Лиза Гамаус
Клеймо ювелира Перхина

«Волхвы не боятся

Могучих владык…»

А.С. Пушкин «Песнь о Вещем Олеге»

2004 год, Москва

ПРОЛОГ

Апрель. Восторженный юноша, обещающий возрождение.

Не так давно ей стало всё равно, какое время года. До банка оставалось совсем ничего – перейти дорогу у метро и немного по Мясницкой. Шляпка бы не слетела от весеннего ветра. Улетит, не угонишься. За многим уже не угонишься. Дошла.

– Конечно, можно. Давайте паспорт, – напротив сидела девчонка в застиранной белой кофточке и с длинными ногтями. Все красные, один зелёный. Достала из сумочки паспорт и положила перед девушкой. Год рождения тысяча девятьсот шестнадцатый. Отцу было пятьдесят шесть, когда она родилась. С матерью жили плохо, вежливо безразлично, но её, умную, трудолюбивую красавицу-дочку, он любил. Она тоже стала психиатром, и сын продолжил традицию, а Варенька пошла на филфак. Достоевский, Шекспир, Набоков… А может, вообще скандалистка Саган виновата. Так и живёт девочка между строк.

– Какую ячейку вы хотите?

– Самую маленькую, – улыбнулась Мария Сергеевна. У неё были «прекрасные фарфоровые зубы», как она сама любила подшучивать над собой. Гриша помог с дантистом.

– Всё готово. Вот здесь подпишите.

Рука ещё оставалась твёрдой, не тряслась. Подпись получилась сложная и цельная. Сколько она их поставила за свою жизнь! Не счесть.

– Пройдёмте!

В хранилище пахло деньгами. Четыре стены, утыканные доверху ящичками с замочными скважинами, источали запах купюр. В центре хранилища – серый железный столик. Девушка открыла одну из ячеек, вытащила ящик и поставила на стол. Движения чёткие и уверенные.

– Это ваша ячейка, номер 113, – обратилась она с важным видом к Марии Сергеевне, точнее, с лёгким превосходством, – вы кладёте в ящик то, что нужно, закрываете крышку, вставляете ящик обратно в стену и запираете ключом. Ключ берете с собой. Вот, – она показала рукой на вставленный в замочную скважину ящика маленький ключик с биркой, – я выхожу. Вам всё понятно?

– Да, – кивнула Мария Сергеевна, – благодарю!

Постояла с полминуты, одна среди чужих денег, в тишине. Они больше её не интересовали и не волновали, она волновалась по другому поводу. Медленно поставила сумочку на столик рядом с открытым ящиком.

Больше откладывать было нельзя. Утром за кофе, который старалась часто не пить, но сегодня заварила себе чашечку, ещё раз взвесила все «за» и «против». Решила, что Варя справится. Она верила в свою внучку. Позовёт её на разговор и отдаст письмо, которое уже почти написано. Вздохнула. Осторожно достала из сумочки небольшой предмет, обёрнутый в лоскут из красного бархата. Развернула. В руках сверкнула старинная золотая табакерка. На крышке табакерки цветной эмалевый портрет молодой женщины, обрамлённый бриллиантами. Мария Сергеевна осторожно погладила портрет ладонью. Она как будто прощалась с этой вещью, а может быть, с чем-то ещё из далёкого прошлого.

– Я всё сделала, – сказала она табакерке, или портрету, или просто самой себе. И добавила тихо, – с Богом!

Перекрестилась, перекрестила табакерку. Еще раз взглянула на неё и завернула в красную бархатную тряпочку. Положила в ящик.

Дом №6

Варя шла пешком от Нового Арбата. Полчаса назад она встречалась с известным музыкальным продюсером и его протеже, молодой длинноногой певицей. Продюсер заказал статью о восходящей звезде шоубиза и пригласил на интервью в свой подмосковный особняк. Не вопрос.

Варя перешла дорогу на Моховую, думая о трёх вещах одновременно: о провокаторах в среде русской эмиграции первой волны, о Париже и об ананасе, который не успела купить. Подняла голову посмотреть, как всегда, на дом № 6. Старая усадьба, построенная в восемнадцатом веке, много раз менявшая своих владельцев и много раз перестраивающаяся, особой красотой не отличалась. Не чувствовалось яркого архитектурного замысла – просто двухэтажное здание с портиком в центре, четырьмя ионическими колоннами и пристроенными флигелями. На левой створке входной двери вывеска: «Центр восточной литературы». Но каждый раз, проходя мимо, хотелось заглянуть в окна, будто там был другой мир и жили другие люди, хотя там давно никто не жил.

В правой руке Варя несла тяжёлый рюкзак. Он периодически бил её по ноге, но она не обращала внимания. Джинсы, кеды, черная китайская кепка с красной звездой, подаренная подругой-переводчицей. Она почти всегда так одевалась. В редакции с трудом, но привыкли. «Новенькая неплохо пишет», – сказал как-то главред на летучке. После этого Варин внешний вид никого не интересовал.

Виктор, жених, постоянно пытался упрекнуть за такую неприхотливость; для журналистки в «глянце» могла бы и приодеться, тем более с её-то ногами. Варя отшучивалась: «Мне некогда, а тебе спокойнее». Сам же высмотрел её на вечеринке, и кеды не помешали. А когда начали разговаривать, понял, что скучать с ней не будет. Три месяца уламывал, влюбившись в первый вечер. Она сама пригласила его в театр и пришла в платье. В антракте он наконец утащил её к себе.

Толчея. Первые тёплые весенние деньки выгоняют людей из квартир. В глубине рюкзака зазвонил мобильный. Варя остановилась и начала расстёгивать молнию, которая почти всегда заедала, потому что рюкзак был старый, и она таскала его ещё с универа. Психанула, дёрнув замок посильнее, молния наконец сдалась. Варя лихорадочно вытащила сначала толстую книгу, потом вторую, тоньше. Телефон продолжал звонить. Опустила руку в рюкзак и стала шарить, – попалось, животное!

– Часа через два буду точно, у меня всё готово, – коротко сказала в телефон и ускорила шаг. Книги под мышкой. Навстречу шла молодая женщина. Поравнявшись с Варей, она показала глазами на раскрытый рюкзак.

Что-то в этой женщине очень знакомо. Знакомая незнакомка. Варя обернулась, ища её глазами, но не нашла. На мгновенье исчез шум улицы, и послышалось пение птицы – далёкое, едва различимое. А потом она чётко увидела себя в огромном светлом белом зале…

Кругом высокие мраморные колонны, арки. Пальмы в кадках и гроздья красных шаров. На одном надпись «Прiютъ Надѣжда». Она стоит у накрытого скатертью длинного стола, на котором выставлена фарфоровая посуда, серебряные корзинки, коробки конфет. Она видит свои руки в белых шёлковых перчатках. Кругом люди: мужчины в смокингах, женщины в длинных белых платьях, шляпах. «Его Величество! Его Величество пожаловали», – слышится шёпот. Она оборачивается.

Да нет, показалось. Птицы так не поют. Всё по-прежнему, и всё нормально. Она опять взглянула на дом, – только что в окне горела люстра, а сейчас оно тёмное и зашторено. Хватит уже! Осталось пять минут до метро, потом одну остановку до Лубянки, быстро в книжный – и в редакцию. Успею.

Когда она первый раз спросила бабушку, почему так бывает, что иногда ты как будто в другом мире, и сама там другая, и даже время другое, она ответила, что у всех творческих людей бывают видения. У неё тоже. Серое вещество мозга более активное, чем у остальных. Ты спрашиваешь – оно отвечает, как может. А некоторые ничего не спрашивают.

Ей было лет двенадцать тогда, с маминой смерти прошёл почти год. Бабушка решила, что такого объяснения достаточно. Варя успокоилась. Отцу долго ничего не говорила, не хотела, чтобы он обсуждал это со Светланой, она бы быстро приписала ей шизофрению. С неё станет. Да ей, собственно, эти видения не мешали, только вот последнее время они стали чаще, и добавилось птичье пение. Или не птичье? Странное немного, не сказать красивое. Она ни с чем не могла бы его перепутать. Как зов. Когда ты в лесу или где-то далеко, то начинаешь звать, но только не на помощь, а просто звать: иди сюда, ко мне, я тут!

Чаще всего события её видений происходили в Петербурге. Варя точно знала, что в Петербурге, старом, царском, незнакомом. То мосты с кружевными перилами через реку, то колонны зданий, то парадные лестницы, то ложа в театре, где она сидит, как Анна Каренина в чёрном открытом платье с ниткой жемчуга на шее, а на обеих руках браслеты.

Хотела рассказать об этом Виктору, но передумала. Он начнёт кривляться и говорить, что ей фиг знает что снится из-за писанины. Точно так и скажет. Ему вообще кажется, что это пустое занятие – всё и так уже написано. Она сначала подсовывала ему книги, но он никогда не читал более двадцати страниц – некогда. В принципе, он уважал всё, что она делала, потому что видел, что её ценили на работе, и слышал хорошие отзывы от знакомых. С другой стороны, Варя тоже не особо лезла в его рабочие моменты, если честно. Сделали они план или нет, – его проблемы. Она не сразу даже запомнила, как компания называлась, в которой он работал, просто неудобно стало, и пришлось выучить. Шеф его ценил за хватку и быструю сообразительность. Виктор опять недавно получил повышение, и сам собой гордился, так как Варя особо не восторгалась, – «молодец» и всё. А ему хотелось восхищения в её глазах. Варина скупость на похвалы делала каждое её одобрение или кивок чуть ли не орденом на его пути к вершине. Но она не видела там вершины, куда он забирался, и Виктор это чувствовал.

Быстро прошла старое здание МГУ. Там сейчас был Институт стран Азии и Африки. Одно время она хотела даже там учиться, заниматься доисламской поэзией, например, но пошла на филфак.

Нырнула в метро. В редакции её ждала вечерняя летучка. Всё шло своим чередом.

2. Виктор

Квартиру на Большой Грузинской Виктор снимал уже три года у приятеля отца, овдовевшего дяди Христофора. Тот жил на даче и сдал её не потому, что нужны деньги, а скорее, чтобы присматривали за библиотекой, посудой, мебелью и прочим добром, которое на даче не умещалось. Виктору с детства можно было доверить всё – сама ответственность, а не человек. Сказал – сделал. «Среди молодёжи найти таких трудно, как, впрочем, и среди

взрослых», – любил шутить дядя Христофор. Одним словом, Виктору с жильём подфартило: кухня, огромный санузел с красивым ремонтом и джакузи, гостиная и спальня, где почти во всю комнату – широкая кинг-сайз кровать, а по бокам привинчены две деревянные совы,

которых хозяин привёз из Индонезии. Варя не раз говорила, что если бы не совы, она бы никогда к нему не переехала, на что Виктор понимающе кивал и отвечал «верю». Оно, может, и правда, так и есть, гнал от себя эту мысль Виктор. Её не поймёшь.

Виктор, коротко подстриженный блондин, сероглазый, спортивный, лежал на диване в гостиной. Варя как-то сказала, что цвет его волос сливается с цветом кожи, и кажется, что у него огромная круглая голова, как у плюшевого мишки. Но она редко так говорила. На животе у Виктора работал открытый, только что купленный лэптоп, одновременно он успевал ещё следить за экраном телевизора у стены напротив. Передавали бокс, кубок чемпионов, полуфинал. Победил кубинец. Виктор опустил руку на пол, нащупал медный

колокольчик в виде девушки в длинном платье и позвонил.

– Бокс кончился? – в дверном проёме появилась Варя.

– Ну, где ты пропадаешь? И так не видимся, – он знал, что бокс, да и вообще телевизор её бесил и мешал писать, и поэтому она уходила в другую комнату, но всё равно попытался упрекнуть, – только ужинаем.

– Вкусно ужинаем.

– Да. Можешь, когда захочешь.

У Вари был талант к стряпне. Виктор сначала никак не мог взять в толк, откуда в доме устричный суп, кролик в апельсинах, ароматный харчо или шоколадный торт с вишнями. Его мама такого не готовила. И ещё Варя любила сервировку. Это окончательно его покорило. Кто мог подумать, что заваленная работой и сочинительством, любящая читать и смотреть сериалы двадцатисемилетняя девушка такое вытворяет на кухне? Но подобные праздники Варя устраивала не часто. Бывали и яичницы, и консервы. Если стол особо не удивлял, это могло означать либо творческий подъём и похвалу на работе, либо неминуемо приближающийся скандал. Так что, увидев скудный ужин, Виктор предпочитал молча съесть предложенное и догнать сушками. Но в основном он был доволен, – она дарила ему эмоции и ощущение того, что ему завидуют.

Варя уселась у Виктора в ногах спиной к телевизору. Почувствовав неладное, он инстинктивно нашёл пульт и уменьшил звук.

– Что-то не так? Ну, давай в театр сходим. В любой. Отсижу.

Отношения с театром у Виктора никак не складывались. Причём, с каждой новой попыткой прислушаться и вникнуть в происходящее на сцене он всё больше в этом убеждался. Последний раз они были с Варей на Чехове. Ей захотелось неизвестно в какой раз на этот тягучий и бесконечный «Вишнёвый сад», который он так и не осилил в школе. То есть прочитал, но не осилил, оставшись с воспоминаниями, что это была трагедия, комедия и пародия одновременно, что там был старый Фирс, которого забыли, да, пожалуй, и всё. Чуда не случилось, он опять остался при своём мнении, – утомляющая «гипертрофированность выразительных средств», не больше и не меньше. Вычитал где-то эту фразу и козырнул.

Варя дотянулась до диванной подушки и устроилась поудобнее.

– Как великодушно!

– О, нет! – воскликнул Виктор и театрально ударил себя по лбу, – в эту субботу не могу, у нас же день рождения! Сколько-сколько нам? – с этими словами он придвинулся вплотную к Варе и целомудренно поцеловал в щёку. Варя вытащила из кармана треников сложенную

записку.

– Название духов я написала, остальное на твоё усмотрение.

– О-о-о! Шан -зе-Лизе-е! – прочитал по слогам Виктор, – Париж навсегда!

Варя кивнула.

– Что продюсер-то хотел? – он всё-таки интересовался, даже больше, чем ей казалось.

– Новый заказ на статью. Певица опять. Свежа, как платье из химчистки. Я уже не знаю, что про этих содержанок придумывать. Терпение моё лопается, и пошлю я всё это к

чёрту в один прекрасный день.

– Не, дорогуша, так нельзя! – Виктор опять вытянулся на диване.

– Что нельзя?

– Нельзя пять раз в году менять работу! Я знаю, к чему ты клонишь. Так не принято среди нормальных людей. Во всём есть польза. Я вот за четыре года доработался до приличной должности. Было нелегко, но терпел. Ещё как терпел, аж зубы скрипели. А тебе и деньги за это платят.

– Мне всегда хорошо платят, – огрызнулась.

– Правда, редко, – на самом деле Виктору совершенно не хотелось ни портить ей настроение, ни строить из себя удачливого умника. Ему было так хорошо и легко на душе, когда она сидела рядом и лепетала о своём мирке в тёплой уютной квартире дяди Христофора, что он тут же заткнулся. Зачем он полез со своими советами, пусть меняет работу, хоть каждый месяц.

– Бобров, от хамства человек глохнет, – обиделась Варя и даже выпрямила спину. Ей платили и не редко, и не мало.

– Да я ж за правду. Кто тебе ещё скажет всё, как есть?

– За правду? – возмутилась Варя, – это я говорю, как есть, всегда и всем, а ты только что научился, на меня глядя. Ну, ты наглец!

Когда она нервничала, на красивом носу раздувались ноздри, и она становилась похожей

на породистую кобылку. Он обожал этот момент.

– Послушаем, что нам скажет тётя Света в субботу. Я готов.

– Я так давно её не слушаю. Ладно, театр ты мне должен, а это хорошо, – она встала и пошла к своему компьютеру. Виктор прибавил звук.

3. День рождения

Сергей Степанович Давыдов слыл успешным психиатром в области лечения алкогольной зависимости. Он владел бесценной методологией, отработанной им в московских диспансерах на протяжении целых двадцати лет. Среди его пациентов можно было встретить дрессировщиков, художников, мясников, композиторов, чиновников, да кого угодно. Сергей Степанович был мастером по выходу на новый уровень сознания. Во всяком случае, именно такая слава за ним закрепилась, и этого от него ждали. Ждали от него и «обретения маяка на жизненном пути». Так подшучивала мать, тоже психиатр. В 2002 году он начал частный приём, и дела пошли ещё лучше.

Светлана, вторая жена Сергея Степановича, косметолог, с которой он работал по соседству в клинике, когда еще был женат на Лизе, приложила массу усилий, чтобы он наконец поверил в свои силы и стал частником. Сейчас она пожинала плоды своей затеи, – гонорары мужа превзошли её далеко не скромные ожидания. Да и Серёжа был покладистый и послушный, проблемы в семье создавала только падчерица Варя. За десять лет до того, как стали жить втроём после смерти его первой жены от рака мозга, Светлана так и не подружилась с Варей. Никогда ничем не делилась и постепенно отдалялась даже от отца. Светом в окошке для девочки оставалась только свекровь Светланы, Мария Сергеевна, но та обитала в науке, в преподавании, в статьях, докладах, симпозиумах и конференциях. Так что падчерица сама нашла выход и с головой ушла в любимое занятие– чтение. Читала всё: новое, старое, книги, журналы, самиздат. Опять же, чтобы читать, выучила английский. Ни о какой психиатрии и речи не было – только филфак. Но все проблемы от книг – старая истина, и Светлана была с ней согласна. Высокие идеалы, принципы справедливости и прочая делали своё дело – Варя обвиняла мачеху в мещанстве, которое как известно, – позор и главная угроза цивилизации. Они ругались. И Варя не выбирала выражений, благо словарный запас превосходил в разы любые стандарты.

Нельзя сказать, что Светлана была совсем уж безразлична к её судьбе, но и особых усилий на воспитание падчерицы не тратила, разве что подкидывала замечания о её безалаберности и прекраснодушии. «Мир жёсткий и злой, и затоптать любую умную дурочку ему в удовольствие. Профессию в жизни надо выбирать ту, которая нужна, чтобы выжить», – советовала Светлана. А Сергей Степанович со свойственной ему терпимостью только просил, чтобы она разговаривала с его дочерью мягче и спокойнее. Сам же предпочитал отмалчиваться и Варин выбор заниматься филологией воспринял как неизбежность. В глубине души он всегда её жалел, свою Варежку, переживал за неё. Смерть Лизы тоже тяжело переживал, но оправился. Года через два. Светлана вдохнула в него уверенность и пообещала светлое будущее, вернее, возможность его построить. Время шло, и супруги поняли, что им нормально.

Варин день рождения всегда отмечали всей семьёй, приходила Мария Сергеевна, а Варя делала необыкновенный торт, от которого к концу застолья никогда ничего не оставалось. В этот раз она сделала воздушный шедевр в виде дубового листа, с шоколадными желудями.

– Твой торт, как всегда, прелестен, детка! У тебя есть одна особенность – это ты сама, – сидевшая во главе стола Мария Сергеевна смотрела на внучку с восхищением и любовью.

Все ели торт и допивали первую чашку. Фрукты в хрустальной вазе уже потеряли свой живописный вид, лишившись почти всех мандаринов, огромной виноградной кисти и круглых чёрно-фиолетовых слив.

Рядом с бабушкой сидела Варя, потом Виктор, а с другой стороны Сергей Степанович, поблёскивая круглыми, как у Джона Леннона, очками, и молодящаяся Светлана с укладкой на ярко-блондинистых волосах.

– Никем неразгаданная вещь в себе, – ответила она на реплику Марии Сергеевны.

– Когда наконец ты поймёшь свой талант и подаришь его белому свету? Ты же так чувствуешь искусство! – то ли подхватив мысль невестки, то ли продолжив свою, сказала Мария Сергеевна.

– Кулинарный талант обязательно потянет за собой ещё какой-нибудь после свадьбы, – Светлана не останавливалась.

– О! Так всё-таки свадьба? И когда? – теперь Мария Сергеевна обратилась к Виктору. На самом деле она надеялась, что до свадьбы с этим успешным менеджером у Вари не дойдёт. Не то, чтобы он ей не нравился, она мало с ним общалась, но с первого взгляда почувствовала, что он не Вариного полёта. Она легко могла поверить в его влюблённость, но вот во влюблённость Вари с трудом. Зачем ей это? Бежит от одиночества, неуверенности, хочет спрятаться за спину мужчины? Вмешиваться Мария Сергеевна, конечно, не стала, пусть женятся. Опыт вещь нужная.

– Примерно через месяц, – сразу ответил Виктор и посмотрел на Варю, которая сидела молча и не делала попыток вступить в разговор, – но никаких свадебных буйств не планируем, – он немного придвинулся и положил руку на плечи Варе, – сразу после ЗАГСа едем в Париж.

Мария Сергеевна подняла брови от удивления, – Почему в Париж?

– Она сама не знает, – улыбнулся Виктор и поцеловал Варю в щёку, как обычно, то есть в самую середину щеки.

– Лучше не спрашивать, Мария Сергеевна, – Светлана взяла в руки фарфоровый чайник, – давайте я вам налью ещё чашечку, – кто знает, какая собака там зарыта, в нашей талантливой головушке.

– Нет, чаю больше не надо, спасибо! – Мария Сергеевна взяла салфетку и промокнула губы, – Серёжа, – обратилась она к сыну, – вызывай такси, что ли! Мне пора. Я в десять должна лечь.

– Какая ты молодец, всю жизнь помню эти «десять вечера», – Сергей Степанович взялся за телефон. Он всегда был готов похвалить мать. Мария Сергеевна улыбнулась и как будто подмигнула Виктору.

– Повезло тебе, молодой человек. Обещаю, что перед сном я подумаю о свадебном подарке.

Под столом Светлана осторожно коснулась носком своей туфельки ботинка Сергея Степановича.

4. Подруги

Музыкальный продюсер прислал за Варей мерседес, и она приехала к нему домой на Рублёвку. Но интервью не получилось. Продюсер оказался похотливым сатиром, принявшим Варю за очередную безмозглую нимфу, готовую петь и прыгать под его драгоценную свирель. Взбесился просто от того, что она не подчинялась, обвинял в каких-то ничего не имеющих общего с жизнью идеалах, непрестанно пил коньяк, а под конец обвинил даже в том, что она отказывается от работы. Потом появилась опоздавшая молодая певица, тоже слегка подшофе, набросилась на Варю, стала толкаться и орать, что она сидела не в той позе, в которой ей бы хотелось, слишком близко к богу или ещё как-то. Начался неописуемый пьяный балаган, и Варя, совершенно ошарашенная, еле унесла ноги. Кое-как дошла до шоссе и села на автобус.

В автобусе пришла в себя. Что это было? С такой откровенной наглостью и бескультурьем она раньше не сталкивалась. Он ещё и композитор. Это её расстроило больше всего. Слово «композитор» ассоциировалось с Рахманиновым. Достала пудреницу. На лице, к счастью, не осталось никаких следов от «интервью». Вспомнила, что продюсер говорил о её идеалах, он с этого начал, кажется. Улыбнулась наконец. Сразу, наверное, решил, что далёк от её идеала – предупредил. Что сказать в редакции? Ведь не поверят. Н-да… Инцидент. Знать бы, где он ходит, этот идеал.

За окном мелькали голые деревья, коттеджи, железнодорожная станция, бизнес-центр с красными окнами, иногда просто деревенские домики на три окошка, покосившиеся, но стойко державшиеся рядом со своими роскошными соседями. Варя посмотрела на экран мобильного. В семь была встреча с двумя подругами: Анжелой и Соней. Они давно уже встречались по средам. Обе были журналистками, Соня работала с Варей в одной редакции, а Анжела нашла на отдыхе в Италии русского «папика» и сразу ушла с работы. Теперь ездила по заграницам, гоняла прислугу, следила за культурной жизнью столицы и своим маникюром. Как только приступы зависти у Сони немного притупились, и она поверила, что у неё тоже так получится, но чуть позже, они опять стали встречаться втроём в своей любимой кафешке «Ласточка». Там работал французский кондитер. Пирожные у него получались сверхъестественными, особенно заварной фиалковый крем.

– По-моему, ему наша домработница нужнее, она так классно ему гладит рубашки, без единой складочки, – сказала Анжела, проглотив малинку с верхушки пирожного, – ещё, может, массажистка. Он просто не может без неё жить. А со мной на показ, как с собачкой. Но я всё это предвидела, и мне плевать.

– Я бы так не смогла, – сказала Соня.

Ни Анжела, ни Варя не обратили на её слова никакого внимания.

– Займись, говорит, благотворительностью. В гробу я её видала! Может, ещё учительницей стать, – продолжила Анжела.

– Да, ты им бошки быстро бы поотрывала, – согласилась Варя.

– Спиногрызам? Ага. Вообще не моё. Ты, кстати, замуж-то выходишь в конце концов или

как? – спросила она Варю.

– Оставь эту трудную тему, – вздохнула Варя, – замуж меня тащит отец. Им со Светиком очень тревожно за мою неприкаянность. И Виктор-то у них подходящий, и рожать-то мне пора, и прочая.

– А чем тебе Виктор не подходит? – сразу включилась Соня, – деловой, пробивной, деньги зарабатывает, не пьёт, спортивный, заботливый.

– А как танцует! – Анжела закатила глаза, – помнишь, как он в клубе накручивал? Огонь!

– Да что тебе нужно, Варь? Ответь на вопрос, сразу станет легче, – посоветовала Соня.

Варя задумалась. Положила в рот кусочек пирожного. Глотнула кофе из чашечки.

– Чтобы друг и чтобы сердце ухало – такой ответ.

– От друга не ухает, – сразу поправила Анжела.

Соня ничего не сказала.

– Платье свадебное купила уже? – спросила Анжела.

– Да ну! – протянула Варя, – после ЗАГСа сразу в Париж.

– Лучше в Турцию бы на море слетали с таким настроением.

– Отличная мысль, Анжел, – поддакнула Соня, – но, может, ей не с кем в Лувр сходить?

– У тебя там что с карьерной лестницей? Завалила своего Зиновия Филипповича? – сменила тему Варя. После того, как у Анжелы появился «папик», Соня взяла курс на главреда, но дело оказалось сложным. Во-первых, она была не одинока в своих поползновениях, а во-вторых, Зиновию Филипповичу, похоже, это было не нужно.

– Не завалила, – призналась Соня.

– Плакало место по закупкам, самое золотое! Добивайся, Соня! Я вот думаю, – Анжела отпрянула на спинку стула, – может, и правда, не нужны все эти непонятные замужества? Мужиков надо использовать и копить денежки. Ждать её, эту любовь… Дети всё равно не от любви рождаются.

– Точно! – согласилась Соня, – мне такие серёжки, как у тебя, никогда не заработать. А у тебя их уже сто пар.

– Ждать, – улыбнулась Варя.

В такси пахло бензином и громче обычного играла восточная музыка. Варя даже не стала просить водителя выключить радио. Ей было всё равно.

Виктор лежал, как всегда, напротив телевизора. Пиджак, брюки, рубашка, словом, вся офисная одежда почивала рядом на стуле, а он, оставшись в трусах, пил томатный сок, периодически его доливая в стакан из литрового пакета, который стоял на полу у изголовья. Баскетбольный матч захватил всё его внимание, и он далеко не сразу заметил, что Варя вернулась. Стоит в дверном проёме и смотрит на него.

– Ты так тихо всегда заходишь. Тигрица, – сказал Виктор, наконец, увидев её, – как подружки?

– Мы же договорились эти встречи не обсуждать. Нормально всё с ними. Вить, скажи, а тебе, правда, хочется со мной в Париж или, может быть, в какое-нибудь другое место?

Но телевизор не давал ему нормально слышать и рассуждать.

– Ща, матч закончится, подожди! Хотя… Я бы лучше в Турцию поехал, на работе задолбался. В Париже этом начнутся музеи, церкви, кладбища, опера. Потом, я там был уже, – не отрываясь от экрана выдал Виктор.

Изумлённая Варя молча вышла из комнаты, но быстро вернулась.

– Сравня-я-ли!!! Во, молодца, Курочкин! – кричал и радовался Виктор.

– Наверное, так и сделаем, – достаточно громко сказала Варя после того, как он накричался.

– Что сделаем? Не понял? – переспросил Виктор.

– Я в Париж поеду, а ты в Турцию. Отдохнём от друг друга.

Виктор резко поднялся и сел на диван.

– После свадьбы, типа?

Варя уже стояла под душем.

5. Снегирёв

Офису на набережной Москвы-реки, в перестроенном и заново остеклённом здании старой фабрики, мог кто угодно позавидовать. Самое главное заключалось, конечно, не в современных и со вкусом обставленных помещениях, а в том, что там кипела работа, которую по степени накала страстей и бойцовскому духу можно было сравнить чуть ли не со сталинскими пятилетками. Каждый сотрудник надеялся на чудо карьерного роста или хотя бы на премию. И не беспочвенно. Импорт, розничная торговля первоклассной косметикой, выгодный реэкспорт, рекламные проекты, огромная бухгалтерия, отдел строительства, да чего там только не было.

К десяти тридцати каждый рабочий день ждали приезда шефа: все усаживались по местам и затихали перед компьютерами.

Андрей Михайлович Снегирёв устроил себе кабинет в самом дальнем месте от главного

входа, и когда он шёл через оупен-спейс к пульту управления своей вселенной, то по дороге успевал заметить всё и всех. Высокий, волосы с проседью, элегантный, всегда безупречен в выборе костюма и аксессуаров, изыскан в манерах и сказочно богат, – так думали все без

исключения. О его кабинете вообще ходили слухи, что там все картины подлинники, включая Гойю и Репина. Недаром на окнах были решётки, а дверь в кабинет бронированной. Говорили, что две китайские вазы на камине и одна огромная на полу раньше, якобы, принадлежали Юсуповым.

Снегирёв любил антиквариат, что и говорить, правда, прежде чем его полюбить и заняться этим делом на полную мощь своего художественно-коммерческого таланта, он прошёл довольно тернистый жизненный путь. Сначала был преподавателем биологии, кандидатом наук, а потом советским бизнесменом, то есть цеховиком. Производил полиэтиленовые пакеты с нетленным изображением Джоконды, певицы Мадонны и Майкла Джексона. Поднял денег, как говорили раньше в бизнес-кругах, до уважаемого уровня и даже сделал

это довольно быстро, но не избежал вездесущего советского правосудия – отсидел два года в Бутырке. Девяностые подарили ему свободу, билет в Израиль, а оттуда в Америку, где он

прожил несколько лет, переправил туда заработанные деньги, приобрёл связи, и там, в Нью-Йорке, выучился антикварному делу, благо материала по этому профилю в Штатах достаточно. В Америке встретил вторую жену, француженку Клодин, девушку из буржуазного семейства, которая познакомила его со своим приятелем, искавшим русского

партнёра для ювелирного бизнеса.

– Андрей Михайлович, сигнализация в бутике готова, и Женевьев едет на следующей неделе. Если вы пока никого не нашли на место продавщицы, у меня есть отличная кандидатура. Может, завтра на неё посмотрите? – тараторила Алла, офис-менеджер и правая рука шефа, маленькая, чуть выше дверной ручки, рыжая, нос с горбинкой и весь в веснушках. Снегирёв прилично ей платил за почти восемнадцатичасовой рабочий день, так что она позволяла себе брендовые платья, туфли и сумки пастельных тонов, – всё, что

работало на её имидж, максимально приближенный к женам успешных и очень богатых. Другое дело, что стать женой никак не получалось, но, в конце концов, ей не было ещё и тридцати. А нос можно переделать.

– Бойко пришёл? – спросил на ходу Снегирёв, полностью игнорируя информацию об «отличной кандидатуре», предложенной Аллой в третий раз.

– Да, Андрей Михайлович. С картиной сидит перед кабинетом, – с готовностью ответила Алла.

– А! Да-а! Вижу проходимца, – слегка улыбнулся Снегирёв.

Перед кабинетом, утопая в пальмах, стоял голубой диванчик, где обычно дожидались приёма у «Его высочайшего». Это местечко среди работников компании называлось «Льдиной», так как несмотря на кажущуюся приветливость и удобство диванчика, никто точно не знал, зачем его вызвали к шефу и посадили ждать перед кабинетом. Снегирёв любил неожиданные решения, что уж там. А уволить мог без всяких предупреждений. Царствовал.

– Соку ананасового мне попроси на кухне, – бросил Алле.

На диванчике сидел Лёня Бойко, нервно сжимая кулаки. Внешне Лёня производил впечатление неплохо устроившегося в жизни ловкого симпатичного предпринимателя средней руки. Он был модно и со вкусом одет и подстрижен, смотрел на всех с лёгкой иронией, схватывал на лету всё полезное и перспективное, что попадало в его информационное пространство, и всегда находил общий язык с человеком, который представлял хоть какой-то интерес для его поля деятельности. Лёня держал небольшой ломбард вместе со своим дядькой Романом Семёновичем на одной из центральных улиц Москвы. Приехав из родного Сочи в Питер, закончил инженерно-строительный факультет, вынашивая амбициозные планы создания большой строительной компании, но постепенно город-музей вовлёк его в орбиту живописных шедевров, и амбиции энергичного инженера перешли на антикварный бизнес. И он преуспел, вкладываясь не только в покупки и маркетинг, но и в собственное образование, постоянно учась и не жалея заработанные доллары на шлифовку своего профессионализма. Но всё когда-нибудь случается впервые, и он ошибся. Дорого купил у одного московского деда фальшивку, которую теперь, естественно, невозможно продать. Основная проблема, однако, состояла в том, что на покупку Лёня занял денег у Снегирёва.

6. Лёня

Снегирёв обошёл огромный и практически пустой письменный стол, уселся в кожаное кресло и потом только обратился к стоявшему у входа Лёне.

– Слушаю тебя, братец Кролик! – поприветствовал он Лёню в своей обычной манере, то есть, как точно он мог назвать собеседника всегда оставалось загадкой, но по ней можно было предположить его настроение. Ну, Кролик так Кролик. Норм. Успел подумать Лёня.

– Принёс картину. Последнее, что могу оставить, – в одной руке он держал завёрнутую чуть ли не в простыню картину, а в другой портфель. И тут же поставил ее на пол, прислонив к свободному месту у стены, где стоял, потом открыл портфель, вытащил оттуда папку с бумагами и положил на стол перед Снегирёвым, – провенанс, экспертиза и прочее.

– У другой стены поставь, – кивнул Снегирёв на картину, и показывая глазами на противоположную сторону, – я потом посмотрю, – но всё же открыл папку и небрежно взглянул внутрь, – долги нужно отрабатывать.

– Я готов, Андрей Михалыч, – пробурчал Лёня.

– Ну-ну! – Снегирёв медленно накрыл ладонью компьютерную мышку, щёлкнул пару раз, покрутил колёсико, – вот, смотри! Иди-иди сюда.

Лёня обошёл стол. Монитор светился акварельным рисунком: с основания яйца взмывал вверх хрустальный лебедь. Голова лебедя представляла собой крупный бриллиант, на котором прорисовывалась ажурная корона. Создавалось впечатление, что лебедь уже летит, и на рисунке тот самый миг, когда птица отрывается от земли и устремляется в небо. Лёня уставился на монитор в восхищении и сразу понял, что речь шла о чём-то серьёзном.

– В зобу дыханье спёрло? – услышал он Снегирёва.

– Что это?

– Это, Лёня, пасхальное яйцо Перхина «Царевна Лебедь».

– Но я его нигде никогда не видел. Я же знаю Фаберже, – пролепетал Лёня.

– И не мог. Яйцо задокументировано, не сомневайся, но, Лёня! Вот здесь внимание! – с этими словами Снегирёв встал из-за стола, подошёл к книжному шкафу и стал искать глазами какую-то книгу, потом, найдя нужный корешок, с трудом вытащил её из других плотно стоявших книг. Напряжение у Лёни нарастало, и он почувствовал, как пересохло во рту. Язык стал шершавым и огромным. Хотелось пить. Больше всего он боялся, что надо будет рисковать свободой, чтобы выполнить задание Снегирёва: украсть или убить, не дай бог. А вдруг? Там, где Фаберже, всегда большие бабки и ещё бОльшие амбиции ненасытных коллекционеров. Снегирёв вернулся к столу с книгой, но не показал её Лёне, выдвинул один из ящиков, достал тонкий коричневый портфель из крокодиловой кожи, открыл золотой замок и положил туда книгу. Он просто делал несколько дел одновременно – только и всего. Книга не имела никакого отношения к разговору о яйце, успокаивал себя Лёня. Он почему-то испугался, что ему надо будет что-то изучать, сложное и на чужом языке, и он не справится, и начнутся ещё какие-нибудь проблемы. Снегирёв воздействовал на него, как старая огромная кобра с раздутым капюшоном.

– Яйцо не найдено до сих пор, – прервал затянувшуюся тишину Снегирёв, – найти его, -

значит, сделать сенсацию.

– Вы ещё янтарную комнату вспомните, Андрей Михалыч! Мне такое в ломбард точно никто не принесёт, – попытался пошутить Лёня.

– Есть слабая путеводная ниточка.

В этот момент раздался стук в дверь. Лёня чуть не вздрогнул, но кажется, удержался.

– Войдите! – громко сказал Снегирёв.

В кабинет вошла длинноногая белокурая девушка с подносом, на котором стоял огромный стакан свежевыжатого ананасового сока и лежала полотняная салфетка. Она вопросительно посмотрела на шефа, тот показал ей глазами угол на своём огромном столе, она поставила туда поднос и тут же вышла. При нормальных обстоятельствах Лёня бы точно обратил внимание на такую красотку, ему и в этом состоянии хватило трёх секунд, пока она шла от стола к двери, заметить тонкие щиколотки и точёные бёдра, но сейчас его сексуальные

фантазии были полностью заблокированы. Снегирёв не спешил возвращаться к прерванному разговору. Он выпил залпом все триста граммов фреша, промокнул губы,

слегка откашлялся и посмотрел на свой золотой турбийон на левом запястье.

– У-у-у-у! Надо бежать! Ждут друзья-антиквары. А, ну-ка пошли, я тебе по дороге расскажу.

Они быстро вышли из кабинета и в сопровождении двух охранников, которые ждали его у двери с внешней стороны, направились к лифту.

– Тебе, дорогой, надо заняться одной старушкой, милейшим созданием, научным работником, дочерью знаменитого психиатра дореволюционной России Сергея Мелехова.

– В смысле? – совсем разнервничался Лёня.

– Смыслы сам будешь искать. Тут я тебе не советчик. Старушку зовут Мария Сергеевна.

– Какая связь?

– Она знает, где спрятано яйцо. Её отец лечил Перхина.

– Перхин был психом? – удивлённо спросил Лёня.

– Скорее всего, – пожал плечами Снегирёв, – Перхин умер в его больнице. Совсем молодым.

До лифта оставалось метра три.

– Совсем молодым, Лёня. В расцвете сил. В славе и при деньгах.

Двери лифта открылись и один из охранников заботливо заглянул внутрь.

– Чистые пруды, дом 17, квартира 11. Мария Сергеевна Мелехова-Давыдова. Это твой последний шанс, Бойко! Иначе с ломбардом придётся попрощаться, – не взглянув на Лёню, Снегирёв шагнул в кабину лифта.

7. Антон

Лёня стоял у памятника Грибоедову. Умиротворяющий, монументальный, величественный, бронзовый, на высоком постаменте, похожем на колонну, с небольшими скульптурами у основания – героями его знаменитой пьесы. «Служить бы рад – прислуживаться тошно», – вспомнил он из «Горе от ума». На заре коммунистической эры здесь сначала поставили кубофутуристического Бакунина: великий анархист держал в руках собственную голову. Но народ не принял монументальную пропаганду, слишком уж

опередившую время, и мыслителя-теоретика, радевшего за народовластие, скоро демонтировали. Лёня знал эту историю потому, что всегда интересовался искусством и много читал, а переехав в Москву из Питера, первые два года исходил город вдоль и поперёк с путеводителем в руках.

Антон опаздывал.

Друзей у Лёни было очень мало, и Антон был одним из них. Спас ему жизнь: помог выбраться из горевшего туристического домика, когда они отдыхали в Абхазии, а сам покалечился. Рухнувшее от огня перекрытие ударило его по спине и сломало позвоночник, руку и ногу. А мертвецки пьяному Лёне досталась только пара ссадин. Антон долго

лечился, заново учился ходить, научился, но всё-таки хромал. После Абхазии они очень сблизились, хотя постоянно спорили и ругались. Лёне трудно давалось «тихое» понимание жизни Антона, который никогда не выпячивался, ничем не хвастался, спокойно относился к деньгам, стремился к каким-то непонятным научным целям с сомнительной практической пользой. Антон окончил филологический и работал в библиотеке, как раз недалеко от Чистых прудов. Как можно заточить себя по собственному желанию в библиотеке в такое бурное время, когда все строили новый мир и гонялись за деньгами, за благами, за супер

тачками, в конце концов, Лёня отказывался понимать. Он ненавидел бедность. Одна лишь секундная мысль о том, что у него пустой кошелёк, вызывала у него чуть ли не рвотный рефлекс, а само слово «библиотека» было сродни страшной божьей каре, беспросветности и нескончаемому унынию. И то, что, получив задание от Снегирёва, Лёня тут же назначил встречу с Антоном, было связано отнюдь не с горячим желанием поделиться невыполнимой задачей, а вполне конкретным обстоятельством, помимо безграничного доверия к нему, – Антон учился в МГУ на одном курсе с Варей Давыдовой. Лёня много раз слышал от Антона о его студенческой любви, пусть даже и безответной, и очень многое знал о Варе, в том числе и то, что у неё была классическая интеллигентная бабушка, Мария Сергеевна, живущая в районе Чистых прудов. Антон рассказывал, что они иногда заходили к ней в гости и слушала истории о знаменитостях её времени, например, о Лиле Брик, Дягилеве,

Булгакове и прочая. Причем, она рассказывала не только о том, что происходило с ними тут, в России, но и о их проделках за её пределами, в заграничных путешествиях или на эмигрантских выселках.

Лёня купил в аптеке дорогую импортную трость с дубовой ручкой и с регулятором длины и ждал Антона с презентом. Повода дарить подарки особого не было, но Антон никогда не отказывался, приговаривая «вины твоей нет, но она есть». Наконец в толпе прохожих показался слегка прихрамывающий Антон.

– Привет, Тотош, есть дельце, откладывать не хотел, – начал Лёня.

– Садиться не будем, пошли гулять, мне надо двигаться, – ответил Антон.

Внешне он напоминал задумчивого интеллектуала, обдумывающего на ходу сложный текст, как, впрочем, могло быть на самом деле. Аккуратно подстрижен, гладко выбрит, в коротком черном пальто классического покроя, сером недорогом костюме, белой

водолазке и клетчатой кепочке, ещё советского производства. Скромен, незаметен, но исключительно опрятен. Ботинки, правда, выглядели староватыми, хотя, скорее всего, в них просто было удобнее, чем в новых.

– Я тебе палку новую купил. Японскую. Держи, – протянул подарок Лёня, – как дела в библиотеке?

– Выкладывай, зачем пришёл, – Антон взял в руку палку и сразу поставил её на асфальт, – удобная. И?

– План родился, как достать тебе бабла на лечение. Если всё получится, поедешь в Европу и вернёшься здоровеньким, – Лёня взял от Антона старую трость.

– Заботливый ты наш. А суть-то в чём? А то я тебя не знаю.

– Помнишь, я про Снегирёва рассказывал?

– Который из Штатов вернулся?

– Да. Он открывает ювелирный бутик вместе с французами. В основе архивы Перхина.

– Перхина? Что за… а-а-а.. он делал яйца Фаберже, так?

– Да, всё дело как раз в одном яйце, которое нам надо с тобой найти, – спокойно, как будто речь шла о покупке пачки сигарет, ответил Лёня.

– Лёнь, ты чё? – Антон повертел пальцем у виска.

– Да, погоди ты! Есть идея. Помнишь, с тобой на курсе в МГУ училась Варя Давыдова?

Антон резко остановился и также резко поменял тон, моментально превратившись из ироничного и расслабленного в серьёзного и даже злого.

– Я… ни за что не пойду с ней встречаться… – он кивнул на больную ногу, – в таком состоянии. – Отвали!

– Да какая тебе разница, если ради такого дела?! Будете друзьями опять. Всё равно импотент.

– Во, сука! – зашипел Антон, – А ну, верни мне мою старую палку и вали! Мразота! – и тут же швырнул подарок на ещё не растаявший, полный грязного снега газон.

– Тотош, остынь! – начал извиваться Лёня, – Есть шанс заработать! Тебе, что, твоя жизнь нравится? Я тоже тебе ничем помочь не могу. Думаешь, у меня совести нет?

Но Антон не слушал. Он замер, уставившись остекленевшим взглядам на дом напротив.

8. Обида

Молодой парень в сером офисном костюме, в модных очках и с приветливой улыбкой сидел перед компьютером, активно крутя колёсико мышки. На стенах в помещении были развешаны виды мировых столиц: башня Мэри-Экс в Лондоне, Центр Помпиду в Париже, храм Сэнсо-дзи в Токио, Нью-Йоркский Бруклинский мост и несколько видов райских пляжей Карибского бассейна. Тургагенство «Взлёт» работало преимущественно с состоятельными клиентами и выполняло все их мечты, желания и прихоти.

Сергей Степанович нервно ёрзал на одном из кожаных кресел, которое стояло напротив стола турагента, Светлана расхаживала рядом.

– Свет, может, ты сядешь уже. Если в пятизвёздочный мест сейчас нет, можно и в четыре один раз съездить, подумаешь.

– Молодой человек, не слушайте его. Только в пятизвёздочный. В Ниццу, например. Визы у нас есть, – Светлана была непреклонна.

– Куда? В Негреско? – уточнил турагент.

– Почему нет? – бросила она вопросительно-утвердительный взгляд на мужа.

– Сколько ночей? – парень стал быстро искать в компьютере то, что попросили, – ну, и даты примерно могли бы сказать?

– Да-а-а! – протянул Сергей Степанович, демонстративно посмотрев на ручные часы, – простите, совсем забыл про совещание. Извините, ради бога! Пойдём, дорогая! Зайдём в другой раз.

Светлана хотела возразить, но почувствовала, что ничего не получится. Сергей Степанович редко ей возражал на людях, и раз решился на такое, значит отступать не собирался.

– Как скажешь, дорогой! – ответила тем же тоном Светлана, – без проблем.

В машине первые несколько минут Сергей Степанович напряжённо молчал, а вырулив на Ленинский проспект, начал выяснять ситуацию.

– Что за спектакль с Негреско?

– А почему мы не можем отдохнуть, как люди? Разве ты мало зарабатываешь? – парировала Светлана вопросом на вопрос.

– Но не в пять раз дороже!

– Не говори ерунды. Им, значит, можно, а мы потом как-нибудь где-нибудь.

– Я чувствую, куда ты клонишь. Но у нас же не свадебное путешествие, а обычный отпуск, в конце концов, – он нервно просигналили впереди идущей машине, которая замешкалась при перестроении, – и… да, я дам им денег на Париж, пусть едут.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Она не случайно туда едет, – тихо, но с напором проговорила Светлана, – пока ты будешь миндальничать и распускать нюни, они тебя одурачат, как Тузика, с наследством. Как будто мне больше всех надо.

– Вот-вот, – хмыкнул Сергей Степанович.

– У Вари не всё в порядке с головой, ты просто не хочешь это замечать, – не унималась Светлана, – речь идёт о миллионах долларов, подумай только, какому риску ты подвергаешь семью. Один неверный шаг, и мы потеряем шанс, один на несколько жизней. Там всем хватит, если подойти к вопросу правильно. Она даже толком не знает ничего, если Мария Сергеевна, конечно, ей всё уже не рассказала, – Светлана сделала паузу, ожидая реакции своего нерешительного, как ей казалось, мужа, – похоже, что пока не рассказала.

Сергей Степанович упорно молчал.

– Ты должен поговорить с матерью. Если ты не можешь, я сама поговорю, – Светлана из кожи вон лезла, чтобы добиться хоть какого-то сдвига.

– Тебе ли не знать, как Варя всегда хотела поехать в Париж? Это другая история.

– Не делай из меня дуру! – почти закричала Светлана.

– Я хочу ей сделать такой свадебный подарок, который она оценит и запомнит. У меня есть только один ребёнок. И я это сделаю.

В этот момент Сергей Степанович резко затормозил, чуть не проехав на красный. В нём всё закипало. От резкого торможения Светлану толкнуло вперёд, и она ударилась головой о панель.

– Опять без ремня? – забеспокоился Сергей Степанович.

– Лучше за дорогой смотри, с ремнём я как-нибудь разберусь. Останови у метро, я сама доеду, – фыркнула Светлана, потирая лоб.

Он не стал возражать. Молча включил поворотник, притормозил в подходящем месте. Она выскочила из машины и сильно хлопнула дверцей.

Могла бы родить ему ребёнка, но вместо этого сделала аборт. В глубине души он не мог её простить. Он считал её поступок предательством. В такие минуты мысль о сыне, которого ему не суждено иметь, всегда приходила в голову. Он спрашивал себя, что не так делает, и всегда получал ответ. Одно и то же слово. Он гнал его от себя, но всегда слышал: «Обида».

Светлана же, пройдя несколько метров, достала телефон.

– Игорь, я буду на Лялином в шесть. Приезжай! Приготовлю ужин. Плевать на всех! Осточертело! – эмоции у Светланы зашкаливали, муж не слушался. Варя всегда была, как кость в горле, и она ничего не могла с собой поделать. Трудная, своенравная и да, умная, в отличии от своего отца, но маленькая ещё, без опыта за плечами, наивная интеллектуалка, впитавшая в себя сюжеты мировой литературы, в которых так мало общего с жизнью. В этом Светлана была убеждена. Надо спешить. Виктор, парень не промах, после свадьбы всё может поменяться.

Игорь Петрович, главный врач клиники, где она работала, всегда был не против. Тоже с женой никак не мог разобраться. На Лялином переулке была квартира двоюродной сестры Светланы, которая уехала с мужем в Индию. Сдать квартиру не успели. Светлана тут же вызвалась помочь, поняв, что это отличный шанс иметь в распоряжении свободную площадь. И конечно, тянула с арендаторами, как могла – то цена, то кошка, то временная прописка, то маленькие дети – выдумывала и выдумывала, а Игорь исправно платил ЖКХ.

И ещё эта старая ведьма, Мария Сергеевна. Игорь прав, все беды с Варей из-за бабки. Что будет с наследством после смерти свекрови, Светлану беспокоило больше всего. Последнее время даже стала приносить ей продукты, особенно яблоки, старуха их обожала. Постоянно посылала к ней Сергея, чтобы следил за её мыслями, но Сергей слабый, да и рос практически без неё – с её матерью, ненавидевшей их знаменитого Мелехова. Да, конфликт этой семейки родился тогда, и Сергей оказался в противоположном лагере, но ничего не сделал, болван, чтобы это осознать.

Светлана свернула в магазин купить продукты на ужин с любовником. Что она будет говорить мужу вечером, вообще не волновало.

9. Предложение

Весеннее солнце будоражило настроение. В обеденный перерыв Виктор вышел из офиса, прошёлся по улице и заглянул в кафе. Есть не хотелось, он уже перехватил на работе, в столовой для персонала, ему хотелось просто сменить обстановку и посидеть одному полчаса в другом месте. Сначала решил на лавочке пристроиться, но ветер ещё был довольно холодный. Кафе, которое выбрал, стояло далековато, и там обычно собирался люд незнакомый. Войдя в кафе тут же увидел Женьку Никонорова, соседа по родительской квартире, они ещё вместе в детский сад ходили и иногда перезванивались или встречались, но в основном до того, как у Виктора появилась Варя. Он её с Никоноровым даже не стал знакомить, вообще не её компания, но она знала о его существовании. Женька работал кровельщиком в какой-то частной строительной фирме. Мог бы стать инженером, но после армии, и то на флоте, так и не сподобился до института. Они пару раз с ним сходили на футбол, и остались довольны. Второй раз он пришёл с девушкой. Она вместе с ними болела за «Спартак» и кричала, когда гол забили, ещё похлеще, чем они. Весело было. Представить себе Варю на стадионе Виктору казалось также трудно, как представить пингвина у подножия египетской пирамиды.

– Мальчишник-то будешь делать? – спросил Женька.

– Может, и буду, позвоню, – пообещал Виктор.

– Большой шаг эта женитьба. Я не хочу. Так и сказал своей: если тебе нужна печать в паспорте, то это не ко мне. А то начала: когда да когда, я не могу быть никем, типа. А у самой памперсы в голове, кольцо с бриллиантом и прописка. Знаю я их. Мои же в Краснодар укатили, квартиру мне оставили.

Виктор слушал, не перебивая.

– В МИСИ пойду со следующего года, учиться на теплогаз.

– Рад был повидаться, мне в офис пора, – посмотрел на часы над барной стойкой Виктор.

– Давай, звони, – Женька протянул руку, чтобы попрощаться.

На обратной дороге у Виктора мелькнула мысль, что и правда, Варя может забеременеть после свадьбы. И эта мысль, в отличии от Никонорова, вовсе его не страшила, а наоборот, грела душу. Он даже улыбнулся, как дурак, самому себе. Только Варя никогда об этом с ним не говорила, а он стеснялся как-то. Он ей сделал предложение, а Варя ни разу об этом даже не заикнулась. Тогда в душе. Они вернулись от Христофора, пропахли костром и пошли мыться. На них тёплым дождём лилась вода, пахло её шампунем, она ему мылила спину, и он ей сказал.

– Бобров, ты другого места для такого дела подобрать не мог? – засмеялась Варя, – хорошо! Женимся!

Потом он спохватился, что как-то всё по-идиотски получилось. Но надо знать Варю. Она даже от кольца отказалась, сказала, что успеется. Он так его ещё и не купил. Зато сразу напросился в гости к её отцу и к Марии Сергеевне на Чистые пруды в её музейную обитель с роялем. Она тогда им даже сыграла что-то. Классная у неё бабка, мощная какая-то, породистая.

Два раза они ругались вдрызг. Из-за телевизора, который Варя хотела выбросить в окно, потому что он опять забыл купить наушники, а на самом деле не хотел. Телек, видите ли, мешал ей писать, и от спортивных каналов у неё пропадало вдохновение. В это Виктор не верил и спорил. И второй раз из-за того, что явился пьяным в три часа ночи без объяснения причин. Если в одиннадцать, она особо не злилась, то в три, просто с ума сошла. Никоноров затащил его в казино, и они там оторвались по полной. Девки какие-то ещё намешались, от него пахло дешёвыми мерзкими духами, как она кричала, и вообще несло скотством, шлюхами и так далее. Никоноров он такой. И ведь знал, чем всё кончится.

По мелочи, конечно, можно много было ещё набрать разных недомолвок, но это всё фигня. Единственное, иногда не хватало её рядом на диване, не в постели. В постели было всё путём. Ещё как путём. А вот на диване, перед её нелюбимым телеком или на каких-нибудь велосипедах летом. Она не любила просто так, надо было, если за город, то в дом-музей или дворец, ну, или на выставку. И он боялся, но иногда говорил сам себе, что ей с ним наедине может быть немного скучно. Да нет, бывали же дни, когда они прекрасно проводили время, ничего не делая. Редко, но бывали. В основном летом.

10. Апельсин

Лёня приобрёл квартиру-студию недалеко от Третьяковской галереи пару лет назад. Долго возился с ремонтом, ломал стены, менял трубы, переносил раковины, стелил паркет, додумывал освещение, и всё никак не мог закончить. Антон, зайдя внутрь, сразу отогнул простыню на диване и плюхнулся на него, вытянув больную ногу.

– Кухню ты классно придумал. Сталь, белые кирпичи, холодильник такой, будто ржавый.

Там есть что, в холодильнике?

– Ща, яичницу сделаю, – засуетился Лёня. Он встретил гостя в халате на голое тело. Антон пришёл, как и договаривались в одиннадцать, но Лёня проспал. Воскресенье, как-никак.

– Старуха дверь ни в жисть не откроет. Я, если честно, не пойму, что я должен у неё узнать. Ты сам-то знаешь? – по его голосу Лёня понял, что тот нервничает.

– Яйцо где-то спрятано, это наши с тобой бабки. Старуха не может не знать про яйцо, если даже Снегирёв, сука, всё разнюхал. Её отец лечил Перхина у себя в клинике в Петербурге. Понимаешь?

– От чего лечил?

– Да какая тебе разница? Садись за стол, всё готово.

Антон переместился и сел за стол. Лёня поставил перед ним горячую сковороду с яичницей-глазуньей.

– Вот тарелки, приборы, – Лёня положил на стол вилки, ножи и тарелки.

– Он же был психиатр, насколько я помню. Значит, Перхин, мягко выражаясь, был не совсем в себе. Так было ли яйцо-то? Я про это, – Антон любил ясность, что и говорить, – хлеб есть?

– Не ем. Апельсин могу дать.

– Ну ты весь в этом. Лишь бы не отказать. Расслабься, продавец! Можно сказать просто и ясно? Хлеба нет, Антон. Жри без хлеба три яйца. Приятного аппетита!

– Зато я нигде, мне кажется, не наврал.

Антон положил себе на тарелку яичницу.

– Я с Варей не очень хорошо расстался.

– Подумаешь? Скажешь, всё как есть, или ещё как-нибудь. Ногу покажи. Хватит прошлое ворошить, к тебе стучится шанс.

– Опять рынок устраиваешь? Ты можешь вообще нормально разговаривать? Дай подумать. Надо как-то подготовиться прежде, чем к бабке идти.

– Знаешь, ты тут не приглашённая звезда – у тебя есть часть маршрута. Ты должен меня с этой Варей познакомить. И быстро. Мне Снегирёв время на подготовку не выделял.

– Ты понимаешь, что твой Снегирёв просто бросает тебя в зимнем дремучем лесу?

– Ты мне ещё стихами заговори. Алё, Антон!

– Мы спалимся, и бабка нас заподозрит. Ему что? Сам не знает, с какого конца дёргать,

давно бы сам всё сделал. Мария Сергеевна – кремень, и не глупее твоего Снегирёва.

– Завтра приступай, короче.

Антон совсем пригорюнился. Нахмурился и замкнулся. А вдруг есть шанс, один на миллион? Чёрт с ними с деньгами, ногу бы вылечить. И всё остальное.

Лёня начал мыть посуду.

– Неси свой апельсин, – вдруг сказал Антон.

Лёня шагнул к холодильнику.

11. Веточки

Варя осторожно вылезла из кровати, чтобы не разбудить Виктора, на цыпочках прошла на кухню, прихватив халат. С шестого этажа особой панорамы из окна перед глазами не открывалось, зато можно было наблюдать за верхушками деревьев, найти самую последнюю веточку на какой-нибудь кроне, самую тоненькую, и смотреть, как она шевелится от ветра. А в это время перебирать застрявшие в голове проблемы. Хотелось счастья, полёта, сильных эмоций, и она никак не могла найти в своей жизни хоть какой-нибудь маленький крючок, за который можно было бы это счастье выудить. Повязала фартук поверх халата, достала из холодильника творог, яйца, сняла с полки банку муки и начала делать сырники. Вчера закончила план книги, и он ей не нравился. История не получалась. Да, люди меняются, очищаясь через страдания, и её героиня находит в себе силы, потеряв всё и всех, остаться жить в эмиграции. Но эта новая жизнь через какое-то время снова выставит ей тот же счет, а может, и покрупнее. Варя подумала, что не нащупала главного, что даст ее героине защиту от отчаяния и одиночества. С этой девушкой, уплывшей на пароходе из Одессы в 1919 году, с ней ещё чего-то не произошло, что действительно изменило бы её саму, несмотря на рухнувший мир вокруг. Она просто плывёт по течению и дрожит от страха, она не собрала всю себя, и какая-то часть её души ещё не открыта. Она ещё не понимает, что ей делать.

– Клади! – Виктор сидел за столом перед чистой тарелкой.

Варя положила ему три сырника и плюхнула ложку сметаны. Виктор хихикнул.

– Да успокойся ты! Не нравится – не работай! Пошли их всех со своими рекламодателями! Любые твои аргументы – не аргументы. У них свои крепкие отношения. Лучше книжку начинай, наконец, а не нервы трепи.

– Этому козлу с Рублёвки я точно писать ничего не буду! Что хотят, пусть и делают. И вообще, Вить, мне надоело так работать. Да, я сумасшедшая, но я хочу попробовать что-нибудь другое.

– Что другое? Ты же отлично пишешь, у тебя есть имя уже. Другой журнал?

– Паузу хочу. Новый опыт. Другой. Может, поучиться где? Ещё положить? – Варя кивнула на тарелку с сырниками.

– Если хочешь, чтобы я остался дома и пошёл досыпать.

– Конечно, не хочу, – улыбнулась Варя.

– Сейчас можно свой сайт открыть и писать, я помогу, – он вытер салфеткой губы и встал из-за стола. Сделал шаг к Варе, поцеловал, вдохнув её запах, а другой рукой крепко схватил за попу, – всё для тебя, моя невеста!

– Я тоже думала про сайт.

– Вместе подумаем.

– Я к бабушке сегодня зайду. Вместе, это как?

– Привет Альфонсу передай. Крутой! – Виктор опять хихикнул.

Варя подумала, что он всегда подшучивает над ней. Как будто все её проблемы – это какая-то песенка, которую можно выключить одним щелчком или сделать потише – всё решаемо, не грусти, бейби! Сделаем сайт, делов-то! Пиши себе, занимайся, я помогу. Как будто он когда-нибудь пробовал писать, кроме сочинений на экзаменах и пары писем родителям. Ему даже лень читать мои статьи.

– Надо резину поменять, теплеет. Птички поют, – сказал Виктор из прихожей, обуваясь.

– Да, поют.

Варя порывалась вчера ему рассказать о своих видениях, когда-то это всё равно надо сказать, но опять передумала, не стала доверять самое сокровенное. Не смогла. Странно, но при Викторе видения никогда не приходили. Ни разу. Она хорошо помнила, как это случилось впервые. Она читала в комнате старый номер «Иностранки», который нашла у бабушки. Это был Пленцдорф «Новые страдания юного Вертера».* Сначала послышался птичий крик, а потом на секунду она увидела озеро в середине зелёного леса, красивое, как на открытке. Она никогда не была рядом с таким озером и удивилась, как могло привидеться то, чего она раньше не знала. Откуда? Прошёл, наверное, месяц, когда она увидела его ещё раз и заметила, что день был пасмурный, солнце совсем не светило, а вода у озера всё равно светилась. И вот так они стали приходить, не часто, но приходили. Озеро сменилось дорогой, храмом на утёсе, старинным городом, иногда она видела кареты, здания с колоннами, иногда просто слышала голос. Это никак не мешало ей жить, просто случалось. Отец сказал, что так бывает от стресса или горя, но потом проходит. Бабушка почему-то не хотела, чтобы она это рассказывала отцу. И Варя перестала. Вчера она искала в интернете голоса птиц, но не нашла этот голос, непохожий на другие, особенный, пронзительный, серебристый. В нём слышались звуки трубы, арфы, скрипки, звуки какого-то божественного мира, которые можно услышать только внутренним слухом.

– Заеду к дяде Христофору после работы, – продолжал Виктор, – у него наши колёса в

гараже. Позвоню.

– Я хотела с тобой, – ей нравился Христофор. Доброжелательный, гостеприимный, юморной.

– В другой раз. Если вдвоём приедем, начнёт суетиться, мангал разжигать. Съездим обязательно, но потом. Пойди погуляй, купи себе что-нибудь и пошли всех подальше.

Виктор посмотрел на неё, немного наклонив голову. Подскочил и обнял, в этот раз страстно целуя в губы.

– Колдунья. Не смотри на меня так, я на работу опоздаю.

Ушёл.

Варя встала у окна. Ветер шевелил её любимые веточки.

––

Ульрих Пленцдорф* (1934-2007) немецкий писатель, сценарист, драматург

12. Мария Сергеевна

Мария Сергеевна жила всю жизнь на Чистых прудах в огромной трёхкомнатной квартире, не считая маленькой комнатушки для прислуги. В пятьдесят шестом затеяла капитальный ремонт, обновила окна, переклеила обои, повесила две новые хрустальные люстры в большой комнате, сменила занавески, положила кафель в санузле и на кухне – сделала невозможное по тем временам. Она очень хорошо зарабатывала, да и отец оставил приличное наследство. Но она бы и без наследства справилась – ловкая, умная, трудолюбивая, пробивная, талантливый учёный и педагог. На её лекции приходили с других факультетов. Сложности, возникавшие на жизненном пути, а их было немало, делали её сильнее, проворнее и ещё успешнее. К тому же, она славилась привлекательной внешностью и отличным вкусом. С единственным мужем, отцом Серёжи, архитектором, прожила всего около трёх лет. Степан увлекался альпинизмом и сорвался со склона Эльбруса в 1948 году. Она чувствовала, что его смерть не была случайностью, он слишком увлёкся поиском пространственно-временного туннеля, который не давал покоя ещё фашистам в 1942 году. Но тема была слишком опасной и слишком секретной, а Степан слишком любознательным и любопытным. Она предупреждала, но он был не в силах отказаться. Геройство, подвиги не так давно отшумевшей войны, слава первооткрывателя притупляли чувство опасности. Разбираться в подробностях гибели мужа в закрытой зоне Приэльбрусья было делом абсолютно невозможным. Больше замуж она не выходила. Случилась одна попытка в конце шестидесятых с вдовцом, директором крупного завода, но уехать из Москвы она не решилась, также как не решилась предложить Серёже нового папу. Она предпочла свободу, ей не нужна была крепкая мужская спина, точнее, свобода казалась важнее. В те времена редкая женщина была способна на подобные рассуждения, но у Марии Сергеевны перед глазами маячил холодный и практически формальный брак родителей, так что она отвечала за свой выбор.

Мать была ему не пара. Ему не было пары в принципе, он жил прошлым. Но что там творилось в этом прошлом, оставалось табу. Мать молчала, в лучшем случае, говорила, что эти вопросы не к ней, так как у неё в прошлом ничего нет, что бы так трагично влияло на

их брак. Сначала он отмахивался, мол, всему своё время, и он подождёт, когда Маша вырастет, но и потом молчал. Почти до самой смерти. Как бы там ни было, Мария Сергеевна появилась на свет благодаря этому браку, и отец у неё был хороший. Не просто хороший, а необыкновенный, стоял недосягаемой вершиной и продолжает стоять.

Мария Сергеевна сидела за большим дубовым столом, покрытым плюшевой скатертью с помпончиками по внешней кайме и тяжёлыми кисточками по углам. Перед ней, рядом с печатной машинкой, телефоном и подносом с лекарствами стояла коробка со старыми

фотографиями. Ещё одна коробка стояла на таком же, как и стол, дубовом буфете, тоже резном и явно принадлежавшем руке одного мастера или мастерской. Почти вся мебель в её квартире оставалась той же, привезённой отцом из Петербурга ещё до революции. Почему ей захотелось разобрать фотографии, которые не трогала несколько лет, она ответить не могла, немного опасаясь собственных мыслей о том, что перед концом, пока есть силы, надо навести порядок в бумагах. Или, может быть, известие о Вариной свадьбе всколыхнуло какие-то воспоминания, напомнило семейные тайны, которые нужно успеть раскрыть. Прежде всего внучке, многим напоминавшей ей отца.

Она достала из коробки очередную стопку фотографий, быстро перебрала её в руках и положила одну перед собой. На ней были изображены две девушки в крепдешиновых платьях в цветочек на фоне известного памятника хирургу Пирогову в Хамовниках. Одной из девушек была Мария Сергеевна, а второй – её близкая подруга. На обратной стороне фотографии сохранилась надпись: «Маше на добрую память от Зины Осиповой. 1933 год». На глаза навернулись слёзы. Она отложила фото, придвинула к себе поднос с

лекарствами, взяла баночку, открыла, отсыпала на ладонь несколько гомеопатических шариков и закинула их в рот. Раздался телефонный звонок.

– Алло! – спокойно ответила Мария Сергеевна, но на том конце провода никто не ответил, – алло! Вас не слышно. Перезвоните! – она положила трубку и пожала плечами.

Чёрный кот Альфонс, старый приятель с тяжёлым характером, прятавшийся со вчерашнего вечера, грозно заурчал.

– Иди ко мне! – позвала Мария Сергеевна, тихо хлопнув себя по коленке, – хватит уже капризничать, – но Альфонс не шевелился.

Мария Сергеевна встала, принесла с другого конца стола несколько листов плотно исписанной бумаги и конверт, села на прежнее место и стала писать. Написав, перечитала

раза два, сложила листы, сунула их в конверт, потом вставила туда фотографию с девушками у памятника Пирогову и заклеила своё послание, несколько раз прогладив

рукой по кромке склейки. На внешней стороне конверта написала «Варе». Встала и пошла к роялю. Альфонс прыгнул на стол.

– Ты никак проголодался, мой мальчик? – спросила она кота, – я сейчас дам тебе одну вкусную штучку, зазнайка. Подожди минутку.

Она поправила портрет Рахманинова на стене, который висел рядом с роялем, ей показалось, что он висел неровно. Вернулась к столу, позвонила Варе. Та долго не брала трубку.

– Я… Там, в Париже, когда поедете… Найди детей Зины Осиповой. Они тебя ждут. Не буду тебе мешать. До встречи, детка!

Посидела немного в задумчивости и с лёгкой улыбкой.

Раздался звонок в дверь.

– Кто там?

Кот опять заурчал и ощетинился, спрыгнув со стола.

– Ах, да! Пенсия же сегодня.

Мария Сергеевна пошла открывать дверь.

13. Рекламодатель

Здание редакции находилось недалеко от Таганки в старом производственном цехе швейной фабрики советских времён. Дизайнеры полностью переосмыслили это когда-то унылое пространство и сделали из него хай-тек офис современного журнала о моде и новом взгляде на жизнь. Кирпичные стены, открытые трубы коммуникаций, стекло, белая мебель. И много черно-белых фото «икон стиля» обоих полов, демонстрирующих на разных подиумах одежду коллекций разных годов.

Секретарша шефа, Мирослава, сорокалетняя красотка с зелёными глазам в ультрамодной

одежде, всегда славилась доброжелательством. Она была настолько довольна жизнью и, возможно, самой собой, что её подозревали в лёгком помешательстве. Хотя шеф так не считал, – он работал с ней уже около пятнадцати лет – быстрая, грамотная, прекрасно знает

два языка, верная, да ещё и красотка. Бывает и так.

– Через пару минут примет, – сказала Мирослава Варе, которая ждала в приёмной уже десять минут, – твою статью про веганский ресторан кто только не читал.

– Спасибо, – кивнула Варя, – хозяйка мне звонила, подарила дисконтную карту.

– Вот видишь, какая ты молодец.

В рюкзаке раздался звонок мобильного, но она не стала отвечать.

– Возьми телефон! Мало ли. Никогда не знаешь, кто звонит.

– Потом, – отмахнулась Варя.

– Возьми! Так часто бывает: мы пропускаем самое важное по глупости, а потом не отмотаешь.

Варя послушно достала звенящий телефон, посмотрела на экран и ответила со вздохом.

– Да, ба, что? Только быстро, я на работе. Какая ещё Зина Осипова? Ты о чём, ба? Давай, я приеду – расскажешь. Пока! Целую! – Варя показала Мирославе глазами на телефон, – бабушка.

На секретарском пульте замигал сигнал.

– Да, Зиновий Александрович! Хорошо, – Мирослава отключила связь, – иди!

Варя бросила телефон внутрь рюкзака.

Кабинет шефа был оформлен в виде подиума, где подиум – это длинный прямоугольный белоснежный стол, а на стенах фотообои заполненного зрительного зала. В качестве зрителей в кабинет, точнее, на подиум, смотрели звёзды мирового экрана, коронованные

особы, известные женщины и мужчины. Варя сразу встретилась взглядом с молодым Бельмондо на месте в первом ряду, а по правую руку от него прищурилась Дженифер

Лопес.

Экстравагантный, как всегда, Зиновий Александрович в зелёном шёлковом костюме в китайском стиле сидел за дальним концом стола. Перед ним – открытый компьютер. На

мизинце Зиновия Александровича сиял бриллиантовый перстень. Варе показалось всё это одновременно нелепым, гротескным и зловещим. Она, в сущности, понятия не имела, зачем её сюда вызвали.

– Ты знаешь, что значат для нас рекламодатели? – строго спросил Зиновий Александрович.

Варя решила не отвечать.

– Это наша кровь!

– Я ничего не понимаю… Что-то случилось? – тихо спросила Варя.

– В этом всё и дело, что не понимаешь, Варвара! Ты вообще дура! И пишешь херню!

– Что? Я? – от изумления не хватало воздуха.

– Ты говно, а не журналистка, ты путаешь формат, твою мать! И пугаешь народ своей старомодной заумью. Мне это не на-до! – произнёс он по слогам последнее слово, затем вытащил из кармана платок и громко высморкался, – простудился, чёрт, на скачках. Вали в какой-нибудь литературный журнал, точи стиль и прочее.

– Что случилось, Зиновий Александрович, вы можете объяснить? – Варя растерялась.

– Мало этого, ещё и руки распускаешь с мужиками и позоришь журнал, – он повернул голову в сторону открытого лэптопа и начал читать с монитора: «Распущенная аморальная девица" – это цитата. Я выбираю рекламодателя.

– Это про меня? – рот стал совершенно сухим, а голос хриплым.

– Тут больше никого нет. Ты уволена. Свободна, – Зиновий Александрович уставился в монитор. Суровый и непреступный.

14. Забота

Мария Сергеевна подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Открыла.

– Ты? – на пороге стояла улыбающаяся невестка с пакетом из продуктового магазина в руке, – проходи!

Светлана по-свойски зашла в прихожую, сняла обувь, нашла гостевые тапочки. Мария Сергеевна внимательно следила за её движениями.

– Я была в ваших краях, забежала проверить, как вы. Держите! – Светлана протянула пакет, – или давайте я отнесу на кухню и разложу фрукты в холодильнике.

– Нет, оставь, я сама. Спасибо большое. Можем попить чаю или кофе. На работе всё нормально? А то сегодня будни, я, честно сказать, немного удивилась, когда тебя увидела. . – Я в ванную, – Светлана пошла мыть руки.

Разговор не клеился. Мария Сергеевна специально его тормозила, что-то её беспокоило. От Светланы можно было ожидать чего угодно. И всегда надо было успеть защитить своего маленького птенца – Варю.

– Я рада, что у нас будет свадьба скоро, – Светлана сделала новый заход.

Они сидели в гостиной за большим столом, Мария Сергеевна не любила чаёвничать на кухне. Отец отучил. Он очень редко ел на кухне, называя это место «тёмным закулисьем».

– Пусть будет свадьба, – Мария Сергеевна подняла крышку конфитюрницы, – угощайся! Очень вкусное варенье. Соседка мне приносит каждую осень пару баночек. У них на Рязанщине растёт необыкновенная вишня.

– Ой, вы смотрите старые фотографии? – Светлана кивнула на другой конец стола, где ещё лежали фотографии, разложенные по стопкам.

– Да, иногда вспоминаю прожитое. Хотела навести порядок.

Светлана вскочила с места и подошла к фотографиям. Её бесцеремонность не имела границ.

– Чай остынет, – попыталась её вернуть Мария Сергеевна.

– Это Мелехов? – невестка держала в руках фотографию отца.

У Марии Сергеевны сжалось сердце, как будто кто-то вероломно вторгся на её заветную территорию. А так, по сути, и было.

– Красавец! Ничего общего с Сергеем. Ну, то есть совсем другой типаж, – она пробежалась взглядом по остальным фотографиям и вернулась на место, – вы решили, что будете дарить молодым? Может быть, надо помочь?

– Нет-нет, я сама как-нибудь.

– Я, кстати, хотела вас спросить, Мария Сергеевна, про табакерку. Точнее, мы с Серёжей давно хотели спросить, стоит ли держать такую дорогую вещь дома. Всё может случиться, не дай Бог, могут чужие люди зайти, если вдруг…ну, никто же не застрахован. Риски. Семейная реликвия. Сергей мне рассказал некоторые вещи, как она вам дорога, точнее, вашему отцу, и что в ней кроется.

Мария Сергеевна давно так не волновалась. Руки похолодели. Она за этим явилась? Почему вдруг? Мария Сергеевна прилагала максимум усилий, чтобы не сорваться и не выгнать эту хабалку вон, её останавливала только мысль о ссоре с сыном, который всегда будет защищать свою жену. Такое случалось неоднократно. А Лиза ей так нравилась! И как судьба жестоко распорядилась с ней, ушедшей такой молодой! Злой рок. Отец Лизы оставил семью почти сразу после её рождения, а мать тоже умерла от рака, она была родом из отравленного ядерными испытаниями Семипалатинска. Господи, спаси и сохрани! Мария Сергеевна всегда имела в виду эту трагедию и волновалась за Варю. Вместо матери девочка жила вот с этим чудовищем. Незаживающая рана. Зачем Серёжа рассказал про табакерку, да ещё и с подробностями? Почему он такой бесхарактерный? Ведь просила же его – никому. Всегда такой от неё далёкий! Мария Сергеевна была уверена, что сын не хотел трогать эту тему, и вместо него пришла она сама, с пакетом фальшивой заботы.

– Не волнуйтесь оба, я позаботилась об этом, – пусть знают, – она в банке.

– В каком? – не выдержала Светлана. От неё шла такая агрессия, да такая, что Марии Сергеевне хотелось физически от неё прикрыться каким-нибудь волшебным щитом.

– Света, у меня есть сын, и я эти разговоры оставлю для него. Ну, просто так принято, – щитом оставался только её характер.

– Да бросьте! Мы с Сережей одно целое. Я не представляю своей жизни без него. Такого доброго человека второго просто нет. Вы прекрасно его воспитали.

Этого Мария Сергеевна терпеть уже не могла. Она слышала, как колотится сердце. Последнее время она его стала чувствовать.

– Так в каком банке?

– Светлана, ты что, меня хоронишь? – смелости у Марии Сергеевны было не занимать, только вот сил поубавилось. Но она выдержала взгляд.

– Я, Мария Сергеевна, стою на страже своей семьи. И Сергей вам не простит. Вы никогда его не любили. Вы ни разу с ним в кино не сходили за всё его детство и не прочитали ни одной сказки на ночь. Он всегда чувствовал себя брошенным и ненужным. И если бы не я, еще неизвестно, что бы с ним было после смерти его первой жены. Только этого никто не ценит и не видит.

Она может сделать со мной что угодно. Что угодно. Серёжа, конечно, об этом не знает. Он как всегда ни в чём не участвует – только возмущается и ждёт, спрятавшись от страха в шкафу, как в детстве, копия – моя мать.

– Ты крутила с Сергеем шашни, когда Лиза была ещё жива и лежала в реанимации – вот это я видела и оценила. Не стесняясь растерявшегося от горя ребёнка в соседней комнате, которого вы поили таблетками. Ты лучше меня спроси, сколько сил мне стоило сохранить психику Вари, когда ты её называла шизофреничкой-малолеткой за глаза. Она это слышала и не раз. А Сергей молчал и позволял тебе это. Я не собираюсь умирать и дела свои решу без посторонних, – Мария Сергеевна встала.

– Посторонних? – Светлана тоже встала, видимо, поняв, что опоздала, – я называла вещи своими именами. У Вари шизофрения, нравится вам это или нет. У неё галлюцинации.

– Запомни! – Мария Сергеевна собрала все силы, – Варя – совершенно здоровый человек, я это тебе говорю, как психиатр с пятидесятилетней практикой. А сейчас я прошу тебя уйти. И забрать пакет, который принесла.

– Сына своего вы не скоро увидите! – Светлана повысила голос, – я вам это обещаю, – она быстро прошла в прихожую, оделась и хлопнула дверью.

Мария Сергеевна так и осталась стоять посреди комнаты, не шевелясь, в той же самой позе, потом почувствовала, как колени сгибаются, и она теряет равновесие.

15. Мухин

Чёрт с ним, с увольнением, но как можно так хамить? Варя недоумевала. Она вышла из метро и брела по улице, не совсем осознавая, куда и зачем идёт. Ноги шли сами, а глаза смотрели и не видели. Как я такая заявлюсь к бабушке? Она поймёт, что-то не так. А зачем ей всё это рассказывать? Нет бы просто уволил, сославшись на сокращения или на что угодно, но без этого: «ты говно, а не журналистка». Садист. Как они стоят друг за друга, защищая свои деньги! Получайте, Варвара Сергеевна, за ваше непонимание законов природы. Но не расстраивайтесь так уж – все дорожки, по которым суждено пройти, даны не напрасно. Мужайтесь, наливайтесь соками, питайтесь правильно!

Варя стояла на Смоленской площади, с противоположной стороны от устремлённого ввысь праздничного здания МИДа. Кто-то ей говорил, что на шпиле гнездится сокол-сапсан, но она почему-то пожалела, что не орёл. В рюкзаке забренчал мобильный.

– Антон? Мухин? – воскликнула Варя, – только тебя мне сейчас не хватает.

Откуда он взялся вообще? Влюблённый в свою любовь. Может, женился? На учительнице литературы, и ему нужно что-то другое? Почему не спросила? Написал непроверенную отсебятину про отношения Бунина и Горького, но кто ж такую тоску издаст? Да ещё сейчас, когда читают про кровь и бабки, если читают. Она назначила ему встречу на Старом Арбате у развала. Объявился! Не знаешь, чего от него ждать. Идти было совсем ничего, и она неспеша двинулась к подземному переходу. Почти прошла нарядный Смоленский пассаж, но вернулась, сделав три шага назад, – увидела в витрине ботинки. Ценника не было. Купить, что ли?

– Осталась последняя пара на витрине тридцать шестого размера, – сказали в магазине, и Варя пошла к выходу. Посмотрела на эскалатор в вестибюле, который ехал вверх. Нет! Это была она, ехала, не держась за поручень, в синем платье с белым воротником, прямая спина, от головы исходили лёгкие блики … Девушка повернула голову и встретилась глазами с Варей. Птица в голове уже пела. Кто ты?

– Девушка, встали на дороге, невозможно в магазин попасть. Отойдите немного! – возмущалась тётка в кашемировом пальто.

Варя вздрогнула. Что-то опять случится. Она приходит перед тем, как что-то случается.

Например, кто-то заболевает или выгоняют с работы.

Продавец у развала на Старом Арбате, лет семидесяти, еле шевелился, но внимательно осматривал каждого, кто подходил и листал книги. Он не продавал детективы, любовные романы и детские сказки с сумасшедшими картинками, у него были словари, справочники, научно-популярная литература советского периода и немного прозы на выбор. Девчонка в кепке со звездой была его давнишней клиенткой, специально для неё он доставал старые, книги, преимущественно о литераторах-эмигрантах начала прошлого века и их произведения в оригинале.

– Добрый день! Я не могла прийти в субботу. А книга Нины Берберовой ещё есть? – спросила Варя.

– А-а-а! – кивнул продавец в знак приветствия, – её же купили! Купили, да, в прошлое воскресенье и купили. Я вас ждал, но, сами знаете, уговор был на субботу.

– Я очень постараюсь тебе её достать, – услышала она знакомый голос и обернулась.

Перед Варей стоял Антон. Наглаженный, волосок к волоску, стрелки на брюках, начищенные ботинки, трость в руке.

– Мухин? Почему с палкой? – бестактно спросила Варя.

– Э-э, авария! – махнул рукой Антон, – не обращай внимания! Мне намного лучше. Я поэтому и пропал, собственно.

– Пошли где-нибудь сядем, – предложила Варя.

– Знаешь, я сейчас шёл к своим друзьям, они одну прикольную пьесу собирались читать, немецкую, хочешь со мной?

– Прямо сейчас? – Варе хотелось и не хотелось. Можно пойти и забыть про увольнение, а можно не ходить, потому что удовольствия от пьесы не будет, а будет звучать в ушах мерзкий голос Зиновия, – не знаю. Меня только что с работы уволили.

– Ну, ничего нового, узнаю друга Петю. То есть Варю. Когда ты по этому поводу горевала? – Антон не скрывал улыбки.

– В этот раз из меня сделали козла отпущения.

– Я так и подумал.

– Заткнись, Мухин! Ты зачем звонил? Из-за пьесы? Там, что Брехт* обещал явиться к вам на читку с того света, и ты про меня вспомнил?

Антон растерялся. Мало того, что он весь вспотел и почти дрожал от того, что видит её впервые после универа, так ещё и это враньё про пьесу, которое плохо придумал. План был дать сигнал Лёне, тот бы перезвонил на полдороге и сказал бы, что пьесу отменили, и пригласил бы их в ресторан.

– В другой раз. Звони, сходим пиццу съедим. Расскажешь, что с ногой на самом деле.

Варя поцеловала Антона в щёку и пошла от развала. Почувствовала, что не могла сейчас его слушать. Кого угодно, но точно не Мухина.

––

* Берто́льт Брехт (1898-1956) – немецкий драматург, поэт и прозаик, театральный деятель, теоретик искусства, основатель театра «Берлинер ансамбль».

16. На редкость насыщенный день

В троллейбусе сидели одни пенсионеры. Кто-то ехал к внукам, кто-то в поликлинику, а кто-то наслаждался бесплатным проездом. По Садовому всегда было интересно кататься, что в детстве, что сейчас. Варя присела рядом с дедом-физкультурником – поджарым, в спортивной одежде, лыжной шапочке. Безобидный пожилой горожанин.

– Вот у вас на кепке красная звезда. Почему? – спросил дед.

Варя давно заметила, что если пожилым людям хочется поговорить, они говорят. А если с ними не хотят общаться, дело поправимое, – не ты, так другой. От скуки всё. Хотя и любопытства не занимать.

– Кепка Мао. Унисекс, – начала его путать Варя, – хотите такую?

– Не, я звёзд наносился. А почему вы с таким большим рюкзаком? – дед обрадовался, что зацепил такую симпатичную собеседницу.

– Там книги, – Варя не поленилась и, расстегнув молнию, достала только что купленный

томик Стивена Кинга. Дед сразу прочитал, что было написано на обложке, обошёлся без очков.

– Это ж его «Сияние»? Где дом с приведениями в горах? Кино такое было. Страшное.

– Да, по его книге.

– Мы такое не читали раньше, – вздохнул дед.

– Я выхожу на следующей, всего вам доброго!

– Ага, – буркнул дед и пожалел, что она так рано выходит.

Начинался вечер. Ещё полчаса, и «офисный планктон» повалит наружу, а пока ещё по

улице гуляли туристы и разные свободные люди. Проснулся мобильный.

– Подъезжай! Завтра улетаю на Бали. Долго не увидимся, – Анжела была в прекрасном настроении, – Сонька уже тут.

– Буду.

Варя подняла руку и поймала частника. Взяла телефон, чтобы набрать бабушке, но передумала. Не хотелось её ничем расстраивать, и вообще она не знала, куда себя деть. Лучше к девчонкам.

Анжела устроилась лицом к залу. Она была с новой причёской и в умопомрачительном трикотажном платье. Соня страдала вечной болезнью женской зависти и, сидя рядом с мечтой, доставшейся другой, чтобы не сойти с ума, глушила эмоции пирожными.

– Зиновий меня уволил, – сразу выпалила Варя, – сегодня днём.

– Да ты что?! – удивилась Анжела, – ты же классно пишешь! Подстава, сто пудов, – сказала поразмыслив, – или ляпнула что, как оно есть.

– Да ладно тебе, делать из неё героиню старого кино, – фыркнула Соня.

Варя молчала. Пусть говорят. Анжела взяла самое красивое пирожное и положила себе на тарелку.

– Эй, уже второе! – вырвалось у Сони.

– Ничего, мне можно. Это ж ты в вечном поиске. А я – не ты. Могу и расслабиться.

– Что теперь делать будешь, решила? – перевела разговор Соня, обратившись к Варе, – хотя у тебя Виктор есть, не то, что у некоторых, кому не на кого положиться.

– Ох, да чего ж вкусно… – промурлыкала Анжела.

Соня посмотрела на неё не по-доброму.

– Как же ты всех достала со своим ехидством! Вот что ты хочешь от Вари? Ей вообще не до тебя сейчас, разве нет? – напирала Анжела.

– Куда уж мне!

– И я возьму одну штучку. «Наполеон», например, – Варя подыграла Анжеле, совершенно

не соприкасаясь эмоционально с их перебранкой.

– Ой, устроились! Одна неизвестно зачем замуж выходит, дурит честному мужику мозги, другая рога папику наставляет, и всё сходит с рук! Милашки! А я у них ехидна!

И тут Анжела бросила по-настоящему злой взгляд на Соню.

– Ты чё бесишься, озабоченная? Достала со своим мокрым местом! Мы что ли должны искать тебе кошелёк с деньгами?

– А-ну, перестаньте! Что с вами? – прикрикнула Варя.

– Годы идут, а квартиры всё нет. Нервы. Типичный провинциальный синдром.

– Да ты сама на Красной Площади что ли родилась? – распалялась Соня. Она давно мечтала разрядиться. Зависть – тяжёлое бремя.

– Хватит, замолчите уже!

– Ой, подружки! – притворно произнесла Соня и уставилась на Варю, – ты знаешь, что она с твоим Виктором спит? Или тебе пофигу? Всё витаешь в своих литературных фантазиях, а Витёк тихонечко в гости ходит к подружке.

– Что ты несёшь? – завопила Анжела, – совсем свихнулась! Сама перед ним жопой крутишь!

Анжела схватила с тарелки недоеденное пирожное и бросила в Соню, тут же наклонилась, протянула руку и размазала крем по её офисному костюму, кофте, по всему, до чего

дотянулась.

– Мерзота!

Соня схватила пирожное с Вариной тарелки и швырнула его в Анжелу.

– Чтобы ты это платье своё в помойку выбросила, гнида! И тебе туда же дорога!

– Не дождёшься! Интриганка офисная!

Варя сидела парализованная и безучастно смотрела на сцепившихся подруг. На редкость насыщенный день. Встала, взяла рюкзак и вышла из ресторана.

17. А разве я не успела?

Опять пешком, куда глаза глядят. Можно ли ни о чём не думать? Забыть всё, что случилось, вычеркнуть день из памяти? Нет, не получится. Слишком много специй в супе, когда пытаешься его спасти. Надо взять кастрюлю и вылить содержимое в унитаз. Потом положить кастрюлю в посудомойку на полтора часа и долго вообще не подходить к плите. Нельзя кривить душой – получается казнь. Компромиссы с собой не проходят бесследно. Компромисс – это оттягивание времени, пирамида вроде финансовой, только вместо потерянных денег уходит внутреннее богатство, часть внутреннего я, которую не восстановишь.

Зашла в магазин за яблоками. Сделала пару кругов по залу с пустой тележкой, забыв вообще, зачем пришла. Остановилась у прилавка с конфетами. Перед глазами пестрел банер: "Шоколадная фабрика "Сказки Пушкина" представляет новый шедевр французских шоколатьеров. Конфеты "Царевна Лебедь". Изысканный вкус, предвкушение любви..." На банере – картина Врубеля "Царевна-Лебедь". Миг между сказкой и реальностью. Сумерки, грусть, перламутр, море, драгоценности и огромные таинственные глаза. Варя остановилась, пораженная и испуганная. Ей показалось, что она смотрит на себя, и та, на картине, улыбается ей и зовёт в волшебную сказку. Выпрямила спину. Вспомнила про яблоки, пошла к фруктам и прихватила шоколадку с прилавка.

Добралась до дома, медленно открыла входную дверь. Темно. Никого нет. Включила свет. Бросила пакет и рюкзак в прихожей и пошла в спальню. Сняла одежду, накинула халат. Кровать с совами молчала, ей не было дела до её чувств. Её захлестнула ярость: она содрала покрывало, огромное, как парус, потом начала стягивать постельное бельё: наволочки летели на пол, пододеяльник трещал по швам, простыня сопротивлялась, но она стащила её, подбегая то к одному углу кровати, то к другому, схватила эту кучу обеими руками и бросилась в ванную комнату.

В дверях наткнулась на Виктора с букетом ромашек, довольного и жизнерадостного.

– Мне нужно две недели, чтобы я нашла себе жильё. Может, меньше.

– Какое жильё? Ты о чём? – встрепенулся Виктор.

– Ты можешь сегодня куда-нибудь свалить? Завтра всё равно выходной, потом выспишься. Сходи в казино, ещё куда-нибудь. Туда, откуда пришёл, например. Сделай мне подарок.

– Никуда я не пойду! Ты о чём вообще говоришь? – Виктор никак не мог взять в толк, как реагировать, – я с Никоноровым встречался. Я же тебе говорил! Ну, поздно пришёл, что тут такого? Первый раз что ли? Ты что?

– Бобров, последнее, что я буду делать – это тебя разоблачать! Я просто не в твоём вкусе. Давно бы так и сказал.

Она оттолкнула оторопевшего Виктора и пошла в ванную. Постояв полминуты, он ринулся за ней. Варя открыла стиральную машину и начала запихивать туда пододеяльник и всё остальное.

– Я два года с тобой живу, и ты не в моём вкусе? Меня, что кто-нибудь заставляет с тобой жить? Что случилось? Я сделал тебе предложение!

– Возьми его обратно. Не хочешь уходить, могу уйти я. Поеду к отцу.

Совершенно ошарашенный Виктор схватил её за плечи. Ромашки разлетелись по полу.

– Менструальное настроение? Душевные конвульсии? Что-то на работе? Варя! – он продолжал держать её, едва не тряся.

– Бобров, исчезни! По-хорошему прошу, – Варя вырвалась наконец и кинулась обратно в спальню, наступая на цветы.

Бросилась с разбегу на голую кровать лицом вниз и замерла. Только руки сжимали наматрасник.

– Хорошо. Я пойду. Это легче, чем разбираться с сумасшедшей. Только не пожалей потом, – жёстко сказал Виктор, не заходя в комнату, и бросил, – ты не умеешь любить.

Хлопнула входная дверь.

Варя перевернулась на спину, уставившись в потолок.

– Да, наверное, не умею.

От света уличных фонарей в комнате стоял полумрак.

Фигура Марии Сергеевны, еле различимая, в белом. Она сидит за столом в своей неизменной позе. Перед Марией Сергеевной стоит коробка из банковской ячейки, на коробке лежит что-то красное, небольшое, бархатное.

Мария Сергеевна смотрит на Варю.

– Там с палкой кто-то около тебя. Осторожнее с ним.

Мария Сергеевна поворачивает голову будто ищет глазами кого-то, но продолжает обращаться к Варе.

– Отец ругается, что не успела. А разве я не успела? Ступай, детка! Ты умница!

Мария Сергеевна берёт в руку красную тряпочку…

– Зина вот смеётся… Говорит, что рис никогда не любила.

Раздаётся звук Вариного телефона.

Варя с закрытыми глазами пошарила рукой на полу около кровати.

– Алло! Ты? Алло! Что?

Сразу не поняла, что звонил отец. Села на кровать. Голос задрожал.

– Умерла? Инфаркт?… Пап, ты там? Я… сейчас.

Варя повалилась на кровать, сотрясаясь от рыданий.

18. Горе

Горе. Даже сильнее, чем после смерти мамы. Чем-то другим сильнее. Тогда был страх, который сковывал мысли: за себя, за неё в гробу, за будущее, а сейчас как будто кончилась кровная связь, благодаря которой абсолютно близко, без всяких условностей было ни с чем не сравнимое состояние полного доверия и растворения, а теперь они ушли навсегда. А боль, что она не нашла в себе силы приехать к бабушке в её последний день, разрывала душу ничем непоправимым чувством вины.

Они только что вернулись домой с поминок.

Светлана в темно-коричневом платье, старающаяся выглядеть максимально скорбной, расположилась на диване напротив кресла, на котором Варя едва держалась на самом краешке. Отец был растерянным, печальным, сел рядом с женой на подлокотник, держа в руках бумагу, вложенную в прозрачный файл.

– Всё своё имущество мама оставила тебе. Квартиру и вот это, – медленно сказала Сергей Степанович и протянул дочери завещание и ключ.

– Что это? – безучастно спросила Варя.

– Думаю, что это ключ от банковой ячейки, в которой золотая табакерка Фаберже, доставшаяся ей от отца. Семейная ценность.

Варя нахмурилась, пытаясь понять слова, встала и взяла у отца и завещание и ключ. Сосредоточиться на тексте было невозможно, она просто скользнула взглядом по буквам, ничего не поняв.

– Это целое состояние, – вдруг услышала она слова мачехи.

Какое состояние? Квартира? И что? Мысли путались.

– Мы очень обеспокоены, как ты распорядишься наследством, – произнёс Сергей Степанович так, будто он должен был это сказать и говорил не свои слова.

– Это не безделица, и мне кажется, справедливее было бы, если бы мы отнеслись к ней, как к общей вещи, – добавила Светлана, – то есть как твоей, так и твоего отца.

Сергей Степанович встал и начал расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки, одновременно ослабляя галстук.

Варя посмотрела, почти не слушая Светлану, на отца, потом на неё, потом опять на отца.

– Пап, о чём она говорит?

– ОНА говорит о том, что мы одна семья, – ответила вместо него Светлана.

– Моей семьёй была бабушка.

Светлана вскочила с дивана и резко повысила тон.

– К которой ты забыла дорогу, а твой отец поддерживал её… Сергей, я не могу это выносить. Лицемерка!

– Света, оставь её! Я всё улажу. Не ругайтесь хотя бы в день похорон, – у него тряслись губы и руки.

– Уладишь? – переспросила Варя, – ты всегда на её стороне. Подкаблучник.

Вырвалось. Она не смела раньше такое ему сказать. Она хотела, пыталась поверить в то, что он никогда не сделает ей больно. Но уступала, жалела его, хотела ему показать, что всё понимает.

– Забудьте обо мне! Оба! – положила ключ в карман, а завещание сложила и засунула в сумку, – лучшего дня для выяснения отношений просто не подобрать.

Развернулась и ушла, едва справившись со входным замком. Отец не стал её догонять.

19. Альфонс

В квартире было темно, тихо и страшновато. Варя включила везде свет и стала искать Альфонса. Кот спрятался за шкаф, в проём у стены, и не хотел выходить. Он хорошо знал Варю, играл с ней ещё будучи маленьким пушистым шариком, которого Мария Сергеевна принесла с Птичьего рынка много лет назад. Но сейчас не выходил. Переживал и плакал. Как мог, по-кошачьи.

Сначала, после самих похорон ей казалось, что стало немного легче, яснее, но ссора с отцом опять вернула тоску и скорбь. На целом свете остался только отец. Просидев с полчаса, уставившись в одну точку, она всё-таки встала, расправила плечи и медленно пошла на кухню. Постояла перед открытым холодильником, закрыла его, плеснула в чашку немного воды, выпила, вернулась в комнату.

Отец сказал, что заехал к бабушке после работы, чтобы завезти фрукты. Но фруктов нигде не было. В холодильнике вообще ничего не было, кроме четвертинки черного в пакете, нескольких яиц и начатой бутылки кефира. Нашёл её уже мёртвую на полу. Вызвал скорую. Варя приехала, когда её положили на носилки люди из похоронной службы. Они ушли вместе с отцом, закрыли квартиру, и Варя ночевала у него дома. Он мог просто так сказать про фрукты, это не важно. Но почему она так внезапно умерла от инфаркта, никогда не жалуясь на сердце? Она жаловалась иногда на колени и на поясницу, но никогда на сердце. Хотя она могла это скрывать. Скорее всего. И странный последний звонок, на неё не похожий, как будто она предчувствовала, что не успеет сказать про эту свою подругу. Кто такая Зина Осипова? Раньше бабушка про неё не говорила. Зина. Имя, которое точно бы запомнилось, но нет. И ведь не спросишь теперь. И с отцом поссорилась. Вздохнула. Да и в Париж уже никто не поедет. Варя нашла на полу свою сумку, открыла её и высыпала содержимое на стол. В кошельке было две тысячи с мелочью, на двух картах ещё тысяч двадцать, но не точно. Помада, блокнот, три шариковые ручки, бумажник с паспортом и уже ненужным пропуском на работу, половина шоколадки. Отогнула шуршащую фольгу и отломила кусочек. Нежный, сладкий, с лёгкой горчинкой, он приятно таял во рту. Развернула всю обёртку – нарисованный кот у толстого дерева, а наверху золотыми буквами – «Сказки Пушкина». Кот напоминал Альфонса, только был толще и с очень зелёными, сказочными глазами. Вдруг что-то грохнуло. Громко, раскатисто. Господи! Варя качнулась и чуть не упала со стула. Это пробили настенные часы. Она повернула голову и посмотрела в их сторону. Рот неожиданно разъехался в улыбке.

– Ба, это ты? – спросила она у часов, – я здесь. У тебя. Теперь у себя. Спасибо. Люблю тебя.

На глаза навернулись слёзы, но не капали, просто застилали глаза. Фольга от шоколадки начала бликовать.

– Опять? – спросила она саму себя и попыталась дотронуться до шоколадки, но реальность поплыла, стала неосязаемой. Послышался звон хрустальных бокалов и голоса: "Он гений", "Яблоневый цвет", "Гений и псих". Везде мужской и женский смех, а женский как будто её собственный. Как будто она держит тяжёлый бокал, а на руке, на среднем пальце, золотой перстень с зелёным камнем, и ещё она видит свой кружевной рукав… и слышит то самое пение – птицу…

Пришла в себя. Подняла голову. Огляделась. В ногах почувствовала что-то тёплое, нежное. Альфонс решил поздороваться.

20. У Софьиной башни

Новодевичьи пруды всегда оставались излюбленным местом для гуляния. Они доезжали до метро «Спортивная» и шли пешком. Ещё на эскалаторе бабушка становилась немного другой, начинала погружаться в воспоминания, и её лицо оживало. Маленькая Варя никак не могла понять, почему бабушка жила на Чистых прудах, а гулять ездила на Новодевичьи? Может, она любила воду? Хотя рядом текла Москва-река, но на набережную они почти никогда не спускались. Потом Варя решила, что скорее всего бабушке нравилась атмосфера и вид на Новодевичий монастырь. Атмосфера в парке казалась умиротворяющей и даже возвышенной. И зимой, и летом почти с любой точки открывался живописный пейзаж. Большой пруд напоминал бриллиант в изумрудной оправе деревьев. Варя где-то это прочитала и сразу согласилась. В парке всегда можно встретить художников с маленькими мольбертами, они-то знают толк в атмосфере. Варя с бабушкой гуляли по аллеям и разговаривали. Именно здесь Мария Сергеевна любила вспоминать свою жизнь, и никогда не повторялась, казалось, у неё припасено столько историй, что они не кончатся. Но вот и кончились.

– Бабушка всегда ходила только в Успенскую церковь. Сюда. Она брала меня в церковь, чтобы я ставила свечку маме. Иногда свободных подсвечников не было, и я думала, что их нет, потому что мама обиделась на что-то, – так получилось, что они сели с Антоном на лавочку прямо напротив бронзовой скульптуры «Утка с утятами».

Эту композицию поставили в парке, когда Варе было лет двенадцать, и она сразу её полюбила, – как будто утка была мама, а она сама все утята разом, но она никому об этом не говорила, даже бабушке.

– Сколько тебе было, когда мама умерла? – Антон старался смотреть на неё как можно меньше. В темной траурной одежде она казалась ещё красивее. Он с первого курса считал Варю красавицей, и думал, что он один видит в ней ту самую женскую породу, которую мужики ищут всегда, ту самую редкую красоту, которую надо разглядеть и которая открывается далеко не каждому, как он наивно полагал. Он смирился с тем, что она не видит в нём больше, чем друга и однокурсника, но от этого в ней ничего не менялось, она была неповторимым, глубоко засевшим в душе женским совершенством, женщиной его мечты, как бы приторно это не звучало.

– Одиннадцать. Бабушка мне, девчонке, рассказывала про Евдокию Лопухину, первую жену Петра Первого. Она здесь похоронена.

– Может, сделаем кружок? Мне лучше ходить, чем сидеть.

– Конечно.

Они встали и зашагали по аллее вдоль Большого пруда. Моросил мелкий дождь.

– У Софьиной башни все загадывают желания. Говорят, сбываются. Пошли, загадаем? – Антон не знал, что сказать, потому что Варя совсем закрылась в себе.

– Нет… не сейчас. Давай помолчим.

Они так и сделали: молча обошли пруд и опять подошли к скамейке рядом с бронзовыми утятами.

– Ещё посидим? – спросила Варя, – дождь совсем кончился, даже потеплело.

– Никогда не забуду, как мы тогда пили чай, и она рассказывала про Лилю Брик.* Столько юмора.

– Бабушка редко жаловалась на здоровье. Упала. Инфаркт. Не понимаю.

– Ну, в этом возрасте они часто падают, – Антон сделал паузу и с участием посмотрел на Варю, – из дома ничего не пропало?

– Да нет, хотя я не проверяла. Бабушка говорила, что я напоминаю её отца. Всё хотела что-то рассказать, «когда повзрослею», но так и не собралась.

– Что рассказать? – Антон немного оживился.

– А теперь не расскажет, – Варя его не слушала, – у меня не будет свадьбы. Я передумала.

– Из-за траура?

Она уставилась на утят, чтобы просто на что-то смотреть. На что-то, что не так раздражало.

– Этих утят подарили американцы во времена Горбачёва. Одного утёнка сразу украли, – попытался сменить тему Антон.

– Опять работу надо искать. Ничего не поделаешь, – вздохнула Варя.

– Работу? – оживился Антон, – знаешь… я… попробую тебе помочь.

Она повернула к нему голову. Глаза были полны слёз. Кивнула. Улыбнулась через силу и отвернулась.

– Я сожалею, Варь, – он и правда сожалел и думал всё это время только о том, чтобы её обнять и успокоить. Взял её руку и поднёс к губам. Но ей это было не нужно. Она ничего не замечала. Она никогда его не замечала.

––

*Лиля Брик (1891-1978)– «муза русского авангарда», возлюбленная Владимира Маяковского, адресат многих его произведений, хозяйка литературно-художественного салона в Москве.

21. Табакерка

Когда умерла мама, она мало, что понимала о смерти. Было жалко отца, он заигрывал с ней, разрешал пропускать школу, потакал её прихотям, она капризничала, иногда спекулировала на своём горе. Мелкие детские уловки вперемежку с настоящей болью. Но у неё была бабушка! Отдушина. Верная, хоть и строгая, внимательная, хоть и постоянно занятая, добрая, хоть и редко баловавшая деньгами, любимая… бесконечно… А сейчас она осталась с собой наедине. Никому не было до неё дела. Отец после ссоры ни разу не позвонил – выдерживал паузу, которую наверняка придумала Светлана. Они ждали, когда Варе станет совсем невмоготу, или у неё кончатся деньги, будет нечего есть и нечем платить за квартиру. Ну и хорошо, что не звонил, она не скучала, во всяком случае, пока. Виктор тоже молчал. Она и по нему не скучала. Было у них с Анжелой или нет, тоже не важно. С подругами покончено, как и с ним. Смерть бабушки огородила её от старой жизни. Оставалось только найти калитку в жизнь новую, нащупать новую себя.

Единственное, от чего она ни за что не откажется – это помогать сиротам, которых понимала и чувствовала их боль всем сердцем. Конечно, она не могла им помочь многим, просто покупала игрушки, еду, читала сказки и обнимала, стараясь хоть на некоторое время подарить им своё тепло. В Подмосковном Детском доме её хорошо знали, и всегда были рады её приходу как дети, так и взрослые. Об этом знала только бабушка. И Антон случайно узнал, как-то так случайно получилось один раз.

Убралась в квартире – не очень основательно, шкафы и буфет пока не трогала, но перемыла всё на кухне, в ванной, вычистила ковры, протёрла люстры. Не знала, что делать с бабушкиной одеждой, просто освободила место в шкафу, сложив некоторые вещи в картонную коробку после того, как привезла свои от Виктора. Она зашла в их бывшую квартиру, когда его не было дома, взяла, что было нужно, и оставила ключ на кухне. Рядом с плитой. На такси довезти вещи до Чистых прудов денег хватило.

В банке её провели в хранилище с ячейками. Бабушка заранее вписала её имя в документы, проблем не возникло. Девушка из банка поставила перед ней на стол железную коробку и вышла, сказав:

– Вот, пожалуйста. Когда закончите, положите коробку в ячейку и закройте дверцу своим ключом.

– Да, спасибо.

В коробке лежал тяжёлый свёрток, обёрнутый в красный бархат. Она медленно его развернула. В руке оказалась старинная золотая табакерка дивной работы. Не надо быть экспертом, чтобы понять, что это мастерски сделанная дорогая вещь. Яркая синяя прозрачная эмаль по гильошированному фону, сложный цветочный орнамент и эмалевый портрет молодой женщины в обрамлении бриллиантов. Портрет смотрел на Варю добрыми и грустными глазами. Ей показалось, живыми глазами. И знакомыми. Тёмные волосы расчёсаны на прямой пробор, кружевной воротник. Вся комната наполнилась бликами, и, конечно, послышалось птичье пение. Как же без него? Варя даже успела улыбнуться перед тем, как сознание стало отрываться от реальности, и раздался мужской голос: «Уезжайте, Варвара Петровна! Не медлите! Ничего не останется – ни ваших приисков, ни Царского Двора, ни Фаберже. Только войны и кровь… Коллекция вас прокормит. Уезжайте! Христом Богом прошу!"

Ничего спросить не удалось. Ни руки, ни ноги, ни голова ей не принадлежали, появился только страх – как всё это понять? У неё не было сомнений, что с ней пытались выйти на связь из далёких миров. Но вот какая особенность – не просто абстрактных миров, а как будто она проваливалась во вполне очерченную временем реальность, всегда одну и ту же. Она же не видела Африку или подводные пещеры, озеро тоже больше не появлялось, она видела то самое любимое ею время стыка двух прошлых веков и чаще всего Санкт-Петербург. Теперь всё казалось знакомым. Как же с этим разобраться? Бабушка говорила что-то про подсознание и про то, что ничего не надо бояться, человек развивается по неведомым дорожкам, и у каждого своя скорость развития. Мозг ещё не изучен, и медицине нужны новые технологии, которых пока нет. Во всяком случае, в открытом доступе.

Но вот всё отступило, пальцы стали шевелиться, вернулось зрение, обоняние. В хранилище резко пахло бумажными деньгами, и было холодно.

Варя завернула табакерку в бархатную тряпочку и положила на дно рюкзака. Даже не посмотрела, что внутри, и как она открывается. Дома разберусь.

22. Волгин

Сергей Степанович закончил приём. Позвонил благоверной спросить, не надо ли чего захватить в магазине по дороге. Он всегда так делал, чтобы не собирать за завтраком колкие упрёки, что закончилось сливочное масло, и не один он работает. Обзавёлся трусливой привычкой, чтобы обезопасить путь домой. Выключил компьютер, оглядел стол, там всегда был идеальный порядок, как и в кабинете, вынул шнур из мобильного телефона, стоявшего на зарядке, и как только он его вытащил, телефон зазвонил.

– Сергей?

– Да.

– Волгин.

Сразу появилось неприятное ощущение вины или даже ощущение, что ты должен, а вернуть не можешь. Сергей Степанович инстинктивно съёжился. Не было печали.

– Я бы не позвонил, если бы не смерть Маши. Ты – подлое ничтожество, Сергей! Я только что узнал, что её уже похоронили.

Моментально скакнуло давление. А он говорил Светлане, что надо было позвать Волгина на похороны.

***

– Не делай этого, он познакомится с Варей, и начнутся ненужные вопросы. Скажи, что не дозвонился, если что. Позже позвонишь, когда всё уладим.

– Это не имеет к Волгину никакого отношения. Он вряд ли знает про табакерку, мама ни с кем не делилась. Это совершенно точно. Он просто был её другом ещё с тех времён, когда был жив Мелехов. Надо позвать.

– Если они познакомятся, то он начнёт совать нос в наши дела через Варю, начнёт её жалеть или ещё что-нибудь. Варя чего только не нарассказывает, а то ты её не знаешь.

– Варя? Зачем ей это? Перестань уже.

– Я хочу наконец спокойно жить, ты это понимаешь? Варя выходит замуж, одного этого уже достаточно, – поджала губы Светлана.

– Что значит «наконец»? Я не понимаю, – попытался он уточнить.

– Мало мы пережили волнений и страданий? Ты хочешь ещё? – заводилась Светлана, – ты всё закончил? Пока ты не решишь вопрос с наследством, Волгина подпускать к Варе нельзя. Он не водопроводчик, у него связи, деньги, мало ли что. От богатых надо держаться подальше, когда есть проблемы, а у них есть интерес. Откуда ты знаешь их отношения с твоей матерью?

– Но, Света, человек же должен попрощаться! Не по-людски как-то, – тихо сказал Сергей Степанович.

– Марии Сергеевны больше нет, к сожалению, а Варя как жила без него, так и дальше будет жить. Если бы было нужно, Мария Сергеевна бы их познакомила, и Варя бы ему позвонила, но если он не был на похоронах, значит, Варя про него ничего не знает. Может быть, у них с Волгиным под конец тоже отношения испортились. У Марии Сергеевны же характер не из лёгких был, прости, что так говорю.

– Ты права. Я его терпеть не мог всю жизнь, как и бабушка.

– Твоя бабушка, в смысле? Ольга Поликарповна?

– Да. Оля. Хотел меня отдать в военное училище, представляешь? Оля костьми легла. А мать была «за». Они сговорились. Лишь бы меня сбагрить.

Светлана улыбнулась. Да, военное училище бы ему не помешало, что уж там.

***

Сергей Степанович отмахнулся от воспоминаний, напыжился и выпрямился:

– Григорий Иванович, выбирайте выражения! Я вам не мальчик из закусочной.

– Я тебе этого не прощу, имей в виду! – медленно произнёс Волгин и отключился.

Сергей Степанович опять осел. Хвост из прошлого со смертью матери никуда не делся. Ссора с дочерью оказалась очень неприятной неожиданностью. Не надо было спешить. Но неожиданностью была и смерть матери. Она никогда не жаловалась на сердце. Возраст, конечно, вещь серьёзная, но всё же она врач, как никак, могла бы заметить симптомы. Он был у неё незадолго до случившегося.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.