трудно будет, – а потом добавил: – Когда нападает страх, надо читать Часы.

Конечно, такое предложение было для нас несколько неожиданным, особенно для мужа: он привык жить по плану, у него всегда все было расписано. Я видела его юношеский дневник: перевод с немецкого – два часа, с английского – два часа, Кант, с такой-то по такую-то страницу, Гегель… И так далее, на всю неделю.

Но муж сказал:

– В конце концов, это даже интересно!

«Да, интересно, – подумала я, – только что-то тут не так: большой дом, коровки, отдохнете…» Нас Господь тогда так воспитывал, что когда я слышала слово «отдохнете», то сразу понимала, что предстоит еще одна очередная работа. Если мы и «отдыхали», то или на раскопках в Средней Азии, в Термезе, где сорок градусов в тени, а песок у желтого озера такой раскаленный, что босиком по нему и двух метров не пройти, или в Крыму, куда я ездила в командировки.

Особенно запомнилась нам поездка в Термез. Когда мы нанимались на работу в археологическую экспедицию, я однозначно заявила: только не поваром.

– Это чтобы на двадцать человек на костре готовить? Ни за что не соглашусь! – твердила я мужу.

Муж меня, конечно, поддерживал, да и руководитель не возражал.

– Что ж, – сказал он, – можно и не поваром.

Но когда мы приехали в лагерь и пошли посмотреть на место раскопа, поднявшись на незначительную высоту… только поднялись и посмотрели (а было, надо сказать, часов пять-шесть вечера, то есть считалось, что жара уже схлынула), я сказала мужу, что готова варить хоть на сто человек, только чтобы меня на раскоп не брали.

И когда мы вернулись в лагерь, я спросила:

– А где у вас костер и продукты?

Костер мне тут же показали, и еще показали какое-то мудреное приспособление, подпираемое дощечками: на нем должны были балансировать кастрюли. Но с продуктами дело обстояло гораздо сложнее: весь запас состоял из риса, лука, вермишели и нескольких банок тушенки, которую надо было, естественно, экономить. Но зато было довольно много жестянок с баклажанной икрой и с «повидласи» – местным джемом из слив. Если варили суп с рисом, то на второе была вермишель, а если в суп клали вермишель, то на второе непременно предлагалась рисовая каша.

Рядом с нашим лагерем было огромное помидорное поле, и сторож разрешал нам рвать помидоры сколько угодно. Так что вермишель и рис попеременно плавали в томатной подливке с луком и подавались с салатом из помидоров. А вот фруктов почему-то ели мало, можно сказать, почти не ели, хотя груши и яблоки висели прямо над нашей головой. Утром и вечером пили горячий зеленый чай: только такой и спасал от жары, – а еще хлеб с икрой и повидласи. И каждый раз, когда я радостно провозглашала: «А на ужин у нас сегодня повидласи!» – раздавался тихий стон.

Но зато каждое воскресенье местные узбеки, с которыми водил дружбу наш начальник, приходили делать плов. Для меня это были особые дни, потому что плов – это такое блюдо, к приготовлению которого женщины не допускаются. И лук режут, и морковь только мужчины, потому что овощи должны быть нашинкованы определенным образом. И если бы не плов, у меня никогда не было бы выходных: кто же согласится от еды отдохнуть?

С раннего утра ребята шли на раскоп, то есть на отвал, им досталась самая грубая работа:

до культурного слоя надо было еще добраться, и они работали бульдозерами. Теперь я поняла, почему наш руководитель так легко согласился на мой отказ от кухни. Он прекрасно понимал, что на такой жаре я и лопату бы не смогла поднять, не то что копнуть, так что костра я все равно бы не миновала. К солнцепеку все возвращались, пропитавшись песком, в лагерь и тут же бросались в протекающий рядом арык, который был едва по пояс, с наслаждением отмокая в нем. В этом арыке мы и мылись, и белье стирали, и чуть повыше нас тоже кто-то мылся и стирал белье. А воду для питья привозили из дальнего колодца на грузовой машине, которая приехала с нашей экспедицией из Москвы.

Пока все были на раскопе, в лагере оставались только я, художник и дежурный, в обязанности которого входила заготовка дров для костра. И каждый, кто еще ни разу не был дежурным, считал, что эта работа ни в какое сравнение не идет с тяготами археологов, потому и выговаривал возмущенно очередному дежурному, плюхаясь в арык:

– Конечно, пока ты тут прохлаждался, я надрывался под палящим солнцем!

– Ничего-ничего, завтра твоя очередь, отдохнешь! – мстительно улыбался дежурный.

И к концу следующего дня мой новый помощник, измотанный заготовкой дров и добыванием воды, чуть не лишившийся ноги, по которой удачно скользнул топор, желал уже только одного: куда угодно, лишь бы подальше от костра.

– Мне мама говорила, чтобы я в Сочи ехал! – чуть не плакал он.

О водителе грузовика говорили, что он бывший чемпион Москвы по фигурному вождению. И он действительно был виртуозом: постоянно навеселе, да к тому же плохо видящий (от очков он упорно отказывался), водитель лихо выруливал перед встречной машиной и успевал притормозить за десять сантиметров до впереди идущей. Мы поняли это сразу же, как только приехали в Термез: он встречал нас на вокзале. Напиваясь до бесчувственного состояния, водитель мог проспать целые сутки, оставив нас без воды. Намучившись с ним, руководитель экспедиции решил наконец отправить его обратно в Москву, дав денег на дорогу. Водитель смотрел на всех преданными глазами, вымаливая прощение и надеясь, что мы что-нибудь придумаем, но руководитель был непреклонен, да и мы предательски молчали, помня, сколько было переживаний, когда кто-то из ребят уезжал с ним за водой, и все прощались со смельчаком, уже не надеясь на его возвращение.

– Нет, нечего тут даже говорить, я уже решил, – махнул рукой руководитель, – а с водой мы что-нибудь придумаем!

А что можно было придумать? Оставалось только одно: брать воду из арыка, отстаивать ее, а потом кипятить.

Мы не сразу решились на это, но, пропустив обед, к вечеру уже заваривали чай, приготовив любимые бутерброды с баклажанной икрой и повидласи.

– Ну и ладно, – утешали мы друг друга, – сколько же можно над нами издеваться?

Прошло три дня после того, как мы расстались с водителем. Все были на раскопе, дежурный пошел куда-то, художник сидел в саду и зарисовывал найденные браслеты и черепки кувшинов, а я, как обычно, «грелась» возле костра. Вдруг вижу: кто-то по кустам пробирается. Пригляделась – а это наш водитель, он сначала долго не решался выйти, а потом все-таки двинулся ко мне. Идет решительно, а на нем только майка, которую он усиленно тянет вниз.

– Я сейчас все объясню! – говорит он.

А я кричу ему:

– Не подходи, не подходи ко мне, никаких объяснений мне не надо, начальнику объясняй!

Ему ничего не оставалось делать, как опять шагнуть в кусты и где-то там залечь. Оказывается, он все эти дни жил на вокзале, пока не закончились деньги. А потом те, с кем он пил, сняли с него, пока он спал, все, вплоть до трусов.

– А трусы-то зачем? – спрашиваем.

– Наверное, посмеяться хотели, – предположил он, – хорошо, что хоть майку оставили, а то как бы я шел?

Мы жили в колхозном саду и спали под отяжелевшими от спелых плодов ветками. К концу вечернего чая никто уже не мог усидеть за столом из-за полчища комаров, и перед тем, как лечь спать, мы сооружали полог из марли для защиты от них и надевали на себя все теплые вещи, какие у нас только были, а потом засыпали, мокрые от пота. А если на ночь не укутаться как следует, то обязательно проснешься часа в два от жуткого холода, пробирающего до костей. И тогда уж не уснуть, а мне надо было вставать раньше всех, чтобы успеть разжечь костер и заварить чай.

Впечатления от приготовлений ко сну складывались в строчки:

Сад клином лег в звенящей тишине.
Круг фонаря, как пес, к ногам прижался,
И звезды осыпались на лицо сквозь сетку веток.

Тугой зеленоватый свет из плена
Деревьев черных и немых вверх рвался
И замирал над ними ореолом…
И были слезы продолженьем звезд,
И были сны пустой глазницей неба…

Ленинградцам, которые приехали после нас, повезло значительно больше: они отрыли какие-то ценные фрагменты скульптур, но они и пострадали больше нас. Многие заболели желтухой: пить воду из арыка было все-таки опасно.

Да и поездку в Крым едва ли можно было назвать отдыхом. Какой же это отдых, если с утра до позднего вечера мне приходилось, сдерживая дыхание, чтобы как можно меньше наглотаться пыли, бегать по этажам будущей гостиницы для военных под названием «Новая»? Ее наши рабочие строили неподалеку от Ялты, а я представляла плановый отдел московской строительной организации, в которой тогда работала, и мне приходилось каждые три месяца ездить в командировку.

Один раз и муж захотел со мной поехать. И пока я носилась с процентовками, договаривалась с генподрядчиками, составляла расценки и проверяла выполненные работы, он сидел за столом и переводил с древнегреческого. Только рано утром и поздно вечером мы могли позволить себе выйти к морю, чтобы немного поплавать и посидеть на берегу: там были необыкновенно красивые камни.

Долго потом жители поселка вспоминали день нашего приезда, когда мы ходили по домам с огромным тяжеленным чемоданом, набитым книгами, в поисках комнаты со столом наподобие письменного и чтобы непременно настольная лампа была…

Но все эти путешествия были из той, нашей прежней жизни, от которой, где бы мы ни находились, что бы ни делали, не могли получить удовлетворение. Тогда это было свойственно многим.

Потому и привозились отовсюду стихи, похожие на эти:

Зайдя на сорок пятый круг,
Дрожит состав решеткой окон.
Ползет червяк, отбросив кокон
Вокзала, весел и упруг…
В который раз себе совру,
Что зной смывает суетливость…
В который раз созреют сливы
И упадут сгнивать в траву…

Но путешествие в Петрозаводск было совершенно не похоже на прежние: мы впервые ехали не самовольно, а по благословению.

«Главное, чтобы муж в последнюю минуту не отказался», – с тревогой думала я. Но он-то как раз и собрался, и даже билеты купил, а вот я где-то прихватила простуду и все боялась, что муж, узнав об этом, сдаст билеты, поэтому и скрывала свою болезнь.

Мне это, надо сказать, удалось, и мы благополучно доехали до Петрозаводска, где никогда раньше не были. Но город нам увидеть так и не пришлось, запомнился один только вокзал: мы бегали по нему в поисках автобуса на Кондопогу, куда нам нужно было попасть. Автобус отправлялся через час, и пока мы его ждали, зашли в привокзальный магазин, чтобы докупить на всякий случай еще какой-нибудь еды, хотя нам она была не особенно нужна: мы продукты из Москвы везли, но муж решил, что лишняя пачка вермишели и десяток яиц все же не помешают. И еще муж купил небольшую плоскую бутылку коньяка.

– На всякий случай, вдруг замерзать будем? – сказал он.

А в промтоварном отделе я увидела кружевной белоснежный чепчик: дочке моей подруги Людочки пятый месяц пошел. И погремушку красивую выбрала, она мне очень понравилась.

Потом подошел наш автобус, и мы поехали в Кондопогу. По дороге стали расспрашивать пассажиров о деревне, до которой нам надо было добраться, но о ней никто не знал; одна женщина, слава Богу, нашлась.

– Вам надо, – сказала она, – по Онежскому озеру идти, напрямую тут недалеко, километров пять всего, не больше. Там, на правом берегу, и увидите.

Когда мы добрались до места, начало уже темнеть – ничего удивительного: еще январь не закончился. Вышли из автобуса, думаем, сейчас у нее спросим, в какую сторону идти, а может, еще кто-нибудь знает. Но все как-то сразу разошлись в разные стороны, и на остановке никого не осталось. Можно было, конечно, в гостинице переночевать, но где ее, эту гостиницу, искать? И спросить не у кого. Нам ничего не оставалось, как пойти к озеру.

– Женщина говорила, что по правую сторону наша деревня; значит, туда надо, – рассуждает муж.

«Если трудно будет, Матери Божией молитесь», – вспоминаю я Батюшкины слова. Стали мы молиться и вдруг увидели глубокие следы от валенок: кто-то, судя по всему, недавно здесь прошел.

– Пойдем по этому следу, – решает муж.

И мы пошли. Муж впереди, стараясь в проложенный след попадать, а я за ним, тоже стараюсь, но у меня это намного хуже получается. Озеро довольно широкое, а снегу на него намело – по колено иногда проваливались. Скоро стало совсем темно, только снег белеет, и противоположный берег темной полосой прочерчен, а есть ли там какие деревни, неизвестно. Огоньков, по крайней мере, не видно. В темноте все скрывается – снежная пустыня, и кроме нее – ничего. Голова у меня тяжелая, видно, температура поднялась. Вытащу ногу из снега – все, думаю, не могу больше идти, а потом тут же утешительная мысль: «Но ведь человек же шел, значит, и я смогу!»

Передо мной монотонно рюкзак мужа покачивается: бульк-звяк, бульк-звяк, – плюхается в нем коньяк и позванивает погремушка. Мои вещи уже давно к мужу перекочевали, он их вместе со своими на себя взвалил.

Идем, ничего не видно, но, главное, туда идем или нет – непонятно. Одно время потеряли следы. Муж велел мне стоять на месте, а сам пошел их искать.

– Иди сюда, – кричит, – вот они! А я тут на полынью наткнулся. Надо осторожнее идти, нельзя от следа уходить.

Идем уже часа три, и неизвестно, дойдем ли. А вдруг не туда идем? Ну и что, что следы?

Того, кто оставил их, сейчас встретит какая-нибудь лошадка и увезет километров за двадцать, а нам куда?

– Ничего, – подбадривает меня муж, – если что, приткнемся где-нибудь около кустиков, костерчик разведем, погреемся: вон сколько здесь кустов. И коньяк у нас есть, так что не замерзнем. Ты только молись Матери Божией, как Батюшка сказал.

И тут мы заметили маленький огонек на противоположном берегу, слабенький, но живой, один, среди глухой темноты.

– Надо туда идти! – говорит муж.

Конечно, надо, тем более что и следы туда ведут. Пошли мы на огонек. Вот, думаем, кажется, сейчас дойдем, но почему-то он никак не приближается.

– Смотри: берег! – кричу я мужу.

Но оказалось, что это вовсе не берег, а остров, на который мы неожиданно наткнулись. А где же берег? Одна только снежная пустыня и никакой деревни.

Тяжелее всего, как обычно, последние метры давались.

– Знаешь, – говорит муж, оглядываясь на меня, – о ком я сейчас вспомнил? О твоем дяде, как он по полю к трактору шел, помнишь?

Еще бы мне не помнить! Дядя не хотел об этом рассказывать, да его жена уговорила.

Дядя был старшим братом моей мамы. В их семье девять детей было, мама – самая младшая, а брат, Иван, года на два постарше. Я очень любила, когда мама мне о своем детстве рассказывала. Как они с горки катались, как валенки по очереди надевали, как с дядей Ваней помидоры собирали, каждый раз надеясь, что с ними что-нибудь случится – град побьет или еще что. Но наутро поле вновь краснело тяжелыми глянцевыми помидорами, поджидая тех, кто будет безжалостно отрывать их от родного куста и тащить к телеге, которая потом, кряхтя и постанывая, отправится на базар.

Дядя у меня был легендарный. Он окончил биологический факультет и во время Великой Отечественной войны работал в военном госпитале вместе с владыкой Лукой Войно-Ясенецким, и все вспоминал, какой владыка был внимательный человек, никогда один не сядет чай пить, всегда ему предлагал.

Дядя с тетей были уже старенькие, и мне захотелось их проведать, вот я и поехала к ним на Украину.

– Расскажи-расскажи, – настаивала жена, – ей интересно будет.

Пришлось дяде рассказывать, как он ездил к своему младшему внуку на свадьбу в Донецкую область. Положила ему жена в рюкзак всяких гостинцев: соленья, тушеное мясо (чего только у них не было!). Он мешок за спину и отправился в путь: договорились, что на вокзале его зять встретит. Дядя как выдал дочь замуж, так ни разу у них не был: дети и внуки каждый год навещали, а он не любил никуда из дома выезжать. Поезд пришел к вечеру. Была уже глухая осень, и темнело рано. Вышел он из вагона, а на перроне – никого: ни приезжих, ни провожающих. Стоит один со своим мешком, а куда идти, неизвестно. Адрес-то у него был, но вот кто бы сказал, в какую сторону податься! Поплутал он около вокзала и к полю вышел. Видит, вдалеке огонек горит. «Пойду, – думает на него, – может, что и узнаю». И пошел по полю, а поле раскисшее, ноги скользят, увязая в холодной липкой жиже. «Иду, – говорит дядя, – и думаю: диточки ж вы мои, диточки, хиба ж вы нэ бачытэ, як ваш папочка мучится?»

Наконец добрел до трактора: это его огонек дядю манил, а в тракторе – тракторист, он и указал нужное направление. И потом еще Господь помог – попутная машина немного подвезла.

Заходит дядя в дом и видит: за столом, залитым ярким светом, сидит его зять с каким-то мужчиной. Оба распаренные после баньки, в белых маечках, а на столе скворчит сковородка со свиными отбивными: они утром поросенка к свадьбе зарезали. В руках у обоих перемигиваются веселыми искорками хрустальные рюмочки: только что собрались отметить удачный день, да так и застыли с рюмочками при виде дяди.

– Папа, – оторопел зять, – папа, ты? Ой, а мы и забыли совсем, что тебя сегодня надо встречать. Как же ты добрался? А?

Папа молча скинул свой мешок – и за дверь. Зять бросился за ним, но я так и не поняла, вернул он дядю или нет.

– Да, – говорю я мужу, – очень похожая история: мы так же на огонек спешим.

И тут, когда мне показалось, что я уже не смогу больше вытаскивать ноги из сугробов, мы вдруг ускорили шаг и вышли на берег. Подошли к избушке, стали стучать, а в ответ – молчание. Мы к одному окну подойдем, к другому – тишина. Наконец за дверью что-то зашелестело, и старческий голос спросил:

– Это кто?

– Открывайте, свои! – ответил муж.

Дверь тут же распахнулась, и мы вошли в небольшую избу. Приятно пахло печкой, чуть кисловатой шерстью и свежим хлебом. Тепло-то как!

– Да вы раздевайтесь, раздевайтесь, – приветливо засуетилась хозяйка, худенькая небольшого роста женщина в ситцевом платочке. – Ой, ноги-то совсем мокрые! Я сейчас вам носки дам. Вот, надевайте, – и она протягивает нам толстые шерстяные носки. – Вы к столу-то поближе садитесь.

Изба чистенькая, по полу бегут пестрые половички, на кровати с подзором груда подушек, покрытых вязаными накидками (в Тверской области их накидушками называют), на окнах тоже белые вязаные занавески.

За столом сидит мужчина.

– Это мой сынок, Михаил, – говорит хозяйка, – он сам недавно пришел, а меня Настасьей звать.

Вот, значит, по чьим следам мы добирались! Я смотрю на Михаила с благодарностью. «Слава Богу, – думаю, – да если бы не он, не знаю, как бы мы и дошли».

– Мы ведь по вашим следам пришли. Вы часто сюда приезжаете?

– Да нет, не часто, только раз в год.

И этот «раз» совпал с нашим приездом!

Хозяйка достала из печки чугунок и высыпала в глубокую тарелку со щербинкой картошку.

– Поешьте, еще горяченькая.

Потом пододвинула к нам миску с большими солеными огурцами, крупно нарезанный лук, квашеную капусту. Муж достал из рюкзака наши московские гостинцы: сыр, копченую колбасу, мандарины.

– А вот еще кваску попробуйте, ох, хороший квасок, я его всегда к Мишенькиному приезду ставлю, он его очень уважает, – и наливает нам по полному стакану.

Я отхлебываю глоток. Да какой же это «квас»! Это же настоящая бражка, но действительно очень вкусная. И еще немного отпила.

Муж тоже полстакана выпил:

– Действительно, хорош квасок!

А Михаил уже прилично напробовался, сидит веселый и довольный, и видно, ему поговорить хочется. Все нам рассказал: и что в Мурманске живет, и про сыновей, и про жену («она у меня хорошая!»), и про свою работу на железной дороге.

– Мы мать сколько раз звали, да разве она поедет! В гости – и то не дозовешься.

– А козу я на кого оставлю? Я ведь на всю деревню одна осталась!

– А как же вы, – спрашиваю, – не боитесь?

– А кого бояться-то, если никого нет? Зверье сюда не идет. Да и запоры у меня крепкие.

– А если заболеете?

– А мне нельзя болеть: козу ведь поить и доить надо. Болеешь не болеешь, она ведь не понимает. Хоть и болеешь, а на озеро иди, там у меня прорубь.

Мой муж на печку забрался отогреваться, а мы еще долго с сыном хозяйки беседовали.

– Вы с ним всё о вере говорили, – недавно напомнил мне муж. – Ты ему про церковь и про покаяние, а он тебе: вот куплю холодильник, тогда и в церковь пойду. Я послушал, послушал, да и спать пошел.

Может, Михаил и говорил про холодильник, только я запомнила, что он все хотел что-то понять, что-то очень важное для себя, что его давно уже мучает и не дает покоя и над чем он так долго бьется. А что это, он и сам не знает.

– Вот смотри, все у меня есть: и квартиру получил, и жену люблю. Дети хорошо учатся, Санька – так тот вообще без троек, и получаю неплохо, я ведь даже на машину задумал накопить. Ну что, думаю, надо еще-то, как думаешь? Все ведь есть…

И пока Михаил рассуждал, я пыталась вспомнить: где же, где я уже слышала эти вопросы, когда и где? Да-да, в Кишиневе, когда гостила с дочкой у наших друзей. Однажды муж моей подруги Слава, веселый музыкант, который играл в ресторане на станции Страшены, и грустный поэт (он любил со мной «о жизни» разговаривать), стал мне жаловаться, что у него все не ладится, все не так, как хотелось бы. И я жалела и его, и свою подругу Милу. И вдруг Слава замолчал и удивленно посмотрел на меня: «Нет, здесь что-то не так, что-то неправильно. Ты живешь в столице, и я живу в столице, у меня двухкомнатная квартира, и у тебя, у меня есть жена, у тебя – муж, у меня ребенок, и у тебя. Но у меня к тому же еще и любимая работа, а у тебя ее нет, и машина у меня есть, и я могу поехать на море когда захочу. Так почему же ты мне сочувствуешь, а не я тебе?»

– А вот что надо – счастья! – вдруг делится своим неожиданным открытием Михаил. – Человек обязан быть счастливым! Ты согласна?

– Конечно, согласна! Вот именно, обязан!

И мы радуемся, что поняли друг друга.

Утром мы напились чаю, распрощались с хозяевами и пошли дальше.

– Вам вон туда надо, да здесь уж совсем близко, километра два, – кивнула куда-то вдаль бабушка Настя.

Тут мы и увидели, что кругом полыньи: видно, ключей где-то много бьет, вот вода и не замерзает. И как только вчера не утонули? Одна прорубь чего стоит, а мы ее в темноте даже не заметили.

До нужной деревни мы добрались удивительно легко: то ли выспались на теплой печке, то ли точно знали, куда идти. Но, уже подойдя совсем близко, вдруг по пояс провалились в сугроб. А дом-то – вот он, рядом, и мы видим, как писатель и его жена около дома ходят.

Мы стали звать писателя по имени и махать руками, стараясь обратить на себя внимание. Наконец нас заметили.

– Вы кто? – кричит писатель.

– Мы к вам приехали! – отвечаем мы из сугроба. – Как к вам попасть?

– А у нас тут спать негде!

– А дом?

– Дом сгорел, мы теперь в сарае живем.

– И мы будем в сарае!

– Вы журналисты из Москвы? – с явной неприязнью спрашивает писатель.

– Нет, мы не журналисты (как же хорошо, что мы не журналисты!), мы от Батюшки приехали, нас Батюшка к вам послал!

Писатель сразу смягчается:

– От Батюшки? Так бы и сказали. Тогда обходите слева.

И мы, продолжая радоваться, что не журналисты, вылезаем из сугроба. Нас приглашают в дом. Да какой же это сарай? Обычный деревенский дом, небольшой, правда, но все в нем есть: и печка, и стол, и кровать, – что же еще?

– Ну, давайте будем знакомиться, – улыбается нам писатель, протягивая руку.

Вот это да! Настоящий Дед Мороз: некрашеный овчинный полушубок, мягкие деревенские валенки своей валки, седые вьющиеся волосы выбиваются из-под меховой шапки с белой опушкой, яркие голубые глаза, румяное лицо. Будто на детскую елку собрался.

Мы называем свои имена.

– А это моя жена Оля.

Оля нам очень понравилась, сразу видно, что деревенский житель, – вон как с чугунками расправляется! И как же мы удивляемся, когда узнаём, что Оля – ленинградская художница, ей двадцать семь лет и живет она здесь всего лишь второй год. Выходит, что у них значительная разница в возрасте: писателю-то никак не меньше пятидесяти.

– Оля, скоро обед? – спрашивает писатель. – Вот и хорошо, тогда прошу к столу.

Мы садимся на лавки, которые стоят вокруг широкого, гладко выструганного стола. Оля наливает нам дымящиеся щи, вкусно пахнущие квашеной капустой.

– Как вы вовремя приехали, – говорит писатель. – Мне срочно в город надо на пару недель. Да и Олю хорошо бы на недельку отпустить, она мне тоже нужна будет. А вам тут скучать не придется. Надо бы стог поближе к дому перевезти, а то за сеном не наездишься. Да и скотный двор не мешало бы почистить: там и коровы, и лошадь, а еще две телки и бычок, и овцы есть – целое хозяйство. С этим пожаром у нас тут все запущено. В общем, поживите пока. Я завтра уеду, а вы Олю через три дня проводите на станцию. Через неделю вернется – встретите. С едой все в порядке, правда, мясо во время пожара сгорело, и молока сейчас нет – обе коровы стельные. А так и овощи, и картошка, подсолнечное масло тоже. Суп сварить можно. Да, еще грибы сушеные, вон там лежат, в бумажном мешке, так что не пропадете. А спать будете, – продолжает он, не давая нам вставить слово, – пока на раскладушке, там, где у нас овечка живет, нам ее пришлось в дом взять, а то ее остальные забивают. Мы ей выгородку сделали.

«Понятно, – думаю, – раз все сгорело, значит, приехали куда надо!»

– Ну, давайте за знакомство, – и писатель наливает нам по полстакана какой-то мутной жидкости. – Не бойтесь, это самогонка, своя, из ягод.

«Ну уж нет, – думаю, – хватит с меня вчерашнего “кваску”». И я делаю вид, что отпиваю глоток. А мужу пришлось немного выпить – никуда не денешься.

А дальше разговор пошел, как обычно, о смысле жизни, а так как хозяин, оказывается, любит Гумилева, то и о нем, конечно. «Я люблю бывать в России, потому что здесь сразу же говорят о самом главном» – так сказал однажды наш знакомый профессор богословия из Лондона. А недавно он вновь приехал к нам в гости и, сидя с чашкой чая на балконе и радуясь теплому вечеру, уточнил: «Вы в России имеете свободу говорить о самом главном». – «А в Англии о чем, о погоде?» – «Вот-вот, именно о погоде, – рассмеялся он, – это наша излюбленная тема». Но мы, слава Богу, живем в России и пользуемся своей свободой сколько хотим, находя отклик у собеседника. Только, в отличие от писателя, мы не являемся поклонниками творчества Гумилева: уж больно у него, как нам кажется, много надуманного, к тому же смущает его вольное обращение с историческими фактами. Это моему мужу как историку особенно не нравилось. Он и высказал свое мнение, попытавшись как можно больше смягчить его, поэтому мы никак не ожидали, что такие вроде бы, как нам показалось, незначительные замечания вызовут столь бурный протест. Хозяин вдруг так разволновался, что вскочил с лавки и, сверкая глазами, принял угрожающую позу. Я похолодела: «Неужели драться собрался?» – и стараюсь незаметно подать сигнал мужу: мол, не спорь с ним, он завтра уедет, и все. Поспешив перевести разговор на более спокойные темы, мы стали расспрашивать о его творчестве. Это нам, к счастью, удалось, и мы много интересного услышали. Конечно, писатель – человек очень незаурядный: умный, талантливый, образованный. «Просто надо чувствовать слабые стороны другого и стараться избегать взрывоопасных ситуаций», – с удовлетворением думаю я, довольная своими рассуждениями. «И часто у тебя это получается?» – тут же одергиваю я себя. Да все и так понятно!

– Это хорошо, что вы приехали, – повторяет писатель. – А то я тут три месяца назад с одним немного поцапался, топором в него запустил (все-таки я не зря волновалась!). Сам виноват, не надо было задираться. Да нет, ничего страшного, так, хватанул слегка по плечу, он полежал немного в больнице и вышел. А теперь, мне передали, собирается приехать сюда: «Я, – говорит, – этого так не оставлю!» Так что мне не хотелось бы, чтобы Оля тут одна была.

Потом он показал нам, как запрягать лошадь.

– Сбруя уж больно хороша, – отметил мой муж, – и сани удобные. Сразу видно, что здесь настоящий хозяин живет.

День, слава Богу, закончился мирно, и мы пошли спать к овечке за перегородку.

Наутро Оля запрягла Орлика и повезла писателя на станцию, а мы остались обживать дом. Муж принес воды, растопил печь, а я сварила грибной суп, и к Олиному приезду мы совсем освоились. Тот день был холоднее предыдущего, и Оля, вернувшись домой, села не раздеваясь у печки, чтобы немного согреться.

– А не страшно тебе одной по лесу ездить? – спрашиваю я.

– А я всегда его с собой ношу, – и вытаскивает из-за пазухи огромный нож. – Здесь, говорят, волков видели. Они на людей не охотятся, только на лошадей. Набрасываются сзади, ну и человеку, конечно, достается. Вот я и беру нож, чтобы обороняться.

Я не перестаю удивляться Оле: и откуда у нее только хватка такая? Да я и нож-то не успею достать, не то что «обороняться»!

– Тут у нас недавно такой случай был, – говорит Оля. – Поехал муж на станцию за хлебом, а я своими делами занялась. Прошло немного времени, вдруг вижу, Орлик несется, а мужа-то в санях нет. Я к нему: Орлик, ты что? что случилось? А он ушами прядет, глаза безумные и трясется весь. Ну, я схватила вот этот нож и к Орлику: давай назад, скорее, Орлик, миленький! А он уперся – и ни в какую, шарахается от меня. С трудом его уговорила. Он у нас на ласку отзывчивый. Все понимает, если с ним ласково. Отъехала немного – вижу, муж идет ругается. А Орлик опять затрясся, на дыбы встает.

– Совсем с ума сошел, – сердится муж, – елки испугался, – она вон там посреди дороги лежит – огромная, лохматая. Орлик как увидел ее, так и помчался назад и меня из саней вывалил.

Оля смеется, а я думаю: «Да, это хорошо сейчас смеяться, а смогла бы я вот так броситься в неизвестность?» Это раньше, наверное, такие женщины в селах жили, а теперь они все по городам разбрелись и приезжают в деревню только для того, чтобы остановить коня и войти в горящую избу. А что? Оля и в горящую избу входила. Она нам рассказывала, как спасала скотину, когда загорелся двухэтажный деревянный дом писателя. Сначала она вывела всех животных, а потом и из дома кое-какие ценные вещи успела выбросить. Скотину подальше отогнала, а сама на Орлика – и на станцию за пожарными. Пожарные, конечно, дом не потушили, зато изба, в которой они теперь живут, сохранилась, и скотный двор уцелел, да и на другие дома огонь не перекинулся. Писатель, правда, долго обижался, что она не все его рукописи сумела спасти.

Через три дня надо было Олю на станцию провожать, это где-то по лесу километров пятнадцать ехать надо.

– Ты дома оставайся, – говорит муж, – зачем тебе с кашлем по холоду ездить? Лучше ужин готовь.

Я согласилась. «Ну и хорошо, – думаю, – здесь от меня больше пользы будет».

Сани скрылись из виду, а я осталась стоять на длинной деревенской улице, где в каждом доме все двери по ручку снегом завалены. Когда писатель строил здесь дом, предполагалось, что вокруг будут селиться те, кто устал от городской жизни. Только новые хозяева не смогли выдержать здешнюю жизнь и снова уехали в Петрозаводск, повесив на двери замки.

Темнело. Невыразительное пятно луны не вносило никакого разнообразия в унылый пейзаж, но мне почему-то захотелось посмотреть на нее в телескоп: Оля мне вчера предлагала, говорила, что он очень мощный. Я принесла телескоп и направила его на луну… Нет, я, наверное, не смогу объяснить, почему меня вдруг охватил такой ужас. И что я, собственно, увидела? Обнаружила, что на луне не такой рисунок, к которому я привыкла? Да нет, не в рисунке дело. По-видимому, все оттого, что луна, которая стала вдруг такой близкой, показалась мне неожиданно зловещей, превратив весь мир в холодную, безразличную пустыню и навязывая свое бездушное одиночество как способ существования.

И никого вокруг: пустынная луна, пустынная деревня, пустынное озеро. Недаром, значит, называют луну страной мертвых, и кто-то использовал ее как символ ада. А что самое страшное в аду? Говорят, одиночество. «Когда вы молитесь, мы можем хоть на какое-то время увидеть друг друга» – так ответил преподобному Макарию Египетскому череп языческого жреца. Наверное, кто не видит другого в этой жизни, то есть не видит его боль, нужду, переживания, тот не увидит его и в вечности, лишая себя сердечного тепла. Один из героев советского фильма на вопрос, что такое счастье, ответил: «Счастье – это когда тебя понимают». Но ведь счастье – это не только когда тебя понимают, но и когда ты понимаешь, когда ты можешь понять страдания другого и готов разделить их. «В чем застану, в том и судить буду», – говорит Господь. Застанет в сердце сострадание – примет в свое Царство Любви, не застанет – будешь вне этого Царства. Не отдавать душевного тепла: что может быть страшнее?

Я поспешно вошла в дом, зажгла свет, заглянула в печку и, подбросив несколько поленьев, поставила на плиту чугунок с начищенной картошкой, потом перемыла посуду. А мужа все нет и нет. «Они сзади набрасываются, – донимали пугающие мысли. – Да разве успеет Оля нож вытащить? А если на обратном пути набросятся, сверкая из темноты голодными глазами?» А тут еще мелькающие тени за окном, поскрипывание и пощелкивание бревенчатых стен, отзывающихся на подвывание ветра. И кот, сидящий у печки, поминутно вздрагивает, напряженно всматриваясь куда-то. Может, что чует? Может, уже крадется под окнами недруг писателя с большим охотничьим ножом?

Ну это уже слишком! А вера-то моя где? Как же я забыла Батюшкины слова: «Когда страшно будет, читайте Часы»? Вот он, Часослов, на видном месте лежит, рядом с привезенными иконками. Я встала посреди комнаты и, крепко сжимая Часослов в руках, начала вслух читать Часы. И после нескольких молитв исчезли тревожные мысли. Успокаивающе потрескивала печка, уютно потягивался серый котик, а на пороге стоял замерзший улыбающийся муж, поседевший от снега:

– Как же хорошо в лесу!

Вот так и началась наша самостоятельная деревенская жизнь. Надо было приспосабливаться и к печке, и к колодцу, и к скотине. Муж потихоньку перевозил сено поближе к скотному двору и расчищал хлев. Но там такой толстый слой навоза спрессовался вместе с соломой, не меньше метра, что нужно было к этому навозу еще подобраться, и мужу приходилось ломом эти залежи по кускам откалывать. Да к тому же работать надо было в согбенном состоянии, как каторжнику в рудниках: потолок был очень низким. Поначалу муж приходил домой и падал на кровать – с непривычки болели шея и руки. А я крутилась у печки с чугунками да ухватами и ждала мужа, чтобы он мне дров наколол. У сарая лежали стволы, оставшиеся еще от стройки, и муж перепиливал их двуручной пилой. И хотя ему одному не очень-то удобно было, но мне он такую работу не доверял. Воду ему тоже самому приходилось носить. Я попробовала несколько раз сходить на колодец, но он так обледенел, что к нему непросто было подступиться: и снизу каток, и наверху широкий ледяной круг, того и гляди, ведро за собой утянет. Да и по дорожке, которая вела к дому, не так-то просто было пройти: на ней такой гребень намерз, что я постоянно с него соскальзывала в разные стороны, выплескивая воду на ноги.

– Ну уж нет, – сказал муж, – я сам буду воду носить, а ты обед вари.

Только около печки и оценишь как следует мужа, когда без него ни щи сварить, ни скотину напоить.

Спали мы уже не с овцой, а на хозяйской кровати, крепко сколоченной, широченной, устланной мягкой овчиной. И накрывались тоже одеялами из овчины, такими теплыми, что можно было спокойно просыпаться утром в выстуженном доме.

За те дни, пока Оля была в городе, мы так привыкли к хозяйству и животным, что вполне теперь справлялись и без нее. А когда настал день приезда Оли и надо было ехать ее встречать, я решительно сказала мужу, вспоминая свои переживания:

– Я без тебя ни за что не останусь, вместе поедем!

Запрягли мы Орлика (надо сказать, что это нам особенно нравилось) и поехали на вокзал.

Я, может быть, в таком сказочном лесу уже никогда в жизни не окажусь и никогда больше не увижу таких чудесных елей, теряющихся где-то в звездах. Но лучше бы я оставалась дома! Там хоть какая-то надежность, а здесь только беззащитный Орлик да медлительные сани, увозящие в безызвестность. Орлик, правда, не торопясь перебирает ногами и ведет себя спокойно, а вот собачка, которая бежит рядом, все время почему-то оглядывается, и я не могу забыть о волках, которые могут наброситься в любую минуту.

– А мы не можем ехать быстрее? – спрашиваю я мужа.

– А как быстрее, если Орлик еле тянет, ты же видишь!

– Дай-ка я попробую!

– На, попробуй, – соглашается муж.

Я натягиваю вожжи:

– Орлик, миленький, пожалуйста!

Видно, мое волнение передалось и Орлику, и он побежал значительно резвее.

И если бы не волки, как, наверное, отрадно было бы скользить, завернувшись в полушубок, среди мощных заснеженных елей и вовлекаясь в их величественный хоровод.

Как нас Оля провожала на станцию, я уже не помню. Помню только, что через два часа после нашего отъезда должен был подойти поезд, на котором приезжал писатель. Мы прощаемся с Олей и в последний раз машем ей из вагона.

Я люблю засыпать под монотонное перестукивание колес. Приятно убаюкивает поезд, и я вспоминаю приветливую избушку на краю света, приютившую нас на ночь, и слова того, кого Господь послал тогда нам на помощь: «Человек обязан быть счастливым».

Через несколько лет мы узнали, что приозерная деревня окончательно опустела: писателя убили, но причина его трагической смерти, кажется, так и не была установлена. Бывшая жена писателя осталась с шестью детьми, а Оля вернулась в Петербург, вышла замуж, родила девочку и начала ходить в церковь.

«Если окажетесь в пустыне, молитесь Антонию Великому»

Каждый раз, направляясь на машине из Сергиева Посада в нашу тверскую деревню, через несколько километров пути мы с мужем взлетаем (это почему-то происходит всегда неожиданно) на самую высокую точку дороги, с которой открываются швейцарские просторы, знакомые нам по фильмам и фотографиям, и делимся своим «открытием»: «Как в Швейцарии!»

Вот и сейчас тоже, можно сказать, неожиданно мы, то есть я, мой муж и моя подруга игумения Евпраксия, очутились в Швейцарии, только эта Швейцария, в отличие от той, воображаемой нами, оказалась самой что ни на есть настоящей. Она встретила нас дождем и двойной радугой, четкой и яркой, которая потом долго еще была неотъемлемой частью дороги, ведущей во Фрейбург. Радуга – от слова «радость», сказочная сияющая дуга, заставляющая радоваться каждого независимо от возраста. И мы, захваченные этой радостью, незаметно оказываемся в неправдоподобных сумерках, среди бушующего небесного океана, пронизанного всполохами света. И теперь, кроме неба, уже невозможно ни на что обращать внимание.

– Смотри, смотри, вон там, видишь, слева? – восторгается матушка Евпраксия.

– Да и справа тоже! – с неменьшим восторгом отвечаю я.

Уже совсем стемнело, но мы продолжаем щелкать фотоаппаратами, хотя и понимаем бесполезность этой затеи.

– Небо как у Делакруа, правда?

– Да-да, очень похоже…

Горы и небо, небо и горы, и Женевское озеро, по которому катался Ленин со своей Наденькой на лодочке. Перед «пунктом назначения» немного поплутали. Шофер, который сопровождает нас (его зовут Зураб, он одет, как министр, и держится соответственно своему наряду), никак не может найти общий язык с навигатором, и, пока он налаживает с ним контакт, мы в очередной раз совершаем почетный круг по площади, надеясь обнаружить наш отель. Но это уже не важно – главное, мы во Фрейбурге. То, что нас сегодня встретили в аэропорту, иначе как чудом не назовешь. Полтора месяца назад в матушкином монастыре появилась Лена. Она окончила Оксфорд, и ей полагалось уже выбрать занятие соответственно приобретенной специальности, а не пасти монастырских коров. К счастью, ее родители (у них в Швейцарии фирма, а вовсе не ферма) об этом не знали, а то бы ни за что, наверное, не прислали за нами своего шофера. И трудно представить, как бы мы добирались, если бы не они.

Проснувшись на следующий день в шесть утра, выглядываем в окно. Отель, в котором мы собираемся прожить несколько дней, находится в центре города, но окна нашего номера выходят на горы и реку. Муж рассмотрел спрятанный в кружевных деревьях крохотный храмик, который, пока мы там жили, каждое утро приглашал колокольным звоном на службу. Потом нам сказали, что это католический монастырь; можно было бы дойти до него, однако мы так и не сумели выбраться. Матушке Евпраксии повезло значительно меньше: окна ее номера смотрят на ночной бар. «До двух ночи музыка одолевала», – жалуется она утром, надеясь на наше сочувствие. Мы сочувствуем ей и отправляемся просить другой номер, сочиняя по дороге речь-объяснение и не очень-то надеясь на ее убедительность. Но оказалось, что все очень просто.

Нам тут же сказали: «Пожалуйста» – и вручили ключ от номера, который тоже выходит на наше небо и наши горы. К вечеру тучи совсем уже овладели небом, придавив его тяжелыми, мрачными напластованиями, почти без проблесков, и меленький дождик грозил перейти в ливень, но в гостинице было тепло. Мы это тепло особенно оценили после того, как побывали у своих друзей, ради которых мы и оказались здесь.

И теперь Швейцария навсегда будет ассоциироваться с их домом, с белой пустынной столовой, белым керамическим полом, белым кожаным диваном и такими же белыми креслами.

И еще стеклянный молочный стол, металлические серебристые стулья с кожаными сиденьями и большая черная пятилитровая бутыль на полу. Нам были рады – у них еще есть силы радоваться и накрывать праздничный стол.

Я сижу спиной к стеклянной стене с видом на горы. Из стены выходит дверь на балкон, который опоясывает всю квартиру, и мне неприятно ощущать легкий холодок, проникающий сквозь щели (особенно после того, как я намучилась, тщетно борясь в самолете с кондиционером). А для нашего друга это немалое утешение: из-за тяжелой болезни он часто вынужден оставаться дома, поэтому балкон, который появился благодаря тому, что их этаж последний, восполняет ему отсутствие прогулок. Да-да, на балконе можно не только устраивать чаепитие, сидя в легких дачных креслах, но и медленно прогуливаться, любуясь горами. Правда, их скоро закроет безликое скучное здание, подобное уже построенным неподалеку. Жильцы дома надеялись, что смогут избежать стройки благодаря какому-то старинному дубу, но строители сделали перерасчет, упрятали дуб за металлическую изгородь, вырыли огромный котлован и уже пригнали технику. И мне жаль синих гор, и неба, и наших друзей, хотя это не имеет для них уже никакого значения, потому что их квартира, оказывается, вовсе не их, они ее снимают за немалые деньги и собираются уезжать отсюда. Мы узнаём об этом впервые, и нас эта новость, естественно, огорчает.

– А свое-то у вас что-нибудь есть? Вы ведь живете здесь больше двадцати лет!

– В том-то и дело, что мы здесь не живем. Мы сначала жили во Франции, и квартира у нас там была, мы ведь французские граждане, но нам пришлось квартиру продать (так нужно было мужу по работе), и теперь у нас только дом во французских горах, можно сказать, хутор с красивым названием «Ля Гутель», в нескольких сотнях метров от нас еще горстка домов со своим хозяйством, – говорит Сашина жена Римма, а Саша добавляет:

– Правда, этот дом нам не очень-то и нужен, мы его купили у наших знакомых, надо было им помочь: взяли в банке кредит и все деньги сразу им отдали. (Саша, Саша! Как же часто приходилось тебе помогать тем, кто так опрометчиво обрубил все ниточки, соединявшие их с отечеством, тем, кто надеялся обрести вожделенную свободу, но потерял ее смысл.)

– А теперь будем пятнадцать лет выплачивать, – празднично улыбается Римма, подкладывая очередную порцию салата в наши тарелки, – а вот придется ли там жить – это еще вопрос; скорее всего, нет. Саша хочет его монастырю подарить; может, вам пригодится? Мы все равно собираемся купить квартиру в Веве, тоже, разумеется, в кредит, там и храм есть, и кладбище. Но бизнес в любой момент из-за Сашиной болезни может рухнуть, да ладно бы только это, а то еще и отвечать придется по швейцарским законам за какие-нибудь незаконные операции, которые всегда можно при желании обнаружить.

Вот, значит, как! Ничего у них, оказывается, на сегодня практически нет. Даже небольшой дом в российской деревне Саша уже успел подарить монастырю. А с другой стороны, кто может себе гарантировать будущее благополучие, хотя бы на завтрашний день?

– Ну и что? – будто отвечает на мои размышления Римма. – Мы уже давно положились на волю Божию, это жители Запада хотят заручиться гарантированным благополучием. Несуществующее будущее у них расписано прямо-таки по минутам. И что удивительно, они с этим как-то умеют справляться.

– Вот-вот! – подтверждаю я Риммины слова. – Наш английский приятель, погостив у нас летом, собирался снова приехать через год и позвонил незадолго до предполагаемого срока, напоминая о себе. А в это время наш маленький внук очень серьезно заболел, ему предстояла сложнейшая операция, и нам было, естественно, не до гостей, о чем мы ему с извинениями и сообщили, предлагая перенести визит. «Но как же так, – чуть не заплакал он, – у меня же в записной книжке помечена дата моего приезда!» И чем же, вы думаете, это все закончилось? Да тем, что мы его пожалели, и он все-таки приехал к нам в намеченное год назад время. Вот что значит «спланировать»! «Спланировать» – это значит, по-западному, всенепременно обладать.

Такая иллюзия обладания, размышляю я, дает уверенность в стабильности жизни, потому и память о смерти на Западе всячески вытесняется. Только смерть, несмотря ни на что, постоянно напоминает о себе, и с этим ужасом смириться непросто. Но правду говорят, что нет безвыходных положений, выход всегда найдется. Так и тут. Если хочешь справиться со страхом, надо посмеяться над ним. Иначе как объяснить наличие постоянных гробовых мотивов, навязчиво бросающихся в глаза на улицах? Веселые скелетики в витринах магазинов, изображение скелета перед мольбертом, на котором прикреплен детский рисунок: на рисунке человечек, а под ним подпись: «Мой папа». А вот и большой плакат, на нем два человека в черных смокингах и цилиндрах, сидящие напротив друг друга. Локтями они упираются в стол, а кисти рук в перчатках соединены. Но если отойти подальше, то увидишь не сидящих мужчин, а череп с зияющими провалами вместо глаз. И к этой условности, надо сказать, быстро привыкаешь и даже принимаешь ее. А почему бы и нет? Лишь бы все было привычно, уютно, комфортно и вечно. Вот жизнь – это серьезно и надолго, а смерть… А почему ее, собственно, надо бояться? Как говорил один философ, пока я живу, смерти еще нет, а когда я умру, смерти уже не будет. Вот и живи сколько можешь в свое удовольствие, и не нужны никакие покаяния, никакие изменения.

В швейцарском городе Берне есть своеобразный фонтанчик: Плачущий мальчик. Этот мальчик стоит на одной из центральных улиц в стареньком пальтишке, с бумажным пакетом в руке, он собрался по каким-то своим делам, где-то его ждут, а он не может стронуться с места из-за тоски, неожиданно сжавшей его сердце, из-за слез, буквально заливающих его лицо, которые он уже не может удержать. Вот и одежда его, и пакет пропитаны ими, а слезы все текут и текут на асфальт, собираясь в лужицу под его ногами. Летят обрывки бумаги, спешат куда-то прохожие, а мальчик все плачет и плачет, и никто не может утешить его. «Это человек, страдающий от неразделенной любви», – наскоро поясняет экскурсовод. Хочется добавить: человек, страдающий от неразделенной любви и обреченный на трагедию. Он так сосредоточен на своих страданиях, на своем желании обладать, что уже не способен различить человека в толпе, человека, так нуждающегося в его любви, того, кто может спасти его от одиночества. Но сердце мальчика окаменело и утратило способность любить. Эгоистичная любовь и любовь жертвенная – два противоположных полюса, как жизнь и смерть.

А потом мы увидели мост смерти. Но до этого мы еще прошли вместе с экскурсоводом по цветочной улице.

– Туристы, – говорит экскурсовод, – обычно спрашивают: «А где же та знаменитая Цветочная улица из “Семнадцати мгновений весны”?» И им на это отвечают: «А такой улицы нет, это выдумка постановщика фильма, да и фильм-то снимался не в Берне, а в Риге». А вообще-то здесь все улицы цветочные: видите, перед каждым окошком балкончики с геранью.

И надо сказать, мы уже ждем, когда же закончится наконец центральная улица Берна с ее знаменитыми часами, которые исправно ходят, по словам экскурсовода, уже пятьсот лет, со множеством флагов, с километрами теснящихся друг к другу домов, обвитых красной геранью, с одной стороны улицы и с магазинами – с другой. Все это мало похоже на среду обитания и напоминает скорее музейные экспонаты, чем жизненное пространство.

– Вы видите? Пешеходные дорожки этой улицы все под навесами, и вы можете прогуливаться по ним, заходя во все магазины сколько хотите, даже если идет дождь… А вот, обратите внимание: здесь жил сам Эйнштейн. Он входил вот в этот подъезд.

Но тут дома неожиданно расступаются, и мы оказываемся на площадке перед панорамой, дающей глазам отдых. На горизонте лесистые горы, на их фоне замок в готическом стиле, внизу протекает река, обрамленная зеленью, а над рекой выгибается огромный мост. Пожалуй, здесь можно немного задержаться, пусть экскурсовод пройдет вперед, успеем догнать.

– Этот мост называют мостом самоубийц, – мгновенно выбивает из только что коснувшегося умиротворения гид. – Сюда приходят те, кто не хочет больше жить…

И тут же вспоминается человек, который встретился в начале улицы. Он робко протянул к нам руку, так робко и так незаметно, что мы даже не сразу поняли смысл этого жеста. Такие, как он, приходят? Да нет, как раз просящий милостыню сюда, скорее всего, и не придет. А кто придет? Какой несчастный окажется на этом страшном мосту? («А в Америке все счастливы, – так говорила недавно наша случайная гостья, которая вот уже девять лет живет там, – потому что они хорошо зарабатывают, правда, работать приходится много…» А если бы можно было еще больше зарабатывать, то они были бы, наверное, еще больше счастливы!)

– …это те, кто страдает от одиночества, – поясняет гид, а потом добавляет: – Обычно они собираются здесь на Рождество и на Пасху. В эти дни тут дежурит специальная бригада волонтеров, которые пытаются предотвратить трагедию.

На Рождество и на Пасху… Пасха и Рождество – два самых символичных православных праздника. Ликующая радость для верующих и невыносимые страдания для тех, кто не обрел Бога.

«Что остается от человека, когда из тела его извлечена душа? Труп… Что такое человек, который отвергает душу в себе и в мире вокруг себя? Не что иное, как обмундированная глина, ходячий глиняный гроб. Результат поразительный: влюбленный в вещи человек в конце концов и сам стал вещью. Личность обесценена и разорена, человек стал равен вещи. Финал трогательно печален и потрясающе трагичен: человек – бездушная вещь между бездушными вещами». (Это из статьи преподобного Иустина Поповича, которая была написана им на Западе. Неудивительно, что здесь приходят такие мысли!)

Но в Берне мы были вчера, а сейчас мы в доме наших друзей. Хозяева заботливо угощают нас, а мы мысленно прощаемся с Сашей, не в силах поверить в печальный исход.

В гостинице, завернувшись в уютные одеяла после горячего душа, думаем всё о том же: сумеем ли мы хоть немного отогреть их? Ведь ради этого Сашина жена и попросила матушку Евпраксию приехать к ним, а Батюшка не только тут же благословил ее на поездку, но и отправил нас с мужем вместе с ней. Это была последняя Риммина надежда, хотя и очень зыбкая («Он даже со своей любимой дочкой перестал разговаривать!»). Мы знаем, что жить ему осталось не больше месяца, и Саша об этом тоже знает, потому и не хочет тратить время на ненужные разговоры и лечение, но Римма, самоотверженная хрупкая женщина, похожая на маленькую девочку, мужественно борется за его жизнь, поэтому ему приходится терпеливо глотать лекарства и ездить по врачам.

Чтобы оторваться от тяжелых мыслей, беру в руки старый журнал «Русская Швейцария» за 2005 год и пробегаю его глазами. Интересно, значит, такая погода в июне здесь не редкость: два летних дня, теплых и солнечных, сменяются двумя прохладными, дождливыми. Трава растет круглый год. Но зимой бывает и холодно, до минус десяти, даже снег выпадает. Вода из крана течет чистейшая, говорят, целебная. Похоже, что это так: пока я здесь, забываю о нейродермите. Так, что же здесь еще интересного? Вот это да! Статья о русской обители в Швейцарии под названием «Десять лет молитвы и труда в Домпьере». А ведь наши друзья как раз собираются завтра отвезти нас в монастырь: Саша хочет исповедаться и причаститься Святых Христовых Таин. Из статьи узнаю, что Свято-Троицкий монастырь Московского патриархата основан в 1995 году владыкой Серафимом, которому в то время было девяносто пять лет. В монастыре всего трое насельников: настоятель отец Мартин, монах Силуан и родная сестра отца Мартина монахиня Оттилия. Никто из них не говорит по-русски. Вот и автор статьи тоже обращает внимание на швейцарское небо, говорит, что здесь оно всегда удивительной красоты, и матушка Оттилия называет его «Наш телевизор». (У нас в России тоже есть окно, заменяющее нам телевизор, правда, наш взор больше прикован не к небу, а к нашему деревенскому садику: летом нас радуют розовые кусты, прохладные папоротники, которые любят забираться в тень, белоснежная шапка гортензии, а зимой под яблоневым деревом мы устраиваем птичью столовую и удивляемся разнообразию ее юрких посетителей.)

Статья получилась интересная и написана по-доброму, но две фразы все-таки цепляют. Первая: «Перегородки между конфессиями до неба не доходят», да еще добавлено, что это «известная истина». С тем, что это изречение известно, согласна, а вот насчет истины согласиться никак нельзя. И второе. Упомянув, что в приют, который существует при монастыре, принимают и православных, и католиков, и протестантов (это понятно: все страждущие одинаково нуждаются в помощи), автор статьи добавляет: «Жизнь, любовь и смерть для всех едины».

И опять с таким утверждением невозможно согласиться. Вернее, здесь требуются пояснения. Да, жизнь, любовь и смерть непосредственно касаются каждого, но понимает их смысл каждый по-своему, а значит, и отношение к жизни, любви и смерти для каждого свое. (Я вспомнила, как одна женщина, называющая себя кришнаиткой, после нашей беседы с ней, которая, к сожалению, не привела нас к согласию, крикнула мне вслед, когда я удалилась от ее дома на значительное расстояние: «Но ведь главное – это любовь!» Действительно, главное – это любовь, с этим не поспоришь, но каждая из нас понимала значение этого слова, к сожалению, по-своему.)

На следующий день Саша с Риммой привозят нас в Домпьер. Вернее, везет нас на Сашиной машине мой муж (для этого мы и оказались в Швейцарии: Саша уже не может сесть за руль). Здесь все так, как и описывала автор статьи: милые, доброжелательные люди, западная чистота, аккуратность, улыбчивость. Правда, сейчас в хосписе, который называется «Милосердный самарянин», живет только одна женщина, но и ее сегодня нет: она гостит у родственников, а вечером отец Силуан должен привезти ее обратно.

– К сожалению, мы не вытягиваем наш хоспис, нас так мало, для того чтобы заниматься больными, – сокрушается мать Оттилия, хотя все хозяйство у нее в образцовом порядке.

Нам показывают подъемники для тяжелобольных, уютные спальни, столовую, открывают шкафчики с лекарствами и хозяйственными принадлежностями (и как это они умеют все так аккуратно расставить? Каждая вещичка на своем месте!).

– Будете в доме чай пить или пойдем в садик?

– Хорошо бы в садик, сегодня ведь так тепло!

Матушка Оттилия накрывает стол: фрукты, пирожные, конфеты. Пока идут приготовления к чаю, мы просим отца Мартина рассказать немного о себе, как он православным стал. Ведь сам он из старокатоликов, и его отец был католическим пастырем.

– А как же вы в Православие перешли?

– А я и не переходил, я всегда был православным. Это католики отошли от истины, а я с детства истину и правду искал. И когда вошел в православный храм, сразу почувствовал себя дома, потому что здесь была истина. Не было у меня никакого озарения и переворота, все естественно и спокойно, шаг за шагом. Тут и выбирать нечего. У протестантов ничего нет, а католики своим собственным сознанием исковеркали и литургию, и догматику.

После чая хозяева везут нас в свой маленький монастырь, который находится в семнадцати километрах от хосписа, где также все кажется естественным и спокойным. У входа в монастырь огромный деревянный крест, парящий над необъятным простором. Около храма арка, увитая розами, цветочные клумбы, шарики кипарисов, сосны, а дальше – поля, зелень, горы, растворяющиеся в небе. И я запоминаю Сашу в розовой арке, в которой он останавливается на мгновение, будто входит в райский сад, в вечные райские обители.

Нас приглашают на вечернюю службу, которая служится здесь на французском, за исключением некоторых песнопений. И французский, и церковнославянский звучат в этом небольшом храме так же естественно и органично. Сюда Саша с Риммой часто ездят, и здесь Сашу будут отпевать. После службы отец Мартин выносит из алтаря святыни: частичку Животворящего Креста Господня, частичку мощей святителя Иоанна Златоустого и пропитанную миром от Монреальской иконы Божией Матери ватку, которой крестообразно помазывают нам лоб. А потом и особо чтимую ими икону преподобного Сергия Радонежского. Это келейная икона преподобного Силуана Афонского, перед которой молился их духовник владыка Серафим. Затем нас приглашают на кладбище. Хотя до кладбища рукой подать, мы садимся в машину, потому что отец Силуан спешит к больной женщине. На небольшой округлой возвышенности в виде корабля, уплывающего в вечность, несколько десятков могил, окантованных каменной оградой. На каждой могилке оригинально оформленный цветник. Кроме этого, ни травы, ни цветов – все усыпано гравием. Строго и красиво. Нас сразу подводят к могиле владыки Серафима, их духовника, о котором они могут говорить, как сами признаются, бесконечно. На фотографии, прикрепленной к кресту, батюшка так же лучисто смеется, как и на остальных, которые мы уже видели в храме. «Вам что-нибудь надо, отче?» – спросил владыку перед кончиной отец Силуан и услышал в ответ: «Надо любить». Владыка скончался 14 декабря, но хоронили его 19 декабря, в день памяти святителя Николая: ждали владыку Николая. Гроб с телом покойного простоял в храме четыре дня, но запаха никакого не было. А в день похорон все ощутили в храме благоухание, которое сохранялось всю неделю.

– Знаете, у него было такое выражение глаз, такая мимика, такие жесты, что слов не нужно было, с ним можно было беседовать от сердца к сердцу, от души к душе. Возникало удивительное чувство общения, и слова только мешали. Владыка обладал редким даром благодати, озаряя и освящая даже неверующих, и они это чувствовали. Да, я православный, но я не русский. То, что для отца Серафима было органично, я добывал с трудом: ведь я принадлежал другой культуре, и это мне мешало. Но Православие, оно глубинно, потому что исходит от Бога, а Бог все культуры может объединить. Ведь и языки различны, но апостолам надо было – и заговорили на всех языках. Вы меня понимаете? – спрашивает отец Силуан, вглядываясь в нас по очереди, и мы очень стараемся его понять и очень хотим, чтобы это понимание было не поверхностным, а именно глубинным, но для этого, наверное, надо было бы прожить другую жизнь.

– Когда владыка лежал в храме, в окно постучала птичка с желтой грудкой, мы открыли окно, она влетела в храм и села на икону Божией Матери, а потом улетела, – вспоминает отец Мартин.

Рядом еще две могилы: старосты храма Евдокии и протоиерея Петра, отца монахини Оттилии и архимандрита Мартина. А мы всё смотрим и смотрим вдаль, где до самого горизонта поля, луга, леса. Среди колосьев пшеницы вместо привычных васильков краснеют небольшие маки. И мы думаем: надо же какое совпадение, ведь мы встретились с этой удивительной троицей в Свято-Троицком монастыре на Троицкой седмице.

Перед отъездом мы приходим к нашим друзьям попрощаться. И Саша удивляет и радует нас: он так же бодр, весел и остроумен, каким мы знали его до болезни, каким он был во все эти дни, пока мы возили его и Римму во Францию: и в Сашин домик в горах, который он хотел подарить монастырю, и в дом престарелых, чтобы он смог навестить свою маму, страдающую от болезни Альцгеймера, и попрощаться с ней. («Она меня не узнала!» – расстраивался Саша. «Как это “не узнала”, если она все время целовала твои руки?»)

И когда он вышел проводить нас до автобусной остановки, каждый из нас подумал, что вполне может произойти чудо и Сашина болезнь исчезнет навсегда. Но это был его последний подарок нам. После нашего отъезда он слег и уже больше не вставал. Жена просила Бога только об одном – чтобы дочь, которая жила в другом городе, успела попрощаться с отцом.

Но дочь, похоже, не успевала. До приезда оставалось два часа, а Саша уже закрыл глаза, и слеза покатилась по его щеке. «Сашенька, миленький, не умирай, дождись Машу, прошу тебя!» И Саша выполнил просьбу жены. Он дождался приезда дочери и, как только дочь наклонилась к нему и поцеловала, в ту же минуту отошел ко Господу. Вскоре умерла и Сашина мама.

Когда Батюшка отправлял нас в Швейцарию, он сказал: «Если окажетесь в пустыне, молитесь Антонию Великому». Но Швейцария настолько в нашем представлении не была похожа на пустыню, что мы тут же забыли Батюшкины слова. И вспомнили о них только тогда, когда оказались в Германии (мы с матушкой Евпраксией и там успели побывать за три недели нашего путешествия: Батюшка поручил нам заехать в православный мужской монастырь под Мюнхеном).

И теперь представьте такую картину. Ночь, незнакомый безлюдный немецкий городок, и не у кого спросить адрес ближайшей гостиницы, а на дверях той, куда нас направили, висит табличка: «Гостиница не работает». Но все это было бы ничего, если бы у моего мужа не поднялось давление, чего он в то время особенно боялся: он недавно перенес инсульт, и врачи запретили ему ездить на машине. Впрочем, Батюшка очень удивился такому диагнозу («Этого у него не должно было быть!») и разрешил сесть за руль, а про таблетки, которые прописали врачи, сказал, что это «утруждение для организма!». Вот тут-то мы и вспомнили про Батюшкино благословение – молиться Антонию Великому, когда мы окажемся «в пустыне», – и стали просить помощи у этого святого. И тут же появилась машина, а так как она въезжала на горочку, на которой мы стояли, не спеша, мы успели ее притормозить.

Женщина-водитель выслушала нас и охотно взялась нам помочь. «Езжайте за мной», – сказала она. Конечно, сами мы ни за что не сумели бы найти эту гостиницу, потому что пришлось выехать за город и потом довольно долго ехать по лесной дороге. Слава Богу, все закончилось благополучно, и через два часа мы уже крепко спали в своем номере. А когда ранним утром мы завтракали в гостиничной столовой, приехали наша благодетельница Анна-Мария, посланная нам Антонием Великим. Для чего приехала? Чтобы узнать, все ли у нас в порядке, а еще… чтобы обнять нас!

«Какой позор! Профессор Духовной академии чинарики подбирает!»

Моему мужу никак не удавалось бросить курить. Ладно бы он был неверующим и работал в Академии наук, как прежде, но он уже был профессором Московской духовной академии и читал лекции студентам по святоотеческим творениям. И при этом частенько пускал кольца дыма, облюбовав себе местечко на лестничной площадке. Но в Духовную академию ездил без сигарет. И даже в электричке, по дороге домой, терпел, страдая от желания затянуться сигареткой. И если раньше он пытался внушить себе, что курение – не такой уж тяжкий грех, а довольно невинная привычка, то теперь уже не тешил себя надеждой, услышав однажды в какой-то радиопередаче диалог священника с курильщиком: «Батюшка, почему курение считается грехом? Это ведь не грех, а просто привычка». – «Ну хорошо, предположим, ты прав, – ответил священник, – и курение не грех. А скажи мне: ты можешь бросить курить?» – «Нет, не могу». – «А вот это уже грех!» После той передачи муж наконец осознал, что курение действительно грех. Да что там говорить: жалкое состояние раба! Конечно, он пытался бросить курить. И неоднократно пытался. И когда приехал в очередной раз навестить отца Венедикта в Оптину, попросил его: «Отче, благословите бросить курить!» На что отец Венедикт со свойственным ему остроумием сказал: «Я тебя уже благословлял, да ты это благословение зарыл. Отрой и пользуйся!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ин. 16:20.

Вернуться

2

Поезда для перевозки скоропортящихся пищевых продуктов.

Вернуться

3

Ин. 15:13.

Вернуться

4

Ин. 16:33, 20.

Вернуться

5

См.: Мф. 18:7.

Вернуться

6

Ныне Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет.

Вернуться

7

Buch – книга (нем.).

Вернуться

8

Апокатастасис – термин, используемый в рамках отвергнутого Церковью учения «о всеобщем спасении», подразумевающем конечность адовых мук для всех грешников и даже для демонов.

Вернуться

9

Мф. 25:46.

Вернуться

10

2 Фес. 1:8–9.

Вернуться

11

С 13 апреля 2021 г. Сретенская духовная академия.

Вернуться

12

1 Кор. 13:8.

Вернуться